Ксения Шелкова
Человек со смущённым лицом

1. Странный незнакомец

В те дни Петербург ещё не накрыла сырая, слякотная поздняя осень. Хоть и шёл уже октябрь, но дни все ещё стояли тёплые, да и солнце выглядывало из-за туч куда чаще, чем положено ему осенью. Маменька наша старалась воспользоваться хорошей погодой и велела мисс Мур, нашей гувернантке, урезать дневные уроки и побольше бывать с нами на воздухе. Пожилая, сухопарая и добродушная мисс распоряжению хозяйки молча подчинилась.

И вот каждый день мы, дети, торопливо одевались на прогулку с помощью нашей нянюшки Егоровны. Затем раздавался чуть гнусавый голос нашей мисс: «Betsy, Bob, Alex, let’s go!». Егоровна ловко завязывала мне капор, попутно ворчала: «Да когда уж мисия эта наших деток крёстные имена-то выучит! Ты, Лизуша, по-ихнему болтаешь бойко, растолкуй ты ей, как кого зовут!» Няню невозможно было убедить, что меня, брата Бориса и сестренку Шурочку «мисия», то есть мисс, зовёт как надо – правда, на английский манер. Всякий раз, выслушав мои объяснения, Егоровна «сводила счёты» с мисс Мур, называя ту за глаза не только «мисией», но и Муркой.

Как-то выходило, что, живя на набережной Екатерининского канала, мы всякий раз выбирали один и тот же маршрут. Мы доходили до Невского, некоторое время шли по нему, затем сворачивали на Садовую, двигались мимо Михайловского замка к Летнему саду, и уж в Летнем саду гуляли и играли вволю, и, если погода благоприятствовала, возвращались домой лишь к обеду.

Я и младшие спокойно наслаждались бы этими прогулками, если бы не одно «но»: каждый раз, выходя на прогулку, мы замечали очень странного человека. Между собой мы называли его «Человек со смущённым лицом». Это придумал Борис, которому тогда исполнилось восемь, и я не могла не согласиться с таким определением.

Представьте себе человека довольно молодого, прилично, хотя и скромно, одетого: он носил неприметный серый костюм, его ботинки всегда были тщательно начищены. Передвигался он мелким, семенящим шагом. Но его лицо! Оно было достаточно выразительным и запоминающимся, если сравнивать с теми, что я встречала за свои тринадцать лет. Лицо было узким, худым, бледным, с большими, вечно опущенными глазами, тонкими тёмными бровями и тёмными же ресницами. Пожалуй, это лицо даже можно было назвать приятным; а ещё на нём было написано одно лишь непроходящее смущение и великое старание никому на улице не мешать… И удивительно! – как нарочно, именно это у нашего незнакомца никак и не получалось. При всей деликатности и незаметности он ухитрялся то толкнуть кого-нибудь, то задеть локтем даму, то отдавить ногу хорошо одетому господину, то опрокинуть лоток торговки яблоками, а то и напугать лошадь извозчика, да так, что та взбрыкивала или вскидывалась на дыбы. У него вечно получалось ступить в грязную лужу и обрызгать прохожего водой, рассыпать чужие бумаги, зацепить зонтом кружево на платье или, если он раскрывал зонт, обязательно попадал спицами кому-нибудь в лицо. А если из-за порыва ветра с кого-то слетал котелок или шляпа, наш незнакомец беспременно наступал на них ногой.

В общем, это был не человек, а одно ходячее несчастье. Едва задев или побеспокоив кого-то, он начинал судорожно и многословно извиняться, отчаянно краснел и конфузился ещё больше.

Мы с братом сперва отнеслись к незнакомцу со свойственным нашему возрасту легкомыслием: едва завидев его издали, я и Борис уже подталкивали друг друга локтями в ожидании нового конфуза и от души веселились, и лишь под взглядом нашей мисс старались не смеяться неприлично громко. Однако – и Борис заметил это раньше меня – Человек со смущённым лицом отчего-то вызывал подлинные приступы ярости почти у каждого встречного.

Брат обратил моё внимание на то, что, например, почтенный чиновник в вицмундире, такой солидный и спокойный, случайно наскочил на Человека со смущённым лицом, когда тот остановился завязать шнурок. Портфель важного чиновника при этом полетел в лужу. Человек со смущённым лицом подскочил, кинулся за портфелем и вернул его чиновнику, кланяясь и бормоча цветистые извинения. Однако чиновник аж побагровел от злости и почти силою выхватил свой портфель из услужливых рук. Нам почудилось было, что он сейчас размахнётся и ударит нашего незнакомца, но чиновник всё же сдержался: грубо выругавшись вполголоса, он зашагал поскорее прочь. Мы провожали его изумлёнными взглядами.

– Послушай, Лизка, – пробормотал Борис, – отчего это он так рассердился?

Я пожала плечами. Однако с тех пор наблюдать за Человеком со смущённым лицом нам стало уже не так весело. Мы решили, что тот чиновник, верно, был в дурном расположении духа, и оттого несчастный Человек со смущённым лицом своею неловкостью и извинениями и привёл его в такой гнев… Но мы ошибались.

* * *

Когда, днём позже, наша прогулка возобновилась – по тому же маршруту, погода стояла на редкость тёплая и солнечная, и народу на Невском было весьма много.

Мы с Борисом даже и не удивились, заметив уже знакомого нам Человека со смущённым лицом. Он шёл нам навстречу, по своему обыкновению, как-то боком, опустив глаза, торопясь и стараясь никого не задеть. На беду, справа от него шествовала изящная, нарядная молодая дама с девочкой лет двух и чистенькой, скромно одетой старушкой – по-видимому, няней; слева же торопливо шагал, почти бежал юноша-рассыльный, торопившийся по своим делам. Рассыльный постарался обогнуть нашего незнакомца, тот с готовностью уступил ему дорогу и при этом сильно толкнул старушку-няню, которая вела ребёнка за руку. Старушка, охнув, села прямо на тротуар, девочка запнулась об её ноги, шлёпнулась на землю и громко разревелась… Человек со смущённым лицом схватился за голову и, захлёбываясь извинениями, начал одновременно помогать старушке, ребёнку и униженно кланяться даме. Вышло ещё хуже: девочка, взятая им на руки, подняла истошный крик, а старушка разразилась бранью. Дама же, ещё минуту назад сияющая и довольная всем на свете, сделалась красной от гнева, прямо как давешний чиновник.

– Да вы, сударь, с ума спятили, что бросаетесь людям под ноги?! – воскликнула она и топнула ножкой в изящном башмачке. – Вы это нарочно устроили? Отдайте ребёнка, сию же минуту!

– Сударыня, помилуйте-с… Да у меня и в мыслях… Да разве ж я могу… Простите, на коленях молю, простите, – бормотал несчастный Человек со смущённым лицом, не переставая испуганно топтаться на месте, точно провинившийся гимназист.

Дама, не слушая, выхватила заплаканного ребёнка у него из рук.

– Мерзавец! Cochon! Убирайтесь, отойдите от нас! – с ненавистью прошипела она, а поскольку наш незнакомец всё продолжал кланяться и бормотать, дама с ребёнком на руках направилась прочь, брезгливо обогнув его, будто перед ней находился не человек, а выгребная яма.

Старушка же, которой Человек со смущённым лицом помог подняться, выбранила его ещё более непечатными выражениями, да вдобавок весьма чувствительно пихнула острым локтем в бок. Затем старушка устремилась за своею барыней, на ходу выразительно посылая нашего незнакомца к чёрту.

Мы наблюдали эту интермедию, разинув рты. В этот, как и в последующие дни, сценарий повторялся: Человек со смущённым лицом, благодаря своей неловкости, причинял кому-либо неудобство, порой чувствительное. Но делал он это нечаянно, бурно раскаивался, всякий раз старался извиниться, услужить, вымолить прощение. Особенно странной казалась непропорциональная его проступку ненависть со стороны прохожих. Пусть этот человек и был до противного неуклюж – это качество, как думали мы, не заслуживало ругани, тычков и проклятий!

Мой младший брат Борис, несмотря на свою насмешливость, бывший добрым, чувствительным мальчиком, даже испытал к нему жалость.

– Знаешь, что я думаю? – сказал он мне тем же вечером, хмуря брови. – Если б он не бросался виниться всякий раз, ему бы и не доставалось. Представь, Лиза: вот толкну я тебя ненарочно, повинюсь, а ты на меня же с кулаками! Верно, ему обидно; а не извиняться нельзя же. Как есть, свиньёй назовут…

– И называют, – задумчиво добавила я. – Хотя он и извинялся.

Мы ещё потолковали о том, что и маменька с папенькой, и мисс – все учат нас быть вежливыми да почтительными, а оно вон как оборачивается. Однако пора уже было ложиться спать; явилась мисс Мур почитать нам на ночь роман г-на Диккенса о девочке Нелли. Чтение английской книги весьма быстро усыпило нас – а уже следующим утром похождения Человека со смущённым лицом предстали пред нами в новом свете.

* * *

На следующий день мы отметили, что неловкость и извинения Человека со смущённым лицом не только вызывали у окружающих беспричинную ярость – после этих, вроде бы пустячных, историй у его «жертв» отчаянно портилось настроение, и они становились злы на весь белый свет. Молодые счастливые супружеские пары прямо здесь, на улице, начинали ссориться, прилично одетые господа раздражались на погоду, товарищей по службе, собственных жён, матери кричали и гневались на ребятишек, извозчики грубо бранились между собой, дерзили седокам и срывали досаду на лошадях… Отчего так происходило – Бог знает. У этого человека был прямо какой-то дар одним своим видом вносить разлад в окружающий мир, притом он, по нашей тогдашней уверенности, ничего не делал нарочно.

Немного позже мы встретили его на Садовой; эта улица была весьма оживлённой – переполненной пешеходами, экипажами и пролётками извозчиков. Ходили по ней и конки, ярко-жёлтые, двухэтажные, с открытым империалом, запряжённые парой лошадей. Все это непрерывно двигалось: извозчики перекрикивались, конки трезвонили; на Садовой было шумно и стоял сплошной кавардак.

Молодой человек – уже известный нам Человек со смущённым лицом – торопливо перебегал с одной стороны улицы на другую. Мы с братом уж не сомневались, что добром это не кончится. И оказались правы. Наш незнакомец ухитрился споткнуться и едва не угодить прямо под колеса шикарного закрытого ландо, что двигалось насколько возможно быстро и, благодаря мягким резиновым шинам, почти бесшумно. В последний момент незнакомец сумел-таки отскочить в сторону и, по обыкновению, заискивая, начал приговаривать извинения. Однако важный, надменный кучер в бархатном кафтане и с павлиньим пером на шапке был сильно разъярён, едва не став участником серьёзного уличного происшествия. Кучер натянул поводья и громогласно выбранился; короткий кнут в его руке невысоко взлетел и запечатлел несильный, но чувствительный удар по плечам нашего незнакомца. Очевидцы ахнули от неожиданности. Из кареты послышался властный мужской голос – он вопрошал, почему остановились? – затем звонкий женский смех… Человек со смущённым лицом, озираясь и улыбаясь потерянно, добрался до тротуара – казалось, его не столько задевает полученное оскорбление, сколько огорчает собственная неловкость. Грубиян-кучер собрал поводья…

Я наблюдала за нашим незнакомцем, который продолжал неловко и жалко улыбаться – и пропустила момент, когда произошла катастрофа. Борис рассказывал потом, что лошади, запряжённые в ландо, верно, испугались резкого звонка конки, что прозвучал у них прямо над ухом. Как бы то ни было, лошади рванули с места и понесли вскачь – ругательства кучера, испуганные вопли, женский визг – все это слилось в один общий гул, затем послышались грохот и крики ужаса и боли…

Мы с Борисом от испуга схватили друг друга за руки, а наша заботливая мисс прижала к себе мою четырёхлетнюю сестрёнку Шурочку, дабы уберечь её от страшного зрелища… Элегантное ландо с переломанными рессорами лежало на боку, а конка, в которую оно основательно врезалось, сошла с рельсов и вся перекосилась – казалось, она вот-вот перевернётся. На мостовой валялось изуродованное тело кучера, неподалёку от него я увидела ещё нескольких человек, раздавленных и помятых копытами взбесившихся лошадей. К ним уже бежали со всех сторон. Какой-то расторопный молодец ловко открыл дверь покорёженной кареты, откуда не доносилось ни звука, заглянул туда и, ставши вдруг зеленовато-бледен, растерянно осмотрелся по сторонам, покачал головой и перекрестился.

Мисс Мур, держа Шурочку на руках, поспешно зашагала вперёд, строго приказав нам с Борисом следовать за нею. Оно и понятно – разглядывать окровавленные мёртвые тела нам, детям, вовсе не подобало, однако я медлила и продолжала искать глазами нашего незнакомца, который в этом происшествии никак не участвовал и совершенно не пострадал. Я вскоре увидела его и стиснула руку Бориса, привлекая его внимание.

Человек со смущённым лицом стоял неподалёку, на тротуаре. Он смотрел, щурясь, откинув голову, и, казалось, стремился запечатлеть в своей памяти увиденное, точно художник, что выбирает вазу для натюрморта. Никаких чувств не было в его глазах, одно холодное пристальное внимание. Это настолько дисгармонировало с его обычным виноватым, жалким видом, что я оторопела. В какой-то момент он отвернулся и направился прочь – при этом его смущённое выражение лица мгновенно, будто маска, вернулось на место.

– Лиза, ты видела?! – прошептал Борис. – Он же… Он же… вовсе не такой! А мы-то думали…

Брат не мог точнее выразить совершенно понятную мне мысль. Да, Человек со смущённым лицом, оказывается, был совсем не таким, каковым мы рисовали его себе… А вот каким же он был на самом деле, ни я, ни Борис в ту минуту не сумели бы сказать.

* * *

О несчастном случае писали газеты, и мы слышали, как взрослые, по обыкновению преувеличивая и украшая рассказ разными неточностями, передавали друг другу эту историю. Нигде не фигурировал наш незнакомец: конечно же, он просто находился рядом в тот момент и был совершенно ни при чём!

Мы с братом, по взаимному уговору, никогда не делились нашими наблюдениями с маменькой или мисс Мур, а Шура была слишком мала, чтобы замечать то, что замечали мы. И теперь нам казалось, что мы единственные на свете знаем, кто на самом деле был причиной катастрофы. Но спроси нас: почему мы так в этом уверены? – никто из нас не мог бы объяснить внятно. Да и как столь жалкий, нелепый человек мог устроить такое?!

Несколько дней после несчастья на Садовой не видали мы Человека со смущённым лицом – мне уж начало казаться, что он – просто плод наших с Борисом фантазий. Но брат упрямо качал головой и утверждал, что не сегодня-завтра мы его встретим – что вскоре подтвердилось.

* * *

Мы прогуливались по Летнему саду – казалось, сама эта солнечная осень располагает к доброму, счастливому расположению духа. Все, кто окружал нас, улыбались; радовало глаз великолепие мягких золотисто-багряных красок. Мы бегали вокруг памятника баснописцу Крылову. Слой опавшей листвы шуршал под ногами, и, к нашему удовольствию, мы уже набрали несколько охапок красивейших листьев, чтобы потом, вместе с мисс Мур, заняться составлением гербариев…

Я буквально споткнулась взглядом о Человека со смущённым лицом; признаюсь, я уже успела позабыть о нем. Борис также заметил его и прошептал: «Ну, что я тебе говорил?», но я шикнула в ответ. Как же мне не хотелось, чтобы очередной чудесный день был бы испорчен каким-нибудь неприятным происшествием! «Ну, может быть, хотя бы сегодня…» – мысленно взмолилась я.

Не знаю, было ли это капризом высших сил либо случайностью. Сидевший на лавке почтенный старичок в тёплом пальто, которому наш странный незнакомец ухитрился просыпать на колени чуть ли не целую бонбоньерку мятных лепёшек, не только не подскочил в ярости и раздражении, а наоборот, безмятежно улыбнулся. Я и Борис были изумлены; старичок же, в ответ на многословные и невнятные извинения незнакомца, несколько раз произнёс: «ничего-ничего, не беспокойтесь, пожалуйста». Затем он встал, опираясь на трость, и спокойно, не торопясь, направился вглубь сада.

Я перевела взгляд на нашего незнакомца: вместо обычного искреннего, чуть ли не до слёз огорчения, на его лице появилось выражение подлинной, какой-то дьявольской злобы; его тусклые глаза неопределённого цвета сверкали. Я с содроганием увидела вертикальные зрачки в ярко-желтой радужке – и в эту минуту его взгляд встретился с моим. Несколько мгновений мы в упор смотрели друг на друга, и какое-то непонятное чувство подсказало мне: он понимал, что я за ним наблюдаю.

К своему стыду, я взвизгнула от страха и кинулась к мисс Мур, хотя мне было ясно, что такое поведение подобает разве что Шурочке, моей младшей сестрице. На тревожные вопросы я смогла лишь пролепетать, что на меня смотрит очень неприятный господин, которого я испугалась. Мисс Мур повернулась туда, куда я указывала дрожащим пальцем, но наш жутковатый незнакомец уже исчез. Борис же сильно дернул меня за руку, и я поняла, что чуть было не выдала нашу с ним тайну.

Буквально через десять минут вдруг хлынул проливной дождь, и мы кинулись бежать по Центральной аллее сада с тем, чтобы поскорее найти извозчика. С этого дня погода ужасно испортилась: начались ежедневные дожди, стало холодно, грязно и скучно. Мы забыли долгие прогулки, да и вообще почти перестали выходить из дому. Изредка мы с братом вспоминали Человека со смущённым лицом – я теперь даже радовалась, что мы всё время остаёмся дома и, вероятно, больше его не встретим.

2. Вечер с незваным гостем

В тот вечер маменька с папенькой уехали в гости. На улице бушевала настоящая буря, шёл мокрый снег напополам с дождём, сильный ветер швырял дождевые капли в стёкла.

Мы с Борисом сидели в тёплой, натопленной гостиной. Егоровна укладывала Шурочку спать, мы же с братом не торопились на покой и упросили мисс разрешить нам посидеть в гостиной перед камином, посмотреть один из папенькиных альбомов с живописью, которой тот сильно увлекался. Отец не допускал нас к своим драгоценным альбомам, считая, что мы их непременно порвём, но добросердечная мисс Мур полагалась на нашу благовоспитанность.

– А помнишь ли того старичка, в Летнем саду? – неожиданно спросил меня брат. – Который не стал сердиться на него? Мне кажется, мы с ним уже встречались.

Нет, я не могла этого утверждать; однако я вполне доверяла памятливости и наблюдательности Бориса. Если он с уверенностью говорил, что видел того или иного человека – обыкновенно это оказывалось правдой. Однако, обладая блестящей памятью на лица, брат вполне мог забыть, где и когда произошла встреча. Он насупился, стараясь припомнить, но тщетно; я же легкомысленно решила, что это не имеет значения.

Наша просторная гостиная была моим любимым местом в такие вот тихие часы, когда наши родители уезжали в гости, в театр или на бал. Мисс Мур поручала Егоровне заботы о Шурочке и могла, наконец, уделить внимание собственным делам: мы с братом давным-давно поняли, что наша добрейшая гувернантка почти никогда не имеет времени для себя. А будучи особою в высшей степени добросовестной, мисс ни разу не попросила у родителей даже настоящего выходного и довольствовалась лишь временем нашего сна, да иногда парой часов днём – когда к нам с братом приходил учитель музыки либо танцев. Но даже и тогда мисс считала нужным присутствовать хотя бы на части занятий, чтобы потом помогать нам подготовиться к следующим урокам.

Поэтому мы с братом раз и навсегда договорились, что наши с ним тихие, привольные вечера должны стать свободными и для мисс, и потому – никогда без нужды не обращались к ней.

Гостиная казалась мне спящей. Она освещалась лишь огнём в камине и несколькими свечами, и от этого выглядела куда более таинственной, нежели при прозаическом дневном свете. Здесь, как и в зале, были колонны, облицованные искусственным мрамором, несколько зеркал, многократно отражавших отблески огня, портреты в золочёных рамах, тяжёлый стол из красного дерева и мягкие кресла с изогнутыми подлокотниками. Всё это, благодаря неяркому освещению, казалось чуточку волшебным. Я поглядывала в огонь; мне было очень тепло и уютно, однако какая-то беспокойная мысль назойливо билась в моей голове.

Этот старичок – почему он так странно отнёсся к Человеку со смущённым лицом? Не вспылил, не закричал, не топнул ногой? Даже ни малейшей насмешки не было заметно в его бледно-голубых, выцветших глазах – лишь терпение и безмятежность. Означало ли это, что он как-то знает нашего незнакомца? Или же их встреча была простым совпадением?

Мы сидели на полу, листали альбом и радовались, что наши родители будут отсутствовать до ночи – значит, можно будет лечь спать попозже. Борис предложил пойти на кухню и выпросить у нашей кухарки Марфы остатки яблочного пирога, который был подан к ужину. Я горячо поддержала этот план, и мы уже вскочили на ноги, как вдруг дверь в гостиную отворилась, и вошёл он! Человек со смущённым лицом.

* * *

Да, он вошёл прямо в комнату – причем на его физиономии были написаны обычная для него конфузливость и огорчение за причинённые его приходом неудобства. Он неловко поклонился нам с братом и присел на краешек стула у стены.

Не могу сказать, что с нами происходило в тот момент – я, к примеру, остолбенела настолько, что забыла даже испугаться или закричать. Борис тоже не предпринял каких-либо действий, лишь сделал небольшой шаг вперёд, словно намеревался загородить меня собой – это вернуло меня к действительности. Брат был младше меня на целых четыре года, это мне следовало его защищать, а не наоборот.

Мы все трое молчали; было так тихо, что я даже расслышала, как в лакейской кухарка ругается с горничной, а нянюшка Егоровна, укладывая Шурочку, тихо напевает: «Баю-баюшки, баю, сидит котик на краю, моет мордочку свою…» Голоса взрослых приободрили меня – мы не одни! Конечно же, сейчас кто-нибудь войдёт, прогонит этого гадкого Человека со смущённым лицом и скажет, чтобы он больше никогда не приходил! Я на секунду осмелела, но тут мне пришло в голову: ну, а как же он вошёл?

Наша квартира находилась в бельэтаже доходного дома. Чтобы войти, незнакомцу пришлось бы позвонить в запертую на ночь дверь с тем, чтобы швейцар отворил и впустил его, подняться по парадной либо чёрной лестнице и позвонить. После этого, раздевшись в передней, он прошел бы через вестибюль к нам в гостиную. Но никто не слышал никакого звонка, не открывал двери, не спрашивал: «Кого вам угодно?». Всё это я отмечала про себя машинально, не отрывая взгляд от незнакомца, который продолжал сидеть, застенчиво сутулясь. Несмотря на непогоду, на его ботинках и брюках не было и следа грязи.

– Что вам угодно, сударь? – нарушил молчание Борис, и я аж подскочила от неожиданности.

Незнакомец поспешно привстал, поклонился и, как обычно, невнятно принялся бормотать, что ему, разумеется, чрезвычайно неловко, ибо он осмелился… Я смотрела, как шевелятся его тонкие бесцветные губы. Этот негромкий шелестящий голос как-то мерзко лез в уши, раздражал и вызывал гадливость, точно шипение змеи. Человек со смущённым лицом придвигался ко мне всё ближе, даже несколько раз дотронулся до моих рук своими пальцами – они были мягкими и холодными, будто змеиная чешуя. Он продолжал что-то говорить, держа своими отвратительными пальцами мою кисть. Брезгливость и ужас всё больше охватывали меня – его руки упругими змеями обвивали моё тело, мерзкий раздвоенный язык то исчезал, то появлялся из раскрытой пасти с ядовитыми зубами… Я отступила к столу, на глаза мне попался медный подсвечник, и нестерпимо захотелось схватить его, размахнуться и ударить, уничтожить это существо…

Я уж было схватилась за подсвечник – лишь мысль, что я могу устроить в доме пожар, заставила меня придержать руку…

И тут неожиданно в комнату ворвалось ещё одно существо: наш чёрный померанский шпиц по кличке Фридрих, любимец отца. Мы с братом, по правде говоря, его не жаловали – он был довольно труслив, то и дело тявкал противным визгливым голоском, не снисходил до игр с нами, а на прогулках занимался лишь тем, что гонял птичек либо лаял на прохожих. Однако сейчас он резко остановился, вгляделся в незнакомца – мягкая, пушистая шерсть на его загривке встала дыбом, глаза загорелись, а небольшие, но острые белоснежные клыки обнажились в оскале… Фридрих негромко зарычал; я перевела взгляд на незнакомца – тот, застыв в неподвижности, буравил взглядом нашего питомца – и это отрезвляюще подействовало на нас с братом, точно нам в лицо плеснули холодной воды.

Борис подскочил ко мне, он выглядел испуганным и прошептал лишь одно слово: «Кучер!» Я поняла, я вспомнила, что случилось с кучером элегантного ландо, его седоками и теми, кто оказался поблизости.

Мы с братом стояли рядом, плечом к плечу, и я, по-прежнему содрогаясь от страха и омерзения, постаралась произнести спокойно и приветливо:

– Мы рады вас видеть! Не бойтесь, эта собачка не кусается! Будьте нашим гостем, ведь мы раньше уже встречались, не правда ли?

Надо было видеть, как сверкнули яростью вертикальные зрачки незнакомца, совсем как тогда, в саду! Но я теперь точно уверилась: он ничего не сможет нам сделать, пока мы не выкажем перед ним страх или гнев.

Я старалась смотреть спокойно, ясно и приветливо, как тот старичок в Летнем саду, на которого не подействовали «чары» незнакомца. Я предложила ему присесть к столу и вместе полюбоваться папенькиным альбомом – и при этом болтала без умолку, точно любезная хозяйка, что усердно занимает не в меру застенчивого гостя. Борис сидел рядом и внимательно следил за Человеком со смущённым лицом. Меня не покидала уверенность: стоит потерять самообладание, разгневаться или поддаться панике – со мной и братом обязательно случится беда.

Вероятно, моя вежливость как-то ослабляла способности нашего незнакомца превращать людей в агрессивно-неуправляемых существ. Он молчал; казалось, он выжидал удобный момент, чтобы вновь подловить нас и заставить вести себя так, как ему хотелось.

Дверь вновь отворилась, и вошла мисс Мур, привлечённая моим громким голосом. Она открыла было рот, собираясь сделать мне замечание – ведь Шурочка уже спала. Однако, заметив сидящего за столом незнакомца, мисс сперва остолбенела, затем всплеснула руками.

– Вы кто такой? Что вам нужно? – вскричала она по-русски.

Незнакомец вскочил и стал кланяться, бормоча свои извинения. Я была уверена, что мисс Мур по близорукости не узнала его.

– Как вы посмели войти сюда тайком? Немедленно убирайтесь, я сейчас же пошлю за дворником и велю вас вывести!

Бедная мисс, конечно же, не подозревала, что именно этого он и ждёт… Я кинулась к ней.

– Дорогая мисс Мур, да разве же так обращаются с гостем? – зашептала я, пытаясь направить ее мысли на столь важный, по её мнению, предмет – хорошие манеры. – Ведь вы же сами нас учили совершенно противоположному!

– Разумеется, Бетси, милая, – ответила мисс Мур, сбитая с толку таким переходом. – Но этот человек…

– О, мисс, это наш знакомый, мы несколько раз встречали его раньше, – ловко вступил в игру Борис. – Он зашёл… Э-э-э, желая видеть папеньку… Он не знал, что того нет дома.

– Не соблаговолите ли выпить с нами чаю, сударь? – церемонно спросила я. – Мы сейчас скажем, чтобы подали чай в столовой.

Мисс Мур ошарашенно переводила взгляд с незнакомца на нас. Не могла она позволить себе в нашем присутствии попрать законы вежливости и показать нам столь дурной пример! К счастью, этого оказалось достаточно, чтобы она поборола злость и отвращение, которые – мы очень хорошо это знали – наш незнакомец вызвал в ней.

Все мы втроём, как по команде, улыбались и произносили приветливые фразы, точно стараясь перещеголять друг друга в гостеприимстве – причём мисс делала это вполне искренне, считая, что выполняет свой долг. Мы же с Борисом отлично понимали, что от нашей выдержки зависит очень многое… Мы чувствовали себя солдатами в сражении, а наши улыбки и любезность сейчас были нашим щитом.

Всё это время Фридрих, хотя и не рычал больше, но неотступно следил за Человеком со смущённым лицом; и, казалось, на его морде было написано: «Вот, вот, сейчас – только мои хозяева отвернутся…» Впрочем, незнакомец словно решил не давать собаке ни малейшего повода цапнуть себя – он практически не двигался, его необыкновенные глаза потухли, потеряли жёлтый цвет и превратились в тёмно-серые.

Итак, незнакомец был почти силой усажен за чайный стол, ему была подана чашка превосходного английского чаю. Впрочем, он едва сделал один глоток – поднявшись, он промямлил, что уже поздно и ему совестно беспокоить милых хозяев в столь поздний час. Мисс понимающе закивала, слабо протестуя для виду, а Борис, к моему испугу, предложил гостю оставить свою визитку, дабы передать её папеньке. Я уловила уже знакомый мне яростный блеск его вертикальных зрачков, устремленных на моего брата – однако гость вынул карточку и подал ему. Затем он галантно поцеловал руку мисс, откланялся и вышел столь стремительно, что никто из нас не успел последовать за ним, кроме Фридриха, который кинулся следом с оглушительным лаем.

Когда же, спустя мгновение, мы с Борисом выскочили в переднюю, там, разумеется, уже никого не было. Человек со смущённым лицом бесследно исчез.

Стоит ли говорить, что мы не успели прочитать, что было написано на карточке. Лишь только незнакомец покинул наш дом, кусочек картона, что Борис сжимал в руке, рассыпался в мелкую пыль… И мы обнаружили, что мисс Мур, которая только что сидела за чайным столом вместе с незнакомцем, вовсе ничего о нём не помнит.

Когда мы в очередной раз вышли на прогулку, как я ни пыталась высмотреть Человека со смущённым лицом, каждую минуту опасаясь и ожидая его встретить, – больше я его не видела. И понемногу эта история стала казаться мне уже совсем не опасной и не жуткой – скорее, я вспоминала её как приключение, из которого мы вышли победителями.

* * *

– А ты веришь, что он никогда не придёт к нам снова? – спросил брат через несколько дней. – Он же знает дорогу к нам… И знает, что мы догадались про него, – голос Бориса слегка дрогнул при этих словах.

– Не бойся, – поразмыслив, успокоила я его. – Если и придёт, так разве мы не знаем, как надо вести себя с ним? Это даже вовсе не трудно, куда легче, чем уроки грамматики да арифметики!

Борис задумчиво посмотрел на меня и неуверенно кивнул.

– Да, – сказал он. – Конечно же, нетрудно.

Увы, но мы оба ошибались.

3. Что происходит, мисс Мур?

После визита Человека со смущённым лицом прошло дня три… Всё было бы так же, как раньше, если бы мы не заметили в поведении мисс Мур некоторую странность. С того вечера она никогда не вспоминала про нашего незнакомца – он был полностью стёрт из её памяти. Однако, к нашему испугу, оказалось, что мисс, которая всегда держала себя с окружающими вежливо и с бесспорным достоинством, вдруг начала позволять себе необъяснимые гневные вспышки, столь же неестественные, как у «жертв» Человека со смущённым лицом, которых мы встречали на улицах.

В первый раз это произошло утром за завтраком по вовсе пустяшному поводу. Мы, по обыкновению, в будние дни завтракали позже папеньки, который рано утром уезжал на службу либо по делам. Маменька выпила вместе с ним кофе и поехала к портнихе; нам же подали чай в детской – в таких случаях мы всегда завтракали в компании мисс или Егоровны.

Итак, мы сидели за небольшим столиком в нашей уютной детской. Мы пили чай со свежими маковыми баранками и земляничным вареньем, Егоровна же кормила Шурочку манной кашей – как вдруг Борис, имевший, кстати, привычку сильно жестикулировать в ответ на свои мысли, умудрился задеть рукой и опрокинуть на стол молочник со сливками…

– Лиза, я понял! – вскрикнул было он. – Я понял, где мы видели… Ох! Простите меня, пожалуйста, я вовсе не хотел испачкать вас, – повернулся он к мисс Мур, заметив на её строгом синем платье массу белых брызг.

Егоровна тут же подхватилась убирать пролитые сливки со стола; подобные происшествия были у нас отнюдь не дивом. Однако мисс Мур, всегда неизменно терпеливая с нами, порозовела от гнева и сквозь зубы приказала брату выйти из-за стола. Борис изумлённо взглянул на неё и послушался. Я заметила на его лице не столько обиду, сколько растерянность. Даже малышка Шура, приоткрыв рот, испуганно смотрела на мисс, а Егоровна и подавно была поражена: она так и застыла с тряпкой в руке. Борис был всеобщим любимцем, хотя и обожал пошалить и посмеяться, но все мы знали его добрый, честный нрав: он никогда бы не стал вредить, делать пакости нарочно, и уж тем более близким, родным людям.

– Мисс Мур, ведь брат же нечаянно, – тихо, но твёрдо произнесла я. – За что вы наказали его?

Мисс хмуро взглянула мимо меня, встала, прошла к окну и отогнула кружевную занавеску. Окно детской, как и окна спальни и будуара маменьки, выходили во внутренний двор, и смотреть сейчас там было совершенно не на что. Я подошла к мисс и тронула её за локоть.

– Мисс Мур, я вас чем-то обидела? – боюсь, я задала вопрос не столько извиняющимся, сколько требовательным тоном.

Однако мисс вдруг внимательно взглянула на меня сквозь пенсне и глубоко вздохнула.

– Ах, да! Что это я… – пробормотала она, обводя нас растерянным взором. Через секунду она уже стояла рядом с нахмуренным Борисом, обнимала его и что-то шептала на ухо, а затем послышался их весёлый смех… «Ну слава богу!» – подумала я; Егоровна же, судя по выражению её лица, ещё долго не намерена была прощать мисс Мур её необъяснимую вспышку.

Наша добрая няня отчего-то невзлюбила мисс с самого первого взгляда. Даже внешне они были настоящими противоположностями. Когда высокая, худая, длинноносая англичанка в клетчатом костюме, круглых очках, с огромным зонтиком и саквояжем впервые появилась у нас в передней, мы с братом, будучи тогда ещё девяти и пяти лет, выбежали на звонок посмотреть, кто пожаловал – и были слегка испуганы строгой внешностью новой гувернантки и её пристальным взглядом. Она ничуть не походила на маленького, тихонького старичка-француза, который опекал нас до сих пор – тот бывал неизменно ласков, часто покрывал наши проступки и сумел найти путь даже к сердцу Егоровны.

Но, к сожалению, милый старичок, как оказалось, не удовлетворял взысканиям маменьки по части воспитания детей: она заметила, что он даёт нам чересчур много воли, редко бранит и попустительствует шалостям. К тому же мама приняла во внимание и то, что её приятельницы уж очень часто склонялись к воспитанию детей «по-английски» – это всё больше входило в моду, и оттого англичанки-гувернантки стали пользоваться спросом среди петербургских семейств.

Мисс Мур, а по выражению Егоровны «мисию», да ещё «тощую англицкую кошку», рекомендовал маменьке приятель нашего отца, граф Васильев. Тот, хотя и не имел детей, был человеком чрезвычайно общительным и обходительным, знал всех на свете; стоило матери только пожаловаться ему, что «ужасно трудно нынче найти стоящую гувернантку», как уже дня через три мисс Мур, имея при себе рекомендательное письмо от графа, звонила в нашу дверь. Оказалось, что он узнал о ней от знакомых: она спешно искала новое место в связи с некоторыми обстоятельствами в предыдущем семействе.

Впрочем, там не было ничего, что компрометировало бы саму мисс Мур. Её хозяева, весьма почтенные люди, оказались в стеснённых обстоятельствах и были вынуждены отпустить гувернантку, притом остались ей должны. Вместо жалования мисс получила от них лишь хорошие рекомендации, которые, хотя и не являлись хлебом насущным, но были важной частью работы всех нянь и гувернанток. После того, как мама побеседовала с мисс с глазу на глаз, она осталась ею вполне довольна. Мисс Мур оставалось завоевать наши сердца, так как маменька, несмотря на свою строгость, никогда бы не стала навязывать детям человека, им неприятного.

В первый же день мисс Мур одержала полную победу. Наша мисс обладала добрым характером и живым воображением, детей очень любила и готова была поддержать любую нашу затею – и при этом умела призвать нас к порядку гораздо успешнее и быстрее, чем старичок-француз. Она принесла нам подарки: прелестную куклу-даму в красивом платье и шляпке, с ридикюлем в руке – для меня, и набор оловянных солдатиков в большой овальной коробке – для Бориса. А годовалой Шурочке был вручён препотешный английский пупс с лысой головой и в ботиночках, по словам мисс Мур, привезённый с её родины.

Тем же вечером мисс начала говорить с нами по-английски, читать стишки на этом языке и петь песенки… Кроме занятий английским языком и прогулок, она читала с нами вслух, занималась нашим обучением географии и истории, рисовала и пела. Нам было с нею так интересно и спокойно, что уже через день я сказала маме о своей симпатии к мисс, в чём брат был со мною солидарен. Даже маленькая Шурочка с удовольствием шла к мисс на руки и готова была играть с нею бесконечно.

Видимо, это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения Егоровны, – няня, вырастившая не только нас, но и папеньку, отчаянно приревновала к мисс Мур. Я слышала, как она не раз говорила маме, что «мисия» только и знает, что «на своём болтать с детками, как бы они язык родной вовсе не позабыли», и гуляет-то она так долго, что детки чуть не падают от усталости, и одеть-то их слишком легко норовит, и заниматься-то много заставляет, так что «бедняжки света белого не видят». Словом, в глазах няни, что бы мисс ни делала, всё было не так.

* * *

После завтрака Егоровна, поджав губы, прошествовала мимо мисс Мур и бросила на неё угрожающий взгляд. Няня редко удостаивала её беседою, хотя мисс довольно бегло, правда с сильным акцентом, говорила по-русски. Я поняла, что сегодняшний случай точно будет доведён до сведения мамы, и решила позже попросить Егоровну не делиться с маменькой этими пустяками – ну подумаешь, кто не может вспылить из-за чепухи!

* * *

После завтрака мы так и не собрались на улицу. Несколько раз принимался дождь, поэтому мисс Мур решила отложить прогулку на после обеда. Пока же мы втроём уселись рисовать. Наша детская была самой тёплой во всей квартире и довольно просторной комнатой, стены её были обиты голубым ситцем и увешаны нашими рисунками, отчего даже в непогоду в ней было уютно. А кроме того, там находились наши любимые книги, множество игрушек, кукольная мебель, поэтому мы предпочитали детскую особой комнате для занятий – «классной комнате», как говорили родители. А в этой классной комнате мы занимались с учителями арифметики и французского, которые готовили брата к гимназии.

Итак, мы спокойно рисовали – Борис особенно любил это занятие, да и получалось у него отменно, – а мисс Мур помогала нам и одновременно приглядывала за Шурой, которая сидела на полу и увлечённо складывала деревянные кубики в башню. Всё шло тихо и мирно, пока мисс не подсела к брату, чтобы подправить его работу. Борис, как всегда, был нетерпелив; понаблюдав несколько мгновений, с криком: «Теперь я сам!» он торопливо потянулся обмакнуть кисть в краски и не заметил, как размазал рукавом рисунок, заодно перепачкав стол и одежду.

Я поспешно отставила краски в сторону. Брат сокрушённо рассматривал испорченный рисунок и грязный рукав, затем вскинул на мисс глаза.

– Я не хотел, – пробормотал он. – Вот теперь придётся всё переделывать… Пожалуйста, извините меня, мисс, я очень сожалею.

– Вот вечно ты торопишься… – начала было я, но замолкла.

Мисс Мур смотрела на рисунок и замаранный рукав рубашки, точно это были её потерянные навсегда сокровища, затем топнула ногой.

– Гадкий мальчишка, да ты нарочно решил изводить меня сегодня? Почему ты так отвратительно себя ведёшь? Смотри же, ты заслуживаешь наказания! – закричала она.

– Мисс, я не нарочно, – прошептал Борис. – Простите, ради бога, если я огорчаю вас…

Я заметила в его глазах слёзы, и у меня в носу защипало.

– Вон! – взвизгнула мисс. – Иди в коридор и стань в угол.

Брат кинулся вон из комнаты. Шурочка съёжилась и смотрела на мисс полными ужаса глазами, а та сидела, уставившись на стол, где лежали кисти, краски, карандаши… Мисс точно была в каком-то оцепенении, и когда я окликнула её, не отозвалась. Мне стало сильно не по себе при виде её остановившегося взгляда, я тихонько встала из-за стола и вышла в коридор к брату. Рядом с ним я увидела разгневанную няню, которая вознегодовала, узнав, что гувернантка выставила Бориса из комнаты.

– Всё хозяйке расскажу, – ворчала сквозь зубы Егоровна. – Ишь, волю какую взяла, над детками нашими тиранствовать!

– Лиза, я, верно, чем-то досадил мисс Мур? – тихо, с тревогой спросил Борис, когда няня удалилась. – Только чем, я не знаю!

Мы пытались припомнить, не было ли вчера или третьего дня каких-то недоразумений. Всё, однако, было как обычно – за исключением визита Человека со смущённым лицом, о котором мисс начисто забыла.

– А если не забыла? – предположил Борис. – Хотя, если и так, что с того? Я-то чем перед ней провинился?

Я уныло пожала плечами. Первый раз мы наблюдали мисс Мур в столь странном состоянии духа. В это время из детской раздался какой-то шум, что-то упало и видимо, разбилось. Послышался лепет Шурочки: «Мисс, простите, я нечаянно», затем гневные восклицания мисс по-английски… Мы заглянули в комнату и увидели пролитую воду и осколки: видимо, Шура забралась на стол, стащила оттуда чашку с водой, куда мы обмакивали кисточки, и разбила её.

Лицо мисс Мур исказилось гневом; она подскочила к Шурочке и сильно шлёпнула её. Та громко заплакала, вероятно, не столько от боли, сколько от испуга и обиды. Я бросилась было к ним, но Борис опередил меня. Он обнял рыдающую сестру, а я в этот самый момент была почти что согласна с Егоровной: мисс Мур не место в нашем семействе. Но когда я перевела взгляд на мисс, я увидела на лице её изумление, точно она не понимала, что происходит. Затем, как бы очнувшись, она опустилась рядом с Шурочкой на колени и прижала её к себе; к нам снова вернулась наша настоящая мисс Мур, добрая и терпеливая. «Не плачь, моя милая детка, сейчас всё исправим. Я не сержусь, не плачь!» – донеслось до меня.

Мир и на сей раз был восстановлен, а Борис смог убедиться, что дело всё же не в нём. Впрочем, нам от этого было не легче.

* * *

В тот день больше не случилось никаких особенных происшествий, кроме перебранки мисс Мур с учителем арифметики. Мы уже сидели за столом в довольно прохладной классной комнате, где был большой глобус, книги, учебники и доска для записей мелом. Мисс же намеревалась поправить огонь в печке и вышла отыскать кочергу – в это время учитель арифметики, близорукий и очень рассеянный, спеша на урок, столкнулся с ней в дверях.

Мы не особенно и удивились, когда в ответ на его извинения мисс разразилась руганью. Арифметик стоял же в полной растерянности; он также знал мисс Мур как чрезвычайно вежливую и тактичную особу. После урока Борис со вздохом обратился ко мне:

– А может быть, мисс больна? Ну, мигрень у неё или что там ещё?.. Не может же быть, что это она и вправду сердится! А уж когда она Шурочку…

Я перебила его:

– В том-то и дело, что не вправду! Она как будто и не помнит себя, а потом только осознаёт… Как будто это и не она была вовсе.

* * *

Позже мы всё-таки отправились на прогулку. Шурочку няня под каким-то предлогом оставила дома, а мисс не стала спорить. Она была тихой, вялой и задумчивой.

На этот раз мы пошли другой дорогой и, выйдя на Невский, повернули к Александровскому саду. Небо вдруг очистилось, и позади Адмиралтейского шпиля горел алым огнём холодный ноябрьский закат.

– Наверное, последний погожий вечер в этом году, – пробормотала я и поёжилась.

Мисс Мур ничего не ответила – она шла, точно во сне, глядя перед собой неподвижным взором. Борис многозначительно подтолкнул меня локтем – а я вдруг остановилась, поражаясь только сейчас пришедшей в голову мысли. То, что происходило с мисс, точь-в-точь походило на состояние «жертв» Человека со смущённым лицом. На них точно так же действовали вежливые слова извинения: все те люди начинали кипеть от ярости. А вот что с ними было потом, мы, разумеется, не знали.

Всю дорогу мы с братом обменивались мыслями по этому поводу и пришли к выводу, что в нынешнем поведении мисс повинен он, Человек со смущённым лицом. Только каким образом он сумел подействовать на неё и зачем? А главное, как теперь её от этого излечить?

Мы шёпотом, шаг за шагом, вспоминали встречи с нашим незнакомцем. Чиновника, молодую даму с ребёнком и няней, супружескую пару недалеко от Михайловского замка, женщину около памятника императору… Кучера, который ударил кнутом незнакомца, и его пассажиров. Не было ничего, что могло хоть как-то ответить на наши вопросы. Мы уже подходили к дверям нашей квартиры, когда Борис вдруг остановился и вскрикнул, будто его укололи булавкой.

– Вспомнил! Я тебе ещё за завтраком хотел сказать, ну а потом забыл за всем этим! Я вспомнил, где мы его видели раньше!

– Кого это? – с тревогой спросила я.

– Ну, того старичка в Летнем саду! Который не рассердился на Человека со смущённым лицом, а наоборот… Он же один только не рассердился, ты понимаешь?!

В моей душе шевельнулась какая-то неясная надежда. Вдруг этот старичок что-то знает и сможет помочь?

– Где мы его видели? Говори скорей! – заторопила я.

В это время мы уже вошли в переднюю. Мисс начала снимать перчатки и шляпку, по-прежнему молча и глядя куда-то в стену. В это время дверь из гостиной отворилась и на пороге возникла наша мама с весьма суровым выражением лица.

– Что происходит, мисс Мур? – строго спросила она.

4. Книжная лавка господина Вортеп-Бара

Мы с братом скорым шагом двигались по улицам. Я сжимала руку Бориса и придерживала шляпку от ветра; лицо кололи холодные, острые крупинки снега, щёки покусывал мороз. Порывы ветра налетали с Невы; мы уже пересекали Троицкий мост и направлялись на Петербургскую сторону. По правде говоря, я чувствовала себя очень неуютно: мы ещё никогда не отправлялись на такие дальние прогулки без старших. Хотя Борис утверждал, что знает, куда идти, я была в этом вовсе не уверена и с беспокойством прикидывала, что будет нас ждать дома, если скрыть нашу выходку не удастся.

Вчера у нас едва не разразился скандал. Оказалось, пока мы с мисс Мур прогуливались, Егоровна всё-таки донесла маменьке о странном поведении гувернантки. Мама сперва даже не поверила, но Егоровна призвала в свидетели Шурочку, которая для своего возраста была довольно бойкой девочкой, хорошо говорила и прекрасно могла поведать о многих событиях. Сама же Егоровна кое-что даже и приукрасила, надеясь, наконец-то, сбросить мисс Мур с её пьедестала. Поэтому мама с нетерпением ждала, пока мы вернёмся, чтобы разобраться в «возмутительных поступках» гувернантки.

Мне стало ужасно жаль бедную мисс, тем более, что мы с братом уже убедились: она ни в чём не виновата. Но не могла же я пойти к маменьке и сказать: «Мисс Мур заколдовал какой-то проходимец, правда, мы не знаем, кто он. Поэтому мисс приходит в ярость всякий раз, когда слышит извинения, и вообще не помнит себя, а потом не ведает, что произошло». Разумеется, взрослые подумали бы, что мы играем в какую-то игру. И ещё – интуиция подсказывала мне, что родителей лучше вообще не вмешивать в историю Человека со смущённым лицом. Не знаю, почему я была в этом так уверена. Но даже вздумай я всё рассказать, мне бы, конечно, ни за что не поверили.

Мне очень хотелось как-то защитить мисс Мур; к счастью, она сама невольно помогла в этом. Мисс не пыталась оправдываться, вообще не говорила ни слова – она была очень бледна, казалась больной и бессмысленно смотрела на маму, точно не слыша обвинений в свой адрес. Это было настолько на неё не похоже, что маменька сменила гнев на милость.

– Уж не захворали ли вы? – спросила она. – Мне кажется, мисс, – вам нужен отдых.

Воспользовавшись удачным моментом, я подскочила к маме и зашептала ей, что мисс и правда ужасно плохо себя чувствует, на прогулке едва могла идти, и сегодняшние происшествия были потому лишь, что нашей гувернантке нездоровилось и она была не в силах сносить наши шалости так же спокойно и терпеливо, как обычно.

Слава Богу, мама, кажется, поверила. Она приказала горничной Поле помочь мисс лечь в постель и настояла, чтобы весь следующий день та посвятила отдыху. Мисс безучастно повиновалась, а маменька отправилась перерывать наши домашние снадобья и микстуры в поисках лучшего средства от мигрени. Мы же, таким образом, на весь следующий день оказались предоставлены сами себе.

* * *

Едва мы с братом очутились в детской, он плотно прикрыл дверь, предварительно убедившись, что в коридоре никого нет, и никто нас не услышит. Шура уже была в кровати, в окружении плюшевых игрушек. Борис громким шёпотом, сбивчиво, путано и волнуясь, наконец, выложил мне свои мысли по поводу старичка из Летнего сада.

* * *

– Лиза, иди сюда ко мне, только тише! Шура спит? Так вот, слушай же. Помнишь, мы прогуливались с папой, когда ему не надо было на службу, помнишь? Был солнечный день, он водил нас на Петербургскую сторону в зоосад. Помнишь? А потом мы прогуливались по улицам, папа купил нам воздушных шариков и мороженого. Помнишь? Так вот, мы шли по какой-то улице, не знаю, как она называлась… Но только ты разговаривала с отцом, а я смотрел по сторонам. И вот… я увидел какую-то лавку, там в витрине сидел старичок и читал книгу. А потом он поднял голову, увидел, что я на него смотрю, и подмигнул мне.

– Ну, и что же?

– А то, что это он и был… Старичок из Летнего сада. Там, в витрине! Ты что смеёшься, Лизка? Не веришь, что я говорю правду?

– Ну, послушай… Это же глупости! Зачем старичку сидеть в витрине? Он что, в этой лавке продаётся?.. Так не бывает, чтобы людей в витрину сажали!

– А его никто и не сажал, он сам там сидел! Но если ты не перестанешь надо мной смеяться, изволь, я буду молчать…

– Хорошо, ну будет, будет! Я уже не смеюсь! Ну, брось дуться, Боренька…

– Знаешь, Лиза, я наверное, нашёл бы эту лавку, если бы только попал как-нибудь на ту улицу. Только вот кто нас отпустит? Если мы скажем папе или маме…

– Им ничего говорить нельзя! Нам всё равно никто не поверит! Мама, небось, опять скажет, что мисс Мур нам слишком много сказок читала.

– Да. Бедная мисс! Послушай, Лиза, если только мы хотим её спасти, я должен найти этого старичка. Ну, вдруг он знает что-то про этого… Человека со смущённым лицом?

– Тихо! Не говори о нём здесь, дома, а то… мало ли что. И вообще – куда это ты собрался один, так далеко? Кто тебе позволит?»

– Не один, а с тобой! Ну, сестрёнка! Ну, придумай же что-нибудь! Если мы ничего не будем делать, мисс Мур может так и не выздороветь! Неужели тебе её не жалко?

– Мне её жалко. Но чем мы тут поможем? Мне совсем не нравится твоя затея! Скажи уж, что хочешь просто из дома сбежать… Ну, всё-всё, будет, не обижайся! Я подумаю. Обещаю. А сейчас завернись в одеяло, вот так, и засыпай, пожалуйста, а то нас могут услышать.

* * *

И вот теперь мы вдвоём двигались сквозь злой рой снежинок через мост и вперёд, по Каменноостровскому проспекту. Трудно представить более неподходящую погоду для такой прогулки! Я почти ничего не могла различить перед собой, кроме мрачных и, как мне казалось, зловещих силуэтов каменных зданий. Прохожих на улице почти не было. Я несколько раз предлагала брату вернуться и сделать новую попытку в более погожий день, но Борис упрямо качал головой и утверждал, что раз уж мы начали это дело – нельзя его бросать, ничего не добившись.

Дома я, как смогла, постаралась обеспечить нам «алиби» – это слово я часто слышала от нашего отца, известного в Петербурге адвоката. Однажды я попросила папеньку разъяснить, что это значит: оказалось, алиби в переводе с латинского означает «где-либо в другом месте» и помогает доказать невиновность предполагаемого преступника. Мне отнюдь не хотелось быть в роли преступницы, но что же делать? Мама ни за что не отпустила бы нас одних так далеко, да ещё в такую погоду. Поэтому сначала я зашла после обеда к мисс Мур и убедилась, что та лежит в постели и состояние её со вчера ничуть не улучшилось. Затем я подошла к маме и объявила, что иду учить урок по французскому к моей приятельнице Ане Березиной, которая жила совсем близко, за два дома от нас. Маменька Анюты имела родственников во Франции и своих детей старательно приучала к французскому языку, а я частенько пользовалась помощью подруги в приготовлении уроков, чтении и пересказах. Для моей матери это прозвучало убедительно. Борис же со своей стороны заявил, что ему скучно, свои уроки он выучил и желает идти со мною к Березиным. Мама отпустила нас с условием вести себя у Березиных прилично: не шуметь и не докучать хозяевам.

Таким образом, из дома мы выбрались. Я с опозданием подумала, что надо было предупредить Анюту о нашем побеге; впрочем, если бы мама нас хватилась, это всё равно бы не помогло. Я заметила, что Борис считает улицы, пересекающие Каменноостровский; в общем, я помнила, что здесь мы гуляли с отцом, но моя наблюдательность была хуже, чем у брата, и куда мы идём, я вовсе не представляла. Борис же уверенно свернул на Большой проспект, затем мы нырнули ещё в какую-то улочку, я лишь успела прочитать название: «Ординарная». Злой холодный ветер грубо толкнул меня в спину и вдруг пропал, точно ему приказали успокоиться! Чем дальше мы двигались по улице, тем тише становилось. Колючая снежная крупа превратилась в невесомые снежинки, легко парившие в воздухе. Я оглядывалась в изумлении; Борис же задумчиво покусывал палец, затем потянул меня через улочку – мы остановились у какой-то лавки. Вокруг не было ни души.

* * *

Я смотрела на вывеску: сначала не смогла ничего разглядеть, но, как только мы вступили на крыльцо, над нами стали отчётливо проступать буквы странного серебристо-зелёного цвета. Скромная надпись гласила: «Книжная и сувенирная лавка г-на А. И. Вортеп-Бара». Я громко фыркнула.

– Что за дурацкое имя! Никогда такого не слышала. Ой… Боренька, ты только взгляни!

Да, тут было на что посмотреть! Тёмная витрина вдруг засветилась, и на ней стал виден занавес – точно в театре. Занавес пополз вверх, и нашим взорам открылась изумительная картина: витрина представляла миниатюрную комнатку с мебелью и книгами; ещё там стоял стол со свечой, мягкие кресла. На одном из кресел лежал рыжий кот – он, казалось, дремал, но его прищуренные изумрудные глаза пристально следили за нами. По комнате сновали несколько мальчиков в одинаковых одеждах: один смахивал пыль, другой складывал книги, третий перебирал что-то в нарядных крошечных коробочках, четвёртый почтительно протянул на подносе стакан с чаем… почтенному седому старичку, что сидел в кресле с книгой в руках. Старичок кивком поблагодарил мальчика, взял стакан, отхлебнул – затем повернул голову и взглянул прямо на нас! Он улыбнулся, спокойно и приветливо, будто старым знакомым – и точно, я тут же узнала его! Борис не ошибся: это был тот самый старичок, встреченный нами в Летнем саду. Я стояла, ошарашенно уставившись на витрину, затем перевела взгляд на брата и удивилась: Борис смотрел на старичка и улыбался ему в ответ!

– Боренька, но как же так? – пробормотала я. – Ведь они… Ведь это куклы! Они ненастоящие! Они совсем маленькие и выставлены в витрине!

При этих словах старичок пристально взглянул на меня и отрицательно покачал головой. Я взвизгнула – настолько меня напугала эта странная кукла, не больше локтя в высоту.

– Боренька, пойдём домой, – дрожащим голосом пролепетала я, – не знаю, как это у них устроено, но, если…

Кукла посмотрела на меня уже строго, вновь покачала головой. Затем встала, поклонилась и приглашающим жестом указала на вход в лавку.

– Ну что, видишь? Он хочет, чтобы мы вошли! – торжествующе выпалил Борис. – Ну, пойдём, тебе разве не интересно?

Нет, мой брат всё-таки был совсем ребёнком! Кукла, которая общается с людьми и слышит их разговоры сквозь витрину, показалась мне гораздо более страшной, чем интересной. Но рассуждать было некогда: Борис уже тянул на себя тяжёлую дверь – не могла же я оставить его здесь одного! Я взяла его за руку и первой переступила через порог. Нас встретил мягкий, певучий звон колокольчика, и первым, кого я увидела, был большой рыжий кот с изумрудными глазами. Он вскочил с кресла, точь-в-точь такого же, как в витрине, потянулся и оценивающе поглядел на нас. Затем поднял хвост трубой и направился в глубину лавки, точно приглашая нас следовать за собою.

Я пошла первой – из полутёмной передней мы попали в саму лавку… Как описать моё впечатление от увиденного? Снаружи это было приятное, но очень скромное небольшое помещение. Но стоило мне сделать несколько шагов, как книжная лавка будто бы начала медленно расти вверх и вширь; я увидела винтовую лестницу, ведущую на верхние этажи, которых было не то три, не то четыре. Комната была круглая и очень тёплая. Длиннейшие стеллажи, уставленные книгами, убегали ввысь, насколько хватало глаз; всё помещение лавки освещалось свечами, которые горели гораздо ярче обыкновенных, да ещё уютно потрескивал огромный камин. Однако в комнате совсем не пахло дымом или воском; вместо этого ощущался лёгкий свежий запах хвои – я различила букеты сосновых и еловых веток, стоявших в больших вазонах.

Сколько же здесь было книг! Я никогда не видела их столько разом, да и вообще не представляла, как можно собрать столько книг в одной комнате… Я подняла голову: куполообразный потолок терялся в вышине… Мы сделали несколько шагов вслед за нашим удивительным провожатым. Прямо у камина лежал пушистый тёмно-зелёный ковер, и стоял тяжёлый дубовый стол, где были разложены книги и различные игрушки, которые я пока не успела рассмотреть. Ещё там было точь-в-точь такое же кресло, какое мы видели в витрине; только сейчас оно пустовало. Я покосилась на диван, что находился неподалёку: на нём были рассажены в ряд несколько одинаковых кукол – те самые мальчики в одинаковых одеждах, что хозяйничали в витрине. Ростом они были почти что в половину меня. Ещё один такой мальчик стоял у стола с красивой, яркой коробкой в руке. Из любопытства я заглянула туда: там лежал изумительнейший набор красок: столько разных оттенков я и вообразить не могла; ещё там были всевозможные кисти, цветные карандаши…

– Боренька, глянь, какая красота! – восхищённо выдохнула я.

Кукла взглянула на нас обоих и улыбнулась.

– Желаете приобрести? – приятным, хотя немного писклявым голосом поинтересовалась она. – У вас, милая барышня, отменный вкус.

Я завопила от неожиданности и отшатнулась, едва не наступив на кота; тот возмущённо зашипел, но я готова была поклясться, что он ухмыльнулся себе в усы… Да что это за странное место?! Борис, однако, оставался спокоен, и я даже восхитилась его хладнокровием.

– Большое спасибо, – ответил он кукольному мальчику, – но сейчас мы хотели бы видеть хозяина лавки.

Мальчик невозмутимо поклонился и, быстро перебирая ногами, заскользил куда-то меж стеллажей… Подошёл другой мальчик (или тот же самый? они все были совершенно неотличимы друг от друга) и поставил на стол серебряный поднос с разнообразными сладостями: марципаном, шоколадными конфетами, яркими леденцами, кексами с изюмом, клубничным вареньем, карамелью, мармеладом, яблочной пастилой, жареным миндалём… Я бездумно созерцала всё это великолепие, когда брат подтолкнул меня локтем. Я обернулась.

Перед нами стоял хозяин лавки: почтенный старичок, невысокий и благообразный, с серебристой бородкой и совершенно седой, хотя и вполне густой шевелюрой. Он был одет в слегка старомодный сюртук и опирался на трость; на его безымянном пальце тускло поблёскивало кольцо с изумрудом. Ещё я заметила, что руки его были тонки и изящны, точно у музыканта. Вот только его голубые глаза сейчас совершенно не выглядели старчески-выцветшими; наоборот, взгляд был острым и пронизывающим.

Да, теперь, увидев его воочию, я вспомнила: тогда, в Летнем саду, конечно же, был он.

– Господин Вор… Ворп… Вотр… – брат замялся; у него была замечательная память на лица, но не на имена.

– Господин Вортеп-Бар? – пришла я на помощь. – Простите, что мы вот так ворвались к вам…

Хозяин широко улыбнулся, отчего вокруг его глаз лучами собрались морщинки.

– Во-первых, милая барышня, вы не ворвались, а зашли в мою лавку, куда может прийти всякий, не правда ли? Во-вторых, если не ошибаюсь, мы знакомы: вы видели меня на прогулке в Летнем саду, а ваш братец ещё и раньше. В-третьих, зовите меня лучше Андреем Ивановичем – так проще. Ну а в-четвёртых, вы ведь проделали такой долгий путь одни не ради покупок, верно?

– Верно, господин Ворпреп… То есть, э-э-э, Андрей Иванович, – решительно подтвердил Борис. – Я помню, как вы себя повели тогда, в саду, с тем неприятным господином, который просыпал вам на колени свои мятные лепёшки. Вы не думаете, что он… м-м-м, несколько странный?

– Думаю, – согласился Вортеп-Бар.

– А… вы случайно не знаете, кто он такой?

– О, нет, – покачал головой хозяин.

– И вы не встречали его раньше?

– Я пару раз замечал его на улицах, – прозвучал лаконичный ответ.

Беседа зашла в тупик, и я пожалела, что мы, рискуя навлечь на себя гнев маменьки, потеряли столько времени. В самом деле, даже если этот господин что-то знает, с какой стати ему откровенничать с незнакомыми детьми? Я опустила голову. Бедная мисс Мур…

Брат тоже помрачнел.

– Думаю, друзья мои, мы не с того начали, – нарушил молчание Вортеп-Бар. – Ведь вы пришли с определённой целью? Присядьте, отведайте сладостей – держу пари, вас не часто балуют дома таким угощением – и расскажите мне всё.

* * *

По мере того, как мы, перебивая и дополняя друг друга, выкладывали нашу историю, мне пришло в голову: а ведь хозяин лавки – первый, с кем мы решились поговорить о Человеке со смущённым лицом. Он слушал внимательно, не высказывая ни недоверия, ни насмешек, и я даже приободрилась. Нечасто взрослый слушает тебя так. Однако господин Вортеп-Бар всё больше мрачнел.

– Значит, всё это его проделки… – пробормотал он. – А я-то думал… Не на того пенял, значит.

– Что?! – в один голос воскликнули мы. – Так вы знаете, кто он?!

– Боюсь, я ошибся и принял его за другого, – ответил нам Андрей Иванович Вортеп-Бар. – Дело в том, что тот, другой, может иметь множество лиц, но он бы не осмелился… Вот что, дружок, – прервал хозяин сам себя, обращаясь к Борису. – Опиши-ка мне ещё раз, поподробнее, что было в тот вечер у вас дома. Кто где стоял, сидел, кто к кому подходил, и прочее.

– Быстрее будет нарисовать, – подсказала я. – Понимаете, брат отлично рисует, а вот рассказывает слишком скоро и сбивчиво, так что порой и понять ничего нельзя.

* * *

Мы с Вортеп-Баром вместе наблюдали, как под карандашом Бориса возникает наша гостиная, затем появляется Человек со смущённым лицом, приближается к нам… Вбегает Фридрих, затем появляется мисс Мур. Потом Борис изобразил столовую, где мы пили чай, потом – как наш незваный гость поцеловал руку мисс и исчез, а Фридрих кинулся за ним следом…

– Стоп! – воскликнул Андрей Иванович. – Когда он прощался с вами и целовал мисс руку, Фридрих был в комнате?

Мы задумались.

– Кажется, нет, – вспомнила я. – Да, точно! Я же оставила его в гостиной, чтобы он не рычал; а потом, вероятно, наша горничная или няня, проходя, выпустила его, пока мы вчетвером были в столовой. Однако… при чём тут Фридрих? Ему чем-то не понравился этот человек, но Фридрих – всего лишь трусливая, избалованная собачонка.

– Ну, не скажите, милая барышня, он не совсем таков, – Андрей Иванович задумался. – Вот многие люди ведь не любят чёрных зверей, боятся их – а на самом деле чёрные животные, собаки, кошки – они своих домашних от нечистой силы защитить способны.

– Папа наш во всё это не верит, он Фридриха не поэтому завёл, – начала было я, но тут же осеклась. – Нечистой силы, вы сказали?..

Борис с тревогой смотрел в лицо господина Вортеп-Бара.

– Ну, а кто же такой, по-вашему, этот Человек со смущённым лицом? – мягко спросил нас Андрей Иванович.

– Может, он фокусник какой? Этот… как его… иллюзионист? Или там, факир? Помнишь, Лиза, мы на ярмарке видели, как он змеями управлял?..

Андрей Иванович хлопнул ладонью по столу.

– Боюсь, друзья мои, так мы далеко не уедем… Подай-ка мои краски и кисть, – обратился он к кукольному мальчику.

Тот поклонился и засеменил наверх.

– Скажите, Андрей Иванович, – не утерпев, спросила я. – А они, эти мальчики, они, ну…

– Вы хотите спросить, не являются ли они нечистой силой? – Вортеп-Бар расхохотался. – У меня тут кого только не бывает, но эти – просто верные слуги.

– Механические куклы? Вы, верно, сами их изготовили? – спросил Борис с уважением. – А сколько их всего?

Андрей Иванович принялся объяснять, что всего кукольных мальчиков двенадцать, и Борис угадал правильно, но я перебила:

– А там, в витрине, там же вы! И так похожи на себя… – я покраснела, поняв, что говорю глупости.

– Лиза! – с упрёком воскликнул Борис.

– Там тоже куклы, – спокойно пояснил Вортеп-Бар. – Ага, вот и краски! А ну, попробуем!

Он обмакнул кисть и прикоснулся ею к рисунку Бориса. И вдруг, точно по волшебству, карандашные наброски заиграли естественными красками: мы все, вместе с Фридрихом, теперь выглядели на рисунке, как живые; наши комнаты тоже обрели цвет, яркость и объём.

– А вы талантливы, молодой человек, – уважительно произнёс Андрей Иванович. – Мою акварель не обманешь – она оживает далеко не на всех рисунках. Однако надо проверить кое-что… Эй, позови сюда Графского Проказника!

5. Искать того – не знаю кого

Рыжий кот выгнул спину и зашипел; однако хозяин лишь сурово глянул на него, и кот исчез! Просто исчез, точно растворился в воздухе! Не успели мы и звука произнести, как кот вернулся – он появился на столе прямо ниоткуда. Вместе с ним перед нами возник маленький тщедушный человечек, одетый в неприметный костюм, за воротник которого, кот и держал его когтистой лапой. Человечек испуганно воззрился на нас и попытался высвободиться – впрочем, это у него получилось только после того, как кот спрятал когти.

Человечек поклонился. Я уж было подумала, что это и есть тот, кого мы ищем, – однако его круглое лицо с крошечными глазками и носом, до смешного походившим на свиной пятачок, ничуть не напоминало правильные изящные черты нашего незнакомца.

– В-ваша милость, – запинаясь, произнёс человечек. – Ч-чем могу быть полезен?

Я перевела глаза на Андрея Ивановича и ахнула. Вместо старичка в сюртуке перед нами стоял человек, точно сошедший с гравюры восемнадцатого столетия: на нём были старомодные плащ, камзол и сапоги; и он был вооружён тяжёлой шпагой с тремя большими изумрудами на эфесе. Борис тоже был поражён; боюсь, приветливый хозяин лавки казался сейчас чересчур грозным для своего мирного занятия… Вортеп-Бар заметил наш испуг и улыбнулся:

– Прошу извинить, друзья мои, но с некоторыми личностями удобнее разговаривать в таком вот… привычном им виде. Смотри сюда, Проказник! – повысил он голос.

Проказник повернулся к столу, чтобы глянуть на рисунок, и Борис схватил меня за руку:

– Лиза, погляди! У него… хвост!

И правда, кургузый пиджачок не прикрывал бёдер Проказника, и я увидела болтающийся хвост с кисточкой на конце! О, Господи Иисусе… Я упомянула имя Бога мысленно, а не вслух – и всё же Проказник сгорбился, сжался, точно от удара, и громко, угрожающе зашипел, показывая крупные клыки. Его крошечные глазки сверкнули раскалёнными угольями, а из пальцев показались острые, хищные когти… Андрей Иванович мгновенно выхватил шпагу из ножен; изумруды на её эфесе из тускло-зелёных стали алыми, как кровь, а с клинка срывались красные всполохи… Проказник отшатнулся, глаза его погасли; он поджал хвост и жалобно заскулил.

– Не будем пугать наших гостей, – совершенно спокойно произнёс Вортеп-Бар. – И вы, друзья мои, не волнуйтесь – ничего дурного с вами не произойдёт.

Он вложил шпагу в ножны; однако изумруды, украшавшие эфес, продолжали гореть тревожным алым цветом. Я на всякий случай придвинулась ближе к хозяину и только теперь заметила его верного кота – он стоял между нами и Проказником, точно часовой, и не отрывал от него взгляда. Мальчиков-слуг не было видно.

Андрей Иванович без лишних слов взял рисунок Бориса – тот, на котором лучше всего был виден Человек со смущённым лицом, и сунул лист бумаги Проказнику под самый нос.

– Твои фокусы?

Проказник прищурился, поскрёб себя за ухом, наморщил свой нос-пятачок и отрицательно покачал головой.

– Никак н-нет, ваша милость, сами изволите видеть – ни при чём я здесь.

– А то, что ты любой образ принять можешь, какой захочешь, думаешь, я забыл? – спросил Вортеп-Бар.

Он протянул руку и, ухватив Проказника за жидкую бородёнку, подтащил к себе. Изумруд на его пальце, совсем как на рукояти шпаги, казалось, наполнился кровью… Проказник рыкнул, но Вортеп-бар потянулся к ножнам, и его противник заискивающе заморгал глазами.

– Может, из ваших кто? Знаешь его? Встречал? Ну, отвечай правду! – Андрей Иванович говорил обманчиво спокойно, но Графский Проказник мелко дрожал, и, не переставая, топтался на месте.

– Н-не из наших, никак н-нет, ваша милость. Встречал, но не могу з-знать, кто таков. Не н-нашенский…

Андрей Иванович ещё раз пытливо взглянул Проказнику в глаза и разжал руку.

– Хорошо, поверю, что не из ваших, а если врёшь – смотри у меня! Когда увидишь его где бы то ни было – тотчас мне докладывай! Понял, Проказник?

– Всё п-понял, ваша милость, – закивал тот. – Коли встречу, так в минуту к вам примчусь!

– Ну, ступай, – махнул ему рукой Андрей Иванович.

Проказник, в сопровождении кота, начал отступать, кланяясь; когда они поравнялись с камином, Проказник резко развернулся, отодвинул экран и нырнул прямо в очаг… Кот ринулся было за ним, но в морду ему выстрелил целый сноп искр; кот громко фыркнул и отскочил.

– Пусть его, Тихон, оставь, – велел хозяин.

Он повернулся к нам. По правде говоря, колени у меня до сих пор тряслись, а вот Борис стоял совсем спокойно, только слишком уж крепко сжимал мою руку.

– Вот так, друзья мои, – вздохнул Вортеп-Бар. – Я, каюсь, сперва на Проказника думал. Или ещё на кого из той компании, однако же…

– Андрей Иванович, а разве вы не можете Человека со смущённым лицом сюда, к вам так же, э-э-э, вызвать? Вот бы мы всё у него и узнали, – высказал предложение мой брат.

Признаться, мне эта мысль весьма понравилась: в присутствии хозяина лавки даже новая встреча с нашим незнакомцем не казалась мне столь уж страшной. Однако Вортеп-Бар покачал головой. Он уже снова выглядел, как добродушный старичок в аккуратном сюртуке, а изумруд на его пальце вновь обрёл свой природный цвет.

– Увы, дружок, это невозможно. Как я и полагал, он не из тех. А если так – я над ним не властен.

– Из кого это – из тех? – сгорая от любопытства, спросила я.

Хозяин усмехнулся.

– Вы же, моя милая барышня, всё понимаете, а спрашиваете. Будь он Проказнику сродни, не было бы ничего проще, а так… – Андрей Иванович развёл руками.

– Тогда что же нам делать? – спросили мы в один голос.

– Что-то мне подсказывает, что незнакомец ваш так просто не найдётся, пока сам того не пожелает.

Борис печально кивнул, а господин Вортеп-Бар щёлкнул пальцами – появился мальчик-слуга – и шёпотом отдал ему какой-то приказ. Мальчик исчез, но скоро появился, неся на вытянутых руках небольшую книгу. Хозяин положил её на стол – книга прямо на глазах увеличилась в высоту и толщину, она росла и росла, пока не стала просто огромной, обогнав размерами толковый словарь Брокгауза и Ефрона. Я успела прочесть потёртые, витиеватые, старинные буквы на обложке: «Бестиарий», когда Андрей Иванович резко повернулся к нам:

– Вам, дорогие друзья, такое читать негоже. А лучше вот, не хотите ли? – он протянул нам великолепно изданные сказки Пушкина – новые, с яркими иллюстрациями в целую страницу, волшебно разрисованными заглавными буквами; я никогда не видела таких красивых книг. И всё же, листая вместе с братом сказки, я не могла отвлечься от ставшего жёстким и даже хищным лица Вортеп-Бара, пока он сидел, углубившись в свой таинственный фолиант.

Потом мой взгляд упал на рисунки брата, всё ещё лежащие на столе.

– Подождите, господин Вортеп-Бар! Простите… – воскликнула я. – А почему вы спрашивали нас про Фридриха – был ли он в комнате, пока незнакомец целовал руку мисс Мур?

Андрей Иванович поднял голову.

– Так, подумалось… Вот если бы вы пёсика своего в гостиной не заперли, гувернантка, верно, не заболела бы. Как я и говорил – пёс-то защитить вас пытался.

Перед моим мысленным взором снова предстал Человек со смущённым лицом: вот он вошёл в гостиную, начал говорить; я вижу, как шевелятся его узкие губы, его рука дотрагивается до моей, я хватаю подсвечник с горящими свечами… И тут появляется Фридрих, рычит на незнакомца – я прихожу в себя, понимаю, что если только дам себе волю – случится беда со мной, Борисом и всеми домашними.

Фридрих! А мы-то его презирали, считали трусливой пустолайкой! Получается, он тогда спас на всех!

– Но тогда, – спросил брат, – почему мисс Мур всё-таки заболела? И почему именно она?

– Не знаю, дружок. Могу лишь предположить, что ваш незнакомец обладает неким даром воздействовать на человеческое существо… таким вот губительным образом. Одни перед ним более слабы, чем другие. Вот вы с сестрицей, с помощью вашего Фридриха, можно сказать, одержали над ним верх, а гувернантка ваша – поддалась. Вы же сами рассказывали – лишь только он руку её отпустил, она тотчас про него и забыла.

– А как же все остальные? – тихо спросила я. – Чиновник с портфелем? Дама с девочкой и няней? Все другие, кто с ним сталкивался? Неужели они тоже сейчас… – я содрогнулась, представив, во что могла превратиться жизнь этих людей после встречи с нашим незнакомцем. – Им всем нужна помощь!

– Идёмте! – решительно сказал Борис. – Нужно найти их, потому что они, верно, и не понимают, что происходит. И когда мы отыщем Человека со смущённым лицом, мы заставим его… заставим… Ну, словом, не можем мы бросить их так!

– Ценю ваш порыв, молодой человек, – вы рассуждаете как добрый и смелый юноша. Однако заставить вашего незнакомца что-либо сделать вы точно не сумеете. И кто знает, как он вас встретит? Всё это может быть вовсе небезопасно. Но бездействовать не посоветую, да и не в вашем характере у моря погоды ожидать; небось, всё равно на поиски пуститесь. А я тоже, со своей стороны, кое-что попытаюсь разузнать.

Мы договорились с Андреем Ивановичем, что для начала он со своими таинственными помощниками выяснит всё, что можно, о тех, кто пострадал от Человека со смущённым лицом. Наверняка, кто-то из них его запомнил, и, возможно, видел, где он живёт, хотя надежда на это – очень слабая. И второе – надо искать самого Человека со смущённым лицом, пока он не успел навредить гораздо большему числу людей в городе.

– Мы его найдём! – пообещал Вортеп-Бар, и его голубые глаза сверкнули ярко и остро, точно льдинки на солнце. – Разозлил он меня. Хотя я уверен теперь, что он не из тех, кого люди нечистою силой зовут.

– Тогда кто же он? – спросил брат.

– Кто? Не удивлюсь, если человеческой женщиной от человека рождён. Только вот, получил откуда-то колдовской дар – и использует его людям во вред, да притом ещё и прячется. Значит, какую-то цель имеет, и вряд ли добрую, – хозяин лавки хотел ещё что-то добавить, но настенные часы мягко пробили: бом-м, бом-м, бом-м…

– Боже мой, четвёртый час! – воскликнула я. – Нам надо через полчаса быть дома, иначе что я маменьке скажу? Нас никуда больше не отпустят!

Я глянула в окно: на улице опять мела метель, швыряла пригоршни колючих снежных крупинок в стекло, а ветер голодным волком завыл в трубе. Я содрогнулась, представив себе обратный путь к набережной, затем через мост… Здесь, в лавке, было так тепло и уютно, что выходить на улицу показалось страшно – к тому же в это время года очень быстро темнело.

Борис чувствовал то же, что и я, но проявил решительность.

– Идём скорее! Если бегом побежим – ещё можно успеть!

– Успеете, друзья мои! – уверил нас Андрей Иванович. – Я не допущу, чтобы вас наказали за попытку выручить ближнего из беды. И уверен, вы всё же не робкого десятка, – он улыбнулся и махнул кому-то рукой.

С изумруда на его пальце сорвалась зеленоватая молния и отразилась в остекленевших глазах чучела лебедя, которое сидело на шкафу… Глаза чучела ожили, заблестели, оно вытянуло шею, распахнуло огромные крылья и мягко приземлилось рядом с нами. Я ахнула от восторга: лебедь был изумительной красоты, но намного больше, чем обыкновенный.

– Эта птица доставит вас домой вовремя, как бы ни была плоха погода… Ну, милые друзья, надеюсь, скоро увидимся! И советую вам не рассказывать никому из старших о том, что вы видели здесь.

– Всё равно никто не поверит, – шепнула я Борису. – Хоть десять раз расскажи.

Мы уже выходили в переднюю, когда на глаза мне попался кот хозяина, Тихон; по-видимому, его обязанностью было провожать и встречать гостей лавки.

– Андрей Иванович! – крикнула я вслед хозяину. – А как же так: ведь вы говорили, что животные чёрного цвета защищают дом от нечистой силы, – почему же ваш кот рыжий, а не чёрный?

Я была уверена, что хозяин с котом одновременно усмехнулись.

– Рыжий, говорите, милая барышня? – Андрей Иванович глянул куда-то мимо меня, и я едва не подскочила: на пороге лавки сидел, сверкая вертикальными зрачками изумрудных глаз, огромный кот, ростом со всамделишную рысь – только что без кисточек на ушах – и чёрный, точно уголь, без малейшей подпалины.

– Это… Тихон?.. – выдавила я, с опаской разглядывая великолепное животное. – Но тогда почему он…

– Зачем отпугивать посетителей? – рассмеялся господин Вортеп-Бар. – Какой же смельчак ко мне в лавку зайдёт, коли такое диво увидит? Вот и выкручиваемся, как можем.

* * *

Сидя верхом на огромном лебеде, мы неслись сквозь метель. Ветер бесновался, словно задался целью не дать нам вернуться вовремя, снег из колючих крупинок превратился в крупные влажные хлопья; наши пальто и рукавицы уже промокли насквозь. Но самым сильным чувством был страх: я обмерла, вцепившись в Бориса обеими руками, и, вероятно, даже под угрозой смерти не согласилась бы раскрыть глаза и посмотреть вокруг. В воздухе стоял такой шум, что мы с братом не могли бы разговаривать, если бы и захотели. Лебедь мерно взмахивал мощными крыльями; он не собирался сдаваться, однако встречный ветер становился всё сильнее – казалось, нас вот-вот сдует вниз, и мы разобьёмся о землю. Мои руки онемели настолько, что я не могла ими пошевелить… Тем временем в воздухе забушевал настоящий ураган: наш лебедь уже не мог лететь так же спокойно и ровно; ветер пытался отбросить его назад. Внезапно птица сложила крылья и камнем ринулась вниз, от чего сердце у меня провалилось куда-то под колени.

– А-а-а! – мой собственный визг был настолько оглушителен, что на миг перекрыл даже вой бури. Господи, за что гибнем мы с братом… Затем моего лица коснулось что-то холодное, влажное. Я открыла, наконец, глаза, и увидела, что лежу на земле, а подо мной тонкий слой мокрого снега.

– Лиза, очнись! – прокричал Борис. Значит, с ним всё хорошо, слава тебе, Господи. – Ну же, вставай!

Он поддержал меня под локоть, и я с трудом приподнялась: ноги и руки мои были в каком-то оцепенении. Оказывается, мы находились на набережной. Уже стемнело, дальний край моста терялся в снежной круговерти, а до дома все ещё было далеко.

– Мы не можем лететь дальше по воздуху, – задыхаясь, пояснил Борис. – Ветер слишком силён.

– Тогда что же теперь будет?

– Если я правильно догадался… – начал Борис, но не договорил.

Наш чудесный лебедь подошёл к парапету, легко вспорхнул вверх, и… ударившись о тёмные, холодные волны, обратился небольшой изящной ладьёю. Крылья стали парусами, и ветер мгновенно наполнил их; всё это было настоящим дивом, однако у меня противно засосало под ложечкой, когда я представила, что нужно будет спрыгнуть с парапета в лодку. Вроде бы там не очень высоко, но…

– Ой, мамочка… – прошептала я и перекрестилась.

Борис с жалостью поглядел на меня.

– Не бойся, я прыгну первым и помогу тебе.

Мой отважный братишка уже взбирался на парапет, и от испуга за него я позабыла о собственной трусости.

– Нет, стой! Подожди! Надо сказать ему, чтобы приблизился ещё, а то мы окажемся в воде! Лебедь, милый, – закричала я. – Подплыви поближе, пожалуйста!

Я не была уверена, что наш спаситель меня поймёт, но он с готовностью развернулся, захлопал парусами и стал почти вплотную к граниту набережной. Я взяла Бориса за руку, и мы вскарабкались на парапет; прямо под нами покачивалась чудесная ладья.

– Закрой глаза, – предложил брат.

У-ух ты! Это падение было коротким и гораздо менее страшным, чем предыдущее. Удара о палубу я не заметила: волшебная ладья приняла нас упруго и мягко; повернувшись, она понеслась по Неве к Суворовской площади. Мой ужас сменился восторгом – мне уже не надо было бояться высоты, можно было просто наслаждаться чудесным плаванием. Ладья мчалась по реке, не обращая внимания на ветер: она легко, точно в танце, перепархивала с одной волны на другую. Снег продолжал лететь мне в лицо; сквозь белёсую мглу я видела огни набережной и тусклый свет в окнах домов… Мы пересекли Неву вдоль Троицкого моста и нырнули в устье Мойки; здесь было гораздо тише, усмирённый ветер уже не завывал, но изредка прилетал порывами. Ладья пошла медленнее; тут только мне представилось: а если нас кто-нибудь увидит?

– Интересно, нас не заметят? – прочёл мои мысли Борис.

К счастью, в такую погоду людей на улице было крайне мало. Я углядела только одинокого извозчика, который шагом ехал по набережной Мойки, закутавшись по самые глаза и надвинув шапку на нос. Он, конечно, на нас и не посмотрел. Ладья снова повернула, мы вошли в Екатерининский канал и начали продвигаться к Банковскому мосту, неподалёку от которого был наш дом. Когда лебедь замер у самого моста, я снова успела испугаться, представив, что нам придётся как-то вскарабкаться на него – как вдруг один из парусов воспарил в воздухе и превратился в огромное крыло, на которое мы забрались: Борис – с выражением восторга на лице, я – обмирая от страха. Крыло взметнулось, я вскрикнула и почувствовала, что съезжаю вниз, на мост, точно со снежной горки. Отряхиваясь от снега, мы перегнулись через перила Банковского моста, чтобы ещё раз взглянуть на чудесную птицу.

– Лебедь, милый, спасибо тебе! – крикнула я. – Возвращайся к хозяину!

Птица величественно кивнула нам, распахнула огромные крылья, мощным рывком взметнулась вверх и исчезла в чёрном небе. Ветер почти стих, и вьюга закончилась, однако пушистые снежинки всё сыпались и сыпались из низких туч. Было очень тихо.

– Обратно лететь ему, наверняка, легче, – заметил Борис. – Жаль, нам с ним нельзя. Не знаю, как ты, а я ужасно хочу побывать в лавке господина Вортеп-Бара ещё много раз.

Я вздохнула было, но тут же подскочила от испуга. Я заметила нашу маменьку: она направлялась к дому Анюты Березиной, вероятно, за нами. Я подумала, что всё пропало: ни малейшего шанса объяснить наше долгое отсутствие, ложь по поводу занятий французским и вымокшие насквозь пальто у нас не было.

6. Друзья по несчастью

Судя по отчаянному взгляду Бориса, он уже попрощался и с возможностью найти Человека со смущённым лицом, и с дальнейшими визитами в волшебную лавку, и с остальными ожидаемыми радостями и удовольствиями, которые выпадают на долю детей по мере приближения зимы и Рождества… Сейчас мама обнаружит, что моё «алиби» было ложным – и прости-прощай рождественская ёлка, поход в цирк, катание на тройке и подарки – ибо даже если мы до хрипоты будем рассказывать родителям правду, где мы были и что делали, они всё равно решат, что мы лжём.

– Лиза, голубушка, – пробормотал Борис. – Ты же умница, ну придумай, что мы можем сказать… Может, спрячемся где-нибудь, а потом скажем, что заблудились?

– Глупости! – сердито прошептала я, следя, как маменька обстоятельно стряхивает снег с зонта, берётся за дверную ручку…

Наша мать была дамой весьма статною; она никогда не спешила, не суетилась, двигалась и говорила медленно и с достоинством. Мы знали, что, войдя к Березиным, она, прежде чем спросить нас, обязательно перекинется парой слов с их экономкой, затем побеседует с хозяйкой, если та окажется дома… Тут я услышала смех за спиной и знакомый голос: «Лиза, неужели ты?»

Мы увидели Аню Березину с её старшей сестрицей Ириной. Анюта подскочила к нам.

– А мы вот с сестрой сговорились крёстного нынче вечером навестить, да видишь, какая погода дурная? И извозчиков не найти! Немного прошли и вернулись… Лиза, что это с тобою? На тебе лица нет!

Аня удивлённо наблюдала, как я нервно оглядывалась и кусала губы.

– Анюта… а мама твоя дома сейчас?

– Вероятно, уже вернулась. Она сегодня в Дворянское собрание ездила – концерт слушать. А что такое?

Концерт? Концерт – это замечательно! Пока мадам Березина примет маму в гостиной, пока со всеми подробностями поведает ей о прослушанном концерте…

– Аня, душенька, – умоляюще заговорила я. – Мы потом тебе всё объясним, только давай сейчас сделаем так, чтобы мама подумала, что мы с братом сегодня весь день с тобой провели. Мы после обеда должны были к тебе прийти, но…

– Отчего же не пришли? – удивилась Анюта.

– Нет времени рассказывать! Сейчас наша мама с твоей поговорит и велит нас позвать! Надо скорее попросить вашу экономку, чтобы не выдавала нас. Ты попросишь?

Анюта всё ещё не понимала.

– Так что же её просить, она сегодня у мамы сама на весь день отпросилась, ещё и не вернулась, наверное…

Мы с Борисом просияли.

– Так и прекрасно! Анюта, золотко, выручай же! Пойдём сейчас и скажем, что мы с тобою сегодня уроки по французскому учили, а потом… Ну, потом вы с сестрицей нас к крёстному решили взять!

Я дрожала от возбуждения: это было бы прекрасным объяснением и для нашей промокшей одежды; главное было, чтобы Аня и её старшая сестра Ирина не вздумали выдать нас.

– Анет, ну идём домой! – послышался голос Ирины. – Снег-то всё сыплется; сегодня уж не до прогулок.

– Знаешь, Ариша, – быстро заговорила Аня. – Лизе вот нужно, чтобы мы сказали её маме, что они с нами ходили. Давай выручим их, ну что нам стоит? А то им попадёт, и их никогда к нам больше не пустят, и…

Я достаточно хорошо знала сестру Ани, Ирину Львовну: она была молодой, красивой и довольно флегматичной дамой; если что её и волновало, то это были драгоценности, модные журналы, визиты к портнихам и уход за собственной внешностью, а уж никак не наши детские шалости. Она пожала плечами.

– Ах, да говори, что хочешь, только идём поскорее! Я вся продрогла!

Мы все вместе зашагали к парадному входу. Если только маменька не надумала справиться о нас у швейцара, пожалуй, мы с братом ещё могли выйти сухими из воды – разумеется, сухими в переносном смысле, ибо после нашего путешествия по воздуху и воде мы с Борисом были мокрыми насквозь.

* * *

Когда мы вошли в гостиную Березиных, хозяйка дома и моя маменька оживлённо беседовали за чаем. При нашем появлении обе всплеснули руками и посетовали, что это нам вздумалось гулять в такую ужасную погоду, когда ни зги не видно. Маменька Анюты начала было рассказывать, как она добиралась домой от зала Дворянского собрания, но тотчас опять перешла к собственным впечатлениям от концерта. На нас пока не обращали особенного внимания, и я перевела дух. Наша мать выглядела совсем спокойно: похоже, она ничего не заподозрила.

Мы, дети, присели к столу, и г-жа Березина велела подать нам чаю, что было очень кстати – я только-только начала согреваться. Ирина Львовна же подошла к окну, отогнула бархатную штору и начала лениво разглядывать освещённую фонарями набережную.

– …Эта певица просто восхитительна! Потрясающий талант, чудесный голос, а как держится! Просто, изящно, одета со вкусом, никакой вычурности, ни малейшей вульгарности… А ведь она совсем молода! И, говорят, такой бархатный голос, такое контральто редко встречается в нашем сыром климате, – рассказывала г-жа Березина.

– Да вот, кстати, о голосе, – встрепенулась мама. – Не говорила ли я вам, милая, что мы пригласили новую учительницу пения для моей Лизы? Правда, она уже учится играть на рояле, и мне казалось, этого достаточно… Однако в последнее время я заметила, что у неё прорезался красивый, просто очаровательный тембр голоса. Ну и вообще она очень музыкальная и артистичная девочка. Муж согласен, что если Бог дал талант, не годится зарывать его в землю…

Честно говоря, мама лукавила. Это мисс Мур была первой, кто обратил её внимание на мой голос и успехи в музыке и посоветовал пригласить для меня учительницу вокала. Однако маменька охотно подхватила эти разговоры и с энтузиазмом принялась подыскивать хорошую учительницу – как и всегда, её требования к преподавателям были довольно высоки. Помог, как и в случае с мисс Мур, папин друг граф Васильев: он обещал «перетряхнуть» свои многочисленные знакомства в музыкальном мире. Я, разумеется, была рада заниматься пением, а не только игрой на рояле, которую не очень-то любила, однако в этот момент мне стало обидно за нашу гувернантку: маменька могла бы похвалить её за внимание к нам, а не приписывать всё себе.

– О, это очаровательно! – воскликнула г-жа Березина. – Быть певицей так волнующе… Я, правда, сужу по себе: я ужасно хотела стать артисткой, но мой батюшка ни за что не позволил бы – во времена нашей молодости было много предрассудков! Лизонька, может быть, ты споёшь нам что-нибудь, а Ариша проаккомпанирует?

Этого мне, по правде говоря, не очень хотелось, но я побоялась отказываться – вдруг тогда разговоры про музыку перейдут в расспросы, что же мы делали днём? А мы с Анютой так и не успели как следует сговориться.

– Да, Лизуша, спой нам, пожалуйста, – попросила мама, расцветая от гордости.

Ирина Львовна со скучающим видом подошла к роялю, перебрала ноты и вынула из стопки романсов «Выхожу один я на дорогу». Это был любимый романс г-жи Березиной; к её большому сожалению, дочери не обнаруживали ни малейшей склонности к пению. Я с тоской представила, что теперь на мне будет лежать обязанность ублажать своими выступлениями не только моих родителей, но и семьи друзей. Впрочем, брата это тоже касалось: у нас не проходило ни одного праздника или визита гостей без того, чтобы мать или отец продемонстрировали всем его рисунки. Хорошо Борису – он-то мог в это время просто прятаться в детской, на кухне или в комнате мисс Мур, что обычно и делал.

Хотя просто петь для кого-то мне скорее нравилось, чем нет. Когда я замечала в глазах зрителей упоение музыкой, когда меня слушали, замерев, или даже начинали тихонько подпевать – это было куда лучшей наградой, чем аплодисменты или восхищённые фразы.

Я пела романс, краем глаза наблюдая за мамой; она довольно улыбалась, и я совершенно успокоилась – и тут, как назло, на меня напал приступ кашля, не давший закончить фразу…

– Что такое, моя девочка? Ты простудилась? – встревожилась мама. – Вот и голос охрип, и руки ледяные… Ирина Львовна, голубушка, вы уж потрудитесь в другой раз не таскать детей на улицу в такую погоду, – недовольно прибавила она. – Какая была надобность?

Ирина поперхнулась от возмущения и готова была возразить; я думаю, она уж и забыла, о чём мы просили её. А легкомысленная Анюта так и прыснула со смеху, радуясь, что недотроге-сестрице сейчас попадёт. Я испугалась, что наше последнее алиби вот-вот рухнет, и поспешно заговорила:

– Мамочка, Ирина Львовна не виновата, мы сами напросились! А сейчас идёмте домой, пожалуйста! Если я согреюсь и лягу в постель, мне сразу станет лучше, правда-правда! Да и мисс Мур надо проведать, как она там…

– Ах, ну да… Представьте, милая: гувернантка наша больна, теперь вот Лиза заболела, а там, не дай Бог, ещё и младшие! Я с ума сойду! – маменька застегнула мне пальто, пощупала рукавицы у Бориса – разумеется, они были насквозь мокрыми – и сокрушённо покачала головой.

Я же нарочно притворялась, что плохо себя чувствую и мечтаю лечь, лишь бы уйти от Березиных поскорее. Ещё и с Анютой придётся объясняться, а я была не готова рассказывать ей правду; значит, следовало что-то выдумать. Я вздохнула: как же это утомительно – постоянно обманывать и выкручиваться!

Мы вышли на улицу. Вьюга совершенно улеглась, небо прояснилось, даже проглядывали звёзды; под ногами похрустывал первый снег.

– Будем загадывать желание? – шепнул Борис. – Ты только снега не ешь, тебе нельзя – а я съем за нас обоих!

Он улучил минуту, пока мама отвернулась, и сунул в рот горсть пушистого снега. Я без слов знала, что он загадал: нам очень хотелось снова оказаться в волшебной лавке господина Вортеп-Бара… Хотя после визита к Березиным, где было так обыденно и скучно, по мере приближения к нашему дому все те чудеса стали казаться мне сном или видением. А вдруг проснусь завтра, и окажется, что я тяжело больна, у меня температура, а вчерашнее мне просто почудилось?

Я вздрогнула от этой мысли и сжала руку Бориса. Когда мы вернулись домой, мама спешно позвала Егоровну и велела ей уложить меня, принести горячего чаю, малинового варенья и измерить мне температуру. Градусник няне был не нужен: температуру у нас она безошибочно определяла своей опытной, натруженной ладонью.

Я тихонько попросила Бориса постучаться к мисс Мур и узнать, как она поживает. А ещё подумала, что вот ей-то я, наверное, смогла бы рассказать о господине Вортеп-Баре – если только она в состоянии меня выслушать.

– Пока не нужно, – заявил в ответ Борис. – Я вот думаю, если мисс станет лучше, мы могли бы её невзначай привести туда, понимаешь? Ну, притвориться, что хотим в зоосад пойти, или ещё что… Вдруг, когда познакомится с Андреем Ивановичем, она, м-м-м, выздоровеет?

Я не была в этом уверена, но, возможно, попробовать стоило. Мне вдруг снова пришла пугающая мысль, и на этот раз я решила поделиться своими опасениями с братом:

– Послушай, а если мы завтра проснёмся и ничего этого не вспомним? Вортеп-Бара, кота Тихона, Графского Проказника, мальчиков, лебедя? Просто забудем, как мисс и все другие – Человека со смущённым лицом?

Борис в ответ хитро улыбнулся и показал мне удивительный предмет, вынув его из-за пазухи: это было перо, похожее на гусиное, только гораздо больше. Стержень пера отливал тускло-зелёным, как изумруд Вортеп-Бара, а опахало излучало серебристый свет.

– Какая красота! – воскликнула я.

– Я подобрал его на набережной, так что лебедь не обидится. Не бойся, мы ничего не забудем, – сказал он, подмигнув мне.

* * *

В следующие несколько дней ничего примечательного не случалось: к нам всё так же приходили учителя, погода была довольно противная, поэтому мы почти не гуляли. Я ломала голову, что можно сделать, чтобы поскорее отыскать Человека со смущённым лицом – однако, когда сидишь дома, какие уж тут поиски! У мисс Мур дела тоже шли неважно: она вроде бы и встала с постели, но в этой вялой, бледной женщине с неподвижным лицом и остановившимися глазами мы не могли узнать нашу чуткую, внимательную, жизнерадостную гувернантку! Она выполняла свои обязанности: садилась завтракать, обедать и пить с нами чай, читала вслух, проверяла уроки… Однако еда в её тарелке вечно оставалась нетронутой; читала она даже более монотонно, чем дьякон читает Евангелие по воскресеньям, так что слушать было просто невозможно. А когда мы отвечали ей уроки, то словно говорили в пустоту: я нарочно делала грубые ошибки, чтобы проверить: не кажется ли нам? Увы! Мисс Мур лишь мерно кивала в ответ на совершенную несуразицу, которую я несла. Хорошо ещё, что маменька этого не слышала, не то она бы немедленно указала мисс на дверь!

Всё это время Борис томился и чувствовал себя, как на иголках. Он не скрывал, как хочется ему снова побывать в лавке Вортеп-Бара, да и вообще, с того дня бездействие стало ему невыносимо. Помимо жалости к мисс Мур, ему ужасно хотелось самому проявить смелость, вывести её обидчика на чистую воду и заставить его вернуть нашу любимую гувернантку, от которой осталась одна пустая оболочка. Полагаю, на него произвела впечатление сцена с Графским Проказником и волшебная шпага Вортеп-Бара; у брата аж глаза сверкали, когда он в сотый раз пересказывал это всё. Однако я напоминала, что он, Борис, – отнюдь не господин Вортеп-Бар, да и Человек со смущённым лицом – не Проказник. Даже если мы и встретим его случайно, всё равно ничего не сделаем, разве что как-то передадим Вортеп-Бару, где искать нашего незнакомца.

Так что я советовала Борису успокоиться и не предаваться пустым мечтаниям; однако брат обижался и твердил, что я ничего не понимаю! Ну да что поделаешь – он был просто мальчишкой, совершенным ребёнком! Мы договорились, что при родителях станем делать вид, будто мисс здорова и всё идёт как раньше. Это было не так сложно: обычно мама, вернувшись из гостей, от портнихи, с литературного вечера, из театра или с концерта заставала нас мирно читающими или играющими в детской под присмотром мисс Мур. Папа же, вообще, был всегда занят и редко обстоятельно вникал в наши дела, если только ему не докладывали о каком-либо происшествии. Поэтому для старших у нас всё было хорошо. Вот только нам спокойствие это казалось весьма хрупким и обманчивым.

* * *

Мы с братом убедили мисс Мур снова выходить на прогулки – с начала декабря погода, как по заказу, стала просто чудесной. Лёгкий морозец, пушистый снег, солнце, яркие звёзды по вечерам… Борис особенно усердствовал, убеждая, что прогулки пойдут мисс Мур на пользу. Но нужды стараться не было – мисс апатично согласилась, когда мы предложили ей пройтись по Невскому, и своим новым, лишённым интонаций голосом велела нам одеваться потеплее.

На улице, и вправду, было замечательно хорошо. Невский проспект уже начинали украшать к Рождеству, и мне весело было воображать нарядные ёлки, праздничные базары, множество огней и музыки, тройки с бубенцами, всевозможные кукольные рождественские мистерии на улицах и площадях… И вдруг рядом с нами раздался громкий детский плач – вернее, даже не плач, а яростный вопль… На углу Невского и Малой Морской я увидела старушку с совсем маленькой девочкой. Уж не знаю, чем старушка не угодила своей подопечной, однако та в гневе швыряла в неё игрушки и топала ногами, затем бросилась на землю и завопила ещё громче. Няня растерянно и жалобно причитала, стараясь утешить ребёнка, но все усилия были тщетны. Я хотела было пройти мимо – что такого интересного в детских истериках? – и тут мой взгляд упал на лицо девочки с курносым носиком и большими карими глазами; я мгновенно узнала её. Это были те самые малышка и няня, которые имели несчастье столкнуться с Человеком со смущённым лицом неподалёку отсюда, чему мы с братом были свидетелями.

Я глянула на Бориса, проверяя свою догадку, но брат сообразил быстрее меня. Он наклонился к Шурочке и шёпотом велел ей дать свою куклу малышке, чтобы та перестала плакать. Шура, с высоты своих четырёх лет, была этим не совсем довольна, однако она обожала брата и почти никогда ему не перечила. Шура присела перед малышкой на корточки и стала показывать ей куклу. По счастью, та заинтересовалась, и, хотя не сразу, но перестала кричать. Вскоре девочки уже мирно играли вместе; Шура предложила малышке собрать раскиданные игрушки, и та с важностью принялась наводить порядок. Няня, вздохнув с облегчением, присела на скамейку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.