Анфиса Каховская
Правдивая история короля Якова

ПРЕДИСЛОВИЕ

Огромный дракон, блестя на солнце чешуей, взмыл в воздух. Гномы, стоявшие у подножия горы, подняли боевые топоры, эльфы, укрывшиеся в ущелье, нацелили свои луки. И тут прямо перед драконом появился рыцарь на белом коне. Он поднял свой меч и…

Впрочем, в этой истории нет ни драконов, ни эльфов с гномами, ни рыцаря на белом коне.

Хотя рыцарь есть.

Но он не рыцарь.

И коня, честно говоря, у него нет.

«Что же это за история?!» – возмущенно скажет читатель.

Что ж, никто не неволит вас это читать. Главное счастье читателя в свободе выбора.

ГЛАВА ПЕРВАЯ,
в которой вместо Короля появляются какие-то непонятные герои.

Стражники появились неожиданно. Когда спектакль уже закончился, и казалось, что беспокоиться больше не о чем. Пармен даже позволил себе расслабиться, перестал внимательно осматривать окрестности и просто кланялся вместе с остальными артистами, когда Северин тронул его за рукав и указал глазами направо: со стороны деревни к ним приближались трое стражников.

Пармен, продолжая улыбаться, постарался оценить сложившееся положение: спектакль окончен, а значит, предъявить им обвинения в подстрекательстве стражники не смогут, даже если кто-то из зрителей и намекнёт им на крамольное содержание пьесы – надо стоять на том, что действие спектакля происходит в вымышленной стране и ничего общего с Древией не имеет. Об этом было сто раз говорено с артистами, а в каждом из них Пармен был уверен. А обыскивать их можно сколько угодно – ничего противозаконного среди их вещей не было.

Пармен ещё не знал, какой сюрприз приготовил ему собственный сын!

Артисты кланялись. Зрители энергично хлопали. Женщины утирали фартуками слёзы. Молоденькая крестьянка с горящими глазами вручила огромный букет Иларию. Это Пармена не удивило. С тех пор как Иларий перешёл на главные роли, всей труппе постоянно приходилось стоически выдерживать истерические атаки его юных поклонниц, на которых он действовал, словно зараза: стоило девушке посмотреть пьесу, и она заболевала им, как какой-то неизлечимой хворью. Но, в конце концов, они ведь и взяли его именно для того, чтоб ни у кого не возникло сомнений, что у них обычная театральная труппа.

Продолжая кланяться вместе со всеми, Пармен покосился направо: стражники приближались. Не спеша, вразвалочку. Они ощущали свою власть, им торопиться было некуда.

– Стражники, – шепнул Северин, обманутый, видно, показным спокойствием Пармена.

– Ничего, у нас всё в порядке, – шепнул тот в ответ.

– А Трава?

– Это всего лишь трава, не паникуй.

– А вдруг у них Слово Арна? – тихо спросила, стоявшая с другой стороны и прислушивавшаяся к их разговору Каролина.

– У них его нет, им не по рангу иметь Слово Арна.

– А если есть?

– Нас не за что арестовывать, поверь мне.

– Вот уж точно! – в её голосе из-за иронии проглядывал страх.

– Если и есть за что, то они этого не знают, – ободряюще кивнул ей Урош.

Крестьяне, стоящие вокруг импровизированной сцены, заозирались и стали торопливо расходиться. Хотя, впрочем, не все. Некоторые, не двигаясь, следили за подходившими стражниками, ожидая, вероятно, объяснения их появления – люди падки на зрелища, это давно известно. Только восторженная девица, подарившая Иларию цветы, неподвижно стояла, раскрыв рот и не отрывая от него глаз. Да и он тоже, как всегда после спектакля, пребывал в своих грёзах и не видел ничего вокруг. Пармен ткнул его в бок:

– Очнись, олух! Стражники!

И тут же повернулся к своей небольшой труппе:

– Без паники. У нас всё в порядке.

Когда кто-то вам говорит «без паники», это означает только одно: что есть основания для паники. Впрочем, не было необходимости дополнительно нагнетать обстановку: встреча с представителями власти любого человека заставляет инстинктивно напрягаться. Даже если он чист перед законом, как младенец.

Чего нельзя было сказать об артистах.

Пармен сделал пару шагов навстречу стражникам. Просто для того, чтобы они увидели, что он здесь главный.

Шедший впереди высокий стражник подкручивал усы. Такие ухоженные усы, несомненно, могли быть только у того, кто очень себя любил.

– Артисты? – вопрос не позволял заподозрить его в излишке интеллекта.

Но Пармен привык к манере людей этого сорта начинать разговор с тупого вопроса и с готовностью подтвердил феноменальную догадку стражника:

– Так точно, артисты. Вот закончили спектакль. Только что.

И он махнул рукой в сторону уходивших зрителей, словно в подтверждение своих слов.

– Что за спектакль? – усатый со скучающим видом переводил взгляд с одного артиста на другого.

«Ну, а это-то тебе зачем?» – подумал Пармен, но вслух сказал: «Царевич Амалат», историческая трагедия.

И указал на свой костюм.

– Разрешение есть? – продолжал усатый таким тоном, словно отвечал надоевший урок.

– Конечно. Я принесу, – Пармен направился к повозке.

Но стражники не стали дожидаться, и все влезли за ним, хотя развернуться там троим было негде. Усатый с тем же скучающим выражением на лице просмотрел предъявленные Парменом бумаги.

– Куда направляетесь?

– В Столицу. На празднования в честь назначения нового Короля. Будем представлять пьесу в честь этого радостного события.

Стражник вяло кивал, осматривая внутренность повозки.

– Ничего запрещённого не везёте?

– Как можно! Мы артисты.

Двое других стражников в это время лениво ворошили вещи, лежащие в повозке. По их лицам было видно, что они не ожидают найти ничего для себя интересного, а делают это, просто чтобы показать свою власть.

– Что тут у вас? – зевнул усатый.

– Костюмы, реквизит. Личные вещи.

Со стороны действия стражников напоминали спектакль, но спектакль очень плохой, с бездарными актёрами, которые просто выполняют набор заученных, давно надоевших им действий. Даже зрители, оставшиеся в надежде увидеть что-то интересное, почувствовали, видно, эту фальшь и разошлись.

Два стражника без энтузиазма продолжали ковыряться в тряпье, словно единственной их целью было устроить бардак. Впрочем, не исключено, что так оно и было.

– А это что? – Усатый вытащил из-под вороха костюмов большой пучок сухой травы, подозрительно понюхал.

– Это цветы. Реквизит для спектакля, – как можно спокойнее пояснил Пармен.

– Цветы?!

– С ними во втором действии выходит невеста царевича Амалата.

– Вот с этим веником?

– Да. Она… как бы это сказать… тронулась умом, и ей кажется, что это шикарный букет.

Пармен поймал встревоженный взгляд Северина, следившего снаружи за тем, что происходит в повозке. Усатый покрутил траву и кинул обратно. Северин еле заметно выдохнул.

Чувствовалось, что стражники вот-вот уйдут. Они с самого начала не проявляли служебного рвения, а теперь чуть не засыпали на ходу: повозка артистов оказалась на редкость неинтересным местом. Но один из них неожиданно выудил откуда-то снизу небольшую потрёпанную книжку. При взгляде на неё у Пармена упало сердце.

Стражник протянул находку командиру. На их лицах было написано, что книги не часто попадают к ним в руки. Усатый посмотрел на неё так, будто опасался, не укусит ли она его, и перевёл вопросительный взгляд на Пармена.

– Это… Это…

– Это пьесы, – в повозку легко запрыгнул Иларий.

Видно было, что это слово ни о чём не говорило стражнику, и Иларий пояснил:

– Тексты наших спектаклей. Кому что говорить, кому когда выходить.

Стражник поморщился, будто съел какую-то гадость, и принялся листать «пьесы». Пармен почувствовал, что у него даже дыхание останавливается. А Иларий продолжал бодро тараторить:

– Для спектакля обычно сначала пишется пьеса. Там, в ней, бывает история. И описываются все герои, и какие на них костюмы, и что стоит на сцене. Чтоб никто не перепутал. Ничего. И не забыл. Чтоб.

Он как можно непринуждённее улыбался, но, судя по всему, его убийственная для молоденьких дурочек улыбка совершенно не действовала на облечённых властью дураков. Усатый продолжал листать книгу. Делал он это без малейшего выражения на лице, и Пармен, искоса следивший за ним, не понимал, пора ли им читать отходную молитву или есть ещё надежда, что пронесёт. Зато он прекрасно заметил, что у Илария, продолжавшего беззаботно нести свою чушь, дрожали руки и на лбу выступила испарина.

– Костюмы? – рассеянно спросил усатый, видимо, уловив знакомое слово среди всей той галиматьи, что вывалил на него испуганный пацан. – Ладно, уходим.

Он захлопнул книгу и сунул её Иларию в руки. Тот чуть не присел от облегчения.

Один за другим стражники спрыгнули с повозки и с достоинством удалились.

Как только они скрылись из виду, Пармен выхватил у Илария книжку и принялся с остервенением дубасить его ей по чём попало.

– Говорил тебе, эта твоя книжка нас под монастырь подведёт! Хочешь всё погубить?

– Папа, но ничего же не случилось! – Иларий закрывался от ударов руками. – Я и обложку на ней поменял. Никто не догадается, что в ней на самом деле!

– Ты думаешь, все стражники такие же тупые, как эти? А если кто-нибудь вместо того, чтобы слушать твою трепотню, внимательно вчитается в то, что там написано? Мы все окажемся в тюрьме – это ты понимаешь? А сейчас – именно сейчас – нам никак нельзя рисковать! Ты разве не знаешь, ЧТО мы везём в Столицу!

Пармен наконец устал лупить сына. Он швырнул книжку на груду тряпья и уселся на узкую скамейку, тянувшуюся вдоль борта повозки. Иларий с виноватым видом присел рядом, очень натурально изображая, как ему больно – артист, он и есть артист.

В повозку влез Северин, а за ним Каролина и Урош – теперь вся небольшая труппа была в сборе.

– Ну, всё же в порядке, Пармен, – миролюбиво сказал Северин, – завтра мы будем в Столице. А от книги Иларий сегодня же избавится.

Последнюю фразу он произнёс, выразительно посмотрев юноше в глаза.

– Ни за что! – тут же отозвался тот.

– Вот почему Северин понимает, что ему говорят, а ты нет? – вздохнул Пармен. – Он тебя ненамного старше, зато гораздо умнее, – и вдруг он приосанился и продолжил с лёгкой дрожью в голосе: – Ты думаешь, что показываешь свою любовь к Королю? Нет, ты показываешь только свою глупость и безответственность. Любить Короля – это не значит выучить наизусть его биографию. Потом, когда он вернётся на престол, – а я верю, что это будет скоро, – вот тогда можно будет демонстрировать свои чувства. А сейчас, кстати, от нас зависит, как скоро наступит это время. И я не хочу, чтобы из-за самонадеянности глупого недоросля сорвалась тщательно подготовленная операция, на которую вся страна – да, вся Древия! – возлагает надежды.

Он словно читал монолог из патриотической пьесы, и впечатление усиливал его бархатный камзол, который он ещё не успел снять после спектакля. Были бы тут зрители, они наверняка зааплодировали бы, но окружавшие его коллеги по труппе давно привыкли к его манере время от времени переходить к пафосным речам.

Тем не менее, его слова произвели на них впечатление. Даже легкомысленный Иларий притих и задумчиво смотрел вниз.

– Мне тоже дорога эта книга, – продолжал Пармен. – Но её надо уничтожить. И не спорь! Поверь, мне очень тяжело это говорить, тем более, что я… – он помолчал, – начал уже писать пьесу о нашем Короле. И кульминацией её будет его триумфальное возвращение! А чтобы оно действительно состоялось, мы должны привести Траву в Столицу. Мы должны сделать это во что бы то ни стало. Но сейчас книга опасна для нас, и от неё надо избавиться.

Все молча опустили глаза, будто речь шла о покойнике. Иларий, лицо которого загорелось огнём, когда отец упомянул пьесу о Короле, вздохнул:

– Я завтра её выброшу. Сожгу. Днём. Утром.

– Так, – сказал Пармен, тем самым ставя точку в этой сложной теме. – Дорога ещё долгая, будем ехать и ночью. Чем раньше приедем, тем лучше. Сейчас разоблачаемся. Каролина, у моего камзола опять пуговица оторвалась. И надо бы здесь прибраться после этих служителей порядка.

– Служителей беспорядка, – вставил Иларий пришедшую на ум остроту.

– Траву надо сложить аккуратно.

Но не успел Пармен это произнести, как Урош протянул ему их сокровище, которое, и правда, напоминало сухой веник. Да, по сути, им и являлось.

Бы.

Если бы не та роль, которая предназначалась этому венику в истории Древии.

– С другой стороны, и хорошо, что она выглядит так безобидно, – сказал Урош, бережно передавая Траву Пармену, – эти дураки ничего не заподозрили.

– Но это не значит, что можно расслабиться, – Пармен обвел всех заговорщиков суровым взглядом командира, – нам ещё надо добраться до Столицы и передать Траву в целости и сохранности.

– Завтра мы уже будем в Столице? – уточнила Каролина.

– Да, – кивнул Пармен, – и прошу не забывать, что это совсем не та Столица, которую мы покинули семнадцать лет назад.

Он обвёл взглядом свою труппу.

– В каком смысле? – спросил Иларий.

– Для тебя ни в каком. Ты вообще не можешь помнить, что было семнадцать лет назад.

– А для остальных? – не унимался Иларий. – Остальные-то помнят. Каролина, ведь ты тоже жила в Столице до отъезда?

– Я был в Столице года два назад. С отцом ездили на ярмарку, – ответил за неё Северин.

– И как? – заинтересовался Урош. – Правда всё, что говорят?

Северин пожал плечами:

– Я ничего такого не заметил. Город как город.

– Это вы просто так удачно попали, – сказал Пармен. – Иногда там, и правда, ничего странного не происходит. А временами, говорят, погода такие штуки вытворяет: то летом все водоёмы покрываются льдом, и на улице настоящий мороз, то зимой на деревьях появляются цветы. То ветер ураганный, такой, что крыши сносит, а то дождь идёт неделю, не прекращаясь, и заканчивается снегопадом.

– Это всё из-за Арна? – Иларий слушал, раскрыв рот.

– До него такого не было, – подтвердил Пармен. – Ладно, все устали, поволновались. Час на отдых. Урош, ужин на тебе. И в путь.

Артисты разбрелись. Сняли с себя пышные костюмы, смыли грим и превратились в обычных людей. Старшие, Пармен и Урош, словно стали меньше ростом, сдулись, обесцветились. Да и младшие как-то одномоментно изменились. Породистый могучий атлет Северин стал похож на простого крестьянина с детски наивным выражением лица. Иларий, гордый царевич, вдруг оказался худеньким юношей, каким-то беззащитным с виду. Даже эффектная красавица Каролина, смыв грим и принявшись за уборку, неожиданно поблекла и стало заметно, что она гораздо старше, чем казалась на сцене.

Разговаривали мало – вся энергия было потрачена на прошедший спектакль. Несмотря на напугавшее всех происшествие, отголоски спектакля ещё витали в воздухе над ними. Так было всегда. Хорошо отыгранный спектакль оставлял в их душах приятное послевкусие – с ним не хотелось быстро расставаться. И хоть цель их пребывания в стране была далека от мира искусства, всё же они были артистами. Настоящими артистами. И представления были для них не столько работой, сколько жизнью.

Иларий сидел на земле в стороне от повозки, грустный, задумчивый. Он прощался со своей книжкой. Уже порядочно стемнело, и, чтобы разглядеть буквы, надо было сильно напрягать глаза. Но ему это не мешало. Он давно знал всю книгу наизусть. На обложке было крупно написано «Пьесы», но это была фальшивая обложка. Настоящее начиналось дальше. Там был титульный лист, от которого Иларий так и не смог избавиться, одевая книгу в чужую «шкуру», хоть и знал, что это огромный риск – не окажись тот стражник таким непроходимым тупицей, он прочитал бы: «Истинная история славного Короля Якова Восемнадцатого, написанная Каромыслиусом Третьим». А любой человек в стране знал, кто такой Яков Восемнадцатый. И каждый стражник знал, что полагается по закону делать с теми людьми, у которых находятся подобные книги. Иларий тяжко вздохнул и перевернул страницу.

ЗАПОЗДАЛЫЙ ПРОЛОГ
« Истинная история славного Короля Якова Восемнадцатого,
написанная Каромыслиусом Третьим»

Что такое справедливость? Задумывались ли вы когда-нибудь над этим? Наверняка хоть раз в жизни вы требовали справедливости. Скорее всего, бывало, что обвиняли кого-то в несправедливости. И уж точно, мечтали о том, чтобы всё вдруг стало по справедливости.

Но что в этих случаях вы вкладывали в понятие «справедливость»? Желание «чтоб у меня всё было хорошо». И не говорите, что я не прав. Не поверю.

Но если воспринимать это свойство не как удовлетворенность индивида своей жизнью, а как нечто глобальное, всеобъемлющее… Короче, если попытаться разобраться с самой сутью этого человеческого свойства, то есть ли она, справедливость? Ведь часто то, что справедливо для одного, для другого таковым абсолютно не является.

Я хочу сказать, что слово «справедливость» в нашем языке не имеет значения. Именно так. Слово есть, а понятие, которое оно должно бы обозначать, отсутствует. По законам языка такое слово должно было исчезнуть, ан нет, оно живёт.

Этим словом люди обозвали некую абстракцию, которую в зависимости от обстоятельств они наделяют выгодным в данный момент значением. То есть справедливость – это пустой мешок, в который любой человек может запихать всё, что ему угодно.

Возможно, когда-то давно, на заре человечества, это слово не было таким пустым, как сейчас. Может, оно звучало полноценно, имело конкретное значение и писалось с большой буквы. Но когда оно стало бледнеть, скукоживаться? При котором из наших Королей? При Якове Третьем Одноногом? При Якове Восьмом Хитром? Этого нам уже никогда не узнать. Подтверждением моих слов об отсутствии справедливости как понятия послужит история нашего законного Короля Якова Восемнадцатого, всеми любимого, гордого, мудрого, благородного. И при всех этих качествах такого несчастного, так несправедливо обиженного жестокой судьбой.

Не буду описывать его детство и юность – все, конечно, помнят, что, рано оставшись без матери, он, тем не менее, рос в обстановке любви и внимания, наставляемый своим мудрым и благородным отцом, всем нам известным Яковом Семнадцатым, сделавшим нашу страну ещё могущественнее, а её жителей ещё счастливее, чем они были при предыдущих правителях. Имея такого воспитателя и от рождения обладая незаурядным умом, уникальным трудолюбием и добрым сердцем, Яков Восемнадцатый вырос прекрасным человеком.

Конечно, мы все бы хотели, чтобы его отец подольше оставался на троне, чтоб дать возможность сыну возмужать и приобрести, кроме знаний, и жизненный опыт, но судьба распорядилась иначе. Яков Восемнадцатый взошёл на престол совсем молодым. Двадцать шесть лет – возраст для правителя огромного государства юношеский, если не сказать детский. И не успел он оплакать своего горячо любимого родителя, как ему пришлось решать государственные вопросы.

Некоторые считают, что причиной катастрофы явилась именно неопытность молодого Короля, его неумение принимать правильные решения и, как следствие, множественные ошибки, допущенные в борьбе с опасным врагом. Я же склонен думать, что никакой, даже самый искушенный в политике государственный деятель, не смог бы противостоять той мощи, той противоестественной силе, которая обрушилась на юного монарха, и будь на престоле в это время сам Яков Двенадцатый Величайший, он также потерпел бы жесточайшее поражение. Ибо такого противника, какой достался юному Якову Восемнадцатому, не доставалось ещё – в этом нет никаких сомнений! – ни одному правителю до, и вряд ли достанется кому-нибудь после.

Хитрого политика можно переиграть, дальновидного стратега можно победить, коварного захватчика можно сломить. Но как быть с могущественным волшебником, чья сила в несколько раз превосходит силу всех известных чародеев своего времени? А Арн был именно таким.

И ещё одно обстоятельство сыграло роковую роль в произошедшем: Арн не просто жаждал власти, он питал ненависть лично к Королю Якову Восемнадцатому. Что было причиной этой ненависти, сказать трудно. Но, скорее всего, это та борьба против ворожеев, которую начал молодой Король.

Все, конечно, помнят, что, едва оказавшись на троне, Яков Восемнадцатый выпустил ряд указов, в которых ворожеев обязали отчитываться о той деятельности, которую они вели. Надо сказать, очень полезных, толковых и своевременных указов, демонстрирующих, насколько глубоко Король разбирался в проблемах своего государства. Ведь колдуны всех мастей стали к тому времени серьезной проблемой, и этого не замечал разве что слепой.

Неконтролируемые никем, чародеи часто приносили непоправимый вред, оставаясь при этом безнаказанными. Например, на севере страны один ворожей спалил целое селение, просто перепутав пропорции ингредиентов, необходимых для окрашивания волос. А юный колдун из небольшого городка на востоке случайно превратил своего наставника в двухметровую крысу, и того пришлось утопить в озере, призвав на помощь местную гвардию, иначе с крысищей справиться не получалось! Кто-то должен был положить этому конец. При этом, данные указы никоим образом не ущемляли прав людей, занимающихся честным колдовством. Те из ворожеев, которые могли доказать, что приносят пользу, могли спокойно продолжать свои занятия. Указы были направлены в первую очередь против тех, кто применял волшебство для преступной деятельности. Таких, как Арн.

Арн начал свои занятия ворожбой ещё при Якове Семнадцатом, будучи совсем молодым. Что побудило его стать на эту стезю, сказать трудно, но, по моему мнению, это была непомерная гордыня и неуёмная жажда власти. Конечно, волшебству испокон веку учатся и те, кто чувствует к этому призвание, и нам известны примеры ворожеев прошлого, которые всем своим мастерством служили людям, но Арн был не из их числа. Корысть – вот что привело его в ряды ворожеев.

К большому сожалению, он довольно быстро, всего за пару лет, достиг в этом деле значительных высот и, возгордившись, решил, что теперь ему подвластно всё. Напрасно его учитель, знаменитый Селен, Верховный Ворожей Древии, пытался наставить его на путь истинный, на путь света и добра – Арн был глух к голосу рассудка.

Закончив учёбу, он вернулся в родное селение уже вполне зрелым ворожеем, но его односельчане не хотели жить рядом с чёрным колдуном, и Арн вынужден был уехать, и долго о нём не было никаких вестей.

К тому времени благородный Яков Семнадцатый умер, и престол занял его сын, который, как мы помним, сразу же начал войну против чёрной магии.

Вот тут-то и объявились следы сбежавшего ворожея. Оказалось, что он жил в небольшом селении, но своих мерзких занятий не оставлял. Люди, которым не посчастливилось жить с ним рядом, рассказывали, что слышали из его дома страшные и странные завывания, нечеловеческие голоса, видели по ночам тёмные высокие фигуры у него во дворе и невиданных животных: зелёную собаку с пятью куриными ногами, абсолютно квадратную свинью, мохнатого лося с кустом бузины на голове и других таких же тварей. Ворожей умел менять погоду – и в селении то среди зимы начиналась гроза, то летом все дома покрывались инеем. В полнолуние он оборачивался змеёй с бычьей головой и поедал младенцев, а в безлунные ночи летал над селением нетопырём, принося в дома несчастья.

В общем, все жители селения вздохнули облегчённо, когда по приказу Короля злодей был отправлен в темницу. Но, к несчастью, колдовская сила была в нём уже слишком велика – никакие стены, никакие цепи не могли удержать его.

Совершив побег, Арн снова принялся с утроенной энергией творить зло. Но теперь вся его ненависть, раньше не направленная никуда конкретно, сосредоточилась на персоне Короля, посмевшего заточить его в темницу. Целью его стало испортить Королю жизнь. И какими же грязными методами он добивался этой цели!

Он убил любимого коня Якова Восемнадцатого и подкинул его отрубленную голову в покои Короля. Королевский Дворец загорался несколько раз за ночь, поэтому никто в нём не мог ни на минуту и глаз сомкнуть. Великолепный сад при Дворце вдруг в один день почернел и засох весь до последнего цветочка. Вода в озере возле Дворца неожиданно окрасилась в цвет крови и закипела. Но самое ужасное, что один за другим стали погибать приближённые Короля: одного нашли повешенным, другой отравился, третий у всех на глазах вывалился из окна собственного замка. Многое мог вытерпеть наш Король, но видеть, как страдают его подданные, было выше его сил. И он принял тяжёлое решение покинуть страну, надеясь, что изверг оставит после этого его людей в покое.

И действительно, стоило Королю отбыть за пределы Древии, как бесчинства ворожея прекратились. Он заперся в своём огромном замке, так как понимал, что народ его ненавидит, и боялся за свою жизнь. Лишь раз в год он покидает свой замок для того, чтобы назначить нового (беззаконного!) Короля. Злодей нарушил сами основы государства: теперь не Король выбирает себе в помощники Верховного Ворожея, а наоборот – Ворожей назначает Короля! Притом, словно насмехаясь над законом, он меняет Королей каждый год – и не потомков великого рода, которому завещано нашими предками править в веках, сажает на трон, а безродных чужаков, которые оказываются у власти только из желания этой властью обладать и вместо того, чтобы управлять страной, неустанно набивают свои карманы!

Конечно, при таком управлении страна быстро теряет всё, что приобрела ранее при мудром Якове Семнадцатом, народ стенает от горя, вспоминая своего любимого Короля, и верит, что недалек тот день, когда над Древией воссияет солнце Справедливости и законный правитель вернётся.

Боги, храните Короля!

ГЛАВА ВТОРАЯ
(не та, которая идёт после первой),
в которой мы возвращаемся на две неделиназад, чтобы лично познакомиться с Королём и узнать, откуда взялась Трава.

Короля звали Яков Восемнадцатый. Соответственно, отец его был Яков Семнадцатый, а дед – Яков Шестнадцатый. У венценосных родителей почему-то весьма ограниченная фантазия, и, не желая напрягать себя подбором оригинального имени для новорождённого королевича, они просто нумеруют своих отпрысков. «Имя Яков вполне себе королевское, – вероятно, думали родители последнего Короля, – и раз наши предки семнадцать раз выбирали его для своих детей, то почему мы должны нарушать традицию».

Внешность у Короля тоже была вполне себе королевская: высокий рост, сильный голос, волевой взгляд, солидная фигура. Фигура, надо сказать, очень солидная. Девяносто килограммов чистой солидности – это вам не шутки.

Всё было у Якова Восемнадцатого идеально для того, чтобы быть королём. Кроме одной досадной мелочи: королём он был ненастоящим. Ну, конечно, по праву и по рождению он был самым что ни на есть настоящим королём – и сам себя считал таковым. Но кто, скажите, будет серьёзно относиться к королю, у которого нет королевства? «Король в изгнании» – титул весьма сомнительного качества. Правду сказать, очень обидный титул.

Все семнадцать предыдущих Яковов жили в огромном замке в центре огромной страны, всецело принадлежавшей им, а несчастный Яков номер восемнадцать ютился на крошечном островке на задворках небольшого государства, принадлежащего его сколько-то-юродному брату. Вы скажете, что владеть островом, пусть даже и небольшим, очень неплохо. Сказать по чести, это просто здорово! Но здорово это лишь для людей обыкновенных, без примеси королевской крови. А тому, кто мог бы владеть целой страной с десятками островов, этого, конечно, недостаточно. Ну и Короля, сказать откровенно, держали у себя из жалости, и не скрывали этого, а такое положение унизительно для любого, кем бы он ни был.

Последний Яков долгие семнадцать лет жил на правах бедного родственника и очень страдал от этого. Рядом с ним была небольшая горстка верных людей, на которых он и прикрикнуть-то не мог (вот уж поистине беда для правителя!), опасаясь, что и они его покинут.

Вот и сейчас, слушая отчёт своего Первого Министра (а по совместительству писаря, конюха, лакея и кучера), Король лишь кивал, поражаясь тупости и лености своих подданных, но прямо по этому поводу не высказывался: то, что они делали плохо, сам он делать совсем не умел, и приходилось скрепя сердце терпеть.

– Уже двенадцать, ваше величие, – закончил доклад Первый Министр.

– И что?

– Сейчас должен прибыть достославный Селен.

– Ах, – вздохнуло величие, – я и забыл. Может, он не придёт, а то я уже…

– По нему соскучился, – раздался у них за спиной весёлый голос.

Оба вздрогнули и обернулись.

– Селен! Мог бы хоть раз войти в дверь! – раздражённо воскликнул Король.

– Входить в дверь – удел простых смертных, а тем, кто умеет проходить сквозь стены и перемещаться в пространстве, такое не по чину, – бодро и не злобно ответил стоящий возле камина мужчина. Он имел вид человека, вполне довольного собой и своей жизнью. Выглядел он лет на сорок с хвостиком, хотя было ему, сказать по секрету, гораздо больше, но «солидности» в фигуре рядом с Королём ему явно недоставало, хотя и худым назвать его было нельзя.

– Глен, голубчик, беги за вином, – кивнул он Первому Министру, – а я пока погреюсь. Замёрз я что-то, пока перемещался. Старею, видно.

И он стал деловито устраиваться в кресле возле камина.

Глен ушёл, а Король, вздохнув, придвинул к камину второе кресло и сел рядом с Селеном. Ворожей был в прекрасном настроении. Он подмигнул и плюнул в огонь. Пламя вытянулось неестественной полосой и жарким заборчиком окружило кресло.

– Селен! – испуганно заозирался Король. – Прекрати! Знаешь, не люблю я этого.

– Зато тепло, – потянулся ворожей.

В комнату вошёл Глен с подносом и остановился, не зная, как обойти пламя. Ни удивления, ни страха он не выказал.

– Брысь! – крикнул ворожей, и пламя послушно уползло в камин. Король облегчённо вздохнул.

Глен установил между креслами небольшой столик и расставил на нём вино и закуски. Когда он уходил, Селен дунул ему вслед, и у него вырос пушистый хвост. Глен на минуту остановился, покрутил хвостом из стороны в сторону и невозмутимо удалился.

Селен хохотал, наливая в бокал вино, Король всё больше раздражался. Выпив залпом свой бокал и смачно закусив сочной грушей, ворожей посмотрел на Короля.

– У вас, вашество, такой вид, будто вы мне не рады. Не знал бы, что такого быть не может, прямо обиделся бы!

Король кисло улыбнулся.

– А ведь я пришел сюда не ради себя, а исключительно для вашей пользы, – продолжал Селен, сгребая себе на колени огромную посудину с мясом и овощами и заползая поглубже в кресло.

Король нервно теребил край своего потрёпанного камзола:

– Было бы это правдой, вы бы давно помогли мне вместо того, чтобы семнадцать лет сидеть сложа руки.

– Уж кто бы говорил про «сложа руки», – парировал ворожей. – Или то, чем вы тут занимаетесь все эти годы, можно назвать кипучей деятельностью? Что сделали вы за эти семнадцать лет? Поделитесь со мной. Может, я чего-то не знаю?

Король не ответил. Он лишь обиженно засопел.

– Или вы хотите загребать жар исключительно моими руками? – не унимался Селен. – Так нет. Я на это не согласен. И вы знаете, зачем я пришел. Вам хочется деятельности – я вам ее предлагаю. Я пришел за ответом и не уйду, пока его не получу. Итак, вы едете со мной?

– Я…

– Постойте! Изо всех сил надеюсь, что вы собираетесь произнести не то, что я слышал в прошлый раз.

– Я могу подумать?

Селен с грохотом швырнул блюдо на пол – остатки пищи разлетелись во все стороны – и вскочил.

– Дорогой мой Король! Откуда же мне знать, можете ли вы думать или нет! Это вопрос не ко мне! Мыслительный процесс – вещь сложная и загадочная и удаётся не каждому. Но если вы думали о чём-нибудь однажды, то наверняка и второй раз получится. Хотя я уже сомневаюсь в этом. Могли бы вы думать, вы бы додумались до того, что моё предложение – это единственный выход из вашего бедственного положения. Арн добровольно ваше королевство не отдаст! А я устану ждать и найду себе другого, более покладистого короля. Например, этот ваш кузен… как его… наверняка не откажется поехать со мной, ведь его королевство не в пример меньше. Но я предлагаю вам. Вам! Потому что хочу, чтоб наследник великого Якова Семнадцатого наконец вернул себе законный трон. Но если вы не хотите – так и скажите!

Всё это ворожей почти прокричал в лицо Королю и с размаху плюхнулся обратно в кресло. Повисла нервная пауза, во время которой Король расстёгивал и застёгивал по очереди пуговицы своего камзола, а Селен превращал разбросанные по комнате кусочки пищи в тараканов и смачно давил их.

– Я обещаю дать вам ответ через неделю, – жалобно сказал Король.

Шмяк! Очередное насекомое рассталось с жизнью под каблуком.

– Обещаю, Селен! Это последняя моя отсрочка.

Шмяк!

– Вы должны подождать всего лишь неделю. Слово Короля!

Шмяк! Шмяк!

Открылась дверь.

– Ваше величие, – позвал Глен, – вам пора принимать лекарство.

Король встрепенулся.

– Я быстро. Подождите меня.

Он выскользнул за дверь. Они с Гленом пробежали по длинному коридору в самую дальнюю комнату. Глен плотно притворил дверь.

– Что такое? – нетерпеливо спросил Король.

У них с верным слугой была кодовая фраза, которая обозначала, что Глен должен сообщить что-то важное. Просто вызвать Короля «на два слова» он не мог, так как они боялись, что Селен будет подслушивать – если он захочет, ему не помешают никакие стены. А процесс принятия лекарства никоим образом не должен был заинтересовать ворожея. По крайней мере, так они надеялись.

– Я тут подумал, – зашептал Глен (шептать было бесполезно, но Глен всё равно в таких случаях невольно понижал голос), – Я подумал, что можно сейчас проверить ту траву, которую вам принесли позавчера.

– Проверить? Что проверить? – Король, кажется, был в таком состоянии, что не понимал, о чём речь. – Глен, он меня с ума сводит!

– Ваше величие, я о траве, которую вам принесла позавчера кухарка.

– А, трава! Которая якобы на время лишает ворожеев их силы? Ты веришь кухарке? По-моему, она совершенная дура.

– Кухарка, несомненно, дура. Но нас интересует трава, а не кухарка. Нам представилась возможность её проверить. Вы понимаете?

– Да. Нет. О чём ты? Зачем проверять кухарку?

– Траву, ваше величие, а не кухарку. Вы же понимаете, что если она (в смысле, трава) действительно имеет силу, то это даст вам шанс вернуть трон, – и быстро, пока Король не задал очередной глупый вопрос, Глен прибавил: «Лишить силы Арна!»

По лицу Короля не было заметно, что он понял, о чем речь, и всё же он спросил:

– И как ты предлагаешь её проверить?

– Селен!

– Ты предлагаешь подсунуть ему траву? И чтобы он… Что там с ней надо сделать? Съесть?

– Понюхать. Всего лишь понюхать.

– И сразу увидим, действует она или нет. Это мысль! Но как я… Зайду с пучком травы: вот, мол, нюхайте?

Но с точки зрения Первого Министра это совсем не было проблемой.

Когда Король вернулся, ворожей развлекался в одиночестве тем, что превращал свой кубок в двухголовую ящерицу, а лишь она пыталась убежать, возвращал ей прежний вид. При виде вошедшего Короля он поднял голову:

– Ну что, вашество, приняли лекарство? И что же за недуг вас гнетёт, если не секрет?

– Секрет, – буркнул Король, усаживаясь в своё кресло и с отвращением косясь на двуглавого монстра.

– Вот ведь, здоровье барахлит. Годы уже не те. Вы уже не так молоды, как в день своего изгнания, – он махнул рукой, и ящерица, добежавшая до края стола, замерла и превратилась в кубок. Ворожей махнул ещё раз, и кубок снова стал ящерицей. – Не решитесь поехать со мной – так и не насладитесь королевской властью, если… Глен, ты с ума сошёл! Что это?

Это вошедший Глен положил перед ним пучок травы. Ящерица, воспользовавшись заминкой, шустро юркнула под стол.

– Ароматические травы, ваша светлость. Запах свежести придаст…

– Ароматические? – Селен с подозрением взял несколько травинок и понюхал. – Да они пахнут, как передержанное сено. Убери немедленно!

– Слушаюсь! – Глен стал безропотно сгребать траву со стола.

Король с замиранием сердца следил за ворожеем.

– Когда вернёте себе трон, – сказал Селен, провожая взглядом Первого Министра, – ЕСЛИ вернёте себе трон, вам будут нужны более расторопные слуги.

Он поискал глазами ящерицу и, не найдя её, махнул рукой на вазу с фруктами. Ваза осталась вазой.

Селен махнул ещё раз. Никакого эффекта.

Ещё. То же самое.

– По-моему, вы переутомились, – злорадно и с плохо скрываемой радостью сказал Король.

– Хм. Я никогда не переутомляюсь.

Селен дунул в огонь – получил в глаза пепел, замахал руками. Что-то прошептал, ещё раз – ничего! Король в душе ликовал.

– Неужели люди стали смелее? – пробормотал Селен.

– Простите?

– Каждый ворожей питается человеческими качествами. Моя пища – страх. Когда много людей испытывают страх, я становлюсь сильнее. До сих пор этого мне хватало с лихвой. Неужели в людях стало меньше страха?

– Не знаю, не знаю, – хихикнул Король, – что-то мне не верится. Так вот, оказывается, каков источник вашей волшебной силы!

– Да, я выбирал между злобой и страхом. И ни разу не пожалел о своем решении.

– Ну не скажите! Злобы в людях тоже ого-го сколько!

– Да, сказать по чести, выбирать нам есть из чего. Мой троюродный прадедушка питался человеческой глупостью. Был одним из сильнейших ворожеев своего времени.

Селен снова попытался колдануть, и вновь безрезультатно.

– Эдак вам придётся в дверь уходить, – не удержавшись, съязвил Король.

– А я пока не собираюсь уходить. Ещё вино осталось! – парировал ворожей, но своё беспокойство ему скрыть не удалось.

Нервно закидывая в рот кусок за куском, он незаметно для Короля помахивал рукой то на нож, то на яблоко, но ничего не происходило. Так прошло не меньше часа. Ворожей уже не на шутку разволновался и даже перестал это скрывать, как вдруг вместо глиняного кувшина на столе появился лохматый, ободранный пёс. Пёс бодро гавкнул и потянул к себе жареную утку. Селен махнул на него, и тот вновь стал кувшином. Причём со стола почему-то пропала и утка.

Ворожей стал лихорадочно превращать всё, что было на столе, в разных животных и обратно. Он проделывал это так быстро, что у Короля закружилась голова. К счастью, Селен вскоре угомонился.

– Что ж, пора мне, – сказал он с явным облегчением и тут же, не посчитав нужным попрощаться, стал растворяться в воздухе.

– Глен! – закричал Король, лишь только облачко, оставшееся от ворожея, растаяло. – Глен, она работает, эта трава! Точно работает.

– Да, вы правы.

То, с какой скоростью Глен появился перед своим господином, показывало, что он стоял за дверью.

– Неужели! Просто не верится! – руки у Короля тряслись. – Это ведь наш шанс! Ведь правда? Ведь так?

– Да, ваше величие, это отличный шанс, – за бесстрастностью слуги Глен пытался скрыть волнение.

– Налей мне вина, Глен. Трава, которая лишает ворожея силы! Я наконец-то смогу поквитаться с Арном. И мне не придётся ехать с Селеном в Древию, рискуя жизнью. Ведь он совершенно не думает о том, что Арн убьёт меня, лишь только я пересеку границу. Его это не интересует! Он думает только о своей сделке с Арном (причём, что это за сделка, он мне не говорит). Он уверен, что после нее Арн покинет страну. И я должен тоже разделять эту его уверенность! Но с чего я должен её разделять! Ради чего мне рисковать жизнью! Кстати, ты знал, что сила, которую черпает Селен для своей ворожбы, – это страх? Вот почему ему так нравится постоянно запугивать меня!

– Трава ведь лишает ворожея силы где-то на час, я прав? – спросил Глен, подавая Королю бокал с вином.

– Да, что-то вроде того, – Король сделал судорожный глоток из бокала. – За это время я мог бы не один раз убить его.

– Будем надеяться, Селен ничего не заподозрил.

– Нет, откуда ему! – но в голосе Короля появилось беспокойство. – Ты же не думаешь, что он сможет помешать нам?

– Селен – очень сильный ворожей, ваше величие, вы это знаете.

– Тогда нам надо действовать быстрее. Надо срочно отправить Траву в Столицу, – Король поставил бокал на стол. – Но, чтобы Трава подействовала, Арн должен понюхать её, то есть кто-то должен доставить её ему лично, а он никогда не выходит из замка и ни с кем не общается, – Король задумчиво поднял бокал и стал крутить его в руке.

– Именно так. И ещё вы, конечно, понимаете, что когда Арн, понюхав Траву, потеряет свою волшебную силу, рядом должен быть кто-то из надёжных людей, чтобы убить его.

– М-да, ведь Трава не убивает, а только на время лишает силы, – в голосе Короля появились истерические нотки. – У нас две проблемы. Очень большие проблемы! Неужели нам придётся отказаться от надежды? Глен! – Король резко поставил бокал на стол, расплескав добрую половину вина.

– Проблемы решаемы, ваше величие. Арн всё же выходит из замка раз в год.

– Верно, Глен! Для назначения нового короля. Как только он смеет сажать на мой трон каких-то самозванцев! И когда этот день?

– Меньше чем через две недели.

– Две недели! Мы же не успеем!

– Я уверен, что если сегодня же передать Траву нашим людям, то успеем.

– Да-да, – уговаривал сам себя Король, – если сегодня же, то успеем. Глен! Но ведь Селен придёт через неделю! Что я ему скажу?

– Уверен, вам удастся уговорить его подождать ещё неделю. Если наш план сработает, то не будет необходимости ехать с ним в Древию. Тогда вы вернётесь туда как законных монарх без страха и риска.

– Да-да, – снова закивал Король, но опять засомневался: – А если… не сработает?

– Ну тогда…

Из-под кресла высунулась двухголовая ящерица, поводила головами в разные стороны, рассматривая окружающее. Глен незаметно пихнул её ногой, и ящерица скрылась.

– А кого ты планируешь в исполнители? – спросил Король, словно для того, чтобы избежать ответа, который он так боялся услышать.

– Пока не знаю, но об этом не волнуйтесь. У вас в Столице много верных людей, проникнуть на церемонию назначения Короля будет несложно. Я сейчас же… Э-э…

Глен посмотрел вниз – с двух сторон ножки стола выглядывали головы ящерицы.

– Что? – нетерпеливо спросил Король.

– Я сейчас же займусь этим.

– Глен, я надеюсь на тебя. Ты же знаешь, что мне не на кого больше… Ф-фу, какая гадость! – это Король заметил ящерицу, которая, вконец обнаглев, разгуливала в центре залы. – Глен, убери её!

Глен кинулся ловить бессовестную тварь, а Король поспешил ретироваться – он был крайне ранимым человеком, невзгоды ничуть не закалили его характер.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,
в которой мы имеем возможность узнать, удались ли замыслы Короля и его Первого Министра, а также знакомимся с новыми героями.

Все церемонии назначения высокого должностного лица, по сути, похожи одна на другую. Несмотря на все кажущиеся существенными различия: национальные, религиозные, временны́е. И всё же, едва попав на подобное мероприятие, вы сразу поймёте, что это такое, будь то торжественное избрание императора огромного государства, назначение руководителя заведомо убыточного предприятия или посвящение в вожди племени людоедов. Все эти эпохальные (в конкретных обстоятельствах) события отличаются лишь атрибутами – например, вождю людоедов вручают кость, королю – скипетр, а начальнику – договор с печатью. Но если отвлечься от внешних деталей, то сразу станет заметно, что все эти назначения, избрания, посвящения – суть одна и та же церемония: театрализованное действо, имеющее своей целью вселить благоговение и страх в сердца простых граждан. И включает она в себя всегда одни и те же элементы. Это обязательно:

1. Показная роскошь – чем неестественнее, тем лучше: короли стараются всё свободное пространство заполнить золотом, людоедские вожди себя и всё окружающее так завешивают камнями, перьями и зубами, что сами теряются в этом изобилии.

2. Множество бессмысленных ритуальных действий. Здесь главное, чтоб никто ничего не понимал, но все с раскрытыми ртами внимали каждому нелепому жесту и каждому раздражающему звуку.

3. Всё – абсолютно! – должно совершаться медленно (читай: торжественно). Никакой суеты: чтоб одурачить и одурманить зрителей, нужно время, для введения в транс нужна соответствующая атмосфера.

Ну и 4. Обилие пустых речей. Смысл сказанного роли не играет – всё равно их никто не слушает, главное, забить уши доверчивых людей всяким мусором, чтоб сквозь него не пробился голос разума, чтоб никто не усомнился в правильности и священной природе совершаемого обряда.

Так вот, Церемония Назначения нового Короля, несмотря на пышное название и обилие в нём заглавных букв, абсолютно не походила на то, что было описано выше.

Во-первых, никакой показушной роскоши – всё происходило в королевских покоях, в обычной обстановке.

Во-вторых, никакой бестолковой ритуальщины. Только осмысленные (ну или почти осмысленные) действия. Бывший Король показывал свежеиспечённому Королю свои (теперь его) покои, объяснял, где что лежит, как этим пользоваться, что можно выбросить, а что категорически нельзя. У какого стула сломана ножка. Какая половица скрипит. В общем, самое важное. Окружающие их Первые Лица Страны лишь молча внимали и только по необходимости включались в беседу.

Новый Король был, как полагалось, взволнован и возбужден. Он впервые находился в этой части замка, поэтому взирал на всё широко раскрытыми глазами ребёнка, выходящего во взрослую жизнь. И хоть он был уже немолод, но сравнение при взгляде на него напрашивалось именно такое.

Бывший Король был, напротив, задумчив и сдержан. Это и понятно: ближайший год не обещал получить статус лучшего года его жизни. Он ловил на себе сочувственные (а иногда и злорадные) взгляды и, чем ближе было то время, когда он окажется в том месте, которого он всей душой надеялся избежать весь этот год, тем задумчивее он становился.

Третий атрибут классической церемонии также отсутствовал: никакой излишней растянутости по времени, предельно рабочий темп. Конечно, церемонию нельзя было назвать короткой: много важных моментов при приведении будущего правителя страны к должности требовали много времени. Но ни на секунду дольше, чем требовалось!

И естественно, никакой пустой болтовни не могло быть при всех пунктах, изложенных выше. Деловая обстановка, царившая на этом мероприятии, не предполагала пустословия. Сначала бывший Король пересказал новому всё важное, что должен был. Негромко, ёмко, без лишних эмоций. Дальше следовала передача Силы Слова, и хоть занимала она всего несколько минут, это была самая важная часть церемонии.

Арн подошёл к новому Королю и протянул ему раскрытую ладонь, на которой лежал маленький, свёрнутый в трубочку листок бумаги. Новый правитель с благоговением взял листок, развернул и, быстро прочитав, сразу сжёг в пламени свечи, заранее поставленной на стол. Потом он уселся за свой – теперь уже официально свой – стол, а столпившиеся вокруг Первые Лица сдержанно похлопали. Можно сказать, единственный ритуал.

После этого начался второй этап церемонии: отправление бывшего Короля в места не столь отдалённые. В стране вот уже почти семнадцать лет управление было устроено разумно и практично. Каждый год Верховный Ворожей Древии Арн назначал Короля – человека, который весь год будет олицетворять высшую (ну, почти высшую, после Арна) власть в стране. Не царь. Не помазанник Божий. Не отец народа. Скорее, управляющий. Хотя власть в его руках в течение всего этого года будет вполне реальная. Он ни перед кем (кроме Арна) не отчитывается. Ограничений никаких нет. Все Первые Лица (а тем более, вторые, третьи, четвёртые и далее) подчиняются ему беспрекословно.

Но ровно через год он передает все свои полномочия другому человеку, а сам отправляется на год в темницу. В тот же день, что снимает с себя обязанности.

В общем-то, нельзя не согласиться, что это вполне разумно. Ведь за целый год такой безграничной власти его наверняка есть за что посадить. И чем разводить судебную канитель, тратить время, деньги, нервы – лучше просто отправить его на заслуженный отдых. С почётом. И заметьте, без конфискации! Всё наворованное за год считается нажитым честным трудом. Разве не справедливо?

И вот бывший Король сердечно прощается с новым, тот пожимает ему руку, искренне веря в то, что год – это очень долго, и он окажется в таком же положении не скоро.

Потом бывшего берут под белы рученьки, сажают в карету и отвозят тоже в замок, но уже в тюремный, где его вот уже целый год дожидается бывший бывший, свой срок отбывший.

Бывший бывший перед тем, как покинуть обжитое место, гостеприимно покажет новому бывшему свою (теперь уже его) камеру. Так же, как несколько часов назад тот во дворце, – проведет для него экскурсию, расскажет, покажет, объяснит, сердечно обнимет и поспешит покинуть это место. А новый бывший весь год будет дожидаться своего нового бывшего. Круговорот правителей в природе.

Итак, в этот раз, как и в предыдущие семнадцать лет, бывший Король с почётом отбыл на своё место жительства на ближайший год, а избранный, то есть на этот момент уже действующий Король с неменьшим почётом водрузился за свой законный стол. Первые Лица, потоптавшись для приличия возле этого самого стола, мягким ручейком потекли к двери – казалось, всё закончилось. И так бы и случилось, если бы в покоях, где всё происходило, не присутствовали двое, о ком ещё не было упомянуто.

Первым был Арн, Верховный Ворожей страны. Но несмотря на внушительный титул, он никак не обращал на себя внимание. На протяжении всей церемонии – которую он, к слову, сам и спланировал семнадцать лет назад – он просидел молча в скромном уголке. Одет Верховный Ворожей был тоже не по канонам классической церемонии: он весь был укутан в длинный, до пола, плащ. Широкий капюшон почти полностью скрывал его лицо.

Оба Короля, бывший и новый, Первые Лица, стражники у дверей – в общем, все присутствующие в покоях – с первых минут появления Верховного Ворожея (а прибыл он минута в минуту к началу церемонии) и до её окончания изо всех сил его игнорировали: никаких знаков поклонения. Так было заведено.

Каждый год Арн, великий и ужасный, приезжал в королевский дворец, дабы присутствовать на назначении Короля. Это был единственный раз в году, когда он покидал свой замок. Прибывал он всегда вовремя, в неизменном своём длинном плаще с капюшоном, без какой-либо охраны или сопровождающих лиц, быстро проходил к своему креслу в углу и сидел в нём до конца, не произнеся ни звука и не выказывая никоим образом, что он ещё жив там, под своим капюшоном. Когда хвост одеяния уводимого бывшего скрывался за дверью, Арн поднимался, подходил к столу нового, сердечно – ну или скорее безразлично – жал ему руку, говорил что-то вроде «Желаю удачи» и тут же уходил, не удостоив взглядом застывших возле стен Первых Лиц.

Так наверняка было бы и на этот раз, если бы в покоях не присутствовал Некто, прятавший в рукаве кинжал, а в кармане изрядную порцию измельченной Травы, про которую было известно, что она лишает ворожеев волшебной силы. Некто был решителен, сосредоточен и горд, что ему досталась столь ответственная миссия, которая призвана была повернуть историю вспять. Дома накануне он позволил себе помечтать о том, как станет национальным героем, но на церемонии в ожидании своего часа был предельно собран и в мыслях своих многократно проигрывал все свои действия, шаг за шагом, -ошибиться он не имел права.

Этот Некто умело вклинился в ряды Первых Лиц, выстроившихся вдоль стены, и терпеливо стоял там до конца, придав лицу приличное моменту заинтересованно-безразличное выражение, такое же как у всех остальных.

Но вот всё закончилось, все выдохнули, расслабились и собирались «начать расходиться». Первые Лица жались к стенам, боясь заслонить дорогу Верховному Ворожею, когда тот соберётся уходить. И Арн, следуя заведённому им же самим распорядку, встал, чтобы пожелать удачи свежеизбранному Королю, а потом удалиться.

Но зоркий взгляд незнакомца ловил именно это его движение. Вот уже пять минут как таинственный Некто привел себя в состояние повышенной боевой готовности: он осторожно опустил руку в карман и нащупал там небольшой тканевый мешочек. Накануне преданный «истинному Королю» ворожей поместил в этот мешочек измельчённую и заколдованную предварительно Траву, и теперь убийце осталось лишь незаметно, не вынимая из кармана, открыть мешочек – и Трава растворилась в воздухе, подобно летучему газу, невидимому и опасному. Сам Некто мог вдыхать частицы Травы сколько угодно, как и все присутствующие в покоях обычные люди, а вот для ворожеев каждый вдох с этой минуты становился смертельно опасным (преданный «истинному Королю» ворожей мужественно позволил проверить на себе верность этого утверждения – и лично убедился, что, распылив Траву в воздухе таким образом, вполне можно надолго лишиться колдовской силы).

Убедившись, что мешочек открыт и Трава благополучно отправилась в лёгкие присутствующих на церемонии ворожеев, Некто приготовился к решающей минуте. Он сконцентрировался, взял под контроль все свои рефлексы, просканировал взглядом окружающее – нет ли какой преграды на пути, ещё раз мысленно проверил траекторию, по которой собирался двигаться и, выполнив все эти действия, прочно взял в тиски взглядом свою жертву. Арн был обречён.

И лишь Верховный Ворожей встал со своего кресла, как стремительный Некто был рядом. Арн даже не успел испугаться. Секунда – и Некто почувствовал в своей ладони холод стали: давно прирученный кинжал ловко прыгнул в руку. Теперь уже ничто не спасёт подлого узурпатора. Некто чётко и точно нанёс удар – прямо в сердце. Туше!

Но тут он с удивлением обнаружил, что вместо того, чтобы погрузиться в мягкое и тёплое, он наткнулся на что-то рыхлое, совсем не похожее на человеческое тело. Несмотря на то, что он ясно видел перед собой испуганное лицо Арна и кинжал вошёл тому в грудь, ощущение было такое, словно он заколол мешок с сеном.

Он попытался ударить ещё раз, но его уже схватили подоспевшие стражники и повалили на пол. Долго он изучал узорчатый мрамор пола, а когда его, крепко связанного, наконец поставили на ноги, он увидел перед собой Арна, равнодушно-спокойного, целого и невредимого. Даже лишней складочки не появилось на его плаще!

«Трава не подействовала! – с отчаянием подумал Некто. – Но как же так! Он не успел бы произнести заклинание! Я попал ему прямо в сердце. Я всё сделал безупречно». Он снова рванулся в сторону Арна, но было очевидно, что лавры национального героя ему не светят.

Арн, невозмутимый, будто не заметил ничего из ряда вон выходящего, направился к перепуганному Королю, у которого на лице было написано явное желание залезть под стол. Арн с обычной в этих случаях доброжелательной улыбкой пожелал трясущемуся Королю удачи и как ни в чём не бывало направился к выходу.

Возле Дворца его, как всегда, ждала очень скромная карета, без вензелей, гербов и прочей мишуры. На такую на улице ни за что не обратишь внимание. И ни охраны, ни слуг.

Арн быстро сел, и карета тут же уехала, оставив всех присутствующих на церемонии гадать, что они только что увидели.

Знаменитый замок Верховного Ворожея располагался в южной части города. Сказать, что он был огромен, значило ничего не сказать. Он был колоссально, противоестественно огромен. И в ширь, и в высь. Чтобы его обойти, понадобился бы не один час, он возвышался над всеми зданиями в городе, даже величественный королевский замок казался рядом с ним пигмеем возле великана.

Другая отличительная особенность замка Арна, кроме противоестественного размера, не сразу бросалась в глаза. Впервые увидев это строение, человек, как правило, долго в него всматривался, чувствуя, но не понимая, что с ним не так: массивные каменные стены, множество разновеликих башен со всех сторон – всё это было в любом замке. Но приглядевшись повнимательнее, наблюдатель вдруг понимал: в замке Арна не было ни окон, ни дверей, ни ворот. Конечно, такому могучему ворожею и не требовались двери, но как туда попадали другие, было совершенно непонятно. Впрочем, за семнадцать лет никто не мог бы похвастаться тем, что побывал в замке. Вероятно, отсутствие в замке входа подтверждало слухи о нелюдимости Верховного Ворожея и о его нежелании с кем бы то ни было общаться.

От городских улиц замок Арна не отделяло ничего. То есть абсолютно. Ни оград, ни рвов, ни подъёмных мостов. Вот улица, а вот – громада замка, хочешь – подойди потрогай. Но желающих приблизиться не находилось. Даже бродячие кошки и собаки обычно обходили это место стороной. Так что, если не было видимой стены, отделявшей замок от города, всё же существовала некая незримая стена, эдакая полоса отчуждения, граница, в нескольких метрах от стены замка, за которую никто никогда не заходил. И хоть граница эта никак не была отмечена и существовала лишь в головах горожан, она была, пожалуй, прочнее, чем все стены, выстраиваемые вокруг других замков.

Вот и на этот раз никто не присутствовал при том, как Верховный Ворожей вышел из своей кареты и, не глядя по сторонам, приблизился к глухой каменной стене и быстро прошёл сквозь неё.

Оказавшись внутри, он, не задерживаясь, направился в свои покои.

Быстро пройдя по широкому коридору, Арн вошёл в просторное помещение, скупо обставленное простой деревянной мебелью, в котором не было ничего лишнего. Тёмные шторы на окнах, небольшой камин. Ни ковров, ни картин, ни даже массивных канделябров, без которых, наверное, не обходится ни один замок. Единственным дорогим предметом было огромное зеркало, так искусно вмонтированное в стену, что казалось частью этой стены. Края его настолько замысловато были украшены причудливыми узорами, что невозможно было понять, где кончается зеркало и начинается стена.

Напротив него в глубоком кресле с высокой спинкой сидел ещё один Арн в таком же плаще с капюшоном, направив задумчивый взгляд куда-то в недра зеркала. У самых его ног на полу лежала большая мохнатая подушка грязно-белого цвета. Заглянув в зеркало, можно было увидеть всё, что было в комнате: массивный стол, заложенный стопами бумаг, длинные полки с книгами, большой глобус на подставке, стоящий на полу, кресло, мохнатую подушку возле него. Не было в этом зеркале только одного – самого Арна. Несмотря на то, что он сидел в кресле напротив, отражение его в зеркале отсутствовало.

Это чудо объяснилось быстро и неожиданно: то, что до этого момента казалось Арном, прошло мимо кресла и вошло в зеркало. Там оно село в отражение кресла, поправило возле ног отражение мохнатой подушки, расправило складки отражения плаща так, чтобы они зеркально соответствовали складкам плаща человека, сидящего в кресле напротив, – и вскоре невозможно было поверить, что это Отражение несколько минут назад жило своей жизнью: Арн просто сидел в кресле, а в зеркале тускло отражался он сам и всё, что находилось в комнате.

Ворожей медленно, будто сбрасывая оцепенение, встал, снял плащ, поправил оказавшийся под ним весьма скромный костюм, такой, какой обычно носили горожане среднего достатка, и рассеянно взглянув в зеркало, сел обратно в кресло. Мохнатой подушки на полу уже не было – лишь только Арн поднялся, она с тихим скрипом уползла в дверь. Тот не обратил на неё никакого внимания.

Внутри замка двери всё же были: прохождение сквозь стены требует концентрации силы, а дома хочется расслабиться. Да и комнаты без дверей выглядели бы неуютно. Ведь даже в тюремной камере обязательно есть дверь. Пусть и постоянно запертая.

Мохнатая подушка медленно двигалась по коридору. Теперь у неё, как ни странно, обнаружились ноги: четыре пары коротких, заросших длинной шерстью неестественного грязно-белого цвета конечностей. То, к чему они крепились, было, по логике, туловищем, довольно длинным и, кажется, толстым – или обилие шерсти создавало ощущение толщины. Где-то впереди должна была быть голова, но либо она тоже терялась в мохнатости, либо, как бы странно это ни звучало, – её не было. Во всяком случае, никаких её признаков: глаз, носа, ушей – не наблюдалось.

Удивительное существо медленно, но верно преодолело несколько коридоров и лестниц – каждый уважающий себя замок просто обязан был изобиловать и тем и другим – и вошло в большую светлую комнату, широкие окна которой выходили на залитую солнцем террасу. На террасе в плетёном кресле сидела девушка в белом платье и читала книгу.

Эта идиллическая картина: солнце, воздушное белое платье, плетёное кресло – совершенно не вписывалась в понятие «замок», словно вы читали средневековый рыцарский роман, а в книгу по ошибке добавили страницы из сентиментальной повести.

Услышав скрип восьминогой мочалки, девушка быстро обернулась:

– Папа вернулся?

– Дассс. Такссс, – каким местом это существо говорило, было совершенно непонятно, но голос, очень похожий на человеческий, исходил точно от него.

– Отлично! – девушка бросила книгу на плетёный столик. – Беги к нему обратно, скажи, что я сегодня хочу сходить в театр. Скажешь, что приехала новая труппа, которая впервые в Столице. Беги!

Вряд ли к тому, как передвигалось существо, было применимо слово «беги», но видно было, что оно спешило изо всех сил. Прошло немало времени, прежде чем оно вернулось и сообщило:

– Дассс.

– Разрешил? – радостно спросила девушка.

– Дассс. Такссс. Но естессственно, толькоссс…

Она нетерпеливо перебила его:

– Да, знаю: «только Отражением». Спасибо, Пушистик.

Меньше всего этому неизвестному науке созданию подходила кличка Пушистик. Скорее, его можно было назвать половиком или мочалкой. Впрочем, может, в молодые годы он и был Пушистиком. Как бы то ни было, он не возражал. Он с тем же своим скрипом стал неторопливо сворачиваться в кольцо, видно, расценив слова девушки, как указание, что он свободен, и через некоторое время превратился в мохнатую подушку, такую же, какой был в комнате Арна, и свернувшись, застыл на полу. А девушка, получившая разрешение, весело принялась собираться.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ,
в которой среди весны неожиданно наступает зима.

Собиралась в театр Дарина всегда тщательно. Театр – это мистически удивительное место, это волшебство. Не то техническое волшебство, с которым она сталкивалась каждый день благодаря отцу, а волшебство настоящее, непостижимое, в которое хотелось погружаться, как в мягкую воду летнего озера, с головой. Поэтому и готовиться к встрече с ним нельзя было в спешке и суете. Предвкушение чуда входило в обязательную программу посещения театра, и Дарина настраивалась на беспредельное счастье, которое непременно получит. Одеваясь, колдуя с причёской, выбирая украшения, она постепенно входила в мир грёз – она уже получала удовольствие. Спектакль станет вершиной блаженства, но предвкушение чуда было ничуть не хуже самого чуда. Поэтому Дарина в этот раз собралась, как всегда, сильно заранее и, как всегда, не стала ждать положенного времени. Она пойдёт медленно, очень медленно, чтобы по пути не расплескать переполнявшее её до краёв это самое предвкушение чуда.

Накинув на плечи лёгкий плащ (конечно, Отражением она не могла замёрзнуть, но не хотела отличаться от других горожанок), Дарина уселась в мягкое кресло перед большим овальным зеркалом, стоящим в углу.

– Так, деньги взяла, – она порылась в расшитом бисером кошеле, который висел у неё на поясе, потом последний раз взглянула в зеркало, поправила волосы – одна прядка уже выбилась из причёски и никак не хотела убираться обратно. Дарина вздохнула, она знала, что сколько бы ни трудилась над причёской, всё равно к тому моменту, когда она доберётся до театра, на голове её будет птичье гнездо.

Её отражение в зеркале встало с кресла, расправило плащ и шагнуло в комнату. Оказавшись за пределами зеркала, оно радостно повернулось вокруг своей оси и не спеша направилось к двери. Дарина поудобнее устроилась в кресле, закрыла глаза и впала в волшебное оцепенение. Теперь она всё будет видеть глазами своего Отражения.

Отражение вышло из замка. Дарина огляделась. Улица возле замка была пустынна. Как, впрочем, и всегда – люди предпочитали обходить это место стороной. Но Дарина не любила шумных, забитых народом центральных улиц, и её радовало это обстоятельство. Но кое-что её всё же удивило и взволновало: на улице лежал снег и было очень холодно. Конечно, этот факт не должен был быть поводом для волнения, если бы дело было зимой, но на дворе стояла весна, уже начали цвести деревья, позеленели городские лужайки – и вот вдруг вернулись морозы. Означать это могло лишь одно: отец снова чем-то сильно расстроен. Дарина постояла минуту, думая, не вернуться ли ей обратно, но не смогла себя пересилить – слишком ей хотелось в театр. Она решила, что обязательно зайдёт к отцу, когда вернётся.

Она медленно брела знакомой дорогой, не глядя по сторонам, тихо улыбаясь своим мыслям, – несла своё предвкушение. Что-то ждёт её сегодня? Труппа ей совсем незнакома и название пьесы она слышала впервые. Это было здорово. Все столичные постановки были просмотрены уже не один раз. А это что-то новенькое. А вдруг она разочаруется? Но нет, это невозможно. Всё будет хорошо.

Наверное, она шла довольно долго. Даже точно долго. Ведь она знала, что расстояние до театра не было близким. Но куда делось время, потраченное на дорогу? В какие дыры, в какие воронки проваливается время, проведённое приятно? Бог весть. Дарина вдруг обнаружила, что стоит перед старым, похожим на неестественно огромный сарай зданием, которое и выполняло функции столичного театра за неимением ничего получше. Точнее сказать, это было помещение, которое его хозяин вот уже много лет сдавал разным труппам, и местным, и приезжим, и все привыкли называть его театром.

Дарина купила билет, побродила немного вокруг – всё же она пришла слишком рано, – и направилась внутрь, туда, где царил таинственный полумрак и в воздухе висели капельки предстоящего волшебства. Честно сказать, и таинственность, и капельки волшебства присутствовали только в её голове, а в зрительном зале, вернее, в том помещении, которое хотелось, но вряд ли можно было назвать зрительным залом, было просто темно. Грубо сколоченную сцену давно не мыли как следует, лавки, составленные перед ней рядами, тоже никто бы не решился назвать новыми и чистыми. Но Дарина прошла к довольно приличным креслам, составлявшим первый ряд – она покупала билеты только на эти, самые дорогие, места.

Ей пришлось ждать, когда соберётся разношёрстная публика, но и это не было ей в тягость – она крепко держалась за своё предвкушение и собиралась с ним расстаться только с началом спектакля, когда предвкушение должно было перейти в новую стадию – наслаждение. Дарина ждала чуда. Она очень хотела чуда. Она была уверена, что увидит чудо. Что же удивительного в том, что она его получила? А в том, что казавшиеся на первый взгляд незначительными события перевернули весь ход истории, и вовсе не было ничего странного – сколько грандиозных событий начинались с мелочей.

А уж удивляться тому, что она влюбилась, было и вовсе смешно. Она влюблялась уже семьсот раз. Собственно, ради этого она и ходила в театр: артистов Боги создали именно для того, чтобы в них влюблялись. Это было нормально.

Но сегодняшнее чудо было чудеснее всех предшествующих. Сказать, что спектакль ей понравился – значило ничего не сказать. Даже необычайно шумная и возбуждённая сначала публика (зловещим шёпотом обсуждавшая какое-то покушение – Дарина на поняла, какое, да и не имела желания вникать в это) ближе к середине притихла, а к концу, кажется, даже забыла, как дышать. Актерам не надо было повышать голос – каждое их слово достигало зрителей, которые впитывали в себя всё, что шло со сцены не только ушами, глазами, но и всей кожей. Все так искренне переживали за главного героя, словно он был им всем близким родственником. Женщины поголовно вытирали слёзы.

Что же касается Дарины, то она в первые же минуты потеряла способность видеть и слышать что-то, кроме спектакля. А когда на сцене появился красавец царевич в чёрном бархатном камзоле, она тут же почувствовала, что никакая сила в мире не заставит её оторвать взгляд от его бездонных, полных вселенской грусти глаз.

Царевич был глубоко несчастен. Его отца, благородного царя, коварно усыпил злой ворожей Арвус, влив ему в ухо заколдованное зелье. И бедный царевич, недавно вернувшийся из-за границы, впал в отчаяние, понимая, что у него не хватит сил, чтобы одолеть злодея и спасти отца. На его проникновенные монологи зрители отвечали такими яростными аплодисментами, словно готовы были вмешаться и собственноручно прикончить тирана. А в сцене, когда царь-отец в виде призрака явился сыну во сне, чтобы разоблачить своего отравителя, даже мужчины, конфузясь, незаметно смахивали слезу. Женщины же рыдали, не стесняясь.

Но всё, конечно, закончилось хорошо: мужественный царевич всё же одолел в поединке коварного врага – под неистовые крики восторга всего зрительного зала – и нашёл способ пробудить от волшебного сна своего отца. В сказочном царстве вновь наступил мир.

И несколько десятков простых горожан, в течение трех часов не встававших с жёстких неудобных скамеек в тёмном, грязным зале, были так этому рады, словно от благополучия какого-то неведомого царевича, которого они видели впервые, из непонятного государства, которого и не существовало, скорее всего, на самом деле, зависело их собственное благополучие. И каждый ушёл домой чуточку счастливее, чем раньше, хотя, по сути, ничего в их жизни не изменилось. Такова была сила искусства.

Но Дарина, даже возвращаясь домой по тёмным улочкам, всё ещё видела перед собой красивое лицо царевича: он стоял на краю сцены вместе с другими артистами, устало улыбаясь. Волосы его слиплись от пота, а дыхание было прерывистым. А Дарина смотрела на него, не отрываясь, не замечая, что механически хлопает в ладоши в такт с остальными зрителями, и плакала, и не тяжелая судьба прекрасного царевича была причиной её слёз, она плакала потому, что вот сейчас занавес закроется, и скроет от неё того, кого она уже любила всей душой.

Судя по всему, не она одна испытывала подобное чувство. В тот момент, когда один из служащих театра начал уже тянуть залатанную, неопознаваемого цвета тряпку, которую здесь гордо именовали занавесом, полная девица, прорыдавшая басом весь спектакль, вдруг запрыгнула на сцену и повисла на шее у царевича, заливая его своими слезами, и чуть не уронила его. Все: и зрители, и артисты – дружно засмеялись. Эта толстушка своей несуразной выходкой, наверное, сумела выразить чувства всего зала.

Но царевич, как ни странно, совсем не рассердился. Он осторожно, но твёрдо оторвал от себя поклонницу, а когда она в непроходящем припадке любви попыталась напрыгнуть на него вторично, вдруг взял в руки её круглое, мокрое от слёз лицо и смачно поцеловал её в щёку. Зал взревел от восторга. Бедная толстушка, сражённая наповал, зашаталась и несомненно бы упала, если бы её не подхватил плечистый молодой артист, игравший друга царевича. Он бережно отгрузил её практически бездыханное тело на ближайшее кресло и убежал за занавес, скрывший уже остальных артистов.

Зрители тоже стали расходиться. Было уже поздно, всем завтра предстоял трудный рабочий день. Даже толстуха, поднявшись с кресла и бросив тоскливый взгляд в сторону занавеса, уныло поплелась к выходу, бормоча что-то себе под нос.

И только Дарина всё ещё стояла, не в силах заставить себя выйти. Её поразила смелость толстушки. И ещё. Было что-то ещё, что не давало ей покоя. Последний раз взглянув на сцену, она наконец покинула пустой зал. Ей многое надо было обдумать сегодня.

ГЛАВА ПЯТАЯ,
которая могла стать последней, но по прихоти автора вся эта история растянется ещё на много-много страниц.

– Две недели. Две недели! И всё псу под хвост! – Иларий вскочил. – Две недели мы везли эту Траву – и всё зря?

– Тише ты! – шикнул на него Пармен. – Незачем об этом сообщать всему городу. И сядь уже. Что за манера прыгать, как обезьяна!

– И ешь уже! – это Каролина сунула ему под нос миску.

Артисты сидели вокруг костерка, который разложили возле повозки. По случаю неожиданного похолодания все закутались в тёплые одежды. В Столице они устроились неплохо. В каждом городе, где они давали представление, как правило, находился пустырь вдали от шумных улиц, где можно было на несколько дней поставить повозку. Здешний пустырь был ничуть не хуже всех прочих, а может, и лучше. С одной его стороны торчала полуразрушенная каменная стена неизвестного происхождения, вероятно, остатки чьего-то дома, которая прекрасно укрывала от ещё довольно холодного весеннего ветра. Жилые кварталы начинались далеко за пустырём, вселяя надежду, что новосёлов никто не потревожит. Правда, с одной стороны этого райского местечка доносился весьма ощутимый запах свалки. Но какой же пустырь без свалки! Городские жители просто уверены, что все пустыри предназначены исключительно для того, чтобы перетаскивать туда то, что ужасно воняет.

В остальном здесь было вполне уютно. Если учитывать, что они не собирались оставаться тут надолго.

Затухающий костёр слабо мерцал в темноте, поздний ужин подходил к концу, но, против обыкновения, никто не спешил отходить ко сну. Все сидели вялые и подавленные, без аппетита жевали полуостывшие овощи. Сегодня прямо перед вечерним спектаклем до них дошла весть, что тщательно планировавшееся покушение провалилось.

Но они ещё раньше догадались об этом. Смерть первого человека в государстве – слишком яркое событие, и поэтому, если бы Верховный Ворожей был мёртв, слух мгновенно разлетелся бы по городу. Но городская жизнь в этот день ничуть не изменила свой ход, не было ни малейших намёков на тревогу. Следовательно, он был жив.

К вечеру это подтвердилось. Верный человек из дворца рассказал другому верному человеку, а тот ещё одному, и этот, третий, передал Пармену, что покушение не удалось, хотя никто не мог объяснить, как такое возможно: несколько десятков человек своими глазами видели, как нож вошёл в тело Арна. Но как бы то ни было, а все надежды на новую жизнь рухнули.

– Что же нам теперь делать? – тихо спросил Северин, ни к кому конкретно не обращаясь.

– То же, что и раньше, полагаю, – так же тихо, после большой паузы, сказала Каролина, – ездить по стране и с помощью наших спектаклей внушать людям ненависть к тирану и вербовать помощников. И ждать нового шанса.

– Нового шанса? – вскинулся опять Иларий. – А когда он будет, этот шанс?

– Арн покидает свой замок раз в год, – включился в разговор Урош, который задумчиво теребил палкой угли в костре.

– Ждать год?! – Иларий чуть не подпрыгнул. Для восемнадцатилетнего человека слово «год» является синонимом вечности.

Пармен хлопнул его по затылку:

– Сказал, не кричи. Накличешь стражников по нашей души.

– Ешь лучше, – опять напомнила Каролина, – а то твоя толстуха разлюбит такого тощего.

Сегодняшнее происшествие на спектакле не прошло, конечно, мимо внимания артистов. Любвеобильные поклонницы Илария были любимой темой всей труппы. И, надо сказать, благодатной темой – почти каждый спектакль давал повод для шуток. Но на этот раз было что-то из ряда вон выходящее.

Толстуху эту все приметили несколько дней назад, ещё до прибытия в Столицу. Её нельзя было не заметить, во-первых, из-за её габаритов, во-вторых, из-за её экстравагантного наряда – её платье состояло сплошь из кружевных рюшечек и фестончиков, от чего она казалась гигантской ходячей подушкой, и в-третьих, она весь спектакль прорыдала густым басом, изредка прерываясь, чтобы громко высморкаться в кружевной платочек размером с простыню.

На следующий день она снова пришла на тот же спектакль – Пармен шутил, что его пьесы, видно, настолько хороши, что зрители приходят насладиться ими по нескольку раз, но все знали, что причина её любви к искусству в другом: она буквально пожирала глазами Илария, а учитывая её размеры, артисты опасались, как бы она действительно не проглотила его целиком.

И вот она появилась снова, уже в Столице, в своих неизменных рюшечках и с платком-простыней. На этот раз она вооружилась ещё и букетом, и видно, не смогла сдержать своих чувств – Иларий в этот вечер играл, и правда, бесподобно.

Что толкнуло его на поцелуй, он и сам объяснить был бы не в силах, но слишком уж она была жалкая: такая толстая, такая вся зарёванная, в этом своём дурацком платье. А вероятнее всего, она просто подвернулась ему под руку в момент его эмоционального подъёма – на спектакле и какое-то время после он часто забывался до того, что не мог вспомнить всех своих действий. А в этот раз он настолько погрузился в роль, что буквально парил на волнах вдохновения.

Но поступок этот ему, он знал, даром не пройдет: и отец, и остальные уже заочно поженили его с толстухой и вовсю планировали их совместную жизнь.

Иларий не обижался, он давно к этому привык – за три года, что они колесили по стране, таких невест у него набралось не один десяток. Просто сейчас, он считал, было время не для глупых шуток.

Он уже открыл рот, чтобы сказать Каролине что-нибудь резкое, но его остановил Пармен:

– Иди-ка лучше дровец раздобудь, а то костёр вот-вот погаснет. Потрать свою энергию на благое дело.

– Опять я! – возмутился Иларий. – Я прошлый раз приносил. Пусть Северин идёт.

Северин засмеялся:

– Да зачем нам дрова? Вон Иларий как раскалился, сейчас из него искры посыплются.

Но Пармен не оценил шутку. Он так глянул на сына, что тот дёрнулся, как от удара, и быстро вскочил. Идти пришлось далеко – все ветки поблизости были уже выбраны, да и в темноте не просто было найти деревья. Когда он вернулся к костру, то понял, что без него обсуждали положение.

Пармен тихо говорил:

– …тут его, конечно же, схватили, связали и вывели из залы. Больше тот человек, который мне это рассказывал, ничего о нём не слышал. Но я бы не надеялся на хорошее. Но самое необъяснимое, что Арн не получил и царапины, хоть стоял прямо перед убийцей и не успел даже отшатнуться.

– Превратился во что-нибудь бестелесное? – предположил Северин. – Я слышал, некоторые ворожеи умеют такие штуки делать.

– То есть Трава не подействовала? Она же должна была лишить его волшебной силы, – Урош посмотрел на Пармена. – Тебе ведь так говорили, когда её давали?

Пармен ответил не сразу:

– Всё это очень странно. Не могли нам дать негодную Траву. Она должна была лишить Арна силы.

– Но не лишила, – продолжил его мысль Урош.

– Но не лишила, – повторил Пармен и обвёл всех задумчивым взглядом.

– Может, Арн слишком силён, и на него такое не действует, – робко вставил слово Иларий. Он подложил в костёр веток и тихо присел на свое место.

– Да что за чушь! – мгновенно развернулся Пармен. – Как это не действует? Он, конечно, сильный ворожей, но он человек, не забывайте это. Человек, а не бог. Почему все считают его каким-то сверхмогучим существом! А ты даже ветки в костёр положить нормально не можешь! – накинулся он на сына. – Всё Северин должен за тебя делать.

Северин, и правда, опустившись на корточки, раздувал угли затухающего костра.

– Так значит, всё же дело в Траве? – Урош вернул Пармена к главной теме.

Пармен только пожал плечами.

– Мы так старались её привезти, – вздохнул Урош, – всё сделали отлично. И вот.

– А вы не думали, что стражники заинтересуются тем, откуда взялась Трава? Может, нам стоит поскорее уехать из Столицы? – спросила Каролина.

– Было бы жалко, – живо отозвался Урош. – Сегодняшний сбор меня очень впечатлил, даже с учётом аренды зала. А завтра будет ещё больше. Малыш сегодня был в ударе, как никогда. Весь зал рыдал поголовно. Я и сам, грешным делом, чуть не прослезился.

– Он всегда так играет, когда переволнуется, – сдержанно сказал Пармен.

– Да, я тоже это заметила, – согласилась Каролина. – Это на тебя так подействовало известие о провалившемся покушении?

– Толстуха не переживёт, если её жених уедет, – серьёзно заметил Северин.

Костерок его стараниями снова заплясал жёлтыми огоньками, он сел на своё место и продолжил:

– А вы заметили в первом ряду девушку в голубом платье? Такая милая и очень симпатичная девушка. Она не отрывала от Илария глаз весь спектакль. И потом долго не уходила. Никто не заметил?

– Я, кажется, знаю, о ком ты говоришь, – сказал Урош, – она сидела в центре, на самом дорогом месте, верно? А ты не заметил, малыш?

Иларий только пожал плечами.

– Да он во время спектакля вообще ничего не видит, – засмеялась Каролина.

– Сбор, и правда, сегодня отличный, – закрыл тему Пармен, – и хоть это для нас не на первом месте…

– Но и не на последнем! – подхватил Урош. Два старых товарища часто продолжали фразы друг за другом.

– Завтра у нас премьера, – серьёзно продолжил Пармен. Видно было, что пока остальные шутили, он обдумывал их положение. – Мы ведь специально привезли сюда «Ромула и Юлию». Погодим уезжать. Было бы обидно после такого успеха просто взять и уехать. Не думаю, что нам что-то грозит. И потом, у нас же осталась ещё Трава. И довольно много.

– Погоди, погоди! – поднял голову Урош. – Я правильно тебя понял? Ты ещё на что-то надеешься?

Все как один посмотрели на своего руководителя.

– Честно говоря, не знаю, – признался он, – но не хочется так вот просто сдаваться.

– Но что же мы можем сделать? – в Каролине надежда боролась с отчаянием, – Арн ведь теперь выйдет из замка только через год.

– А если пробраться в замок? – осторожно спросил Иларий, глаза его загорелись.

– Вот тебе ведро, принесёшь воды, – живо откликнулся на его предложение Пармен. – Твоя очередь мыть посуду.

– Я вчера мыл, – возразил Иларий, но уже без прежнего энтузиазма.

– Молодец! Должна же от тебя быть какая-то польза, – похвалил любящий отец. – Да и твоей толстушке не нужен муж лентяй.

Иларий надулся, но ведро взял.

– А действительно, может, есть какой-нибудь способ проникнуть в замок? – спросил Урош.

Пармен вздохнул:

– В замке нет ни одной двери. Кто-нибудь из вас умеет ходить сквозь стены? Без этого туда не проникнуть.

– Притвориться приказчиком из лавки? Вроде доставка продуктов, – неуверенно предложил Северин, – что-то он ведь должен покупать в городе. Сами говорили, что он обыкновенный человек, значит, еда ему нужна.

Пармен покачал головой:

– С этим вообще всё неясно. Да и, скорее всего, ему поставляют продукты проверенные поставщики.

– Надо выяснить, – сказал Урош, – давай я завтра пройдусь по лавкам купцов. Поспрашиваю осторожненько.

– Это можно, – кивнул Пармен, – не сидеть же сложа руки. Но учтите, что за все эти годы в замок не проникал ни один человек.

– Совсем никто? – удивилась Каролина.

– Нет. Ни разу. Вот такие у нас шансы.

– Так что же – год ждать! – не удержался опять Иларий. – А наш Король? Вы о нём подумали? Ещё год в изгнании!

– Ты ещё здесь? – рассердился Пармен.

Иларий сверкнул на него глазами и обиженно убрёл со своим ведром в темноту.

– Пармен! – укоризненно сказал Урош.

Но тот не обратил на него внимания.

– Так, пора спать. Завтра премьера. Каролина, давай с утра проверим ещё раз костюмы. И до обеда репетиция.

– Пармен, ты уверен, что «Ромула и Юлию» можно играть в Столице? – осторожно спросила Каролина. – Это уже не провинция, здесь стражники не такие тупые.

– Мне тоже, честно говоря, страшновато, – поддержал её Урош, – по сравнению с другими твоими пьесами эта уж очень…

– Откровенная, – присоединился к ним Северин.

– Да, точно, – Урош говорил мягко, но, несмотря на это, и его голосе чувствовалась решительность, – и может, всё-таки уберём тот монолог, в котором император клеймит военачальника. Уж очень прозрачные намеки. Даже дурак догадается, кого мы имеем в виду.

Пармен слушал их внимательно, слегка наклонив голову. Видно было, что он напряжённо думает.

– Но в конце концов, мы вернулись в Древию для того, чтобы напомнить людям об их законном Короле. Хотя, с другой стороны, погореть из-за одного монолога было бы глупо. Считаете, он на самом деле слишком откровенный?

Все закивали.

Пармен вздохнул. Он знал, что они примут любое его решение – он был для них безоговорочным авторитетом – и именно поэтому боялся ошибиться, тем более, что от его выбора зависела не только жизнь людей, которые ему доверяли, но и всё их дело, которое он ставил превыше всего.

– Что-то устал я сегодня, – признался он. – Утро вечера мудренее. Давайте с утра ещё раз это обсудим.

Все стали подниматься. Сегодняшний день выдался на редкость трудным: они ожидали, что он станет переломным, что с него вся их жизнь пойдёт по-другому, но ничего не поменялось, и завтра им придётся продолжать делать то, что они делали вот уже три года. И снова ждать, ждать, ждать.

ГЛАВА ШЕСТАЯ,
в которой великий и славный Король Древии Яков Восемнадцатый наконец решается действовать (хотя потом он об этом сильно пожалеет).

Дверь в королевскую спальню приоткрылась, и, осторожно ступая по коврам, вошёл Глен с подносом. На большом, грубо сколоченном столе стояли блюда с остатками завтрака, и он сразу направился туда.

Спальня Короля Якова была огромной, но несмотря на это, света в ней было очень мало – узкие окна, похожие на бойницы, почти не пропускали внутрь солнце.

По сути, окна и были бойницами, ведь замок, одолженный Якову на время изгнания услужливым родственником, строился именно как крепость. Расположенный на острове, он должен был стать форпостом защиты владений услужливого родственника, а вернее, его предков, от врагов со стороны моря.

Но тот, кто проектировал этот замок, был, видимо, плохим стратегом – за более чем сто лет с момента его постройки никто так и не покусился на эту часть владений. Да, к слову сказать, если бы и захотел покуситься, спокойно обошёл бы остров с любой стороны – переть в лоб на замок стал бы лишь какой-нибудь любитель сложных штурмов, да и то только ради самого процесса – никакой ценности для завоевателей остров не представлял.

Сначала здесь селились какие-то люди в извечной человеческой надежде, что «там» всегда лучше, чем «здесь». Но они довольно быстро распростились со всеми иллюзиями и вернулись на материк. А замок и прилегающие к нему владения много лет пустовали, давая приют лишь разбойникам, скрывавшимся от закона, и дожидаясь, видимо, когда какой-нибудь из родственников хозяина окажется изгнанником, нуждающимся в приюте.

Можно догадаться, что уютным такое место назвать было трудно. И за семнадцать лет, что провели здесь лишённые своей страны поселенцы, уютнее оно не стало.

Сначала Король Яков и его приближённые были уверены, что остров будет их прибежищем совсем недолго, – и поэтому не особенно заботились о его обустройстве. Потом они надеялись, что скоро покинут это место, – и поэтому не пытались привести его в обжитой вид. Ну а со временем они так привыкли к тому, что их окружало, что уже и не замечали, насколько убого все выглядит.

Глен тихо убирал со стола, стараясь не потревожить своего Короля, заснувшего в кресле возле окна. Яков полулежал, уронив голову на вытянутую руку. Время после завтрака меньше всего подходит для сна, но распорядок дня Короля в изгнании был таким бестолковым, что вернее было бы назвать его «беспорядком дня».

Глен поднял тяжёлый поднос и как мог бесшумно направился к двери, но его остановил голос Якова – оказывается, он всё-таки не спал.

– Глен!

– Да, ваше величие.

– Глен, я не могу так больше. Я больше не выдержу.

Это Глен слышал уже семнадцать лет, но накануне в замок пришла весть, что покушение на Арна провалилось, поэтому Король вполне резонно рассудил, что имеет полное право на депрессию, и замкнулся в себе и своих покоях, не допуская к себе никого, кроме верного Глена. Но, честно говоря, никто и не рвался его посетить.

Глен уважал право своего господина на депрессию – да, по сути, других прав у того и не осталось – и превратился в молчаливую тень: бесшумно приносил еду (аппетит у Короля не пропал), беззвучно убирал посуду. Он знал, что скоро Якову надоест роль бессловесного затворника, и оказался прав: Король отомкнул свои уста. Это счастливое обстоятельство застигло Глена очень невовремя: он уже отошёл довольно далеко от стола, чтобы поставить свою ношу обратно, и теперь ему приходилось поддерживать не только королевскую депрессию, но и тяжеленный поднос. А силы были уже не те – Глен был значительно старше своего патрона. И всё же он не мог бросить ни одно, ни другое.

– Ваше величие, у Пармена ещё осталась Трава, – довод был слабый, но единственный – больше в утешение сказать было нечего.

– Предлагаешь подождать ещё год? А если опять не получится, то ещё. И ещё. И у кого может получиться? Ведь тот человек был лучшим, верно? Что с ним, кстати? Есть сведения?

– Сведения неутешительные, ваше величие, – Глен прислонил поднос к груди, чтоб было полегче. – Он не выдержал допроса с пристрастием. Его больше нет на этом свете. Но он никого не выдал, ни слова не произнёс.

– Ему и не надо было ничего говорить, – мрачно сказал Король. – Арн и так прекрасно догадался, чьих это рук дело. Глен, скажи, он вообще человек?! Он вообще смертный?

– Несомненно, ваше величие, – Глен прикинул расстояние до стола, но сдвинуться с места не посмел. – Просто он действительно очень сильный ворожей. Боюсь, что без помощи ворожбы нам его не одолеть.

Король взглянул на верного слугу с такой болью во взоре, что Глен на миг забыл про поднос.

– Ты про Селена?

– Это вам решать, ваше величие, но если и есть ворожей, сопоставимый по силе с Арном, то это только Селен.

Король задумчиво кивал:

– Да, знаю, знаю.

Он встал и принялся ходить кругами по своей непомерно огромной и непомерно мрачной спальне.

– Так ты считаешь, надо принять предложение Селена? Он больше не разрешит мне оттягивать с ответом. В последний раз он очень разозлился.

– Я не вправе вам советовать в этом вопросе. Никто, кроме законного монарха, не вправе распоряжаться его владениями. Решать только вам, – на самом деле, Глен сейчас отдал бы целое королевство за возможность поставить куда-нибудь поднос.

Слово «решать» всегда пугало Короля. Решать-то он и не умел. Но при этом понимал, что решать надо. И немедленно. Иначе он до конца жизни проторчит на этом проклятом острове.

– Пожалуй, если я откажусь, Селен, и правда, найдёт другого претендента на мой трон, – рассуждал Яков. – Он хочет непременно вернуть себе пост Верховного Ворожея Древии, а без законного Короля это невозможно. Но с чего он так уверен, что Арн откажется от власти?

– По словам Селена, он собирается предложить Арну какую-то сделку, – напомнил Глен.

– Намёки! Таинственность! Он хочет подвергнуть мою жизнь риску, но не хочет посвятить меня в свои планы! Семнадцать лет он сидел в своих владениях и почти не показывался мне на глаза – и вдруг! Что такое произошло, что он так спешит в Древию?

Яков тяжело думал. Раздумья его были так тяжки, что, казалось, причиняли ему физическую боль. Он смотрел на Глена и вдруг отчётливо осознал, что должен найти выход прямо сейчас. Или он навсегда завязнет в этом состоянии неопределённости. А решение было лишь одно. Как ни крути.

– Глен.

– Да, ваше величие.

Король долго молчал, глядя на своего слугу. Тот был как-то неестественно напряжён. Видно, тоже волновался.

Пора положить этому конец!

– Глен, пошли немедленно за Селеном. Скажи, я жду его сегодня же. Сегодня же!

Глен облегчённо вздохнул и почти бегом направился к двери. Глядя, как он выходит, Яков подумал:

– Ну, вот и всё. Жребий брошен. Обратного пути нет.

Внутри у него что-то болезненно сжалось. Но он сказал вслух:

– Я скоро вернусь домой в Древию. Всё будет отлично. Я вернусь победителем. Фанфары!

За дверью раздался грохот.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,
в которой артисты попадают в безвыходную ситуацию, которая оборачивается неожиданной удачей.

Когда Дарина вернулась домой из театра, у неё было звёздно-лунное настроение, и поэтому первое, что она сделала, оказавшись в своей комнате, это создала себе соответствующую атмосферу. Она не любила указывать замку что-то конкретное, ей больше нравилось предоставлять ему самому уловить её настроение. Поэтому, дождавшись, когда её Отражение войдёт в зеркало и синхронизируется с ней реальной, она не стала открывать глаза и позволила себе прочувствовать всё, что пережила недавно: и восторг, и сладостные слёзы, и волнение, и влюблённость. А когда открыла глаза, комната была залита ровным лунным светом, и звёзды тускло мерцали за окном.

На месте широкой террасы, на которой она днём читала книгу, теперь была массивная мраморная лестница, спускающаяся в таинственную темноту летней ночи. Похоже, ночь, и правда, была летняя. Не было и намёка на мороз, царивший за пределами замка. Дарине сейчас хотелось тепла и уюта, и замок отлично угадал её желание.

Уже выходя из комнаты, Дарина заметила недалеко от двери накрытый стол – невидимые слуги, как всегда, позаботились об ужине – и не смогла пройти мимо: сложила на поднос целую гору всяких вкусностей. Медленно спускаясь в манящую ночную прохладу, она подумала, что не хватает только вязаной шали – и, конечно, тут же нашла её на перилах.

Мраморные ступени уводили в парк с цветущими кустарниками и невысокими, но частыми деревьями, отчего казалось, будто ныряешь в бездонное море зелени. Погружённая в свои переживания, девушка и забыла, что собиралась проведать отца.

Пройдя по узкой тропинке, Дарина обнаружила чудное местечко – небольшой деревянный столик и широкую скамью с резной спинкой возле него. Она немедленно поставила на стол поднос, разулась и уселась, поджав под себя ноги. Уютно закутавшись в шаль, она посмотрела на звёзды. Теперь можно было заняться главным, тем, ради чего она сюда пришла, – размышлениями.

Обдумать предстояло многое. Театральный опыт её был немалым, но это чувство щемящей боли от того, что спектакль закончился, она испытала впервые. Этот спектакль был на самом деле особенным, не таким, как те, что она видела раньше. И не потому, что она влюбилась. Влюблялась она и прежде. Даже, честно сказать, редко случалось, чтоб она после понравившегося ей спектакля не влюбилась в кого-нибудь из артистов. Зачем же ходить в театр, если ни в кого не влюбляться?

Но сегодня произошло что-то из ряда вон выходящее. В какой-то момент спектакля в её душе вдруг сверкнула молния, сверкнула очень ярко, обозначив что-то новое и важное. Но когда это было, и что это было – она не могла вспомнить. Оно скрылось в вихре других впечатлений.

И теперь Дарина пыталась поймать это ощущение по горячим следам, пока оно не затерялось в дебрях памяти, не растворилось во времени, не скрылось под слоем других эмоций и чувств.

Когда она почувствовала это? Она перебирала в памяти весь спектакль. Много было приятных моментов. Но нет, всё не то.

Когда же? После спектакля? Что было после? Аплодисменты. Слёзы. Цветы. Цветы? Почему на слове «цветы» стрелочка её «эмоционального барометра» дрогнула?

Дарина вспомнила смешную толстушку, не сумевшую сдержать своих эмоций. Внутри ёкнуло. Оно? Но причём здесь эта толстушка?

И тут Дарина поняла.

Слёзы. Цветы. Поцелуй.

Толстушка была нелепая и жалкая. Но она прикоснулась к Нему, ощутила своими губами его тёплые губы.

А Дарина стояла Отражением – могла видеть и слышать. НО НИЧЕГО НЕ ЧУВСТВОВАЛА. Даже если бы она решилась подарить своему кумиру букет, её руки не почувствовали бы тепло его рук. Отражение видело и слышало всё вокруг себя, оно даже умело прикасаться к предметам, брать их в руки, но кроме зрения и слуха, другие чувства были ему недоступны. Запах цветов, тепло солнечных лучей, обжигающий холод воды родника, сладость первой садовой ягоды – всё это было за гранью его восприятия.

И впервые Дарина поняла, что другие зрители были там. Все. Кроме неё. Её ТАМ не было. Она сидела в своём кресле в своей комнате и смотрела спектакль издалека. Если бы когда-нибудь изобрели прибор, по которому можно было смотреть и слушать всё, что происходит в мире, то похоже было, что она сидит перед этим прибором, спектакль видит и слышит, но не принимает в нём участия. Конечно, она уловила всё содержание пьесы, испытала в нужных местах все положенные эмоции, смеялась, когда было смешно, и плакала на трогательных моментах.

Но теперь она вдруг поняла, что ЭТО ВСЁ НЕ ТО!

Совсем не то.

Люди, по-настоящему сидящие в зале, ощущали всё по-другому.

Они участвовали в этом.

А она?

Она только наблюдала со стороны.

Об этом Дарина никогда раньше не задумывалась. Она довольно часто выходила в город, и всегда только Отражением. И её это вполне устраивало. Она гуляла по шумным площадям, любовалась городскими парками и красивыми постройками, заглядывала в лавки купцов и с упоением выбирала себе обновки. И всегда ощущение было таким, будто она на самом деле там присутствует.

И вдруг.

Что же произошло?

Один шутливый поцелуй – чужой, но настоящий – неожиданно выбил почву у неё из-под ног. И вот она сидит под чудесным, ей же созданным звёздным летним небом и пытается найти себя – и не может.

Она чувствовала, что надолго (а вдруг навсегда?) осталась в том сказочном месте, куда (вот парадокс!) и не ходила по-настоящему. Её мысли, её чувства, её эмоции до сих пор были в том театре, и она никак не могла вернуться домой. Что ей было делать? Выход был один: пойти в театр не Отражением. От этой мысли захватило дух. Она ещё никогда в жизни не покидала замок – отец ей строжайше это запрещал. И сейчас была уверена, что ни за что не решится. И всё же…

До завтрашнего спектакля ещё целая ночь и почти целый день. Она пойдёт обязательно, тем более, что обещали премьеру.

Но вот КАК она пойдёт?

Звёзды медленно гасли – потухало и её возбуждение. Что же будет завтра? О Боги, что будет завтра?!

А назавтра к вечеру она очень спокойно собралась, надела новое платье, передала с Пушистиком отцу, что ушла в театр, даже нарвала в своей оранжерее чудный букет. Посадила в кресло своё Отражение – и вышла из замка. Сердце её колотилось как бешеное, дыхание останавливалось, Дарина знала, что замешкайся на секунду – и она ни за что не решится выйти. И она не позволила себе замешкаться.

Возле замка, как всегда, было пустынно. Она, естественно, вышла с большим запасом времени и могла не торопиться. Но сегодня ей важно было не только не расплескать своё предвкушение, но и сполна погрузиться в мир новых ощущений. Она шла знакомой дорогой – но всё вокруг было такое незнакомое!

Выйдя из замка, она вдруг почувствовала, что на улице очень-очень холодно. На земле по-прежнему лежал снег, а воздух был по-зимнему жёстким. Сегодня утром отец, как всегда, заходил к ней, но ничего необычного в его поведении она не заметила, попробовала спросить про мороз, но он лишь отшутился. Дарина подумала, что раз отец не хочет делиться с ней своими неприятностями, то не стоит и настаивать, тем более что она совершенно не разбиралась в его государственных делах. Девушка поплотнее закуталась в плащ и прибавила шаг.

На улице стали понемногу попадаться прохожие. Увидев первого человека – угрюмо бредущего ей навстречу мастерового в засаленной куртке, Дарина неожиданно для себя так испугалась, что чуть не побежала назад. Мастеровой прошёл мимо, скользнув по ней ленивым взглядом, а она никак не могла перевести дух от страха. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы продолжать путь. Но вскоре она убедилась, что нисколько не интересовала спешивших по своим делам горожан, и понемногу успокоилась. Однако незнакомое ей внутреннее напряжение не покидало её до самого возвращения в замок.

Когда Дарина свернула на следующую улицу, дорогу ей перебежал большой мохнатый пёс и как-то подозрительно посмотрел на неё. Раньше она его бы и не заметила, но сейчас вдруг вновь испугалась – она видела не один раз, как бродячие псы ни с того, ни с сего набрасывались на прохожих, но тогда её это не волновало – Отражению не грозят никакие опасности. Однако, пёс, видно, спешил по какому-то важному делу и стремительно скрылся в переулке, не обратив на неё ни малейшего внимания. Девушка выдохнула. Она оглянулась – замок был ещё не далеко, не вернуться ли? Время позволяло: она бы успела поменяться с Отражением местами и дойти до театра. Немного поколебавшись, она всё же пошла дальше.

Широкие улицы были лишь в центре города, а в остальных его частях были только улочки: узкие, очень узкие и очень-очень узкие. Людей на них, как правило, бывало не много, и Дарина всегда имела возможность, проходя по ним, погружаться в свои размышления, не отвлекаясь ни на что. Но не в этот раз!

Толстая лохматая тётка выскочила из дома и непременно налетела бы на Дарину, не успей та отскочить в сторону. При этом девушка больно ударилась о стену локтем, а тётка, промчавшись мимо, как вихрь, ещё и задела её грязным веником, который зачем-то держала в руке наперевес, словно пику, которой она собиралась сразить невидимого врага.

Только Дарина пришла в себя от этого столкновения, как навстречу ей попался задумчивый мужичок, сосредоточенно выделывавший кренделя на дороге. Нет, девушку он не задел и даже не заметил: всё внимание его было направлено на передвижение собственных ног по дороге. Отвлекись он на минуту – и ему бы уже ни за что не достигнуть цели своего путешествия. Но когда он проходил мимо, на Дарину пахнуло таким ароматом! Она невольно задержала дыхание, а потом закашлялась и поспешила отойти от духовитого прохожего подальше. Вот когда она пожалела, что не пошла Отражением!

Ей вдруг показалось, что расстояние до театра увеличилось в несколько раз. Она всё шла и шла, а до знакомого здания было ещё далеко. Прогулка по улицам города уже не представлялась ей такой привлекательной. Кроме того, она стала замерзать – она никогда раньше не чувствовала такого всепроникающего холода и даже на подозревала, что такой бывает. Если бы не огромное желание посмотреть спектакль, Дарина наверняка бы вернулась, тем более что она неожиданно ощутила стыд перед отцом, которого она впервые в жизни обманула. Он-то уверен, что его дочь дома, в уюте и безопасности. Ему и в голову не придёт проверять её слова, он всегда доверял ей. Что он скажет, если узнает! Нет, больше она ни за что не пойдёт не Отражением! Поверь, папочка, больше я тебя не обману!

Но сегодня она всё же посмотрит спектакль. Глупо было возвращаться, оказавшись почти у цели. Тем более, что времени на то, чтобы поменяться с Отражением у неё теперь уже не было. Можно, конечно, пойти завтра. Но ждать целый день! Нет, ни за что! Дарина решительно, словно меч перед битвой, подняла свой букет, который уже изрядно поник от её нерадостных дум – цветы тут же расправились и ожили – и уверенным шагом направилась к театру, до него уже оставалось не так много, как казалось.

Но стоило ей переступить порог театра, как всё переменилось – словно кто-то твёрдой рукой повернул колесо её чувств в противоположную сторону. Здесь всё было так же, как всегда. Нет – лучше, чем всегда!

Предвкушение чуда висело в воздухе, оно было почти осязаемо, казалось, что его можно потрогать. Это было не только её предвкушение, это было предвкушение всего зала: все эти люди, войдя в помещение театра, начинали двигаться по-другому, они говорили не так, как на улице, они смотрели на пустую сцену так, будто это были не грязные доски, а волшебный котёл, из которого вот-вот посыпятся чудеса. И эта концентрация многих предвкушений создавала в зале какую-то необыкновенную ауру, которую Дарина не чувствовала раньше сквозь стекло своего зеркала.

Звуки были другими. Они были живыми.

Цвета были другими. Они были насыщенными.

И запахи. Да, запахи ощущались сильно. Дерева, пыли, пота, дешёвых духов. Но они, как ни странно, не раздражали, наоборот, успокаивали.

Потёртая подушечка на её кресле была такой привлекательно настоящей, что Дарина не удержалась и погладила её перед тем, как сесть. Её огромный букет, на который все обращали внимание, загородил ей весь обзор, когда она села, и она долго не могла совладать с ним, пока соседка, пожилая женщина с несколько надменным лицом, не посоветовала ей поместить его сбоку. И даже вся эта возня с букетом привела Дарину в восторг: она живёт полноценной жизнью, она общается!

На этот раз пьеса была очень грустная, и с самого начала Дарина поняла, что всё закончится плохо.

В центре сюжета были юные влюблённые, которым не суждено было быть вместе. Отец Ромула, коварный военачальник, обманом захватил власть в империи, которой правил отец Юлии. Конечно, молодые люди не должны были познакомиться, но волею случая они встретились на маскараде и полюбили друг друга.

Тема их любви в пьесе пересекалась с темой противостояния их отцов, и если император в итоге возвратил себе власть и убил своего врага, то история запретной любви их детей, как и предположила Дарина, имела трагический финал: отважный Ромул закрыл своим телом отца, которого собирался убить предатель-военачальник, и юноша, произнеся трогательный монолог, умер под судорожные всхлипывания женской части зрительного зала. А прекрасная Юлия, не перенеся расставания с любимым, выпила яд.

Дарину мало интересовали политические интриги, и она, правду сказать, не очень-то уловила, что там произошло и императора с военачальником. Но вот за отношениями влюблённых она следила, не отрываясь: внимала каждому слову, ловила каждый взгляд. А когда Ромул упал, пронзённый мечом, она почувствовала, что сама потеряла близкого человека. И внутренне согласилась с Юлией, когда та налила в свой кубок яд.

И как же она радовалась, когда красавец Ромул, живой и невредимый, вышел на поклон. Она хлопала как сумасшедшая и улыбалась сквозь слёзы.

Зрители долго не отпускали артистов, а Дарина никак не могла решиться вручить свой букет. Только мысль о том, как она будет выглядеть, выходя из театра с огромным букетом в руках, придала ей сил, и она в последний момент, когда артисты уже собирались уходить, подошла на ватных ногах к сцене.

Ромул её не заметил, он смотрел в другую сторону, и Дарина не знала, куда деваться со своими цветами. Но её выручил молодой актёр, тот же, который вчера спас от падения толстушку. Он тронул за рукав Ромула, и тот, повернувшись, взял у Дарины злосчастный букет. Но ни радости, ни благодарности на его лице она не увидела – он стоял какой-то отрешённый, словно, и правда, только что вернулся с того света.

Но Дарина всё равно была счастлива: она Ему передала цветы из рук в руки, она видела рядом Его лицо так близко, что разглядела капельки пота на лбу.

Артисты удалились за занавес, зрители стали расходиться. Снаружи было уже совсем темно. Дарина вышла последней. Ей не хотелось уходить. Вот сейчас она выйдет из театра – а там обычная жизнь. Привычный город, грязные улицы, шумные прохожие. Ни тебе прекрасных царевичей, ни большой и светлой любви. Кроме того, она теперь боялась улицы, хоть и не решалась себе в этом признаться.

Впрочем, ощущение прекрасного переполняло её до краев, она знала, что всё, чем наполнилась её душа сегодня, она бережно сохранит, будет расходовать по капельке, и этого ей хватит надолго.

Выходя на улицу, она чуть не столкнулась с высоким офицером стражи, который решительным шагом вошёл в здание театра. За ним следовал стражник рангом пониже.

Дарина обернулась. Странно. Что делать стражникам в театре? Там никого нет, только артисты да несколько слуг, которые начали уборку. И уже совсем поздно. Она невольно задержалась в дверях, сама не зная зачем.

Стражники, не сбавляя шага, подошли к сцене.

Удивлённый слуга с метёлкой в руках застыл, глядя на них.

– Вон отсюда! – коротко сказал офицер, и все слуги моментально исчезли.

Театр, конечно, только назывался театром. По сути, это был большой сарай, грубо сколоченный, холодный и грязный. Но всё же здесь была настоящая сцена, был занавес, за которым можно укрыться, а за сценой была комнатка, тесная и неудобная, но в ней можно было переодеться и спокойно дождаться своего выхода.

Пармен умел ценить такие вещи. Учитывая, что три года сценой им служила поляна, покрытая травой, – а то и снегом. Поэтому нынешнее их положение его очень даже устраивало.

Да и премьера сегодня прошла отлично: зал был битком – и это только второе их представление в городе! Конечно, театральные успехи – не главная их цель, но всё равно было приятно. И по лицам остальных артистов было видно, что все с ним согласны.

Все пребывали в благостном настроении после успеха и, уставшие, уже собирались идти «домой» – в повозку, когда услышали в зрительном зале шаги. Не тихие, суетливые шаги слуг, которые были просто фоном, на которой никто не обращал внимания, а твёрдые, решительные, звучные шаги. Те, кто шли, хотели, чтобы их услышали. Так ходят только военные и… стражники при исполнении.

Пармен вышел из-за занавеса. Прямо перед ним, возле сцены, стояли два стражника: впереди офицер, чуть поодаль его подчинённый. Оба ничуть не напоминали тех болванов, которых артисты повстречали накануне. При первом же взгляде на офицера было ясно, что он своё звание получил не зря. А звание… Пармен плохо в них разбирался, но три буквы, напоминавшие косой шалашик, – это третий ранг? Да, наверное, третий. Не мелкая сошка. Пармен приготовился к неприятностям.

Эти двое зашли не случайно. Стражники со Словом Арна третьего ранга улицы не патрулировали. Такой стражник мог прийти только с конкретным заданием. Но каким? Может, неудавшийся убийца всё же заговорил под пыткой? Пармена и его команду он не знал, но по цепочке опытный дознаватель вполне мог бы выйти на них. Трава? Может, узнали что-то про Траву и стали искать тех, кто её доставил в Столицу? Но Пармен заранее спрятал Траву вне повозки. Найти её не могли. Это исключено.

– Вы главный? – Офицер поднялся на сцену, и теперь Пармен глядел на него вровень, а не сверху вниз, как до этого. Лицо молодого человека было серьёзным, а глаза умными и внимательными.

Пармен поклонился. С таким человеком разыгрывать простачка было опасно, он это чувствовал.

Из-за занавеса осторожно вышли один за другим остальные. Стражник оглядел их, словно ставил на заметку каждого.

– Это вся ваша труппа?

– Именно так.

Следом за артистами вышел второй стражник – Пармен и не заметил, когда тот успел подняться на сцену, – и кивнул деловито своему начальнику. Не дураки: не доверяют словам, проверяют. Предчувствие плохого, кажется, подтверждалось.

– Вы представляли вчера и сегодня две пьесы, так?

– Да, все верно, «Царевич Амалат» и «Ромул и Юлия». Это исторические трагедии.

– Мы можем ознакомиться с их текстами? – Официальные лица умеют формулировать свои приказы в виде вежливого вопроса.

– Мм-м, конечно, – Пармен лихорадочно соображал. Так дело в пьесах? Нашёлся наконец умный доносчик, который внимательно посмотрел спектакль и понял его подтекст? Записанный текст обеих пьес у них, конечно, имелся, и он, мягко говоря, слегка отличался от того текста, что они произносили со сцены. Его можно было смело предъявлять для проверки. Если только не найдётся внимательный зритель с хорошей памятью.

– В ваших пьесах нет ничего предосудительного? Противозаконного? – Ещё один вопрос, который бьёт, как хлыст. – Ведь вы автор?

И это уже знают! Плохо дело.

– Да, я автор всех пьес, которые мы представляем, – скромно потупился Пармен, – и уверяю вас, в них только мои размышления о жизни, о судьбе человека, о бренности бытия.

– Очень надеюсь, – офицер посмотрел на него с иронией, – что вы не зашли в ваших размышлениях слишком далеко. Например, до мысли о свержении нашего Короля или Верховного Ворожея.

По всем возможным в данной ситуации сценариям – а сценарии общения представителя закона с простыми гражданами до смешного похожи во всех странах и во все времена – здесь полагалось изобразить искреннее изумление и негодование из-за несправедливого подозрения. Это Пармен умел.

– Неужели… Неужели вы увидели в моих пьесах что-то подобное? – Для верности он ещё добавил искренний испуг. – Уверяю вас, мои пьесы о любви, о счастье, о невзгодах, преследующих обычного человека. Там нет даже намёка на политику. Это пьесы о простых людях, их надеждах, заботах.

Стражник его внимательно выслушал и усмехнулся. Пармен понял, что переиграл.

– Что ж, чудесно. Значит вы подтверждаете, что прибыли в Столицу лишь с целью поучаствовать в праздновании в честь назначения нового Короля и не являетесь тайными шпионами бывшего Короля Якова Восемнадцатого?

От такого прямого вопроса Пармен растерялся. Но всё же нашёл в себе силы ответить:

– Конечно. Подтверждаю.

– Отлично, – доброжелательно улыбнулся офицер, и от этой улыбки у Пармена мороз пошёл по коже. – Тогда как вы объясните вот это?

Второй стражник жестом фокусника извлёк откуда-то из недр мундира небольшую книжицу.

Пармен взглянул – и тут же узнал.

Он невольно обернулся на Илария – тот за секунду побелел, словно из него разом выкачали всю кровь.

– Это пьесы? – вежливо спросил Пармен, намекая на крупную надпись на обложке.

– Почти, – офицер снова усмехнулся, отдавая дань остроумию своего противника. – Во всяком случае, очень увлекательное чтиво. Мы нашли это в вашей повозке.

– Боюсь, что вижу это впервые. Мои пьесы записаны в другой тетради. Вы ошиблись.

– Что ж, мы обязательно разберёмся, кто и в чём ошибся, – стражник был сама любезность. – Вы же не откажетесь пройти со мной? Для выяснения? Все!

Свой вопрос-приказ он произнёс почти нежно, а вот финальным «все!» словно припечатал их к земле.

«Их двое, нас пятеро, – размышлял Пармен, – ну, не считая Илария, четверо. Четверо сильных бойцов. Но Слово Арна третьего ранга – это серьёзная сила». Он слышал, что обладающий ей может подчинить своей воле не меньше десяти человек, а то и больше. Недаром такой офицер никогда не брал с собой стражников. Он один стоил десятерых. Шансов у них не было.

– Но, офицер, – попробовал Пармен, не надеясь уже ни на что, просто по инерции, – я всё же решительно не понимаю…

Но тот не стал его слушать. Время разговоров закончилось. Он властно поднял руку, словно перечеркивая всё, что было до того и произнес жёстко:

– Слово Арна. Вы, все пятеро, сейчас пойдёте за мной и будете выполнять все мои приказания, пока я не отпущу вас.

И, спрыгнув со сцены, он, не оборачиваясь, пошёл по проходу между рядами к выходу.

Раньше Пармен представлял себе, что человек, подпавший под Слово Арна, превращается в куклу, теряет разум и просто механически подчиняется воле пленившего его. Но ничего подобного он не испытал. Он остался самим собой. Его разум, его память, его чувства остались при нём. Просто вдруг он как-то осознал, что не подчиниться приказу невозможно. Он бросил убитый взгляд на труппу и, аккуратно спустившись сцены, послушно пошёл за офицером. Остальные с отрешёнными лицами потянулись за ним. Пармен хотел им сказать что-то ободряющее, но не смог – стражник «отключил» его голос. Вот это было страшно.

Молча, равномерно ступая, словно в автоматически заданном темпе, они дошли до двери на улицу. И неожиданно остановились.

Потому что остановился офицер.

Преграждая ему дорогу, в дверях стояла девушка.

– Простите, офицер, – сказала Дарина, – но уже поздно.

Он посмотрел на неё удивленно.

– У артистов завтра спектакль.

Он хотел что-то сказать, но она его опередила – никаких реплик с его стороны сейчас быть не должно, иначе ничего не получится.

– Им надо отдохнуть.

Офицер молча смотрел на неё. Хорошо, значит получается. Ещё пара простых фраз.

– На улице совсем темно, должно быть, вы тоже устали.

Стражник осторожно кивнул. Теперь он готов. Это было нетрудно. Но всё же она не выпускала его взгляд. Теперь пару вопросов. Он с ней согласится – и дело сделано.

– Вы же уже всё выяснили, что хотели?

– Да, – он удовлетворенно кивнул.

Дарина заметила, как зашевелились артисты. С лица стоявшего прямо за офицером немолодого мужчины, игравшего сегодня императора, сошло напряжение. Другие тоже, видно, почувствовали, что свободны: кто-то громко вздохнул, кто-то стал топтаться на месте.

Но расслабляться было рано. Стражник должен сам всё сказать, иначе он опомнится и вернётся. Дарина опять поймала его взгляд:

– Что ж, значит вы уходите?

– Да, – офицер повернулся к моментально застывшим артистам. – Я доложу начальству, что всё проверил, что к вам нет никаких претензий. Как и к вашим пьесам. Можете продолжать выступать. Больше вас никто не потревожит. Приятного вечера. И вам, сударыня.

И поклонившись Дарине, он направился к выходу. За ним поспешил второй стражник. Проходя мимо девушки, он сунул ей в руки небольшую книжицу.

Стражники скрылись, поглощённые темнотой улицы, а Дарина осталась наедине с труппой во мраке зала. Последние свечи догорали.

Она видела перед собой пять застывших фигур. Пять пар глаз смотрели на неё, не отрываясь. Глядя на них, она даже испугалась, что не до конца освободила их от отцовского Слова – они выглядели совершенно как статуи.

Дарина уже готова была тронуть ближайшего к ней «императора», как он вдруг зашевелился и заговорил:

– Стражники ушли?

– Да, да, – облегченно выдохнула Дарина. – они больше вас не побеспокоят. Ведь это было какое-то недоразумение? Как хорошо, что всё выяснилось.

– М-да, недоразумение, – промямлил «император», глядя на неё с испугом.

– Я так и поняла. Я просто случайно. Задержалась после спектакля. И услышала. То есть увидела, – с каждым словом она чувствовала себя всё менее уверенно.

По узкому проходу к ней пробрался предмет её обожания, и она сама превратилась в немую статую.

– Можно? – сказал он еле слышно. – Это моё.

И взял из её рук книжку – Дарина и не заметила, что держит её. Он смотрел на неё. Он говорил с ней. Бог спустился с небес и обратил на неё внимание.

Она вдруг ощутила ужасную неловкость.

– Поздно. Извините. Мне пора домой.

Тут ожил «император»:

– Да, действительно поздно. Вы далеко живёте? Вам же нельзя одной.

Дарина испуганно замахала руками:

– Нет, нет, что вы! Я дойду. Я привыкла. И мне совсем не далеко.

– Не отказывайтесь, пожалуйста, – мягко, но настойчиво сказал «император». – Северин вас проводит.

Молодой артист, игравший сегодня предателя, прошёл к двери:

– Я не буду навязчивым, не волнуйтесь. Я просто провожу вас. Только чтобы убедиться, что вы благополучно добрались до дома.

Отказаться было невозможно, и Дарина послушно вышла следом за ним на улицу.

Рядом с молодым человеком она чувствовала ещё большую неловкость. Она никогда прежде не общалась с мужчиной. Вот так – просто, сама, не Отражением. И сейчас тряслась, сама не зная отчего.

Наверное, надо было что-то говорить, но все до единой мысли словно выдуло из её головы, и там сейчас был такой сквозняк, что ни за одну мысль не удавалось зацепиться.

Однако джентльмен, как и обещал, не было навязчивым. Он держался чуть в стороне, не лез с разговорами. И, как только она сказала, что дальше её провожать не нужно, безропотно исчез в темноте.

Но лишь её кавалер удалился, Дарина вспомнила, что у неё может возникнуть серьёзная проблема – она только сейчас сообразила, что отец мог заметить её отсутствие. Стоит ему зайти к ней, и он сразу поймёт, что перед ним Отражение, и догадается, что Дарины нет в замке. Правда, вечером он редко навещал её – он был уверен, что она не покидает замок, а где и как долго по ночам шляется Отражение, его, естественно, не интересовало. И всё же стоило поспешить.

Подходя к замку, Дарина подумала и о том, что будет, если отец узнает, что она применила ворожбу. Арн был против её колдовских опытов. Он создал все условия для того, чтобы ей не было необходимости ворожить. И всё же она не могла удержаться! Правда, ворожила она по мелочи, для развлечения.

Но сегодня она впервые применила свои умения вне дома, и это её очень беспокоило. Тем более, то, что она сделала, наверное, было противозаконно: никто в городе не имел права самолично снять Слово Арна.

Поэтому в замок Дарина зашла затаив дыхание. Что её там ждало?

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,
в которой коварный автор хочет внушить читателям, что даже положительные герои способны на гадкие поступки.

Когда Северин вернулся к повозке, было уже совсем темно. Пустырь словно завесили огромным чёрным занавесом, лишь в глубине призывно мерцал большой костёр. К мирному ночному пейзажу должны были прилагаться и соответствующие звуки: стрекотание кузнечиков, шелест листвы, тихий пересвист птиц – и всё это наверняка присутствовало, но заглушалось громким голосом Пармена.

Заметно было, что он уже давно ходит вокруг костра, ругаясь на чём свет стоит – голос его слегка охрип, а дыхание прерывалось, но он ещё не выплеснул наружу всё своё негодование – Северин издалека услышал его крики (тот уже забыл, что недавно просил остальных вести себя потише) и понял причину всего.

Подойдя, он увидел, что не ошибся: в костре догорала обложка злосчастной книги, а Иларий сидел в стороне на траве, и губа у него подозрительно вспухла. Пармен был скор на расправу, поэтому Северин ничуть не удивился.

Каролина, видно, недавно сняла с костра котелок с кашей и теперь доставала из большой корзины их немудрёную посуду, и, казалось, полностью была поглощена своим занятием. Урош сидел возле Илария, пытаясь приложить к его губе смоченную холодной водой тряпку, но Иларий отворачивался, словно непослушный ребёнок.

– Да сиди ты смирно! – не выдержал наконец Урош. – С ума с вами сойдёшь! Завтра спектакль. Вот у нас герой будет! С побитой-то физиономией. Пармен, но ты бы хоть о спектакле подумал!

– О каком спектакле! – загремел вновь Пармен, который прервался на минуту, чтобы перевести дыхание. – Он завтра же уедет отсюда! Завтра же! Пока всех нас не посадили из-за него! Не нужны мне такие помощники! Взял его, думал, научится, хоть какая-то польза от него будет. А он, паршивец, чуть всех не погубил! Чудом спаслись! Чудом! Ведь говорили же тебе, ведь предупреждали умные люди! Нет! Надо по-своему всё сделать. Завтра же поедет обратно! Хватит!

Тут он заметил вышедшего из темноты Северина.

– Ну что, проводил? – резко, не успев еще остыть, крикнул Пармен.

– Нет, бросил на полдороге, – улыбнулся тот, усаживаясь к костру. – Конечно, проводил. – Он сделал паузу. – И проследил.

– Ага. Молодец! И что?

– Всё очень интересно, – таинственным тоном сообщил Северин.

– Вовремя пришёл, – сказала Каролина. – Садимся есть. И как раз всё обсудим. Пармен, сядь уже! Выпустил пар? Нет? Ну, врежь ему ещё раз. А ты не смотри на меня так! Был бы ты моим сыном, я бы тебя вообще убила.

Пармен обежал ещё кружок вокруг костра – ему никак не удавалось успокоиться – и всё же сел. Рядом с ним сел Урош.

Иларий остался с обиженным видом, где сидел. Но миску с дымящейся кашей, которую принёс ему Урош, взял.

– Ну? – уставился Пармен на Северина, едва взяв ложку.

– Вот что, – твердо сказала Каролина, – сначала еда.

Некоторое время все молча ели.

– В общем, зовут её Дарина, – начал Северин, немного насытившись. – А живёт она…

Он обвёл всех многозначительным взглядом.

– Не томи! – не выдержал Урош.

– В замке Арна.

– Что?! – все тут же забыли про ужин.

– Ты уверен? – осторожно спросила Каролина.

Северин кивнул:

– Я проводил её почти до самого замка. Тут она сказала, что, мол, спасибо, дальше я сама. Я удивился. Куда, думаю, она пойдет? Там и домов-то жилых поблизости нет. Но спрашивать, конечно, не стал. Попрощались. Она пошла, а я тихонько за ней. Подошла к замку, а дверей-то там никаких нет. Я смотрю, что дальше будет. А она просто взяла и прошла сквозь стену.

– Она его дочь! – потрясённо сказал Пармен.

– У Арна есть дочь? – спросил Урош.

– Да, но говорили, что она никогда не выходит из замка. Во всяком случае, никто не видел, чтобы она выходила.

– Но как она оказалась в театре? – придвинулась ближе Каролина.

– Ну вы даёте! – Северин грохнул свою миску на землю. – Она же была на спектакле! Неужели никто не заметил?

– Я, кажется, видел её, – неуверенно сказал Урош. – Она сидела в первом ряду, так?

– Народу было много, – словно оправдываясь, сказал Пармен. – И темно было. Я как-то особо не различаю обычно зрителей.

– А ты, герой-любовник, тоже её не заметил? – Северин повернулся к Иларию, который подполз поближе к костру и, открыв рот, слушал. – Она же подарила тебе вот такой букетище с какими-то невероятными цветами!

Иларий озадаченно пожал плечами:

– Многие дарили.

– Да вы вообще что-нибудь видите вокруг себя?! Такую девушку не заметить!

– Раз она его дочь, то понятно, почему она так легко сняла с нас Слово Арна, – задумчиво проговорил Пармен, – но зачем? Почему она нам помогла?

Северин усмехнулся:

– Я могу предположить только одну причину, – он выразительно замолчал.

– Ну?! – закричал на него Пармен.

– Да вот она, причина, сидит рядом с вами с побитым лицом!

– Я?! – Иларий застыл.

– Что? – Пармен посмотрел на сына, потом перевёл ошарашенный взгляд на Северина. – Ты думаешь, что она тоже в него влюбилась?

– А что вас удивляет? Пусть она и дочь ворожея, но всё же она девушка. На вид ей лет семнадцать. Вы видели, как она на него смотрела? Не на спектакле – там вы ничего не видите, – а когда он книжку эту проклятую у неё забирал. Неужели никто не заметил?

– Да, верно, – согласился Урош.

И Каролина подтвердила:

– И я заметила.

– Да, точно, – Пармен уже напряжённо думал. – Так мы, наверное, можем это использовать.

– Как? – спросила Каролина.

– Боги! – застонал Пармен. – Ну почему она влюбилась не в Северина, а в этого дурака? Тогда бы он мог с её помощью проникнуть в замок. Трава – у нас же осталась Трава!

– Да, ты прав, я мог бы, – подтвердил Северин.

– Я тоже могу! – решился подать голос Иларий. – Папа, я всё сделаю.

– Это мы уже поняли. Какой ты у нас молодец. Помолчи, или я опять не сдержусь!

Но Иларий не сдался. Он отодвинулся от отца подальше и продолжил:

– Это же единственный шанс! Он же теперь год не вылезет из своего логова. А через неё можно туда пробраться. Если дать ему Траву, он потеряет всю силу – и убить его будет проще простого.

– Всё у тебя просто, – буркнул Урош. Ему не нравилась эта затея.

– Ну, тогда сам иди! – окрысился на него Иларий. – Может, она согласится пойти на свидание с тобой вместо меня. Уверен, она не заметит разницы.

– Мало получил сегодня? – взъярился опять Пармен, замахиваясь.

Но его остановила Каролина:

– Иларий прав. Если и затевать это дело, то только с ним. Неужели сами не видите?

Пармен схватился за голову.

– Я всё сделаю, – тихо сказал Иларий. – У меня получится.

– Пармен, это всё очень сложно и это большой риск, – взволнованно вставил Урош.

– Я еще ничего не решил.

– Я предлагаю вот что, – вмешался Северин. – Сейчас уже поздно, все устали. Да и день был не самый лёгкий. Не до чего толкового мы сегодня не додумаемся. Завтра она наверняка придёт на спектакль…

– Ты откуда знаешь? – перебила его Каролина. – Может, она и не выйдет больше из своего замка?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.