# Последняя точка судьбы

Константин Викторович Еланцев

С детства мы все боимся чего-то: то, что видится нам из темноты, то, что иногда приходит во сне, то, что возникает иногда в нашем воображении.... В этом сборнике собраны рассказы, связанные именно с такими ситуациями.

## Поворот

Михалыч рисковал! Гнал «Урал» на порядочной скорости. Потому что уж очень хотелось успеть вовремя! Впереди ещё полсотни километров, а надо ещё разгрузиться, да назад вернуться!

Висевший над тундрой морозный туман, сужал видимость почти до «нулевой». Да кто в такую погоду в рейс пойдёт? Разве что он, Михалыч! Предприятия выпускали технику только в спарке, или день просто актировался. Но Алексею Михайловичу Чугунову доверяли: опытный водитель с тридцатилетним стажем, из которых пятнадцать провёл здесь, в тундре. Стучали на стыках бетонных плит автомобильные колёса, врывался в приоткрытую форточку холодный северный ветер, барабанил по лобовому стеклу крепкий ямальский снежок, но молчали примёрзшие «дворники», да отключённый телефон навевал иногда тревожные мысли.

Всё это прошёл Михалыч, ко всему привык!

Вот и торопился сейчас. Память подсказала, что сейчас должен быть поворот. Крутой, почти девяносто градусов. Михалыч лихо вошёл в него, почти не снижая скорости.

Глухой удар эхом отозвался в кабине. Машину подкинуло, как на трамплине, и Чугунов интуитивно нажал на тормоза. Морозная пелена под покровом полярной ночи не давала возможности увидеть что же там, перед капотом! Урчал на холостых оборотах мотор, еле слышно шелестела печка.

Медведь? Вряд ли, январь идёт. Хочешь не хочешь, а смотреть надо!

Михалыч плотнее застегнул «душегрейку» и, нахлобучив шапку, открыл дверцу. Спрыгнул на землю и… ноги ударились о что-то твёрдое. Чуть не упав, Чугунов наклонил и обмер!

Под колёсами лежал человек. Вроде, парень! Михалыч приподнял сдвинутую на нём шапку. Молодой. Откуда ж ты взялся, дурачок?!

Господи, как же это? Ведь за тридцать лет ни единой аварии!

В руках появилась противная дрожь. Не чувствуя мороза, Чугунов потянул труп из-под колёс. «Именно, труп!» – мелькнуло в голове.


… Михалыч появился на буровой через три часа.

– Лихо ты, Алексей Михалыч! – довольно констатировал буровой мастер, – Никак, по «зимнику шёл?

– По нему, – буркнул Чугунов, – По плитам разве что дурак поедет! А здесь в два раза короче.

– Оно конечно!


Этот парень пришёл к Михалычу ночью. Просто пришёл и стоял возле кровати. Почувствовав присутствие постороннего, Чугунов открыл глаза и замер. А парень просто стоял, мял в руках окровавленную лисью шапку, и смотрел Михалычу в глаза.

– Прочь, дьявол! – закричал Чугунов.

– Ты чего?! – откинув одеяло, удивлённо спросил Васька Сомов, сосед по комнате, протирая заспанные глаза, – Сон что ли дурной приснился?

– Сон… – успокоил его Михалыч.

– Ну-ну, – Сомов укоризненно покачал головой и снова зарылся в одеяло.

Чугунов вгляделся в темноту – парня не было.


Получая путёвку в диспетчерской, Михалыч уловил разговор двух шофёров.

– Нашли случайно, – говорил долговязому верзиле всё тот же Васька Сомов, – Алфёров ехал, видит, бугорок на самом повороте. Остановился, разгрёб ногой, а там труп замёрзший. А неподалёку «Нива» капотом в сугроб! Видать, скорость не рассчитал, вот и вылетел! Вышел из машины, ну, и… Сам ведь знаешь, что за полтинник давило!

– Да… – Долговязый поёжился, – И машин рядом не было, все на приколе стояли!

Увидев Михалыча, долговязый крикнул:

– Михалыч, ты в тот день на «пятидесятую» по зимнику мотался?

– По зимнику…. А что на «бетонке»?

– Да парень какой-то замёрз. Говорят им, говорят по телевизору! Молодёжь!


С неделю Чугунов боялся даже думать об основной дороге. Да и не выпадал рейс на «пятидесятую». Но всё-таки пришлось. Зимник перемело, почистить не смогли, потому что грейдер встал на неопределённый срок.

Вот и увидел Михалыч того самого паренька! Вернее, сначала увидел памятник. Поставили на самом повороте, почти у дороги. «Зачем так близко-то? – отстранённо подумал Чугунов, – Памятники чуть дальше ставят…». Потом увидел паренька: тот сидел на снегу, прислонившись к памятнику и смотрел на дорогу. « Чертовщина!» – поёжился Михалыч.

И уже отъехав, вздохнул:

– Ты уж прости, парень!

… Михалыча не стало через неделю. Как рассказывал всем Васька Сомов, в ночь перед смертью Чугунов долго не спал:

– И ещё, – говорит, – последний рейс делаю, Вася! Заканчиваю с северами, на землю пора!

Когда в диспетчерскую сообщили, что на злосчастном повороте обнаружен чугуновский «Урал», туда срочно выехал директор и милиция.

Говорили, что Михалыч не смог притормозить, потому что отказали тормоза, и он прямо с лёту врезался в кем-то поставленный у дороги памятник. Как специально, сразу под горкой.

Вот и стоят теперь по дороге на «пятидесятую» уже два памятника: Михалычу и тому неизвестному парню, потому что ни документов на машину, ни паспорта и прав при нём тогда не обнаружили. А памятник буровики поставили, и тот, старый, восстановили.

Судьба. Или что-то другое….

## Фея

Егоров поругался с женой. Не до рукоприкладства, конечно, но достаточно для того, чтобы громко хлопнуть дверью и отправиться к другу Мишке Титову продегустировать только что выгнанный им напиток вида «невинной женской слезы», о чём Мишка заблаговременно оповестил Егорова.

Титов жил на другом краю села, поэтому, шагая но сумеречным улицам, Вадим Егоров понимал, что вернуться домой сегодня вряд ли придётся: далеко, да и повода для примирения с супругой пока не намечалось.

– Заходи, дружище! – приветствовал подходящего к  дому Егорова Мишка, – Сейчас оценишь, брат!

Вадим кивнул головой, и они вошли в дом.

Титов давно жил один. Говорят, что раньше он был женат на какой-то городской барышне, даже привёз её сюда, в село, да только что-то не сложилось у них:  то ли ей тут не понравилось, то ли Мишка решил, что ошибся в своём выборе. А барышня однажды просто уехала в свой городок и всё.

Он никогда про неё никому не рассказывал, даже другу своему Вадиму Егорову, с которым познакомился на рыбалке сразу после её отъезда. А Вадим в то время только-только с золотых приисков вернулся. Как-то незаметно сошёлся с бухгалтерской дочкой Аннушкой Борисовой. Да и женился походя, так просто, потому что возраст подходил для этого дела.

«Стерпится-слюбится!» думал, было, вначале Вадим, а как сын родился, так и забыл про всё. Незаметно привык к Аннушке. Не замечал её сварливого характера, потому что подрастал Ванюшка, и они вместе пропадали то на озере, то убегали в лес, где Егоров-старший учил сына выживать в экстремальных условиях.

Работы в селе становилось всё меньше и меньше, потом её не стало совсем, и потянулись сельские мужики на заработки. Кто-то на Север подался, кто-то по соседним сёлам перебивался с хлеба на воду. Присылали бабам своим «крохи», а те, дурочки, гордо и, как бы мимоходом, бросали завистливым соседушкам что-то вроде «мой, вот, прислал», и позванивали монетой в потёртых кошельках.

Вадим с Мишкой никуда не уезжали. И один, и второй держали по пасеке. Душистый мёд увозили в город , сдавали на оптовой базе, потом возвращались на Егоровском «уазике» в село. Мишка закупал сахар с дрожжами, потому что увлёкся изготовлением самогона, а Вадим игрушки для сына или духи «Фея» для Аннушки. Даже и не помнил, пользовалась ли она когда-нибудь духами этими, но всё–равно покупал. Почему именно «Фея», он и сам не знал. По приезде они обязательно ссорились,  Аннушка с Ванюшкой закрывались на кухне, а Вадим собирался и брёл к своему единственному другу в селе, потому что других мужиков здесь практически не было.

Так и в этот раз было.

Мишка уже бормотал, опьяневший от своей продукции, развил целую теорию о взаимоотношениях в семье, и получалось у него, что во всех бедах человеческих виноваты только женщины, а они, мужики, попав под каблук собственной жены, очень редко находят в себе силы, чтобы разорвать крепкие узы Гименея.

Вадим и слушал, и не слушал. Представил свою Аннушку в этой компании, Ванюшку, и ему стало грустно.

Захотелось в лес. Солнце уже зашло за верхушки деревьев, в открытое окошко потянуло холодком, откуда-то донёсся крик одинокой птички.

– Пойду я! – Вадим хлопнул друга по плечу, – Ты уж извини, брат!

– Чего ты? – Мишка округлил свои глаза.

– Да так…. Пойду.

На улице Егоров оглянулся и посмотрел на Мишкин дом. «Для чего живёт человек?» – мелькнуло в голове. Не найдя ответа, пошёл в сторону леса. Жаль, Ванюшки нет! Хотя…. Поздно, спит, наверное.

В лесу пахло свежестью. Уставшие от августовской жары деревья упивались прохладой. Взошла луна, и темнота не пугала. Чего бояться тридцатипятилетнему мужику?

Вадим шёл наобум, ему было абсолютно все-равно, куда приведёт еле заметная на земле тропинка. А вот она и закончилась. Просто влилась змейкой в начавшиеся заросли папоротника и затерялась в этих зарослях.

Откуда-то появился  запах. Егоров узнал его, но никак не мог понять, откуда ему был знаком этот приятный, давно вошедший в его жизнь, аромат. Он присел на корточки, потянулся носом к папоротнику. Нет, ни оттуда. А запах усилился. Потом воздушная волна прошла по лепесткам трав, где-то  треснул сучок.

Вадим поднялся. Луна неестественно ярко вычерчивала  возле одного из деревьев женскую фигуру.

– Не страшно? – едва донеслось до Вадима.

– Нет….

Страха действительно не было. Вадим даже не удивился, увидев эту женщину. Он узнал, по началу, было, смутивший его запах. Так пахли духи, которые он постоянно покупал своей жене.

– Вот ты и пришёл … – снова услышал Егоров, – Подойди ближе!

Женщина была хороша собой.  Лет тридцати, хотя, какой может быть возраст у властвующих во времени и пространстве… То, что эта красавица из другого мира, сомнений не было.

От неё пахло «Феей».

– Ты кто? – впервые задал вопрос Вадим.

Он подошёл поближе, до расстояния вытянутой руки, и ясно видел вздёрнутый носик, тёмные, с ярко выраженными зрачками, глаза, бледные щёки и узкую полоску плотно сжатых губ.

– Я кто? – натянуто улыбнулась красавица, – Фея, неужели ещё не понял?

– Как духи, что жене покупал…

– Конечно, я тебя заставила. Давно уже, ты ещё на прииске работал. Как глаз на меня положил, как близости добивался! Говорил, что влюбился, хотя и не думал об этом. Неужели не помнишь?

Вадим вспомнил. Конечно, как же сразу-то не узнал!

– Ты – та геологиня, что на съёмку с экспедицией  приезжала? Я тебя ещё с подругой твоей в посёлок возил?

– Вспомнил… И что ты тогда подарил мне?

– Духи… «Фея»…

Конечно! Вот откуда началось всё! Вадим сразу вспомнил и этот случай, и все последующие, когда, уже будучи женатым, автоматически покупал супруге именно эти духи!

– А как же… экспедиция, Сибирь?

– Смешной ты! – опять улыбнулась бледнолицая фея, – Многое не знаешь, во многое не веришь. Да и не надо тебе!

– Дальше что? – Егоров уже пришёл в себя. Где в глубине души ещё витала надежда, что всё это сон, что спит он сейчас крепким сном у друга своего Мишки Титова, что проснётся скоро и побредёт домой. Там Аннушка грустно посмотрит на его помятый вид, молча поставит на стол свежую окрошку. А он, Вадька Егоров, виновато глянет на жену, вздохнёт и уйдёт на пасеку, где будет сожалеть и бесконечно ругать свою не сложившуюся жизнь. Потом прибежит Ванюшка, и они вместе пойдут домой.

Так было всегда.

– Так будет всегда… – прочитала его мысли молодая колдунья, – Когда ты покупаешь духи, я знаю, что, читая название, ты произносишь моё имя, а, значит, помнишь. Пусть неосознанно, но помнишь.

– Разве ты можешь любить? Ведь в вашем окружении это не принято! Да и странно как-то звучит – влюблённая колдунья! – Вадим сам удивился своей догадке, – Верно, ведь?

Красавица изобразила наподобие улыбки:

– Это не любовь, это хуже!

– Ты мстишь мне за что-то?

– За равнодушие твоё. За то, что пытаясь осчастливить свою жену, ты приносишь ей неимоверные страдания. Да и себе тоже!

– Но феи должны быть добрыми!

– И справедливыми…

Она ещё о чём-то говорила, но Вадим уже видел, как тускнели её очертания, как над лесом поднималась утренняя заря, и куда-то незаметно улетучивался  запах духов.

Фея хотела ещё что-то сказать, но не смогла, потому что через её тело, уже еле видимое в лучах утренней зари, пронёсся порыв ветерка. Вадим успел заметить последний взмах тонкой руки. И всё.

Он ещё постоял, провёл ладонью по папоротнику и присвистнул:

– Привидится же!

Подойдя к дому, увидел сидящую на крыльце Аннушку. Она зябко куталась в накинутый мужнин пиджак и плакала.

– Ты чего это? – ошарашено спросил Вадим,– Всю ночь сидела?

– Тебя не было… – начала, было, жена.

Вадим жадно, впервые в своей жизни, целовал супругу. Аннушка податливо подставляла шею его губам, одной рукой гладила его взъерошенные волосы, а второй пыталась смахнуть со своих  глаз застоявшиеся слёзы.

– Я знаю, что делать! Я знаю, родная моя! – всё повторял Егоров, – Ты подожди!

Он вскочил и бросился в дом. Аннушка удивлённо смотрела на дверь. Она видела, как Вадим выскочил с коробкой, в которой лежал с десяток купленных им флаконов, как яростно колотил об стену сарая зеленоватые пузырьки. По всему двору витал аромат растёкшихся духов.

– Вот и всё! – выдохнул подбежавший к жене Вадим. Он опустился на крыльцо рядом с Аннушкой и уткнулся лицом в её плечо. А она гладила его по спине и ничего не понимала…

## Палец

Мне порой кажется, что жуткие истории берутся прямо из жизни. В фильмах ужасов нам показывают монстров, глядя на которых, можно сразу понять, что эти существа из сказки. А вот так, если рядом что-то похожее на тебя, с руками, с ногами….

Много лет назад я услышал эту историю от мамы. Тогда, в середине шестидесятых, она работала фрезеровщицей на приборостроительном заводе. Понятно, какая жизнь была в то время: план, план, план…. Я тогда ещё, будучи ребёнком, подумал, что очень устала моя мама, если рассказывает такую странную историю. Ведь не могло произойти того, о чём рассказывала она отцу! Мой детский разум отчётливо делил всё происходящее вокруг на реальность и сказки.

Ночью мама проснулась от боли. Средний палец руки был зажат в стальные тиски, которые всё сжимались и сжимались. От страшной боли, казалось, пылала вся рука. Проснувшись от собственного стона, невозможно было сразу отделить сон от реальности! Рядом посапывал отец, в соседней комнате спали ребятишки.  А  левая рука, свихнувшая с кровати, была в чьих-то объятьях. От невыносимой боли выступили слёзы, и мама попыталась поднять руку, но не смогла. И только потом, сквозь темноту, она различила маленького мужичонку, который обеими своими маленькими ручонками сжимал этот палец на её руке. Видимо пыхтел и тужился, потому что позже мама уже не смогла точно рассказать про  эти мелкие детали. Ростом около метра, с бородой, с телом  годовалого ребёнка.

Мама закричала.  Мужичок от неожиданности отпустил палец. Проснувшийся отец так и не понял в чём дело. Пока мама прижимала к груди начинающую неметь руку, отец как мог её успокаивал. А потом погладил по голове и, сказав, чтобы  не пугалась своих собственных снов, опять уснул. И тут мама с ужасом обнаружила, что мужичок-то никуда и не исчезал! Он спокойно стоял возле кровати и наблюдал за происходящим. Даже сквозь темноту было видно, как он нахмурил брови и строго начал грозить маме пальцем.  Замерев от страха, та видела, как он развернулся и неспеша вышел из спальни на своих кривых ножках….

А через день маме отрезало фрезой палец. Тот самый, средний, на левой руке. Я хорошо помню, как она ходила по дому и, как куклу, со стоном и слезами на глазах, качала свою забинтованную руку. Страшно.

Потом я долго боялся этого мужичка. Приходя со школы, зная, что дома никого нет, старался поскорее бросить портфель и быстрее выскочить на улицу. Маленькая сестрёнка тогда ничего не понимала, и по сей день эта историю не вызывает у неё никаких воспоминаний.

А я вот всё думаю: что это было? Предупреждение, наказание за что-то или просто какой-то жуткий нелепый сон с последующим совпадением?

Портрет

Картина была хороша!

Якимов был горд своей работой: то отходил от холста, то приближался к нему, прищурив глаз, пытаясь найти хоть какой-нибудь изъян. Придраться было не к чему, и Якимов самодовольно отложил кисть в сторону, а потом снова отошёл, скрестив на груди руки.

Ну, просто красавица получилась! Девушка на портрете внимательно смотрела на своего создателя. Тонкие черты её лица придавали картине лёгкость, а пушистые, раскинутые по плечам волосы, гармонично сочетались с убранством крестьянской избы, которое художник старательно изобразил на заднем плане своей картины.

«Растёшь, Георгий! – хвалил себя Якимов, – Мастером становишься!»

Неделю назад приехал он в это село. Недорого снял пустой дом, представившись хозяевам свободным художником. Те с радостью согласились сдать ему свободную жилплощадь. Хотя, каждая третья «жилплощадь» была свободной, поскольку разъезжалась молодёжь в большие города, оставляя родителей в ожидании и растерянности. Как же: редко слышались теперь на улицах детские голоса – всё больше покряхтывание стариков да длинные тирады вечно недовольных старух!

Положив на лавку палитру, Якимов старательно вымыл руки под рукомойником. Ещё раз посмотрел на портрет и вышел во двор.

– Вот и всё, Гоша, вот и всё! – говорил себе Якимов.

Солнце уже вставало над лесом. Июньское утро предвещало жаркий день, и Георгию захотелось на речку или в прохладу березняка. Завалиться вот так на землю и лежать, лежать…. Главное – картина, и он её написал! Написал без натурщицы, хоть и была мысль пригласить кого-нибудь из местных девиц. Потом раздумал и стал писать по памяти. И ведь получилось!

Месяцев шесть назад Якимову приснился сон. Увидел он в этом сне необыкновенную красавицу! В крестьянской одежде, с распущенными волосами, она заразительно смеялась и очень просила написать её портрет. Помнится, он пообещал, что обязательно сделает это, как только будет время от основной работы. Якимов тогда расписывал стены детских садов, потому что считался посредственным художником, а мастера, тем более мастера с большой буквы, занимались куда более значимым и более прибыльным делом. Потом Якимова уволили по сокращению, вот и вспомнил он о своём сне. Сначала было отмахнулся – сон есть сон, но всё-таки решил попробовать себя в портретной живописи. И вот получилось!

В доме что-то упало. Якимов вздрогнул от неожиданности. Немного постоял, пытаясь определить, что бы это могло быть, и зашёл внутрь.

Всё на месте, кажется. Только почему-то на полу валялась палитра, да кисти лежали на подоконнике. Георгий, удивлённый внезапным перемещением предметов, взглянул на мольберт. Холст с красавицей был… пуст.

– Опа! – воскликнул Якимов.

И только сейчас в углу комнаты он почувствовал движение. «Этого же быть не может!» – мелькнула запоздалая мысль. На лавке, прямо под иконой, оставшейся от хозяев, сидела девушка. Та самая, с картины, которую так старательно и самозабвенно расписывал Якимов все последние дни!

Ещё какое-то время он стоял посреди комнаты, пытаясь придти в себя.

– Не нравлюсь? – донесся слабый голос, похожий на журчание родника.

– Ну, почему же… – прошептал Якимов, пытаясь справиться даже не со страхом, а внезапно нахлынувшим волнением, – Очень даже нравишься!

– Ты выполнил своё обещание, молодец! – опять услышал он.

Якимов подошёл к девушке:

– Я присяду?

– Конечно!

Волосы на голове девушки, так старательно выписанные Якимовым на портрете, находились совсем рядом. Только не почувствовал Георгий никакого аромата, который исходил всегда от женских волос в реальной жизни. И в глазах не было яркой искорки, и жеманства никакого не было, присущего всем красавицам.

« Как мумия!» – отстранённо подумал Якимов.

– Ты как здесь? – всё же спросил он, наконец, решив для себя, что это всего лишь сон, что спит он сейчас, утомлённый ночной работой.

– На тебя посмотреть!

– Ясно, только объясни мне, красавица, каким же образом ты вот рядом со мною сидишь, хотя я всю ночь сегодня твой портрет писал?

– Ты действительно хочешь это знать?

– Конечно! – Якимов даже вскрикнул, – Не каждый раз возле своей работы посидеть можно, да ещё и поговорить!

– А ты не веселись, потому что грустно это…

– Почему?

– Знаешь, а ведь ты сейчас думаешь, что проснёшься через короткое время, посмотришь на мой портрет, сделаешь пару ещё каких-нибудь мазков для полного завершения и, вернувшись, домой, продашь этот портрет за копейки какому-нибудь горожанину.

– В принципе, так и есть… – Якимову стало снова не по себе.

– Я не знаю, кто я. Ты изобразил меня в крестьянской одежде, хоть многим известно, что не ходили крестьянские барышни с распущенными волосами. Дело даже не в этом. По ту сторону холста есть другая жизнь.

– Как это? – опять удивился Якимов.

– Там живут души всех, кого изобразили художники на своих картинах. Они прогуливаются мимо друг друга, оценивающе смотрят на пышные наряды, и особы, изображённые на портретах сотни лет назад, считают себя самыми достойными и очень гордятся своими создателями.

– Постой, постой! – Якимов уже почти кричал, – А «Бурлаки», а «Девушка с персиками»?

– Все там, – вздохнула красавица, – И Мона Лиза, и Святая Луция Сиракузская, и Болтазар Койманс….

– А ты? – уже изнемогая от переполнявших его чувств, воскликнул Якимов.

– А я никто. Ты ведь не закончил картину, верно?

– Как это никто?! – художник вскочил с лавки и, почувствовав боль в подвернувшейся ноге, грохнулся со всего маху прямо на пол, успев заметить равнодушное лицо девушки с портрета.


Когда Якимов пришёл в себя, в доме никого не было. Нога болела не сильно, только не лбу красовалась огромная шишка. Осторожно потрогав её, Георгий поднялся с пола и первым делом взглянул на мольберт. На него смотрела прямо в глаза крестьянская девушка. Только на картине она была гораздо краше, чем на самом деле.

– На каком самом деле?! – вспылил на себя Якимов, – Совсем рехнулся что ли?!

И вдруг понял: не так написал, не так! Она другая!

Он долго сдирал скребком краску на холсте. Краска, сворачиваясь в колечки, со стуком падала на давно некрашеные полы, а Якимов уже знал, что сегодня на последнем рейсовом автобусе он отправится в город. Знал, что обойдёт, объедет по стране десятки музеев, а потом обязательно напишет портрет этой крестьянской девушки. Может быть, самый главный портрет в своей жизни….

## Старый барин

Приехал наконец-то Петя Суворов к бабушке своей! Много лет собирался, по телефону обещал каждый раз приехать, да как-то то времени не было, то желания. Старушка всё уговаривала: соскучилась, мол, даже не знает, как выглядит теперь её единственный внук. Лет с десяти не видела. Самой трудно приехать – стара уже.

А Петя давно уже солидный человек, год назад в областной газете в штат утвердили. Пишет статьи про паранормальные явления, мистические истории со слов очевидцев, про всякую чепуху в этом роде. Но читателей хватает, просят редактора открыть постоянную колонку по этой теме!

Так и мотался бы Петя в поисках таинственных историй, да прошёл слух, что есть такое место в одном из районов, что аж дух захватывает, когда слушаешь! И не просто в каком-то районе, а именно в том, где проживает его бабушка, да ещё в той же деревне Саратовке, где долгие годы ждёт своего внука Таисия Антиповна Молчанова, восьмидесяти пяти годов от роду. Вспомнил Петя Суворов про бабушку, уговорил редактора, что напишет интересный мистический рассказ, и отправился в места своего детства, где с пацанами рыбу ловил, да майских жуков до темноты гонял!

Изменилась Саратовка! Не гоняют уже по её улицам обручи вездесущие мальчишки, не поют в клубе заливистые деревенские песни девчата, потому что и клуба того уже давно нет, одни развалины стоят, и девчата давно замуж выскочили да в город перебрались, и мальчишки выросли давно. Новые детишки теперь в городах рождаются, а те, повзрослевшие, приезжают в Саратовку раз в несколько лет, поживут с недельку, поцокают языками и отбывают в места своей постоянной прописки. Вот и живут в вымирающей деревеньке несколько десятков стариков, да те, которым податься некуда, потому как время к пенсии подходит, а таких на городские производства не берут.

Угощает Таисия Антиповна внука своего липовым мёдом, благо, сосед Матвей Григорьевич пасеку имеет! Хотя, какую там пасеку – с пяток ульев! Чаем угощает и никак не насмотрится на Петю!

– Бабуль! – Петя сгорает от нетерпения, – здесь у вас такое творится, а я ни сном, ни духом!

– О чём ты, Петруша? – старушка внимательно всматривается в лицо внука.

– Да говорят, что у вас тут привидения ночами разгуливают!

– Это кто говорит?

– Да, почитай, все в городе!

Таисия Антиповна молчит, словно, собираясь с мыслями:

– Ты ведь помнишь наше кладбище?

– Конечно, сколько в детстве рядом играли!

– Играли… – старушка, повернувшись к иконе в углу, долго крестится и что-то шепчет.

– Ну, что там, бабуль? – не выдерживает Петя.

– Помнишь ведь, старый склеп на самом конце?

– А как же, там, по-моему, помещик Ардов покоится!

– Верно! Да ещё сынок его Андрей!

– Ну?

– В последнее время, – старушка испуганно смотрит на зашторенные занавески и переходит на шёпот, – говорят, видели старого барина возле кладбища….

– Кто же видел-то, бабуль? Двадцать первый век идёт, сто пятьдесят лет уже твоему барину!

– Петенька, ну его этого барина! Может, привиделось мужикам нашим!

– Ладно, бабуль, разберусь я с этой нечестью, слово даю! Да и по работе мне этот случай ох  как нужен!

– Болтаю, старая, болтаю…– Таисия Антиповна, спохватившись, начинает суетиться возле внука, а на Петю наваливается дремота, и он, поцеловав бабушку, заваливается на свою, так знакомую с детства, постель. Успевает стянуть рубашку с брюками и проваливается в глубочайший сон, в котором приснится ему шелест вековых тополей над покосившимися крестами, старый барин Ардов, лица которого он никогда не видел, и он, Петя, бегущий с кладбища.

Как ни уговаривала Таисия Антиповна внука, отправился Петя с утра на старое саратовское кладбище! И склеп Ардовский отыскал, целый час ходил вокруг да около, только ничего подозрительного не обнаружил. Разве что лаз подозрительный, щель простая, но человек при желании выбраться сможет.

– Какой человек! – вскрикнув, одёргивает себя Петя.

Долго всматривается в тёмноту лаза. Ничего.

И витает над кладбищенской порослью особый запах, перемешанный травами, листьями и каким-то тонким, присущим только таким местам, дуновением ветерка.

Красным заревом угасает день за саратовскими холмами. Затихает неспешная жизнь на деревенских улицах. Один за другим гаснут окна в покосившихся домишках, а ближе к полуночи и вовсе стихают все звуки. Даже куры, усевшись на шестках, дремлют, лишь изредка подрагивая крыльями, да периодически открывая свои чёрные, как бусинки глаза. В небе горят звёзды, и в эту режущую человеческое ухо тишину откуда-то из далёких лугов доносится монотонный стрёкот кузнечиков.

Дождавшись полуночи, Петя Суворов отправляется в путь. По дороге вспоминает соседа бабкиного, Матвея Григорьевича. Он в аккурат встретился возле дома своего, завидев Петю, возвращавшегося с кладбища.

– Никак на разведку ходил? – хитро сощурив один глаз, спросил он.

– На какую, Матвей Григорьевич?

– Ой, Петя, не хитри! Когда журналист в нашу глухомань приезжает, да ещё после слухов страшных, тут никаких сомнений не будет! Ардова словить хочешь?

– Вы сами-то хоть верите?

– А я и видел его издалека! По надобности во двор ночью вышел, а он по улице идёт. Злой такой, трясётся! Я быстро домой, да дверь на защёлку!

– Померещилось…

– Эх, ты, померещилось! Брось это дело, Петруша! Напиши начальнику всё с моих слов, так тебе и почёт и уважение!

– Ладно, Матвей Григорьевич, разберёмся!

И вот сейчас идёт Петя по тропинке, а душа аж в пятки уходит! «Если на самом деле, то только издалека посмотрю!» – успокаивает он сам себя. Чуть не вскрикнул от треснувшего под ногой сучка! Остановившись, Петя вслушивается в темноту. Да и кладбище, вот оно, рядом, рукой подать. Несёт с него ночным гнилостным холодом. Чернеют силуэты вековых тополей, сливаются в общую массу кресты и постаменты. Боже правый, дёрнул же чёрт согласиться на эту командировку! К бабке и так бы съездил, погостил бы и уехал!

А это что?! У Пети от страха слёзы на глазах выступили, сердце стучит на всю округу! Отделилось что-то от кладбищенской ограды, зашумела трава, как от ветра, да ещё луна появилась невесть откуда! Движется на Петю силуэт, но до того странный и непонятный, что захотелось было сойти с тропинки. Да только он  уже заметил его. Видит Петя лицо, исполосованное тысячами мелких морщин, видит поднятые к верху худющие руки с тонкими, похожими на когти, пальцами. Развевается длинный халат, светят ярким огнём лишённые глаз глазницы! Шумит трава, шумит под полами халата, и летит это существо над поверхностью, совсем не касаясь земли!

Ардов! Петя без сомнений определил старого барина. И когда в лицо пахнуло гнилью и затхлостью, когда трупный смрад ворвался в ноздри, Петя закричал!

– Ы-ы-ы!!!!! – мечется вокруг старый Ардов, крутится возле Пети со всех сторон. Вот болью пронзает щеку от острых когтей, вот кипятком обдало руку от соприкосновения с халатом барина!

– А-а-а!!! – кричит Петя.

Он несётся напролом прямо через кусты, прыгает через какие-то коряги, и всё слышит за спиной зловонное дыхание, всё проникает в уши шелест травы. Луны уже нет, звёзды попрятались в своих небесах, а Петя всё несётся куда-то по прибрежным косогорам местной речушки.

– А-а-а!!! – раздаётся среди мертвеющей тишины, и топот от Петиных ботинок сливается с кузнечным стрёкотом.

… Его находят через два дня. Петя сидит у одинокой берёзы. Обхватив руками колени, он дрожит всем телом, пытается что-то сказать окружившим его людям, но слёзы душат и перехватывают горло, поэтому Петя только машет руками.


Он не сойдёт с ума. Продолжит работать в редакции. Но Петя никогда не напишет рассказ об этом случае. Садясь за клавиши компьютера, работая над очередной статьёй, он подолгу сидит без движения, отстранённо отдаваясь своим мыслям. Жена подходит, обнимает его сзади за плечи, и они вместе молчат. А однажды узнают от случайно встреченных в городе саратовских мужиков, что старый Ардовский склеп как-то незаметно провалился, засыпался. Только поговаривали мужики, что видели старого барина теперь днём, за далёкой речкой, аккурат возле той берёзки, где нашли Петю….

## Некто

Истории со счастливым концом умиротворяюще действуют на психику человека, истории с присутствием мистики всегда будоражат воображение, заставляют сомневаться в реальности происшедшего, но где-то там, в подкорочке нашего сознания, нас неизбежно гложет один вопрос: « А вдруг?»

Этот случай как-то поведала мне моя супруга. Мы тогда находились в гостях у родственников в городе Кемерово. И так уж получилось, что в тот день Наташа одна оставалась в квартире.

За окном пылал июль. Было неимоверно жарко. Набегавшись по делам за день по раскалённому городу, жена решила немного отдохнуть. Она сняла с себя сарафан и прилегла на диван. Задремав, вдруг почувствовала, что в квартире находится посторонний.  Но самое главное, как рассказывала супруга – это полное отсутствие страха.

Осторожно приоткрыв глаза, Наташа увидела, что в зале на табуретке рядом с диваном, на котором она спала, сидит совершенно маленький мужичок с бородкой и, болтая ногами, как ребёнок, внимательно её рассматривает.

Мелькнула одна мысль: « Господи, я ж раздетая!»

Но какое-то полусонное состояние окутало её. Супруга  сильно зажмурила глаза. Через какое-то время открыла их, но мужичок продолжал так же сидеть на табурете и смотрел на неё. И тут она ясно услышала:

– Я пожилой!

Наташа снова закрыла глаза и спокойно уснула.

До сих пор она утверждает, что не открывал тот странный человек рта, а фраза просто вонзилась в мозг без звука. Телепатия?

Проснувшись, убедилась, что на табурете никого нет, быстро оделась и стала готовить ужин. Но странное видение никак не выходило из головы.

Позже, когда мы уезжали, улучшив минуту и оставшись на какое-то время одна, Наташа тихо произнесла: «Спасибо, что не напугал!».

Вот такой случай произошёл в 2012 году.

О другом подобном случае рассказал мне знакомый:

« Проснулся я как-то ночью, очень уж пить захотелось. Рядом жена посапывает. За окном девятого этажа звёзды моргают – знать, до рассвета ещё не близко. В темноте прошаркал на кухню, ещё не отойдя ото сна.

Нащупав выключатель, щёлкаю по нему и… немею!

На кухонной табуретке сидит мужичок с белой бородкой, болтает ногами, как дитё малое и хихикает себе под нос. Увидев меня и, жмурясь от яркого света, с трудом сползает с табуретки. Я, как вкопанный стою у двери и пытаюсь прийти в себя. А он боком – боком, старается протиснуться мимо меня. Ростом чуть повыше моих колен, но видно, что старый.

Так и вышел в прихожую. А я пока в себя пришёл. Потом выглянул за дверь – никого!

Попил водички и думаю: «Чего только ночью не привидится!» А утром всё гадал, было или не было? До сих пор так и не знаю…»

Правда, нет ли – судить читателю.

## Лешак

Возле ручья Василий остановился, перевёл дух, вытер со лба пот.

Изнывающий зной расползался по всей тайге. Стрёкот насекомых то пропадал, то нарастал с новой  силой. Даже кедровка как-то нехотя покрикивала вдали и замолкала. Солнце палило нещадно. Благо, под кронами деревьев можно было отсидеться и отдохнуть.

Из «однодневки» Василий возвращался с рюкзаком, набитым образцами. Ушёл утром, пораньше. Не стал будить студента Сашку. Умаялся пацан, пусть отдохнёт. На «камералке» посидит. Да и до Саранки-речки  не так далеко, один быстро обернулся.

Василий сбросил рюкзак и сел, устало прислонившись к дереву. «Немного отдохну и пойду!»– уже  успел подумать как-то издалека и провалился в сон. Снилась всякая ерунда. То двери автобуса захлопнулись перед самым носом, то пробирался по бурелому на экспедиционном вездеходе, лихорадочно дёргая фрикционы.

Хруст ветки молниеносно прогнал сон. Ещё не открыв глаза, Василий почувствовал рядом постороннего. Сквозь прищуренные веки увидел рядом мужичка. Сразу спросил:

– Что, дед, заблудился?

Тот по-детски хихикнул:

– А чего плутать дома-то?

Василий вконец проснулся, открыв глаза, увидел, подтянул к себе рюкзак. Стараясь быть спокойным, достал из ножен  охотничий нож. Зачем-то воткнул в землю возле своих ног.

Мужичок небольшого роста. Сильно обросший. «Что ж ты, дед, так давно не постригался?»– про себя подумал Василий. В такую жару одет в телогрейку, подпоясан сыромятным ремешком. На ногах ичиги, тоже затянутые в сыромятину. Карабин на плече. Глаза хитрые, но уверенные. Нос с горбинкой.  Давно не чёсанная седая борода. И шрам от рваной раны на левой щеке. «Эко тебя!»– пожалел старика  Василий.

– Так, говоришь, от самой Саранки топаешь? – старик снова улыбнулся.

– Я тебе ничего не говорю, дед! И откуда ты здесь взялся  такой весёлый? Далеко забрёл! До Васенок полсотни километров. Назад-то дойдёшь?

– Дойду, а как же!– старик настороженно хмыкнул, – И не один раз… А ты, как я понял, до Колдуньей горы путь ищешь?

Василий вздрогнул:

– Откуда тебе знать, дед?

– А я здесь многое знаю, – старик, стоявший до этого возле геолога, опустился рядом, – Как пойдёшь вон на тот кедр, возьми чуть правее. Дальше ручей будет. Переправишься, уткнёшься в гору. Это и есть Колдунья.

– Да… – удивился Василий, – На карте она в другой стороне!

– Это ты плутаешь, хоть и геолог. Бывает!

– Сам-то кто будешь? – Василий размял уставшую спину.

– Живу я здесь, – хитро прищурил глаза незнакомец, – Давно живу.

– Охотник?

– Можно и так сказать.

Старик вдруг резко поднялся, уставился взглядом на Василия. Подтянул на телогрейке ремешок, поправил карабин.

– Бывай, геолог! Да, пустые твои надежды, нет в Колдуньей того, что ты ищешь! Пустые жилы! – дед развернулся и быстро зашагал вглубь черёмуховых зарослей. И уже издалека Василий услышал слабый смешок.

«Вот лешак!» – мелькнуло в голове.


Всю зиму в городе  не давала покоя Василию эта встреча в тайге. И в машине, и на улице, и дома слышался скрипящий  дедовский смешок.

«Наваждение!» – ругал себя Василий за впечатлительность. Но это ничего не меняло.

Дедовский образ настолько заполонил сознание, что однажды Василий не выдержал. Благо, подходил очередной отпуск. Он ходил по Васенкам и всех подряд расспрашивал про этого старика. Кто-то пожимал плечами, кто-то подозрительно всматривался Василию в лицо. И только в гостинице ему повезло.

– Вы про Лешего спрашиваете? – уборщица тётя Маруся, ловко орудуя шваброй, кивком позвала к себе Василия.

– Вы что-то знаете?– не поверил геолог.

– Так эту сказку все у нас знают!

– Тогда что же…

– Не рассказывают? – перебила тётя Маруся.

– Ну да…

– Боятся! Он уже лет восемьдесят по нашим краям бродит. Говорили старики, что ещё в гражданскую в нашем селе расстреляли красные колчаковских офицеров. Вывели на речку и расстреляли. Сбросили с обрыва. А один встал и пошёл. В него стреляют, а он идёт! Речку перешёл, в тайгу направился. В спину пули попадают, а он не остановился даже. Так и скрылся в лесу.

– У этого  щека…– начал, было, Василий.

– Правильно! Отец мой его видел, когда ещё пацаном был. В телогрейке, щека разорвана. Издалека, правда! А потом сам сомневался, видел ли!

– И в ичигах…

– Вот-вот! Только сказка всё это! Вы ж городской,  не уж то верите?

– Я ж сам видел.… Разговаривал…

– Показалось Вам тогда. Устали просто! А у нас им детей пугают, чтоб в тайгу одни не бегали!

«Бред какой-то! – думал Василий, – Какая  гражданская? Какой Леший? Хотя, как он его тогда назвал? Лешак?!»

– Бред!

Уезжал Василий на местном лесовозе. Попросил водителя остановиться на минутку у обрывистого берега реки, где по рассказам тёти Маруси убили колчаковских офицеров. Он стоял и пытался представить, как уходил от красных  расстрелянный офицер.

Сказка. А как же старик, его смех?

Он ещё немного постоял, пока водитель  не нажал на клаксон. Пошёл к машине.

…А из тайги, которая начиналась сразу за излучиной реки, оперевшись  седой бородой на старенький карабин, смотрел вслед уходящему лесовозу и усмехался Леший.

## Удача

Петя Шелковников проснулся с больной головой. С трудом оторвал её от подушки, облизнул губы, прогоняя сухость во рту.

– Петька, алкаш проклятый! Я что ли за водой пойду?! – услышал он голос Верки, своей жены, которая за двадцать один год супружеской жизни ни разу не помянула его добрым словом. Ну, разве что первое время после свадьбы.

– Иду…– с раздражением буркнул Петя.

Проснувшаяся деревня наполнялась мычаньем коров, визгом поросят и куриным кудахтаньем. Август подходил к концу. Всё короче становились дни, всё длиннее становились ночи.

Поёживаясь от утренней прохлады, Петя с вёдрами шагал к колодцу. Ругал жену за бессердечность, себя за слабость, что не мог её послать куда подальше.

Хорошая ведь бабёнка, работящая! И он когда-то первым механизатором слыл по деревне. Да что по деревне, по району!  Двух прекрасных девчонок родили. Лизке двадцать уже, Тоньке восемнадцать. А потом вдруг понял Петя, что не может купить старшей дочери такое же платье, как у председательской хохотушки Женьки, и туфли младшей дочери гораздо хуже, чем у дочери зоотехника Антонова. Хоть и зарабатывали тогда комбайнёры неплохие деньги, но это было  совсем  ничто по сравнению с доходами деревенской элиты.

Рассчитался Петя в колхозе, под причитания супруги отправился в Сибирь, на золотые прииски. Отработав сезон, вернулся в деревню. И очень удивился, когда заработанных денег хватило на два месяца беспечной жизни. Зато девчонок своих одел, как королев!

Петя стал попивать от обиды на свою не сложившуюся  жизнь. Опять работал трактористом, только уже в индивидуальном хозяйстве  бывшего  зоотехника. Не было прежнего желания ходить в передовиках и почему – то теперь  не замечал, как одеты ровесницы его дочерей.

На базе развалившегося колхоза возникали всевозможные ООО, ИП и другие частные конторы.

Вот и вчера «обмыли» возникновение нового ИП. Армейский друг Санька Балашов открыл мастерскую по ремонту обуви. «Теперь только не зазнавайся» – выговаривал за бутылкой Петя товарищу. И снова сетовал на  свою пропащую жизнь.

Эх, сейчас бы денег миллиончик!  Вот  зажил бы Пётр Иванович Шелковников со своим семейством! Лизку как раз бы после техникума в лучший институт определил, Тоньку бы в академию отправил! Да где взять такие громадные деньжищи?! Была бы возможность, душу дьяволу без сомнений заложил!

Петя даже поёжился от таких мыслей. Чего только с похмелья не придумаешь!

У колодца какой-то мужик набирал воду. Заполнял фляги и ставил их в громадный джип. «На таких как раз воду возить! – со злорадством подумал Петя, – городской что ли?»

– Ну что, живёт деревня? – спросил мужик, чем подтвердил Петину мысль (точно городской!) – Хотя простите, не представился: Арамисов Иван Иванович! Вода здесь у вас очень уж вкусная, много лет ей пользуюсь!

– Вода, как вода! – буркнул Петя, стараясь скорее избавиться от нежданного собеседника.

– Вы не из предпринимателей? – продолжил теперь уже знакомый Арамисов.

– Нет! – Пете совсем не хотелось продолжать разговор, – Некогда мне!

– Простите за назойливость – извинился Арамисов – До встречи, Пётр Иванович!

Чёрный джип тронулся с места, окатил Петю облаком пыли и скрылся за околицей деревни.

« Вот дьявол!» – с раздражением подумал Шелковников.

С трудом дотащив вёдра, Петя не обнаружил дома ни жены, ни дочерей.

« Ну, девчонки понятно, по подружкам побежали, а эта-то куда подевалась?!» – ворчал он недовольно.

На столе увидел записку. Незнакомый почерк, бумага какая-то дорогая.

« Уважаемый Пётр Иванович! Если Вы не изменили свои намерения, прошу в 16.00 подойти к известному Вам колодцу, чтобы подписать соответствующие документы и получить причитающуюся Вам сумму в размере одного миллиона долларов. С уважением Арамисов И.И.»

Какой Арамисов? Петя перебрал всех знакомых. Ах да, мужик у колодца!

«Как в фильме ужасов,–  думал он, с дрожью садясь на табуретку,– Чёрный джип, миллион долларов, исчезновение жены…»

Петя поднялся, стал, раздумывая, ходить по комнате. В конце–то концов, что он теряет? Если посмеялся Арамисов, то Пете вполне по силам разобраться с ним по-мужски, а если правда, то хоть посмотреть какую бумагу предлагают ему подписать. Хотя, откуда этот новый знакомый мог узнать его адрес и имя? И про миллион только сегодня утром подумал…

Петя в тяжёлых раздумьях всё быстрее ускорял шаг, выходил на крыльцо, опять заходил в дом и всё думал, думал… Голова уже болела не столько с похмелья, сколько от дум.

Решив, что всё-таки пойдёт к колодцу, Шелковников ещё раз крикнул жену, и, не услышав ответа, решительно направился к двери. До встречи оставалось пятнадцать минут.

Чёрный джип Петя увидел сразу же, как только свернул к колодцу.

– Я был уверен, что Вы придёте! – поприветствовал его Арамисов, – Прошу!

Распахнув двери машины, показал жестом на пассажирское сиденье.

В салоне было уютно, но как-то холодно. «Август на улице! – мелькнула Петина  мысль,– А здесь, словно в гробу!»

Сознание заволакивало, как туманом. Мысли путались, постепенно исчезало желание сопротивляться. Петя уже был готов подписать любую бумагу, только бы скорее очутиться дома.