Елена Владеева
Сказки жизни. Новеллы и рассказы

Факир

Этот вынырнувший из глубин сайта и прибившийся к ней виртуальный поклонник был ни на кого не похож и необычайно талантлив в полете фантазии. И слегка опасен почти гипнотическим воздействием… Самой Алине никогда не удалось бы так художественно и артистично исполнять назначенную себе роль. Правда, он играет лирическую драму, а ей видится захватывающее представление театра абсурда. Очень странный мужчина! И совершенно немыслимые послания…

"Я знал, верил, что есть такие редчайшие, необыкновенные женщины – как Вы. И Бог наконец-то воздает мне такой встречей. Долгожданной и благословенной! Я счастлив познакомиться с Вами! И до новой встречи – уже предвосхищаемой нетерпеливыми стуками сердца… Почтительно и благодарно целую Вашу руку. Отныне преданный Вам, Факир."

"В Ваших стихах пробивается живой, все преодолевающий, неиссякаемый родник! Не влекущий и подчиняющий себе поток страсти – но целительный источник нежности и несравненного дара прощения. Только женщина – и отмеченная редким даром женщина! – как по воде, пройдя над всеми невзгодами, сберегая вверенные ей жизни, способна сохранить и возвысить свою неповторимую душу. Продолжаю читать с восторгом, граничащим с преклонением. Ваш Факир."

"На какой хрустальный Небесный звук настроен камертон Вашей души в неизменных поисках гармонии в окружающем! Надо ли удивляться, что Вам легко отзывается музыка Слова, слышать которую даровано лишь Избранным? Но мое благодарное удивление беспредельно! Вы – Чудо, явленное в этот усталый мир, чтобы заменить его одряхлевшие опоры – угнетенные чувства, печальные мысли, разочарование и ожесточение душ – на внутреннюю чистоту, силу и доброту Женщины, Любимой, Любящей… Я счастлив, что Вы нашлись в моей судьбе! Преисполненный сердечной признательности, Факир."

* * *

После нескольких подобных экзерсисов новый знакомец Алины все еще не представился настоящим именем, предпочитая скрываться под загадочным ником – Факир. Да, в хорошем вкусе ему не откажешь – этот псевдоним как нельзя лучше подходил к его витиеватым восточным любезностям. Через некоторое время должно проясниться, зачем он к ней пожаловал. Скорее всего, просто виртуальный обольститель – хотя и талантливый, но в реальности отошедший от дел по возрасту.

Алина уже "стреляный воробей", и несколько лет обитая на литературном сайте, научилась хорошо разбираться в нюансах сказанного – за всеми междометиями, восклицаниями и многоточиями – поверх и помимо слов… Она не обладала великолепной надменностью и безответной отстраненностью иных авторов, и пристальным вниманием читателей не избалована. Когда на ее странице появился Факир, она в первый момент завороженно обомлела и совершенно искренно растрогалась. Но вскоре, почувствовав неловкость, свернула общение до дежурных вежливых фраз, лишь благодаря за прочтение и понимание. А Факир все не унимался и продолжал витийствовать, осыпая ее восхвалениями, будто поставил неведомую цель и упорно ее добивался. Но чего именно? Это оставалось загадкой.

* * *

Ирина углядела подругу в супермаркете у соседней кассы. Усталую, какую-то замученную или огорченную. Подбежав, радостно обхватила Вику вместе с набитой сумкой, заговорила-затормошила и утянула к себе в гости. Они, хоть и жили неподалеку, в последние годы встречались довольно редко, а когда-то были неразлучны, вместе работая в вычислительном центре, и потом дружили семьями. Сегодня вечером обе оказались свободны от мужей, и по такому случаю грех было не потрепаться под коньячок… Вид у Вики был очень неважнецкий, ей явно надо расслабиться и отвести душу разговором. В этом Ирина не ошиблась – буквально после второго глотка коньяка и тяжелого Викиного вздоха, она уже могла вкусить от пикантностей чужих проблем.

– Ты представляешь, я вроде обязана ей сочувствовать. Нет, я понимаю, конечно – она одинокая женщина, у мамы серьезная болезнь легких, безденежье и все такое… Получилось, что Андрей когда-то спас матери жизнь – буквально, и Алина не раз говорила, что по гроб жизни ему обязана. Да разве она одна? Короче – прилепилась насмерть. И к нам домой несколько раз приходила, даже чай вместе пили. Андрей давал ей какие-то направления и доставал бесплатные рецепты. Умом я все понимаю… Но слышать ее не могу! Правда, она звонит довольно редко, раз или два раза в год, что-то спросить про лекарства и обязательно в день рождения Андрея и под Новый год. А поскольку трубку обычно беру я – ну, ты знаешь, его и дома вечно знакомые пациенты донимают – аж вся передернусь от ее голоса…

Ирина слушала подругу, задумчиво посасывая ломтик лимона… Конечно, таких – как мой Пашка, "за пятачок дают целый пучок", но зато ей не грозит оказаться в подобной нелепой ситуации. Чуть улыбаясь, она мечтательно поводила глазами по обоям, взвешивая на невидимых весах промелькнувшую в уме идею… А что? Может выйти заманчиво! И хитро сощурившись, протянула:

– А давай мы отвлечем вашу страдалицу! Только надо придумать – чем… Она в соцсетях крутится? Сочинительствует, говоришь? Ну-ка, быстро вспоминай – на каком сайте она предлагала себя прочитать? В Фейсбуке, ВКонтакте? Хотя и необязательно. У меня есть знакомая, она тоже что-то пописывает – подскажет, где они в основном тусуются. Или пробью в поиске, если она пишет под своей фамилией. Как ее зовут? Алина – красиво звучит. Сейчас запишу. Почитаю – что она из себя представляет, и подумаю над сценарием. Нет, теперь и не спорь – у меня даже руки зачесались от предвкушения! Хи-хи… А то я заскучала что-то в последнее время. Давненько не брала я в руки шашек.

* * *

Возвращаясь домой от подруги, Вика сто раз пожалела, что настолько разоткровенничалась с Иришей. Она знала за собой эту неудержимую слово-охотливость, когда вдруг начинала забрасывать собеседника десятком ненужных подробностей, а мозг все медлил отдать языку приказ остановиться. А тут еще коварный коньяк, да и вообще… Кто после задушевных посиделок, теплый и размякший, уходит в промозглую осеннюю тьму – уже одним этим оказывается в проигрыше и положении ущербности. Не сказать, чтобы ее мучила совесть из-за предстоящего розыгрыша Алины, а тошно было, что саму себя выставила ревнивой неврастеничкой. Ирише, конечно, смешна ее исповедь… Как пригвоздила крепким каблучком еще в институте своего Пашу, так он по струнке и ходит. Шаг вправо, взгляд влево – караются с иезуитской неотвратимостью и такой же изобретательностью.

Но в их с Андреем семье совсем другой расклад. И как назло, именно вчера раздался очередной ненавистный звонок. А сегодня Андрей задерживался с работы – якобы его попросили кого-то проконсультировать, и Викину голову сверлила неотвязная гадкая мысль, черт знает что мерещилось… Было что-то в интонациях Алины, лишающее покоя – будто она имела право на Андрея, или у них был общий давний секрет… Хотя и перед Алиной, чем дальше – тем больше мысленно ей становилось неловко, уж больно лихо Ириша умела дурачить окружающих. Вика вспомнила кой-какие ее перлы из времен юности, причем довольно ядовитые, и смутившись, поежилась. А теперь эту фантазерку и конем не остановишь… Что-то будет?

* * *

"Вот зараза – сидит целыми вечерами, упершись в ноут! Пожрать не допросишься, самому все приходится. Как Митька к своей девице съехал, так совсем в виртуал ушла… Неужели, наконец-то, соизволила отключиться и посетить кухню? Сейчас только по-быстрому гляну Фейсбук…" – наспех заталкивая в рот печенье, Павел ввинтился за стол с компьютером на нагретое женой место. Печка у нее там что ли? Нетерпеливо перехватил «мышь», еще не остывшую от Ирининой руки.

"А Ирка опять забыла удалить за собой историю." – сам он давно был приучен семейной жизнью нигде не оставлять «хвостов». Не то, чтобы слишком наследил в своей биографии, но конечно, был не без греха. Так зачем нарываться? – "Ни фига себе, сколько она тут нащелкала! Странно… Куда это ее занесло? Обычно она по тур-сайтам бродит или что-нибудь по садоводству. И везде одна и та же фамилия… Алина Н-ская, какие-то рассказы, сказочки для взрослых… Интересно, кто такая? Знакомая ее что ли? Или Ирка сама начала сочинять под псевдонимом? Еще и стихи… Тогда точно не Ирка, он бы давно знал. Нет, от этого меня увольте, стихи – кошмарное занудство. А вот необычное название! Однако… Не сказать, чтоб душевный стриптиз, но крепко по нервам перебирает, забористо… Не ожидал я от дамских сочинений. И как у нее в голове такое возникает?

* * *

Поздний вечер субботы, почти ночь… Время только для себя. И задуманное ею, конечно, было не для спокойствия Вики, а исключительно для себя. Для собственного удовольствия! Ирина наугад включила тихую музыку. Нет, не то… снова – не то. А вот подходящее к настроению… Апельсиновый закат над морем, вкрадчиво наплывающие волны ласкают песок. И проникновенный мужской полушепот, обволакивающий нежную романтическую душу…

С опусами этой самой Алины она ознакомилась тщательно и в подробностях – почти до оскомины. С Викиных слов ожидала, что невезуха и уныние там лезут из всех щелей, но предположение оказалось ошибочным. Похоже, мадемуазель-сочинительница в полном порядке и цену себе знает. Вот ведь артистка! Значит, в реальности умело прибедняется и выжимает слезу? Или литературное впечатление тоже обманывает? Но пишет она хорошо – этого не отнимешь. И в стихах, и в прозе чувствуется оригинальный, не заемный стиль. В ее поэтический мир погружаешься, как в достоверно-осязаемую и захватывающую реальность. В общем, убеждает. Но тем увлекательней будет задача – испробовать ее на зуб, проверить на изгиб и сообразительность! А вот и обещанные страдания-причитания начались…

Что ж, весьма разносторонне. Не удивительно, что наш доктор к ней так проникся и взялся опекать. А может, даже запал на нее – чем черт не шутит? Впрочем, все правильно – кардиологу и положено тонко реагировать на "дела сердечные". Теперь, чтоб достоверно ее морочить, надо открыть свою страницу и состряпать нечто для антуража. Молодость походную что ли вспомнить? Институтские амуры?.. Но главное, почаще упоминать ее, любимую Алину, с ее неземными творениями. Разливаться майским соловьем… А назовусь как-нибудь позагадочней, например – Факир. Звучит вроде неплохо. Таинственный странник, маг и чародей… Восточный заклинатель змей.

Ирина затянулась сигаретой, представив экзотический кальян… Ну, несостоявшийся факультет журналистики – покажи былой класс! Она прикрыла глаза, каждой клеточкой впитывая музыку, наполняясь образами чувственной мелодии… Распахнулся незримый занавес, дух замер от волшебных декораций в таинственном свете. И в луче его он – Факир, всевластный повелитель слов, опутывающий сердца магическими нитями предвкушений и сладкой истомы. Она томно потянулась, кошкой выгнув спину. Чуть откинула голову, вдохновенно уходя в отрыв… Завихрила сознание, как шаман в трансе… Руки скользнули по груди и вдоль бедер, словно оставляя позади волну, и замерли над клавиатурой в дирижерском взлете… Печатала она «вслепую» десятью пальцами. Волшебная дудочка Факира начала заклинание змеи.

"Алина, здравствуйте! Я безмерно рад, что по счастливому наитию – или по воле судьбы? – попал на Вашу страницу. В нашей, как будто случайной встрече я ощущаю несомненное присутствие Божьего промысла! И не боюсь так откровенно говорить – именно перед Вами, Вашей душой. Вы необычайно интересны, ускользающе тонки и хрупки, изысканно-музыкальны в своих стихах, и наверно оттого – как чувствительнейшая к прикосновению струна – уязвимы холодным страхом НЕпонимания и НЕвзаимности. Если не расцените это, как дерзость… прошу Вас, поделитесь – я умею быть бережным к чужим мыслям и чувствам. Если, конечно, сочтете достойным своего доверия… Я непременно в ближайшее время прочитаю максимально всё из вашего творчества и обязательно напишу Вам подробное письмо. С искренним почтением прощаюсь до скорой встречи, до новой встречи с Вашими восхитительными стихами. Имеющий дерзость попросить разрешения поцеловать вашу руку, Факир."

* * *

"Что-то гениальное нашептала Вам душа, настолько трепетное и пронзительное, что я невольно задохнулся, читая Ваши стихи… От восторга, сопереживания и щемящей нежности. Тысячу раз благодарю, что Вы появились в моей судьбе. Несказанно родная по степени искренности. В Вас живёт безусловный талант – Небесный дар, любовь к Слову. И Вы владеете непревзойденным мастерством в создании настроения, в передаче тончайших нюансов и оттенков чувств. Я счастлив и горд познакомиться с Вами! С неизменным восхищением, Факир.»

"Вы написали совершенно удивительные, пронзительные стихи. Мои невольные слёзы, простите, тому свидетельство… А что до умения выделять главное, то суть, всё-таки (Вы позволите мне?) в первоисточнике – в Небе, в Боге. Сердечное спасибо Вам за глубокие и поистине провидческие размышления! Думаю, что Ваше земное предназначение это – откровенность – сокровенность – сакральность… Не в стихах, так в жизни Вы придете к Богу, а через Него или вместе с Ним – к Любви. Таким, как Вы – Избранникам, посланцам Добра и Света надо пробиваться из-под мрака кажущихся ненужности и отчуждения. Улыбнитесь миру! Вы такая колдовски-талантливая! И навсегда запишите меня в число своих благодарных поклонников-читателей. Пишите, творите на земле душевную радость – дайте нам надышаться Вашей волшебной чистотой, одухотворенной красотой и нежностью. Быть причастным к Вашему слову, хоть в малой степени читать в Вашей душе – с чем сравнить мне это блаженство? Пусть непонимающие Вас тащат в костер хворост зависти и жгут на нем собственное несовершенство. Их удел – копоть и зола… А Ваш путь – устремление ввысь, к Солнцу! Посылайте Ему искреннюю Любовь и получайте в ответ горячие Небесные поцелуи. Договорились? Целую Ваши прекрасные руки, Факир."

"Вот этой несравненной эмоциональной открытостью хочется бесконечно Любоваться. Пишите, пишите, пишите! У Вас это не получается, а нарождается. Как ощущение скорого счастья, к которому мы тоже (!) приложим сердце и неизменно хранимую в нем Любовь. Не правда ли? Как ни прекрасен бутон юности, ему не сравниться с женщиной в полном расцвете ее возвышенной души и проницательного ума. Лишь в зрелом возрасте, пройдя тернистой дорогой искушений, Любовь по-настоящему обретает верность и встает на крыло, воспаряя к Небу. С искренним преклонением перед Вашим чудесным даром, Факир."

Скажите – какой почтительный интим! А в то же время попытки играть роль психолога-гуру. Хотя сам почти ничего не публикует. Алина читала все новые, щекочущие нервы, откровения Факира. Он то умело обволакивал сознание медовой лавой восхищенных похвал. Это была не европейская паркетная галантность, выхолощенная иронией – о, нет! Утонченная и пряная восточная чувственность покушалась томить и будоражить ее душу… Попытка присвоения, печать обладания. То вдруг явный перехлест… И чрезмерность изысканности, перелившись через край, превращалась в пошлость. Сразу мысль – стоп! Все неправда. И она брезгливо отшатывалась. В словах Факира даже чудилась скрытая издевка. Нет, он не благодарный и тонко понимающий ценитель, а расчетливый и пресыщенный аукционный оценщик. Алина предпочитала оставаться полускрытой тенью ниши, а он тянул ее на подиум в самый центр, так и этак поворачивая и нахваливая глазеющей публике. Смотрите, господа – какой я отыскал образчик!

Да… с таким почитателем и злобных троллей не нужно. На ее увещевания и даже последующее молчание никак не реагирует. А в черный список его отправить как-то неловко… Но чего он добивается? Размышляя об этом, она чувствовала себя детективом в юбке, вроде незабвенной мисс Марпл, которой не терпится разгадать предложенный ребус. Дело ее женской чести и пытливого ума! Мысль о том, что он сумасшедший, промелькнула лишь однажды и надолго не задержалась. Слишком продуманы были слова Факира. А из письма Факира, пришедшего ей на почту, в котором он наконец назвался Виталием, вырисовывалась вполне ожидаемая картина: он разведен, одинок, романтичен. Без тонко понимающей его души очень тоскует… Оказывается, тоже пишет стихи, но не рискует их обнародовать, особенно после знакомства с удивительным творчеством Алины. Но может быть… Однажды он наберется смелости и пришлет ей прочесть несколько стихотворений… Она ведь так добра и не посмеется над ним? А он очень надеется выпросить у Небес и подарить ей персональное стихотворение – благодарное посвящение.

Факир неожиданно представился ей тоскующим стариком в инвалидном кресле – грустной пародией на самого себя в донжуанской молодости. И поддавшись чувству жалости собственного сочинения, она откликнулась тогда несколькими ласковыми словами. Потом раскаялась, разумеется. Цепляющийся за жизнь старичок мгновенно испарился – снова возник опытный и бесстыдный циник средних лет, от которого лучше держаться подальше.

* * *

"Да, непросто получается с объяснением видения мною нашего… астрального сближения? Звездной предрасположенности? Мне сейчас почудилось, что Вы улыбнетесь, если я скажу, что люблю Вас (и шепотом признаюсь: все мужики, практически, олухи!) В Вас есть главное – одухотворенная искренность, иногда на грани с обнажённостью, в прямом и переносном понимании. Ваша поэзия – непревзойденное чудо! Все очень тонко, божественно… И чарующе-женственно. Научите, пожалуйста, нас – разуверившихся – Любить! Кроме Любви нет для человека другого судии и заступницы. Как бы мне хотелось с Вами поговорить, глядя в глаза (не лирических героев)! Взгляд может высказать несравнимо больше набранных сухим шрифтом слов… Преклоняю колено перед Вами не лирической, а реальной. Часто пытаюсь воочию Вас представить… Фото на авторской страничке – восхитительно хорошо! Позвольте скопировать его, чтобы Вами любоваться…"

Павел вскипел от негодования, увидев текст этого наглеца. Возмущенный вдох застрял в пересохшем горле… Он с трудом сглотнул. Тфу-у! Ах, слюнявый кобель! Да как ты смеешь? Свирепо метнулся на страницу Факира – кто таков?! Там довольно безлико и опубликовано всего три рассказа. Начав читать, он невольно разинул рот и замотал головой, скидывая наваждение, а под волосами побежали мурашки… Фантастика! Это был рассказ о походе по Карелии студенческой компании – их компании! И во втором рассказе тоже сюжет из институтской молодости. Да, случилась тогда памятная хохма – здесь, правда, с очень лихими добавлениями. В первую минуту он буквально ошалел и подумал, что тронулся умом… Но вдруг пазлы нескольких последних дней – с победным щелчком – сложились в нужную картинку.

Павел все понял, и до боли прикусив палец, затрясся от беззвучного смеха. Сто пудов это была Ирка! Вот змеища! Тот самый Факир, который словесно обольщал Алину, оказался его собственной женой… Отпад! Сколько же подобных наживок заглотил он сам за двадцать лет семейной жизни? Но получается, что она знакома с Алиной – иначе зачем приманивать ее, как муху на варенье? Интересно, что они не поделили? Очень похоже на женское соперничество. Значит, из-за мужика… Еще не хватало ему приключений! И как теперь предостеречь неведомую, но симпатичную ему Алину от происков Факира-Иры, не выдав себя – мужа и собрата по одурачиванию? И вроде как причастного, а то с какой стати он вообще про Алину узнал. Надо хорошенько все переварить и обдумать. Как говорится, переспать с этой мыслью…

Оставался непрочитанным последний рассказ, Павел снова ткнулся носом в экран. Этот сюжет был ему неизвестен. Что-то про юношеские амурные переживания-расставания и вымученное объяснение с девушкой. Но тут у Ирки был явный прокол, сразу ясно, что писал не мужчина. Обычно наш брат норовит исчезнуть по-английски и терпеть не может подобных душещипательных разговоров. Это чисто их, женские штучки… А вот героя-супермена, от лица которого велось повествование, Павел не узнал, как ни старался. Возможно, тот парень вымышлен? Но вряд ли – слишком уж правдоподобен, и с такими, буквально осязаемыми подробностями… Павел аж зубами скрипнул. Скорее всего, супермен был притащен откуда-то по воле автора. Зато девушка оказалась до боли знакома, хоть и переименована в Марину. Конечно, это его Ирка. А вот и он сам, даже имя ему не потрудилась изменить. Но уж поехидничала над ним по полной… Позорище-е! Стало быть, таким лохом он ей видится? Кровь жарко ухнула в голову… И выходит, что сама Ирка в те времена крутила шуры-муры с неотразимым мистером Икс? Но там ей счастья не обломилось, и она решила взамен прибрать его, ничего не подозревающего Пашку. А он лопух, уши развесил, типа свадьба-женитьба… Очень похоже. Но и удивительно… Оказывается, что из-за кого-то другого, Ирка раньше тоже умела страдать, как человек?

Павел внезапно почувствовал странную опустошенность, будто сердце вместе с желудком зависли в мучительной невесомости и могли вот-вот оборваться… То ли затошнило, то ли правда, сердце… Он бессильно поплелся в ванную, кое-как почистил зубы. Исподлобья тупо посмотрел на себя в зеркало, взгляд фокусировался с трудом. И-ди-от! Хотя не случилось никакого открытия. Разве он не знал, что Ирка первостатейная врунья? Сколько раз сам поражался, да что греха таить – восхищался, когда эти художества его не касались. И все же… Некоторые полузабытые, смутные моменты вдруг ожили с беспощадной и высокоточной объективностью. Он болезненно замычал… Слабонервный стал, как обморочная барышня. Видно, чувствительных алининых стихов слишком перечитал. А все от дурного любопытства. Одно сейчас утешает, что сын Митька – его вылитая копия. Павел с отвращением плеснул в лицо холодной водой. И глядя в никуда, мимо Иркиного удивленного " ты чего вдруг?", молча рухнул в кровать, натянув до макушки одеяло. Засыпать он мог и под включенный телевизор. Такая счастливая способность.

* * *

Недоуменно слушая расстроенный голос в телефоне, Вика с трудом пыталась осознать слова Ириши. "Вот такие дела, Викуль… Как видишь, и на старуху бывает проруха. Пока я изощрялась в комплиментах вашей Алине, Пашка вдруг из дома намылился уходить. И главное – сразу разводиться собирается. Ничего, мол, нас теперь не держит, ты на меня не обращаешь внимания, и понес по кочкам… Я, видишь ли, такая-сякая бесчувственная. А кто-то, значит, нежно расчувствовался и на него внимание обратил? Сначала подумала: ничего, обойдется – остынет. Ради такого случая уж я расстараюсь! Ну, ты понимаешь? А он, гад, кочевряжится – и ни в какую… Потом плюнула на все и решила, будь – как будет…"

После их разговора, Вика еще долго не могла опомниться от удивления. Чтобы Павел в одночасье вдруг ушел от Ириши? Это просто невозможно! Или она уже ничего не понимает в жизни… От подобных женщин не уходят. От них можно быть только выгнанным взашей, путем спускания с лестницы без багажа – и не иначе! Видно Ириша, чересчур увлекшись мистификацией, ослабила привычную супружескую хватку. Об этом и трогательно-смешная жалоба Паши "ты меня совсем не замечаешь!" Но Алину она, конечно, разыграла мастерски. Слов нет – высший пилотаж! Вика по просьбе подруги прочла несколько посланий от имени Факира, Ирише очень не терпелось похвалиться своими литературными и психологическими талантами. Получилось классно, даже стало завидно – какое открылось дарование! Вика не ожидала, что в результате сочинится настолько колоритный персонаж. Хотя ощущение неловкое, вроде в замочную скважину подглядываешь или тайно в гарем прокрался. И смех, и грех…

* * *

До чего оказалось непривычным чувствовать в любимой женщине еще и друга. Как говорили в старину – задушевного… Без вывертов и одолжений. Без мелкого расчета: подешевле взять – подороже продать. Больше двух месяцев прошло, как Павел съехал от жены, а все не мог привыкнуть к неожиданному повороту судьбы. Точнее – захватывающему виражу… Он вспомнил вечно насмешливый Иркин взгляд, ехидные подколки и вздохнул. Всю жизнь – как на привязи. Ничего, пусть еще кого-нибудь оприходует, найдет себе новый объект для остроумия. А его увольте! После первого осторожного письма Алине, когда полунамеками, пытался предупредить о Факире – вроде случайно проходя мимо, заметил что-то странное – и ее благодарного ответа, он вдруг ясно, даже не понял, а необъяснимым образом почувствовал, что отныне будет не обслугой для жены, а другом и защитником своей любимой. Если бы не звучало так смешно – оберегающим ее Рыцарем. Кстати, надо позвонить Андрюхе, попросить нашего доктора посодействовать Алининой матери со здоровьем.

– Андрюха, привет! Как жизнь – все окей? Да тоже нормально. Слушай, такое дело – ты можешь сосватать одну знакомую на консультацию к хорошему врачу, насчет легких? Ну да, к пульмонологу. Сделаешь, Андрюх? Спасибище тебе огромное! Что значит – настоящий друг! А-а?.. Ты уже слышал? Телеграф исправно работает. Да, можешь поздравить! А эта женщина как раз – ее мать. Если мы по времени там совпадем, сразу вас и познакомлю. А за Ирку ты не волнуйся, она еще и не то переживет – непотопляемая… Значит, я на той неделе перезвоню? Спасибо, до связи! Жму пять!

Нечто. Рассказ старушки

– Слышу, слышу! Сейчас вам отопру. Да я и не боюсь, взять-то у меня нечего… Заходите, ребятушки, только осторожно – тёмно тут в сенях. Не разувайтесь, я потом замету. Ну, и дождь нынче припустил! Небось, промокли все насквозь? Ничего, сейчас обсохнете, изба-то у меня теплая, и чайку вам быстренько согрею. Эх, давеча ведь собиралась протопить, да дров пожалела, до холодов берегу, а то неизвестно, когда еще привезут… А ты, дочка, скидай свое сырое – вон туда иди, занавеску задерни. Есть у тебя в сумке, что переодеть? А сверху в мою кофту завернись, она козьей шерсти – сама, как печка, греет! И тебе, милок, что-нибудь сейчас найду… Сам-то у меня давно уж помер, и вещей от него не осталось, а у зятя вроде жилетка где-то была, тоже вязаная, теплая. Да, не заладилось нынче лето… И сорняки в огороде одолели, спасу нет!

А звать меня баба Паня. Как полностью? Прасковья Корнеевна, только нам привычней по-простому. А вы кто ж будете? Видать, издалёка к нам в глушь заехали? Эка вы заплутали! Да еще в ливень подгадали. И машину, поди, увязили… с нашего краю топко. А в Овсеевку? Это вам надо было от развилки направо свернуть, и еще километров пять. Там, говорят, много домов скупили, они на взгорке и дорога к ним хорошая, не то, что наши колдобины. Ну ничего, завтра к своим друзьям доберетесь. А за машину не тревожьтесь – у нас чужих не бывает, на всю деревню семь душ стариков осталось… Раз в месяц пенсию привозят и раз в неделю – продукты. Да еще летом с внучатами приезжают, с правнуками. А уж какая была раньше деревня! Что теперь говорить… Ну, вот и чайник поспел, сейчас заварю. Чай-то у меня особенный, из разных травок – в городе вы такого в жизни не попробуете! Нет, вина я не пью, да и вам ни к чему, мой чаек всякую простуду вылечит. А тарелки, дочка, там на полке достань. Ишь, вы со своим угощеньем пожаловали – ох, и богато! Знала я, что добрые люди в дверь стучатся. Откуда? Да вот, подишь ты, знала.

Нет, это не ребенок… Неоткуда здесь дитю взяться. Это наше Нечто так подскуливает – вкусненького, стало быть, просит. Очень уж колбаска заманчиво пахнет! В запечье ОНО живет – и тепло, и никто там не побеспокоит. А-а… длинная это история… Вот сейчас сядем да повечерим, я вам и расскажу, вроде сказки на ночь. Только сперва надо его уважить. Угощайся, Нечтушко, с нами за компанию! Зря улыбаетесь, ребятушки, хоть оно и понятно, с непривычки-то… Да ведь не всё силу имеет, что глазами увидишь и руками потрогаешь. Нет, это не домовой. Тот ведь часто озорует, может чашку из-под руки на пол столкнуть, вещь какую нужную попортит или спрячет. Тогда говорят ему – поиграй, поиграй и отдай! А в прежние времена они по ночам гривы и хвосты лошадям спутывали, это у домовых – первая забава. А уж если на хозяев обидится, такого начудит, намудрует – хоть из дома беги! А наше Нечто дом хранит, и никакого баловства от него нет, ни мусора – опрятно себя содержит. Вкусненькое только очень любит, да хозяева сами издавна приучили. Я всегда и поговорю с ним, чтоб не скучно было, у меня ведь только ОНО и кот. И в сильную грозу не так боязно, все ж не одна. Видите, как с вами бабка сегодня разговорилась…

А наше Нечто про все в жизни ведает, до самого донышка! Когда у нас батю на войне убило – ох, и заплакало оно! До того жалостно, прям сердце у нас зашлось… Я уж большенькая была, в школу тот год пошла, сразу поняла – беда! А маманя, как его плач услыхала, так на колени под образа и пала, в голос завыла. Потом, когда похоронку принесли, все точно там было прописано – в самый этот день он и погиб, Царство ему Небесное! Уж как мы тогда выжили, одному Богу ведомо… Ох, и тяжко было! Хлеба месяцами не видели, одним огородом питались, да лес кормил. Бывало, что и травились, ведь от голода чего только не ели. У меня еще младший братик был и сестренка, она сейчас в Калуге живет – а за малыми разве уследишь?

Это оно за угощение так благодарствует. Нет, на филина не похоже. Тот грозно ухает, а Нечтушко голубком ласково воркует – понравилась, мол, ваша колбаска. И правда, все до кусочка подобрал. Да, что вы! Кот этого ни за что есть не будет, вам не в обиду сказать. Ему колбаса без надобности, он мышами сыт. Дочка моя, когда приезжает с зятем, иной раз хочет дать ему чего-нибудь городского – куда там! Нос воротит да еще лапой поскребет, навроде как закапывает. Вот он, Васятка, в ногах у меня крутится, проказник… Слышит, что про него говорят. Вышел бы, поздоровался с гостями! Так о чем я? Дочка меня все жить к себе зовет, говорит – мама, зачем ты упрямишься, ведь ни врачей тут нет, ничего… А я думаю, Господь захочет, так и в городе приберет – никто не поможет. Здесь я худо-бедно, а сама себе хозяйка, пока на своих-то ногах. И зятю не помеха, и он мне не в укор. Да и как Нечтушко в пустой избе оставить? Что дитя на погибель бросить… А может, Бог милостив, и отпустит меня тихо, как нашу маманю – легла спать, а утром не встала, и сама не мучилась, и никого не обеспокоила. И нам невдомек было… Нечто в ту ночь вздыхал тяжко да поскуливал, а мы про другое подумали. Корова со дня на день должна была отелиться, вот и бегали все к ней, смотрели – как она там?

Давно, ребятушки, давно у нас Нечто живет… Оно ведь откуда появилось? Это еще в молодости наших бабушки с дедом было, как раз перед той, германской войной. Дед задумал отделяться от отца – он уж тогда был женат, и решил строить свой дом. Вот они с младшим братом – дядей Петром, и еще другие деревенские помогли, эту самую избу поставили. Сто лет уже стоит, а все целехонька! Только крышу однажды перекрывали, да по мелочи подправляли кой-чего. Сам-то у меня тоже рукастый был – и плотник хоть куда, что хочешь мог отремонтировать, и на тракторе в колхозе работал. А тогда дед с братом все уже сладили, и надо было печника звать, да хотели найти самого хорошего. Печь сложить, чтоб тепло держала и чтоб потом с ней не мучиться – дело нешуточное! Был в округе знатный мастер, работал по разным деревням, вот его разыскали, и стал он печь класть. А бабушка Варя наша до того красавица в молодости была – все на нее заглядывались! И такая приветная, ласковая… Очень мы, ребятишки, ее любили. Она, почитай, нас и вырастила, весь дом был на ней, маманя-то целыми днями на ферме. А баба Варя и стряпала, и обшивала всех, и вязала, и туеса плела, и нас всякому рукоделью учила. Еще приговаривала: "Отдохнем, когда ни разу не вздохнем…" И сказки рассказывать была мастерица!

Вот и печной мастер тоже, как увидал молодую хозяйку – так к ней сердцем и присох! Исстрадался весь, извелся, не раз даже уговаривал уйти с ним – на руках, говорит, носить буду! А ей и слушать-то совестно, она мужа очень любила, и у них уж двое детишек было. Так ни на чем и расстались… Тогда он на прощанье, это бабушка сама нам рассказывала, память ей навеки по себе оставил – Нечто в запечье поселил. А вскоре и война началась… Деда на фронт забрали, два года он там провоевал, без руки вернулся, но живой.

А про Нечто как прознали стороной – от людей такую диковину разве утаишь? – так сперва вся деревня всколыхнулась, любопытные стали в избу соваться, а другие зачурались, всякую напраслину пошли про них наговаривать. Здешнему батюшке пожаловались, он на семью даже покаянье наложил, а дом заново освящал. Но тут вскоре революция случилась, и всем уже не до них было. И батюшку того арестовали, и хлеб отбирали, голод настал… И бандиты по лесам, и тиф-сыпняк… А к деду с бабушкой деревенские вдруг зачастили, вроде просто так, по-соседски да ненароком, а в самом деле за помощью, чтоб Нечто им верное присоветовал или про родных подсказал – живы ли? Людей тогда ох, и разбросало по свету, кто на войне сгинул, кто в город подался… Так и повелось к Нечтушке приходить, почитай уже сто лет… Только не каждому ОНО знак дает, а только хорошему человеку, незлобному – кто ему глянется. Бывало, и обижались на нас деревенские, не без того, люди-то все разные… А как жизнь сильно прижмет – обратно к нам в дом идут. С хозяев-то какой спрос? Это уж как сам Нечтушко рассудит, иной раз и сжалится, если кто убивается шибко…

Вот хоть меня взять – сын военный, в Казахстане служил, название я и не выговорю, так там насовсем и остался. Теперь, стало быть, за границей… С тех пор всего два раза приезжал, дорога уж больно дорогая. Напишет иногда к празднику, весточку подаст, и то чаще – сестре, дочке моей, что в городе. А все ж я про него знаю – как он там, здоров ли? Нечтушко подскажет, я и спокойна. Еще когда мне пришло время родить, ОНО этак баском гулило – мальчик, мол, будет. Я и не боялась совсем, раз Нечто обещался, что все обойдется, и правда. Ну вот все я про него рассказала… Понравилась вам сказочка? То-то… А вы чайку покрепче наливайте, и никакая хворь вас не одолеет, а уж спать будете, как праведники! Завтра утром, глядишь, и развиднеется…

Можно, дочка, можно… Ты спроси у него тихонько да поуважительней, пока твой курить вышел. Я не слушаю, пойду постелю чего-нибудь вам. А ты спроси, спроси! Нечтушко, он все про жизнь знает, вдруг и откликнется. Поймешь, не бойся – прям нутром почувствуешь, уж не спутаешь…

Девять жизней. Новелла

Жизнь первая – Лиу Ю (1340 г. Китай)

Низко склонив голову, Лиу Ю прилежно шила разложенное на циновках стеганое одеяло, готовила свое приданое. Изредка вставала с колен, чтобы размять ноги, и опять сгибалась над работой. Иголка привычно и споро мелькала в ее ловких пальцах, а неизменные мысли текли уныло и бесконечно, под стать ее имени[1] и льющемуся день и ночь осеннему дождю… Скоро год, как переделав самую черную работу на кухне и заднем дворе, она безвыходно сидела за шитьем в этой дальней комнатке, теперь ей запрещено показываться в доме, особенно при гостях, и видеть своего нареченного жениха. И прежде Ю лишь изредка встречала его во дворе, когда он уходил или возвращался из школы, а теперь они увидятся только во время свадебной церемонии. Тогда поднимут невестино покрывало с ее лица, и они вместе сядут за стол в первый и последний раз в жизни, потом она будет лишь подавать еду мужу. Лиу Ю опасалась, что может не узнать своего жениха, так долго его не видела. Наверно, он стал уже взрослым юношей и мог сильно измениться.

Но судя по тому, что будущая свекровь пока не слишком торопила ее грубыми окриками и подзатыльниками, день свадьбы еще не назначен, хотя скоро ей исполнится четырнадцать лет. Лиу Ю была этой отсрочке даже рада, она побаивалась своего жениха, ведь он никогда не обращал на нее внимания, с тех самых пор, как родители шестилетней девочкой отдали ее в их дом. Но она всей душой искренне молилась о его здоровье, иначе в случае смерти жениха, брак по традиции заключили бы с поминальной дощечкой, а ее, невесту до конца жизни объявили вдовой. В Китае самое обыкновенное дело, когда бедные семьи заранее продают своих ненужных дочерей, если не вполне уверены, что они вырастут красивыми, и потом их удастся сосватать. Ведь выкуп за младенца платят гораздо меньший, чем за взрослую невесту.

А у ее отца и матери родился только один-единственный обожаемый сын и целых пять дочерей. Лиу Ю – третья по счету, и хорошо еще, что никого из них младенцами не бросили где-нибудь на обочине дороги, и такое бывает… Старшую сестру, хоть и просватали с колыбели, но до замужества оставили дома, чтобы помогать матери по хозяйству, а вторую так же отдали в семью жениха безропотной прислугой под власть свекрови. И если сейчас Лиу Ю случилось бы встретиться с сестрами, то они, конечно, не узнали бы друг друга.

Лиу Ю тяжко вздохнула, и глядя на стену, отчаянно попыталась вспомнить и лицо своей матери, но перед глазами лишь всплывал расплывчатый, смутный образ… Да и мать, наверно, давно позабыла о ней. Ю уже не плакала безутешно тайком, как часто бывало первое время в чужом доме. Скрепя сердце, она свыклась с неизбежностью, притерпелась к беспрекословному повиновению и даже порой напевала за шитьем сложенные ею незатейливые песенки, но совсем тихонько, чтобы не услышала и не разгневалась всегда и всем недовольная свекровь. Пропалывая и поливая огород или ухаживая за скотиной, не запоешь от усталости, а тут изредка можно.

Была у нее раньше и подруга – одна из сестер жениха, они вместе шили и разговаривали о многом. Но недавно ее выдали замуж, еще трех лун не прошло с тех пор, и Лиу Ю осталась сидеть одинокой молчальницей, ей было тревожно и безысходно-грустно, почти до слез. А еще было жаль свою милую подругу – как она там, бедняжка, доброму ли мужу досталась? Не сильно ли помыкают ею в чужом доме? И что за жизнь в скором времени ожидает ее саму? Она старалась выспросить, что могла о ее брате – своем женихе: чем ему угодить и порадовать? Что он больше всего любит из еды? О чем лучше с ним поговорить, когда он будет в приятном расположении духа? А что может вызвать гнев – чего ей надо особенно избегать? Но его сестра и сама мало что знала, живя в родительском доме почти такой же затворницей. Вот если бы родиться красивой! Наверно, тогда к ней относились бы по-другому…

Лиу Ю печально покосилась на оловянное зеркальце, висевшее в углу. Тускло отразились всегдашнее темно-синее платье и блеклое, едва различимое лицо. Видно там было даже хуже, чем отражение в ведре воды. А вдруг она все-таки?.. Но язвительная свекровь часто попрекала ее тем, что она выросла дурнушкой, хотя раньше надеялась, что у сына будет миловидная жена, которую не стыдно показать гостям. Из-за этого Ю постоянно чувствовала себя униженной и очень виноватой, но что поделать… Самое главное – только бы ей посчастливилось родить мальчика, иначе семья мужа поедом съест! И духи их предков могут наказать, ведь только мужчинам по традиции дозволено совершать поклонение им, возжигая ароматные курения на домашнем алтаре.

Когда бы я птицей могла в поднебесье лететь,
вовек не пришлось сожалеть, что родилась на свет.
О, если бы люди, как солнце, все были добры,
прекрасною стала невесты печальная жизнь!..

Подняв утомленные глаза от рукоделия, Лиу Ю мечтательно и грустно вздохнула… Ах, если бы могло произойти немыслимое чудо и перед ней вдруг возник добрый волшебник! О, как она умоляла бы его на коленях, чтобы он исполнил ее заветнейшую просьбу – всего одну, но которой хватит на целую жизнь, полную счастья! – послать ей сердечную любовь окружающих людей, в особенности мужа и свекрови. И чтобы родители вспомнили о ней. Выше этого несказанного счастья ничего невозможно вообразить! И еще… Чтобы ей было позволено иногда, не таясь, петь свои песни.

* * *

Лиу Ю прожила долгую жизнь и родила шестерых детей. Правда, муж всегда был к ней безразличен и после смерти матери привел в дом наложницу. Зато дети и внуки очень любили свою бабушку, особенно когда она рассказывала сочиненные ею сказки.

Жизнь вторая – Жильбер (1450 г. Бургундия)

Бережно прижимая к боку лютню, Жильбер торопливо спускался по винтовой лестнице вслед за служанкой, указывающей дорогу. Случилось то, чего он давно опасался, и теперь вынужден крадучись пробираться, словно шкодливый кот. Когда после выступления перед знатными гостями его окликнула камеристка виконтессы, сказав, что госпожа просит пожаловать к себе, но повела не через парадные покои, а потайной лестницей, он понял, что погиб… Тотчас слетел хмель, неизменно окутывавший его в чарующий миг между последним, тающим под темными сводами звуком баллады и первыми восторженными хлопками завороженных слушателей.

Жильбер едва не передернулся – таким непристойным в своей откровенности было лицо ее светлости и придыхание, с которым она произнесла, что хочет отблагодарить его за удовольствие, полученное от восхитительного пения. Приблизившись вплотную, томно вынула из-за корсажа золотой медальон на витой цепочке и пожелала сама надеть подарок на шею менестреля. Поблагодарив с должной учтивостью, он склонил голову, но виконтесса, проведя рукой по его волосам и призывно пожирая взглядом, начала медленно расстегивать ворот пурпуэна и жадно скользнула горячими пальцами под сорочку, обдав запахом пачули. Что Жильбер в смятении бормотал ей, он дословно не мог вспомнить, но надеялся, что хотя бы на время спасся отчаянным и льстивым самоуничижением, с трепетным благоговением перед высокородной госпожой и благодарного почтения к ее супругу, столь милостивому своему покровителю.

С явным неудовольствием он был наконец отпущен, и служанка вывела его в галерею, откуда путь был уже знаком. Держась в тени зубчатых стен, таясь от лунного света, Жильбер проскользнул по внутреннему двору до боковой башни и взбежал к себе наверх, в отведенные ему комнаты. В полумраке лестнице, при тусклом огоньке масляного светильника, заметил темный силуэт в накидке с капюшоном, притаившийся в боковой нише. Невольно вздрогнул – кто это? Уже?.. Закутанная женщина с быстрым поклоном протянула письмо "от известной ему особы" и торопливо скрылась. Но Жильбер узнал голос, и облегченно выдохнув, сунул за пояс свернутое письмо.

Еще с порога крикнул служанке Аннет, чтобы скорей подала умыться – так невыносимо он пропах благовониями виконтессы, так надеявшейся его обольстить. Но прежде положил на место лютню, обернув ее любовно тонким полотном. Швырнул на кровать сорочку с письмом, и подхватив шнурком чуть вьющиеся волосы, с наслаждением подставил шею и плечи под струю из кувшина. Но резко отшатнулся – вода оказалась слишком холодной! В ярости он хлестко ударил Аннет по лицу: "Ты что, угробить меня хочешь, дрянь?! Чтобы я голоса лишился?" Перепуганная девушка опрометью выскочила за дверь и через мгновение вернулась с горячей водой, не смея поднять на него глаза. А когда он вытирался протянутым полотенцем, робко поцеловала между лопаток, и всхлипнув, виновато прижалась мокрой щекой. "Ну, ладно, ладно… не плачь." Аннет радостно вздохнула, и ласкаясь, обняла его со спины, скользнув по груди ладонями. Жильбер недовольно отстранился: "Не сейчас, крошка. Пока ступай, я позову…"

Он старательно запер за ней дверь, а то женщины слишком любопытны и ревнивы, дай им только волю. Какую пакость устроила мерзавка, уловив чужой запах! Теперь ей придется очень постараться, чтобы загладить вину… Хмыкнув, он отпил терпкого вина из кувшина, и утомленно зевая, кинулся на постель. С удовольствием вытянул уставшие за вечер ноги, и нашарив под боком письмо, сломал знакомую печать.

"Жильбер, любовь моя! Минула уже третья неделя, как я не имею счастья обнять тебя. Все дни проходят в неутолимых страданиях сердца и неизбывной тоске по твоим… " Жильбер закатил глаза и с досадой скрипнул зубами! Опять придется где-то украдкой поджидать ее паланкин… Или высиживать воскресную мессу, а после топтаться у чаши со святой водой, чтобы Леонора осчастливилась прикосновением его руки и парой слов. "Муж завтра уезжает по приглашению родных на несколько дней. Умоляю, дай мне знать, когда мы наконец сможем увидеться? Я буду со страстным нетерпением и…»

Еще не легче! Ну почему ее муж не занудный старик-домосед, а беззаботный охотник? Конечно, Леонора знатная дама и не столь навязчива, как разбитная хозяйка гостиницы, где он остановился по приезде в этот город, к тому же именно она представила его виконту, но все же немыслимо так докучать своей безудержной любовью. Хорошо, что скоро Великий пост, закончится праздничный угар с круговертью выступлений перед гостями замка, наступит долгожданный покой, и тогда он все обдумает и найдет выход. Легким движением, неизменно сводящим с ума женщин, он небрежно откинул волосы со лба и предался печальным размышлениям.

Ясно, что виконтесса не простит ему отказа. Было в ее глазах нечто рысье, таящее угрозу, а такие намеченную жертву просто не выпускают. И ей уже за тридцать – возраст самых неуемных страстей для женщины. Она способна на любое коварство, чтобы из мести навлечь на него гнев супруга или подослать кого-нибудь с кинжалом. Неужели из-за ее прихоти рассыплются прахом старания целого года? Все так удачно здесь складывалось: беспечная жизнь менестреля во дворце благоволившего к нему виконта, рукоплескания изысканной публики и восторженная любовь чувствительных дам.

А недавно проходя рыночной площадью, он услышал, что какой-то ловкий малый поет его балладу, причем вполне сносно, хотя и безбожно перевирая слова – значит, слуги уже разнесли ее по городу. И судя по тому, как щедро сыпались певцу монетки от столпившихся слушателей, творение Жильбера оценено ими по достоинству. Если придется отсюда уехать, разумеется, он со своим даром не пропадет. И прежде в разных городах Бургундии его нарасхват приглашали на праздники гильдий и в богатые дома. Но все же отчаянно жаль…

Эх, скрыться бы от всех неприятностей в дальнюю, уединенную деревушку и тихо пожить отшельником в свое удовольствие. Главное, чтобы ни одной из прилипчивых женщин не было поблизости! Чтобы никто не смел посягать на его свободу! Кажется, он согласился бы даже подурнеть лицом… так, самую малость. И сразу вспомнил, как в одном приветливом городке его хитроумной уловкой чуть не заманили к алтарю, и пришлось спасаться позорным бегством. Да, остается исчезнуть в глухую деревню. Возможно, там к нему вернется вдохновение, и он сможет завершить балладу, начатую еще осенью и теперь безнадежно заброшенную. "Благоговейно умолкает голос мой перед безмолвною улыбкой уст прелестных…" Губы Жильбера чуть дрогнули, любовно припоминая и с наслаждением пробуя на вкус полузабытые слова…

"Еще одна метель замкнула года круг, и ускользая вслед за ним…" Он промурлыкал еще несколько звуков, изящно протанцевав пальцами в воздухе, и мечтательно вздохнул, сладостно уплывая из тревожной реальности… Его веки смежились во сне, свиток забытого письма выпал из разжавшихся пальцев и скатился на пол."… тысячу раз с преданной любовью и мучительным восторгом целую твои чудесные руки, чье волнующее прикосновение превращает мое сердце в певучую лютню, на струнах которой ты…»

* * *

Жильберу пришлось покинуть замок виконта. Потом были другие города и другие покровители. Через десять лет он отправился на родину узнать, жива ли еще его матушка? Там его заколол ножом в таверне чей-то ревнивый муж. А баллады, сочиненные им, еще долго звучали в городах Бургундии.

Жизнь третья – монах (1590 г. Тибет)

Старый худой монах с болезненной тоской посмотрел на низкую дверцу, за которой исчез юноша. Потом задумчиво перевел тусклый взгляд к маленькому окошку. Вековой покой устремленных в небеса заснеженных гор на фоне небесной лазури всегда возвращал мыслям умиротворяющий и возвышенный настрой – то, чего ему сейчас мучительно не хватало. И хуже того, он постыдно нуждался в утешении…

Почти семь десятков лет отрешенности от мира, стоического преодоления множества свойственных человеку слабостей и полного аскетизма. По священному завету Будды он покинул родительский дом, освободившись от всех житейских привязанностей и мирских ценностей, чтобы не знать ни суетных стремлений, ни сожалений и страха, ни душевных страданий. Он прилежно трудился для монастыря и часто ходил по окрестным горным деревням, собирая скудные пожертвования. Год за годом учился управлять своим сознанием и жизненной энергией через овладение пранаямой, совершенствовал свой дух, очищая карму ради будущего обретения нирваны.

Он почти достиг состояния полного покоя и в медитации не раз испытывал просветление самадхи, воспаряя к высшей реальности, постижению истинной сущности бытия и сливаясь с "душой мира"… Все здешние монахи относились к нему с искренним почтением, а иные даже называли его не только гуру, но и "освобожденным при жизни"[2]. И многие миряне приходили за советами, в которых он никому не отказывал.

Последние несколько лет он жил строгим отшельником, питаясь лишь цампой[3], замешанной на воде. И лишь старческая слабость, когда не осталось сил, чтобы дойти с кувшином до источника по вырубленным в скале ступеням, вынудила его со смиренной благодарностью принять помощь, предложенную настоятелем монастыря. Но с появлением в келейке молодого послушника с его душой произошло что-то немыслимое и даже испугавшее поначалу.

Это случилось в день, когда юноша, помогая старику подняться с циновки, заботливо придержал его под спину, и тот ощутил прикосновение теплых ладоней. Монах уже не помнил, сколько лет назад он в последний раз дотрагивался до чьей-либо руки. Большого мужества стоило ему заглянуть в потаенные глубины своего сердца и осознать всю сокрушительную правду… Но после горького прозрения стало легче, будто он скинул тяжкий, навьюченный кем-то непосильный груз.

И сейчас он, не задумываясь, отдал бы все постигнутые им премудрости и дарованные Небом прозрения за счастье назвать этого юношу сыном – своим родным сыном! Ему хотелось так много рассказать ему, передать – от сердца к сердцу! – опыт всей долгой жизни, накопленный испытаниями, поделиться самыми сокровенными думами – ведь у него никогда не было на свете близкой души. Но в последнее время он с грустью замечал, что юный послушник, с неизменной предупредительностью опекавший его в не всегда опрятной немощи, стал тяготиться бесконечными назидательными разговорами и стараниями монаха удержать его рядом с собой. А старик, мучительно это понимая, не в силах был остановиться, словно все мысли и чувства, накопившиеся за годы отшельнического молчания, прорвали невидимую запруду, не зная удержу, и он все что-то шамкал беззубым ртом…

Кто сказал, что в старости человек обретает мудрость? Нет, похоже, что сам он начал впадать в глупое детство… А если чувства, безраздельно овладевшие им, все же продиктованы мудростью, тогда итог прожитого становился еще плачевнее. По многолетней привычке старик иногда пытался отвлечься медитацией, но тщетно – он уже не способен был, остановив поток сознания, покинуть скорлупу своего тоскующего «я» и больше не ощущал ни любви, ни благодарности к Небу. Это ужасало, но странным образом освобождало его, отпуская… Он и так слишком задержался на земле.

Оказывается, вся жизнь прошла напрасно – в бесплодных попытках обрести высший покой для души он завел себя в тупик безысходного одиночества и страдания. Разве кому-то принесла радость его бессмысленная отстраненность от мирской жизни людей и сознание некоей избранности? Или хоть небольшую пользу – это иссохшее в постах и целомудрии тело, выносливое до бесчувственности? А кому пригодился его надменный ум, возомнивший, что он сумеет, уподобясь Просветленному, приблизиться к высокой мудрости и пониманию тайн бытия? Плачь теперь, горько плачь, одинокий старик.

Слеза скатилась по темной, морщинистой щеке… Подслеповатыми глазами монах печально смотрел на склон ближней горы, и уже почти не видя ее, лишь по памяти представлял извилистую тропинку среди камней и зеленых кустарников, сбегающую в долину. И почти воочию увидел – вот они идут там с маленьким сынишкой, весело о чем-то разговаривая… Остановившись у журчащего ручья, с удовольствием перекусывают разломленной пополам лепешкой с дикими абрикосами, и смеясь, пьют из пригоршни студеную прозрачную воду. Потом снова идут дальше, он крепко держит теплую ладошку сына, и звонкий мальчишеский голосок перекликается со щебетом птиц в листве…

А внизу, в домике у подножия горы, его ждет с ласковой улыбкой жена, и остальные их ребятишки с радостными криками и взвизгами выбегают навстречу. Он тоже улыбается, широко раскидывая руки, чтобы с любовью всех обнять, и знает, что всем им очень нужен и больше никогда не будет одинок на свете!

* * *

Старый монах тихо умер во сне через полгода. Почтительная память о нем сохранилась в монастырских хрониках.

Жизнь четвертая – Мария. (1640 г. Греция)

Через силу улыбаясь и помахав рукой уходящим, Мария обхватила свой большой живот и тяжело осела на табурет у порога. Качнулась, мучительно закусив губу, из стороны в сторону… Ох-х!.. Этого ребенка она носила тяжелее всех и боялась родить до срока. Все раньше обычного приготовила, даже поисповедалась-причастилась, и соседку, которая у нее всегда принимала, загодя предупредила – мол, если что… Это из-за болезни Агапи случилась такая напасть, когда маленькая сильно животиком мучилась, все время кричала, а потом даже судороги начались. День и ночь напролет приходилось носить ее на руках, прижимая к себе – только так она затихала и засыпала ненадолго. Счастье, что девочка вообще выжила.

Уф-ф, кажется, отпустило… Мария перевела дух, отерла взмокший лоб и по обыкновению посмотрела вслед мужу и сыновьям, еще мелькавшим на извилистой тропинке среди виноградников у подножия горы. Младший Костас держался за руку отца, и видно, что-то увлеченно ему рассказывал, заглядывая в лицо и нетерпеливо подпрыгивая на ходу. А старший, как заправский работник, вышагивал со своей небольшой, по росту, мотыгой и нес корзинку с едой.

Мать слабо улыбнулась – надо же, как вырос их мальчик, ведь двенадцатый год пошел! Демис оказался на радость крепким и здоровым, не зря Мария так долго кормила его – чуть не до полутора лет, пока снова не затяжелила. Такой смешной был – уже и говорить начал, а все за грудь теребил. Наиграется во дворе, подбежит, в колени ей ткнется, и ручонками вверх тянется, за сорочку ее хватает: "Ма-ма!" И так сладко все в ней таяло, счастливо… Потом, с другими детьми такого уже не было. А может, у нее сейчас двойня? Беспокойства внутри уж больно много… Вот веселье-то ей будет, как заорут в два горла! Еще одна парочка неразлучных.

Она перевела глаза на Нико и Агапи, строивших что-то старательно посреди двора из песка, камешков и обломков хвороста. Малышка вдруг сильно расшалилась и звонко смеясь, начала посыпать братишку песком. Пришлось ее строго приструнить – не дай бог, еще в глаза ему, да и себе попадет! Хорошо, что Нико уже все понимает и тем же сестре не отвечает, все-таки четыре года мальчонке.

Когда за обедом все дети сидели вокруг нее, и держа по ломтю свежеиспеченного хлеба, нетерпеливо глядели пятью парами веселых глаз-маслинок, как Мария ставит на стол большой глиняный горшок дымящейся фасолады, она по-матерински чувствовала себя гордой и знала, что вовсе не напрасно топчет землю. Да и муж еще частенько поглядывал на нее завлекательно… Даже теперь, на сносях Мария видела, что скучает по ней Георгос, томится, как молоденький. Они с ним и поженились когда-то по вспыхнувшей огнем жаркой любви, когда встретились на большом осеннем празднике после уборки винограда, где по давнему обычаю сходились три окрестные деревни. Ах, как он тогда обхаживал ее, во все глаза любуясь и смешно ревнуя ко всем подряд! Как горячо и настойчиво упрашивал выйти за него замуж, в чем только не клялся! Вспомнится иной раз – и внутри тихо сомлеет…

Она тоже сразу в него влюбилась – Георгос был парень видный, со всех сторон ладный. Но и себе Мария цену знала – в своей деревне завидной невестой считалась и лучшей плясуньей. А потом для нее начались такие пляски, что если не носишь ребенка – то кормишь, и во всякое время по дому только успевай поворачиваться! Одних пеленок сколько перестираешь, особенно, когда дети болеют, а уж страху-то за них натерпишься, не приведи Господь!

Ну что ты, мой маленький, опять разбуянился? Разволновала тебя мамка своими разговорами? Все-все, больше не буду. Ой, только не надо коленками! Можешь пяточками пошалить тихонько… вот так… Нет, ей грех жаловаться – все у них в семье хорошо, по-доброму. Родить бы еще благополучно – и слава Богу! Сейчас она еще чуток посидит, передохнет малость, пока Хриса подоит коз – самой ей уже не нагнуться – да выгонит их пастись, и пора заниматься обедом. Еще надо переложить вынутый вчера сыр и не забыть проверить, створожилось ли молоко? Счастье, что у нее дочка такая расторопная и понятливая помощница, в девять лет уже многое умеет. А то, как бы ей одной со всем хозяйством управиться? Агапи еще не скоро подрастет, только-только за братом поспевать начала, хвостиком теперь за ним бегает.

Мария улыбнулась, посмотрев, как возятся, играя в песке, младшие дети, и печально вздохнула, вспомнив их среднюю девочку, умершую от кори совсем крошкой. Двоих старших она сумела тогда выходить, а ее не уберегла, очень малышка была слабенькой. И мать не могла ей помочь, уже тогда сильно хворала, слегла совсем… И никакие отчаянные молитвы не помогли – а уж как Мария плакала, как просила на коленях Пречистую Деву спасти ее бедную дочурку! Но молись – не молись, а от своей судьбы человека никто не избавит. Даже святые праведники и те почти все – страдальцы, что же про нее, грешную, говорить…

А ведь как было бы славно в полном покое и довольстве пожить! Чтоб у детей няньки были, а на дворе работники. А самой вволю бы отоспаться да на мягких подушках понежиться – а чтобы все вокруг за тобой ухаживали, есть и пить самое вкусное подавали! Разные мелкие желания исполняли и даже развлекали, как дитя балованное… Мария чуть не рассмеялась своим глупым, девичьим мыслям.

– Мама, я коз подоила." – Хриса с ведерком уже спешила к дому.

– Умница, дочка! Сейчас и я приду.

Ну, ладно, повспоминала, помечтала и будет. Обед сам собой не сварится. Пора делами заниматься, солнце-то уже над ближним склоном показалось! Опершись о табуретку, Мария с трудом поднялась… Охнув, схватилась за поясницу – ишь, как разламывает! – и медленно пошла к дому.

* * *

Мария благополучно родила еще одного сына, вырастила и переженила всех детей, успела порадоваться внукам. И только к старости, овдовев, сильно затосковала и всего на два года пережила любимого мужа.

Жизнь пятая – Алберт (1710 г. Нидерланды)

Их внушительный дормез, запряженный четверкой крепких лошадей, степенно катил вдоль берега широкого Рейна. Алберт, не отрываясь, смотрел на расстилавшуюся вокруг прекрасную речную долину с маленькими уютными деревушками, водяными мельницами, полями и пастбищами. Никогда не виданное им чудо! И здесь уже царила настоящая весна. Когда они отправлялись в путь из Роттердама, то кутались в меховые одеяла, а сейчас они вовсе не нужны. Алберта так и подмывало поделиться своими восторженными впечатлениями с матушкой, но она тихо дремала в уголке, видно опять плохо спала ночью. Вообще дорога была ей в тягость, прежде она не выезжала из родного города, и Алберт порой чувствовал себя виновником ее неудобств, но даже это не уменьшало его счастья. Он только всячески старался развлечь матушку, и она ласково и понимающе улыбалась в ответ.

Из гостиницы выехали по обыкновению рано, лишь наскоро позавтракав, чтобы успеть побольше проехать до наступления вечера. Отец сразу же пересел в карету к синьору Буоно – им надо поговорить о торговых делах, и Алберт вел беседы со своим всегдашним другом и помощником Янсом. Время от времени он то радостно тормошил его за руку, указывая на что-нибудь интересное и необычное, то расспрашивал: во что играют вон те мальчишки или что возят в таких странных повозках, и чем может быть эта, непривычная его взгляду, островерхая постройка? Янс тоже с любопытством приникал к окну, перегибаясь через недвижные ноги Алберта, и все подробно объяснял о знакомых ему вещах или строил всевозможные предположения. Любоваться на окрестные виды им было очень удобно, поскольку отец распорядился сделать в боковой стенке дормеза окошко совсем близко к спинке, чтобы Алберту не приходилось тянуться к нему, а надо лишь повернуть голову.

Когда он уставал долго сидеть, Янс заботливо укладывал его отдохнуть, и Алберт иногда читал, а чаще лежал с закрытыми глазами и блаженно грезил… Раньше он просто перебирал в уме разное, ведь все житейские мечты существовали для других, а ему оставалось размышлять о прочитанном, и особенно об дальних путешествиях отважных мореплавателей, повторять латынь или мысленно разбирать шахматную задачу, предложенную отцом. Бывали еще волшебные, диковинные сны. В них Алберт неизменно сбрасывал свою увечность и невесомо кружа, летал над городом, подобно птице… И чувствовал, что вот-вот будет допущен к несказанной тайне, как избранный. И сон не обрывался горьким пробуждением, а растворялся в нежном тумане, оставляя в душе ласковое обещание… Но сны являлись по собственной прихоти, их нельзя было вызвать ни усилием разума, ни робкими просьбами, он суеверно боялся их спугнуть и просто ждал.

А теперь в его душе поселилась… Странно сказать – надежда, неизвестно на что… Одно несомненно, скоро он увидит чудесную цветущую Италию, о которой так много слышал от сеньора Буоно. Прекрасную страну, родину легендарных античных героев, цезарей, полководцев и поэтов! Они посетят древний Рим, Геную, Флоренцию, Неаполь, и на свое десятилетие он получит долгожданный подарок – увидит Средиземное море, сбудется его заветная мечта! Они проведут лето гостями сеньора Буоно в городке Амальфи на скалистом берегу залива, и само название было, как тающее во рту леденцовое, воздушно-мятное лакомство… Там он сможет искупаться в настоящей морской воде и вдоволь понежиться на песке под горячим южным солнцем. Над головой будет осеняющая весь мир яркая голубизна, так непохожая на низкое пасмурное небо их родины. И возможно от итальянского тепла хотя бы к пальцам его ног вернется чувствительность.

Иногда Алберту казалось, что он явственно помнит себя здоровым ребенком, который мог делать все, что вздумается! Или это лишь его горькие фантазии? Ведь по словам родителей, ему едва исполнился год, когда он упал откуда-то по недосмотру рассеянной няньки и так непоправимо искалечил спину, что у него совершенно отнялись ноги. Приглашенные доктора только покачали головами и в один голос сказали, что в позвоночнике поврежден самый главный нерв. Каких только лечений не старались употребить любящие родители, долго не терявшие надежды помочь своему мальчику! Но потом стало ясно, что все попытки исцеления бесполезны и напрасны, они лишь усиливают мучения сына, и остается единственное утешение – окружить его всевозможными заботами, и по мере сил, интересными занятиями и развлечениями.

А когда отец объявил, что ему удалось отложить достаточно средств, и весной они все вместе отправятся в Италию, Алберт был на седьмом небе от счастья! Целых полгода он страстно предвкушал эту поездку, стал прилежно учить итальянский язык, уже достаточно хорошо его понимал и даже немножко говорил, весьма одобряемый сеньором Буоно, торговым компаньоном отца. Тот обещал, что гостя у него, Алберт сможет обучаться игре на лютне или флейте вместе с его детьми. Наконец, все приготовления были завершены, прибыл заказанный просторный дормез, переносное кресло для Алберта и новые платья для матушки. Лошади наняты, дорожные сундуки и корзины уложены. Отец оставил управление мануфактурой на старшего брата Бена, и семья тронулась в дальний путь. Скоро, уже совсем скоро он увидит красоты дивной Италии!

Но всем этим блаженством, не раздумывая, он пожертвовал бы в эту минуту, чтобы проворно и беспечно пробежать по берегу, ярко зеленеющему молодой травой, вслед за промчавшимися куда-то и задорно перекликающимися деревенскими мальчишками в грубых башмаках! Из простого озорства ловко залезть на самое высокое дерево в округе и залихватски свистнуть оттуда! Или отчаянно проскакать верхом, пустив лошадь в галоп, под испуганное аханье матушки и уважительную похвалу отца. Или самому поднять на мачту и закрепить тугой белый парус, наполненный весенним ветром, и плыть на большой лодке по речной глади – к долгожданному морю, в необозримую даль!

* * *

Алберт прожил с матушкой в Италии до осени. И хотя здоровье к нему не вернулось, это был самый прекрасный и счастливый год в его короткой – меньше тридцати лет – жизни.

Жизнь шестая – Прохор (1770 г. Россия)

Прохор, как повалился на рогожу в углу, так и лежал, изредка сплевывая кровь и почти не шевелясь, только чуть подоткнул жесткий край себе под голову, так в ней вроде потише бухало. В этом тесном закутке под трапом матросы всегда отлеживались после особо жестокого наказания на баке, когда линьками на спине всю шкуру спустят. Огнем горела распухшая губа и голая десна – их капитан зараз меньше трех зубов никогда не выбивал. Первое время Прохор удивлялся, отчего у многих, особенно давно служивших матросов, слева щербатые рты? Потом ему разъяснили, но самому отведать знатного кулака еще не доводилось, и вот сподобился… Показалось строгому капитану, что Прохор не слишком расторопно выполнил команду, когда на корабельных учениях они брамсель убирали. Нос-то у него сызмальства бывал разбит столько раз, что не упомнишь, и когда с дерева или с забора падал, и когда они с хлопцами на пустыре стенка на стенку ходили.

Маманя всегда шибко ругалась за драки, зверьми и нехристями их называла, а глянула бы на него сейчас – поди, заголосила… Это в драке можно увернуться, а тут не смей рожу уклонять. И спина у него линьками бывала исполосована, но такого, чтоб выплевывать свои зубы, с ним прежде не случалось, а что кровищи-то на палубу хлынуло! Даже капитану на перчатку брызнуло, и тот в ухо еще за это добавил – у Прохора аж в голове загудело, будто рядом ударил огромный колокол…

На Пасху, когда по церквям всех, кто пожелает, пускали звонить, они с братом Фролкой всегда лазали на самую высокую соборную колокольню. Глянешь оттуда, и дух захватит – весь город вокруг виден, со всеми улицами, домами, и сады вокруг, и торговые ряды на площади, и народ праздничный гуляет. Все лежит перед тобой, как на ладони, и невозможно вдоволь насмотреться, глаз не хватит! А в небе колокольный звон не умолкает… Высоты Прохор ничуть не боялся, мог сильно перегнуться животом через решетку и разглядывать стоящих внизу. А соборный колокол большущий, страсть какой тяжелый – вдвоем с Фролкой еле-еле могли язык за веревку раскачать, и гул раздавался такой, что они глохли, и еще долго потом кричали в ухо друг другу, и смеялись до упаду…

Мог ли подумать воронежский хлопец Прошка, когда его в рекруты забрили, что попадет он во флот и будет на море воевать турку? Кто б сказал – нипочем брехуну не поверил! И сейчас иной раз не верится спросонья… Да будь его воля – век бы этого проклятущего моря не видеть! Но бросило, будто щепку, в водоворот… И вот уж полтора года он вместе с другими матросами сначала карабкался, а теперь лихо взлетает по вантам и реям, крепит паруса на бизань-мачте, при которой состоит в команде, несет положенные вахты и драит палубу. Хлебает со всеми из общего котелка, ютится в кубрике и вечерами, в потемках, качаясь на подвесной парусиновой койке, возится под истертой дерюжкой, представляя себе то бедовую Глашку, с которой бесстыже тискался в лопухах за сараями, а иной раз, грешным делом, и тихую Фенечку… Но сейчас он со своей бедой остался один на свете, мамане не пожалишься… Прохор и в самом деле был в кубрике почти один, только спали, похрапывая, сменившие с ночной вахты.

Вдруг снаружи что-то громыхнуло… Потом еще, и еще раз, отдаваясь до самого трюма! Похоже, начиналось сражение? Наверху засвистала боцманская дудка, фрегат заметно накренился, разворачиваясь, и ужас как сильно бухнуло уже внутри – это в ответ по туркам начали стрелять их пушки. Ну, теперь держись! Загрохотал вниз по ступенькам вахтенный и зычно заорал, расталкивая сонных матросов: "Всех наверх! Тревога!!!" И про него, Прохора, не забыл: "А ты – на батарею, живо!" Он с трудом поднялся, еле держась на ногах и хватаясь руками, добрался до орудийной палубы.

В этой преисподней Прохору еще не доводилось бывать. Сначала задохнулся и вовсе ничего не видел за едким пороховым дымом, только уши закладывало от страшного, оглушающего грохота. Полтора десятка пушек, сотрясая корабельное нутро, огнедышащими чудищами извергали в открытые порты чугунные ядра и резко откатывались назад. Полыхали смоляные факелы, закопченные пушкари с мокрыми от пота спинами бешено сновали подле орудий, быстро возвращали их на место после выстрела, закладывали в стволы ядра и насыпали порох. Офицеры, рубя воздух рукой, яростно и хрипло кричали: "Пли!!!", все беспрерывно ухало и содрогалось. Вместе с орудийной прислугой Прохор из последних сил подтаскивал тяжелые ядра. Невыносимо мутило и болью жгло затылок, но он крепился из последних сил. Наконец, в глазах потемнело, и он рухнул возле пушки. Его быстро отволокли в сторону, чтоб не мешался под ногами.

Непонятно, много ли прошло времени, когда Прохор слабо пошевелился, мучительно продираясь из беспамятства… Перед глазами кружились пятна, искры и плыли какие-то лица… Он почти явственно увидел их гладкорожего капитана и тут же очухался, но в голове опять ударил давешний колокол, разрывая уши и расплющивая болью. "Лучше б сразу помер… А этот гад, небось, петушится сейчас на палубе, команды раздает. Людей гоняет да платочком белым помахивает. Удавить гниду своими руками! Это только говорится, что все люди под Богом ходят, мы-то, как ни крути, ходим под господами. А там наверху небо… ярко-ярко голубое…"

Совсем близко раздался громкий треск и раздирающий душу вскрик – видно, турецким ядром здесь пробило борт. И все они очень скоро могут отправиться прямиком туда, на небо… Интересно, заметишь ли, как будешь лететь, или все пронесется мимо впотьмах? И вспомнит ли кто, что был такой человек – Прохор? Весь измордованный… Эх жаль, нельзя убить капитана! Для такого дела он бы напружился, силенок еще хватит – а тогда и помирать не так обидно! Все одно, за двадцать пять лет службы не уцелеешь.

"Заряжай! Пли! Пли!.."

* * *

В том Чесменском бою их корабль, к счастью, уцелел. Прохор отслужил весь долгий матросский срок и возвратился в Воронеж. Родителей живыми не застал и поначалу жил в семье брата. Приткнулся к плотницкой артели, потом сошелся с нестарой еще вдовой и обосновался у нее.

Жизнь седьмая – Исабель (1830 г. Мексика)

Бальная зала кружила вокруг, увлекаемая звуками скрипок, блистая сотнями свечей, искрясь украшениями и взорами дам. Но Исабель великолепие бала видела вскользь, через волшебную золотистую вуаль, отделившую их с капитаном от реальности мира… Все сияние, пьянящий восторг и счастливые надежды лучились из серых с морскими переливами глаз Мигеля – и не было для души омута желанней и слаще! Как дивно отличался он от примелькавшихся лиц, предсказуемых разговоров и наскучивших любовных признаний. Поистине, он явился сюда загадочным гостем, будто океан вдохнул в него таинственную силу, а не только носил по волнам ведомый им фрегат.

И она, Исабель – красавица и богатая наследница, обожаемая знатным отцом, ведущим родословную от первых конквистадоров, избалованная поклонниками – отдалась этой властной стихии с первого мгновения, когда на венчании в соборе встретилась взглядом с незнакомым капитаном, чья сестра выходила замуж за сына губернатора.

И на свадебном обеде их места, в числе почетных гостей, оказались рядом – судьба покровительствовала им! Беседа за столом сразу приняла непринужденный тон, капитан откровенно восхищался прекрасной Исабель, и не сводя с нее выразительных глаз, столь увлекательно рассказывал о дальних путешествиях, что совершенно очаровал ее, немало удивленную галантностью морского офицера. Он пригласил ее на первый танец и все последующие, если несравненной Исабель будет угодно видеть его своим кавалером. А когда после церемонной сарабанды, в которой они шли следом за новобрачными, капитан подвел ее к отцу, то беседовавший с ним губернатор, поощрительно улыбаясь, назвал их самой красивой парой среди танцующих. Но впереди еще предстоял долгий котильон – его она ожидала с особым нетерпением! Мигель, несомненно, должен с ней объясниться между турами танца, лишь из деликатности не сделав этого раньше.

* * *

– Сеньорита, Ваш отец прислал узнать, спуститесь ли Вы к обеду?

Внезапный голос камеристки так грубо сдернул вуаль милых воспоминаний, что Исабель тихонько застонала…

– Передай отцу, что я прошу меня извинить! Очень болит голова, и я не выйду обедать. Ступай!

* * *

До котильона оставались еще контрданс и менуэт, в котором Исабель хотелось блеснуть перед капитаном – пусть Мигель со стороны увидит, как обворожительно она танцует! Для чего употребила небольшую хитрость, мимолетно намекнув преданному поклоннику Федерико, что в этом изысканном танце лишь он достоин чести составить ей пару. Уже осчастливленный Федерико вскинул голову, как арабский скакун, а дирижер вскинул палочку, дав несколько вступительных тактов, когда земля разверзлась под ее ногами и весь мир обрушился – в дверях залы появился французский посланник об руку с красавицей дочерью.

Лебедь ли белый поплыл по зеркальной глади среди черных галок, или у нее в глазах потемнело? Но в одно мгновение черноокая несравненная Исабель была забыта капитаном ради светлых локонов и голубых глаз Адели, чье имя так издевательски созвучно ее собственному. Как выдержала до конца бала, она помнила смутно, сквозь зеленоватый туман… Только чудом и последним усилием воли не лишилась чувств, во многом благодаря учтивой ловкости Федерико, скрывшего во время танцев ее состояние, близкое к обмороку. Конечно, он все понял, но странно – не радовался ее унижению, видно и вправду очень любил. Исабель хотела сразу покинуть бал, но отец, поддержав под локоть, сказал предостерегающе: " Элисия! Вытерпи еще один день." Он всегда называл ее вторым именем, если видел, что дочь намеревается совершить неподобающий их положению поступок. Прежде всего – хранить фамильную честь! Усмирив свое кровоточащее сердце… Нельзя даже искоса взглянуть, как страстно капитан целует руку субтильной француженке, подсаживая ее в карету и многозначительно прощаясь до завтра.

* * *

Оперная дива выводила безутешные рулады над распростертым телом возлюбленного, заколотого злодеем. "Федерико, а Вы могли бы ради меня… убить?" – Исабель пристально взглянула на горделивый профиль кабальеро, особенно выразительный на фоне освещенной сцены. Чуть помедлив, он произнес глухо: "На дуэли – без сомнения." И она остро почувствовала, что верный Федерико уязвлен ее откровенным вопросом. Ах, как глупо получилось!

"Не хмурьтесь так трагически! Я ведь пошутила." – Исабель ласково улыбнулась, слегка тронув обшлаг его рукава. Но кажется, он заметил, что ее рука предательски дрогнула, разоблачая горькую тайну сердца. Ей мучительно хотелось обернуться на ложу губернатора, где сидели те двое… О, изуверская смертельная пытка! Но она все выдержит, не посрамит их достоинства, у отца нет причин волноваться. Исабель скорее умерла бы, чем дала еще один повод для насмешек. Она видела, что десятки любопытствующих глаз, удвоенных лорнетами, поблескивают в полутьме театральной залы, ища развлечений.

"Скорей бы все разъехались!" – неожиданно шепнул ей Федерико – От этой свадьбы только суета и беспокойство. Вы с отцом, вероятно, тоже отправитесь в загородный дом? Сейчас так утомительно и жарко в городе." А ведь он жалеет ее! О, какой невыносимый стыд! Щеки Исабель неудержимо заливались краской, и ей пришлось укрыться за спасительным веером. "Да, в городе очень жарко."

* * *

Густыми ресницами Исабель прикрыла навернувшиеся слезы, они заволокли волнистой пеленой глаза, напомнив соленую морскую воду. Море Исабель видела лишь два раза в жизни, и оно действовало на нее магически, вызывая почти священный восторг и необъяснимый трепет. Никогда и ничего не боявшаяся, отчаянная наездница, способная не хуже иного мужчины управиться с едва объезженным мустангом, Исабель с бьющимся сердцем замирала перед таинственной далью моря, испытывая мистический страх. И теперь она понимала – отчего.

Первая красавица оскорблена у всех на глазах! А завтра ее подлый избранник возвратится в Веракрус и, навсегда забыв о ней, уплывет в дальние моря. Даже не зашел с прощальным визитом, хотя был представлен ее отцу. Ничтожество! Как она могла обмануться? Но если… Но, если б Мигель вернулся и произнес те заветные слова, она, не раздумывая, кинулась в его объятия! И что ей фамильная гордость? Любая простолюдинка счастливей ее и может хоть на край света пойти за своим возлюбленным! А она, Исабель, зависит от сотни кем-то выдуманных условностей. О, если б только Мигель полюбил ее всем сердцем, и чтобы она безраздельно владела его душой до конца дней! Она, не колеблясь, отринула бы все предрассудки и не чувствовала себя грешной. Никто и ничто, кроме любви, не имело бы власти над ней. А в ее теперешней жизни непозволительно даже страдать. Опять эта несносная Рамона! Хоть дверь на ключ запирай… Что там еще?

* * *

– Моя дочь сейчас не вполне здорова и, к сожалению, не сможет выйти, но я непременно передам ей прощальный поклон от Вас.

– Нет, отец! – в гостиную стремительно вошла Исабель, – Позволь мне самой проститься с нашим любезным капитаном.

Она резко откинула длинную кружевную шаль – в руке блеснул дуэльный пистолет – и глядя прямо в недоуменные серые глаза, выстрелила капитану в сердце.

* * *

Отец Исабель, занимая влиятельное положение, сумел представить дело так, что его дочь лишь по трагической случайности застрелила капитана. Исабель показывала ему пистолет из отцовской коллекции, не зная, что он заряжен. Ей удалось избежать тюремного заключения, но остаток жизни она провела в загородном доме, забытая всеми.

Жизнь восьмая – Лоренс (1900 г. Англия)

Устроившись после обеда в своем глубоком кресле с чашкой кофе и сигарой, Лоренс по обыкновению состоятельных лондонцев просматривал вечернюю газету, вернее, только ее вторую половину. Парламентские дебаты ни по обсуждаемым вопросам, ни по казусу его рождения не представляли для Лоренса ни малейшего интереса. И далекая африканская война с бурами его жизни не затрагивала, как и благотворительные балы в пользу сирот, поскольку вклада в пополнение детских приютов он не вносил – этого греха за ним точно не водилось. А пикантная могла быть ситуация!

Интересно, с каким выражением лиц высокородные дамы-патронессы приняли бы деньги от незаконного сына – те же самые деньги, за которые они рассыпались в благодарностях перед его папашей-лордом? Хорошо, что он избавлен от необходимости общения с этими чопорными моралистками, да и с отцом тоже, ведь их орбиты нигде не пересекаются. Милорд просто ужаснулся бы разношерстного окружения своего сына. Что ж, такому парии, как он, доступно очень немногое, зато возбраняется еще меньше.

Лоренс, не удостоенный признания высшего общества, в полу-светской и богемной среде с удовольствием принят во многих домах. С его приятной внешностью и даром искрометного рассказчика, ему легко стать душой всякой компании. В особенности же он обласкан вниманием пылких и непритязательных дам, бескорыстных поклонниц чистого искусства, хотя без особой взаимности. Жаль только, что его блеклое дарование не позволяет войти в круг настоящих художников, как равный. И в отличие от них, он лишен всепоглощающей страсти к живописи, как впрочем, и ко всему на свете.

Лоренс перелистнул еще пару страниц… Вот теперь началась знакомая и приятная его душе стихия: светские новости, театральные премьеры, гастроли, скачки, объявления и курьезы. Потягивая кофе, он скользил неспешным взглядом по строчкам и вдруг поперхнулся, впившись глазами в колонку "Судебной хроники". "Сегодня на утреннем заседании по делу "Дэдли против Дэдли" истец – глава известного торгового дома – неожиданно произнес разоблачительную речь, шокировавшую всех присутствующих в суде. Вот ее дословный текст, переданный нашим репортером.

"Ваша честь, господин судья и господа присяжные! Сейчас, в присутствии адвокатов обеих сторон и всех находящихся в этом зале, я должен сделать заявление, к которому вынуждает меня тяжкий долг. Если отцовские чувства могли бы удержать меня от обнародования нижеследующих обстоятельств, то неуклонный долг христианина не позволяет мне потворствовать вопиющему пороку, тень которого падает позором на нашу семейную и деловую репутацию. Как вам уже известно, мой сын подделал финансовый документ, по которому намеревался получить в банке крупную сумму, и сей прискорбный факт, к сожалению, получил широкую огласку. Хотя даже этот немыслимый поступок, скрепя свое разбитое сердце, я готов был ему простить, учитывая его искреннее раскаяние. Но Уилфрид имел дерзость признаться мне, ради кого он предал отца – это не титулованный отпрыск знатного рода, с которым моего сына связывают… Простите, язык немеет, не в силах произнести эти слова… чудовищные отношения содомского греха. И потому я публично объявляю, что навеки отрекаюсь от своего сына Улфрида Дэдли. Это касается как общественного положения, так и изменения моего завещания в пользу других наследников, и я полностью передаю его дальнейшую судьбу в руки королевского правосудия."

Лоренс не удержал забытую в руке чашку, и темная кофейная гуща выплеснулась на газету и колени, забрызгав светло-серые брюки. Как уличная грязь предместья, мелькнуло у него в голове – так и всего меня скоро в ней вываляют. Проклятье! Мало того, что он презренный бастард, так надо еще влипнуть в гнуснейшую историю! Вскочив с кресла, Лоренс заметался по комнате пойманным зверем. Что ж, господа, торопитесь полюбоваться на редкостную диковинку! Смелей подходите к клетке, гневно тыча пальцем, показывайте вашим благовоспитанным детишкам – чудище не кусается, зубы уже обломаны. А как упоительно все начиналось… Теперь ясно, почему Уилл прислал ему то безумно-отчаянное письмо, умолял ничего не решать окончательно и подождать хотя бы пару недель, клятвенно обещая найти выход и достать денег – только бы им никогда не разлучаться! А потом вдруг исчез, и Лоренс успокоился, почти перестав о нем думать.

И зачем он, дурак, придумал эту причину – свое внезапное безденежье? Надеялся таким образом оградить себя от всепожирающей страсти Уилла, в последнее время дошедшей от обожания, которое Лоренс поначалу милостиво принимал – до умопомрачения, когда Уилл ему наскучил. Как униженно тот ползал, рыдая у ног, на этом самом ковре, им же подаренном, в злополучный день, когда Лоренс сказал, что вынужден принять предложение некоего богатого джентльмена, поскольку отец резко уменьшил его содержание. Это было чистейшей неправдой. Папаша-лорд, хотя и не думал признавать сына официально, всегда заботился о них с матерью. Оплатил достойное воспитание, учебу в университете, даже прихоть занятий живописью, и назначил ежегодную сумму, вполне достаточную для безбедной жизни. Порой Лоренсу казалось, что милорд не только его стыдится, но втайне опасается какой-нибудь компрометирующей выходки. Это уязвляло и в то же время льстило ему.

Так вот какой выход нашел Уилл – совершив подлог документа, обокрасть своего отца! Внезапное превращение добропорядочного буржуа… Правда, когда-то он похвалился Лоренсу, что, занимаясь делами в их конторе, удивительно наловчился подделывать отцовскую подпись – конечно, ради шутки! – так что даже приказчики не могли отличить. А дотошные служащие банка сумели. Но какого черта его угораздило исповедоваться отцу во всех грехах?! Неужели понадеялся, что тот растает от умиления перед его любовными страданиями и все простит широким жестом? Безмозглый идиот!!! И его утянет за собой в пропасть! Хорошо, что матушка не дожила до позора. Теперь конец всему… Хоть пулю в лоб! Куда бежать, где скрыться?

Он погиб – схватят и забьют, как шелудивую собаку, а ведь ему только двадцать пять лет. И без того с детства на нем клеймо отверженности, всю жизнь он обречен ловить на себе любопытные взгляды и слышать за спиной шепот пересудов. Все норовят заглянуть к нему в спальню и в кошелек… Почему он должен расплачиваться за чужие грехи? О, если бы люди оставили его в покое, будто он сделался невидимым! Чтобы жить открыто, без опасений, ни от кого не таясь. Хоть нагишом средь бела дня ходи – чтоб ненавистным ханжам и святошам не было до него ни малейшего дела! Почему человеку непременно нужно подтвердить породистость, как на собачьей выставке, а иначе эти лицемеры не удостоят своим вниманием? Если б знать, что его ожидает такая участь, лучше всю жизнь провести в одиночестве…

* * *

Лоренсу пришлось скрыться из Лондона и поселиться в маленьком городке в Девоншире. Только годы спустя, когда начавшаяся Мировая война затмила все скандалы, он рискнул вернуться в столицу, неприметно прожил до старости, давая уроки рисования.

Жизнь девятая – Нина (1995 г. Россия)

Нина скосилась на часы над дверью, до конца второй пары оставалось еще пятнадцать минут. Она порядком замерзла, несмотря на два обогревателя по бокам, все равно в одном месте жарит, а другом тянет сквозняком. Тело давно изнывало от неподвижности, к тому же на этой постановке ее посадили с таким вывертом, что сильно мозжила поясница. Чтобы скоротать время, со своего помоста Нина обвела глазами аудиторию. Большинство нетерпеливо маялось за мольбертами, дожидаясь конца занятий. Лишь некоторые, спохватившись, бросали на натурщицу цепкие взгляды, делая быстрые выпады кистью. "Перед смертью, ребятки, не надышитесь…"

Она вновь с тоской посмотрела на часы – прошло всего две минуты. В сегодняшней группе был ее любимец Андрей. Тщедушный и остроносый, с волнистыми длинными волосами, что при теперешней бритоголовой моде выглядело редкостью, он необъяснимо нравился ей. Напоминал юношей на старинных портретах. Иногда она даже беспокоилась, не побьют ли его за прическу, не пристают ли парни на улице? Буквально у нее под носом на первом курсе завихрился его роман с той вертлявой девицей и резко оборвался, чему Нина была очень рада. Должно быть, сказывался ее нереализованный материнский инстинкт.

Вообще-то Нину привлекали мужчины другого склада и старше лет на десять. Наверно оттого, что в детстве не хватало отца, когда родители развелись, и сильный пол долго оставался чуждым и загадочным племенем. Поэтому двадцатипятилетний Сергей так ее обморочил в свое время – почти мимоходом, не прилагая никаких усилий и чуть презрительно удивляясь ее самозабвенной любви. Как бежал по своим делам, вынужденно затормозив у эскалатора в метро, где толпа притиснула их друг к другу, так и относился к ней – временной попутчице, и только. А у нее вся жизнь рухнула под откос в семнадцать лет…

Думала поступать в Ин-яз и серьезно готовилась, но в том нежданном любовном угаре на экзамене провалилась. Конечно, сказалась и обычная школа на окраине, репетиторы в ее молодости были редкостью, впрочем, денег у матери все равно бы не нашлось. А Нине от расстройства втемяшилось в голову: раз он учится на театрального художника, ей надо обязательно иметь отношение к театру. Но кем возьмут без профессии? Она обегала несколько театров, и в одном, даже академическом, требовалась костюмерша, кто-то очень кстати уходил в декрет. Гордо сообщила новость Сергею, а он только насмешливо присвистнул.

Два года Нина прокрутилась там с бесконечной глажкой и мелкой починкой костюмов, ночными возвращениями после спектаклей, капризами актеров, выездными спектаклями, упаковкой-распаковкой кофров. А любимый однажды врезал под дых откровением, что решил вернуться к жене. И по дочке, оказывается, очень соскучился. Да, он говорил ей, что живет в полу-разводе, и Нина безрассудно понадеялась на чудо. Сергей в то время суетился со сдачей диплома, и ревниво скулящая Нина ему надоела до отвращения. Теперь страшно вспомнить, как униженно она цеплялась за Сергея, как каждый телефонный звонок по куску уносил жизнь…

Тогда еще не вошел в моду термин «депрессия», а книжная нервная горячка уже потеряла актуальность, просто сил жить не осталось. Нина уволилась из театра, забилась дома, и не зная, как быть дальше, всерьез хотела наложить на себя руки. Мать, тоже пытавшаяся наладить личную жизнь, в то время сошлась с их заводским мужичком и ушла к нему, и Нина осталась один на один со своим несчастьем. Устроилась поблизости почтальоном, работа начиналась с восьми утра, зато весь день был свободен. Она с детства неплохо рисовала и решила летом куда-нибудь поступать, например на модельера. Со скрипом сдала экзамен по рисунку, но завалила живопись и так сникла, что даже на подготовительные курсы не пошла. Но однажды на доске объявлений увидела, что им требуется натурщица, и почему-то запомнила. Метнулась еще туда-сюда, даже ни истфак… Зачем? Бог весть…

От непроходящей тоски и страха одиночества затеяла новый роман, конечно, неудачный. Ладно бы куролесила – есть, что что вспомнить, но она маялась осликом по кругу, от чего мучительно уходила, к тому же и возвращалась, с вариациями… А тут зима наступила, необычайно холодная, и не выдержав вставаний затемно и хождения по обледенелым улицам, да еще начальница почти ни за что ей нахамила – уволилась с почты. Нервы были на последнем пределе, казалось, от малейшего усилия внутри что-то может оборваться, и не виделось никакого просвета в будущем. У нее часто болело сердце, и настолько близкими стали слезы, что она боялась расплакаться на людях. Больше не пыталась никуда поступать, тем более что надо было зарабатывать на жизнь.

Почему все так нелепо складывалось? Ведь не урод, не дура, не стерва – а никому на свете не нужна, будто клеймо на лбу. И ни одной толковой мысли – чем заниматься в жизни? Почему женщина непременно должна иметь профессию? Интересно, кем бы мечтала стать хваленая Наташа Ростова или Татьяна Ларина? Нина с трудом могла представить работу, которой занималась бы с удовольствием, а только ради прокорма – не все ли равно, если в главном она презренная неудачница? Стать библиотекарем – от одиночества свихнешься, бухгалтером – умрешь от скуки, воспитателем детсада или учителем литературы – дети в больших количествах ее пугали. Казалось, надо еще немного пожить ПОКА, все перетерпеть, собрав остатки воли. И судьба вдруг смилостивится…

Какой дурак сочинил притчу о лягушке в молоке, сбившей масло? В жизни часто оказывается, что сливки давно сняты, а лягушка напрасно барахтается в сыворотке. Нина грустила о семье, о добром муже и детях, а вынуждена таскаться по городу бездомной собакой, выискивая объявления «требуются». Однажды, в каком-то наплевательском отчаянии, она вспомнила про натурщицу и съездила наудачу в два художественных института. В одном ее взяли, и она приятно удивилась расценкам за час, все минусы этой работы обнаружились в процессе. Сначала позировала в «античных» драпировках, а потом привыкла и к обнаженке. Впрочем, она всегда была готова к худшему, а отбиваться по-настоящему пришлось всего пару раз. На нее смотрели лишь, как на учебный объект, даже ни одного романа здесь не случилось, как женщину, ее просто не замечали. Но в общем, жить было можно. Да и прожила уже почти…

Только бы не разламывалась так сильно поясница, и внизу живота последнее время все тянет. А сегодня особенно холодно, северный ветер в окна. Уж скорей бы лето, чтобы начались каникулы, и было по-настоящему жарко – всласть отогреться на солнышке! А лучше всего жить в какой-нибудь южной стране… Ходить босиком по нагретой земле и наслаждаться ароматами цветов, фруктов и пряностей восточного базара…

* * *

Нине так и не удалось попасть на юг… Она одиноко прожила еще восемь лет, совсем немного не дотянув до долгожданной пенсии.

Эпилог

– Прошу несколько минут внимания и тишины! От имени Высших Сил – многие называют нас серафимами или архангелами – я рад приветствовать здесь очередные новопреставленные души! Все вы прошли нелегкий жизненный путь в долгой череде девяти земных воплощений. Вам доставались драматичные судьбы, вы оказывались на разных континентах, исповедовали непохожие религии. Были мужчинами и женщинами, богатыми и бедными, жертвами и палачами, счастливцами и неудачниками, окончив свою последнюю жизнь, кто – глубоким стариком, кто – ребенком. Мы прекрасно знаем, что вы давно грезили о награде – Вечном Небесном Отдохновении и вполне заслужили его, но…

Но в связи с тем, что население Земли стремительно растет, в последние годы возник большой дефицит Энергии для создания новых человеческих душ, поэтому я убедительно взываю к великодушному пониманию этой нелегкой проблемы! Мы вынуждены сообщить вам, что каждой душе придется еще раз вернуться к земной жизни, но я официально уверяю всех, что это десятое воплощение будет последним и окончательным. Тише-тише, пожалуйста! Не волнуйтесь так сильно, прошу всех сохранять спокойствие! Поймите, что лишь непреодолимые обстоятельства заставляют нас пойти на столь крайнюю меру. К тому же не лишне напомнить, что и Высшие Силы всегда проявляли о вас заботу, исполняя самые заветные ваши желания, и сейчас вправе рассчитывать хотя бы на малую толику ответной благодарности. Надеюсь, с этим никто не будет спорить?

И еще одно дополнение: на этот раз не будет даже краткой возможности для отдыха перед последним воплощением, и прошу всех быть готовыми к отправке на Землю в ближайшие дни. Разумеется, все ваши мечты и пожелания из девятой жизни остаются в силе. Спасибо всем за внимание и в добрый путь!

* * *

Под раскаленным полуденным солнцем Дакки худенький, как закопченная щепка, паренек на велосипеде с тележкой упрямо лавирует в гудящей и тарахтящей уличной толчее. То изнывая в заторах от удушающих выхлопов, он еле-еле ползет черепашьим шагом, упираясь в чью-то спину… То налегая изо всех сил жилистыми ногами, яростно крутит педали, ввинчиваясь между мотороллеров и таких же, как он, велорикш. И совершив удачный маневр, озорно сияет бело-сахарными зубами на смуглом лице…

Как в сказке…

В некотором царстве, в некотором государстве жил царь-вдовец, и была у него дочь Марья-царевна, единственное дитя и отрада. Самые злые языки не посмели бы назвать ее гордячкой или капризницей, напротив – нрава она была веселого и покладистого. И рукодельница – хоть кружева плести и бисер низать, хоть шелком цветные узорочья выводить. И певунья – заслушаешься, и сказки сказывать мастерица! Но никто из знатных женихов не сватался к ней. И хоть царь в своей Марьюшке души не чаял, а даже он порой невольно отводил глаза, очень уж она была некрасива.

"И в кого бедняжка такой неудачливой уродилась?" – сокрушался про себя царь – "И мать ее, покойница, до того пригожая была, да и я вроде не плох. За что ей судьба такая горькая выпала? Одно утешение, что ни Змей Горыныч, ни Кощей Бессмертный на дочку мою не позарятся, а то ведь бывали случаи…" А Марья-царевна, казалось, нисколько не задумывалась о своем будущем, а иногда даже ласково говорила отцу: "Не печалься обо мне, батюшка! Мне и в родном доме славно живется, не хочу я замуж на чужбину, не хочу с тобой расставаться! Ведь и тебе без меня грустно станет."

Но царя, кроме заботы о Марьюшке, еще одна дума покоя и сна лишала – на кого он царство оставит? Бог не послал им с женою сына, не вымолили себе утешения к старости. Уж и так думал царь, и эдак, ночи не спал… Можно, конечно, выдать дочку за простого человека, но царская гордость восставала против – и отец его был царем, и дед, и прадед. А теперь получается, надо отдать государство в руки неизвестно кому, чтобы прахом все пошло? Все, долгими трудами устроенное? Нет, добром такое безрассудство не кончится! И за примером недалеко ходить – вон, в соседнем царстве Емеля. Даром, что простой мужик, а как на печи во дворец въехал, так и молодая жена, и сам царь с царицею "по половице ходят", слово лишнее вымолвить боятся – не прогневать бы зятя. Ведь неизвестно, что он по-щучьему велению еще учудить может!

А окрестные царевичи и дальние принцы все с большим норовом. Хотят взять в жены непременно красавицу, чтобы друг перед другом похваляться. Уж царь в приданое сразу пол-царства посулил, но и на него не нашлось охотников. И то сказать, земля в этих краях скудная – леса да болота и от больших торговых путей далеко. Глушь, одним словом, дальше только лешии да кикиморы по чащобам озоруют. И ведь не за всякого ведь со спокойным сердцем дочь отдашь. Надо, чтобы у молодых все по-доброму было. И болела у отца душа за любимую Марьюшку, и жизнь была не в радость. А как представит, что и внуков не доведется ему на коленях понянчить, так стариковские слезы на бороду и закапают…

* * *

А на другом краю земли, в другом государстве, у тамошнего царя с царицей было три сына. И все, как на подбор – красивые да ладные. Пришло время их женить, а они ни к кому свататься не хотят, ни одна царевна или принцесса им не хороша. Никого себе выбрать не желают, такие гордецы. Крепко осерчал тогда царь: "Долго вы, сыновья, мое терпение испытывали, и кончилось оно! Слушайте теперь не отцовскую, а царскую мою волю – возьмите луки тугие да стрелы острые, поезжайте в чисто поле и пустите их наугад на четыре стороны. На чей двор стрела упадет – там и суженая ваша. И без невест во дворец не смейте возвращаться! А ежели кто вздумает мне перечить, лишу родительского благословения и наследства, прогоню с глаз долой!»

Не осмелились царевичи отцу возразить, никогда его в таком гневе не видели и оробели. Что ж, делать нечего, выехали они в широкое поле и пустили стрелы в разные стороны. Потом крепко обнялись, попрощались друг с другом, сели на добрых своих коней и отправились по белу свету судьбу искать… Куда стрелы привели двух старших сыновей – про то неведомо. А младшему Ивану-царевичу долго пришлось плутать и наконец нашел он свою стрелу в дальнем болоте. Лежала она на мшистой кочке, а рядом сидела лягушка и так смотрела на Ивана, будто лишь его дожидалась. Изумился царевич, невольно попятился… А лягушка вдруг заговорила с ним человеческим голосом, стала рассказывать про свое несчастье – злое заклятье колдуна, превратившего красну девицу в лягушку. И еще уверяла, что никогда царевич не пожалеет, если возьмет ее в жены. Но прочь убежал Иван, не оглядываясь. Пуще отцовского гнева испугался он людских насмешек, слыханное ли дело – ему, царскому сыну пойти под венец с такой невестой! А может, это нечисть болотная так морочит, хочет его обвести?

Закручинился он, но ничего не поделаешь… Стал думать и гадать, как же ему теперь быть? Домой вернуться не посмел. Проницателен был царь, сразу понял бы: сын в глаза его обманывает, говоря, что не нашел свою стрелу. И все равно, как грозился, прочь из дома выгонит. Поехал тогда Иван-царевич, куда глаза глядят, сам не зная, на что надеясь. Долго странствовал он в чужих землях… Уж и лето прошло, задули холодные ветры. Истрепалось в пути богатое платье, сносились сафьяновые сапоги, давно сменял он на хлеб серебряную уздечку, и не раз уносил его верный конь от лихих разбойников. Негде ему было преклонить свою бедную голову и уж не чаял он пережить лютую зиму. Дня теперь не проходило, чтобы не вспомнил Иван-царевич про чудесную лягушку и свою вину – да где ж ее искать, как грех избыть? Убегал-то он без оглядки, себя не помня. Чуть в болоте не увяз, только б не видеть, как безутешно она заплакала над его стрелой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Имя Лиу по-китайски означает «текущая», Ю – "звук дождя".

Вернуться

2

Дживанмукта – "освобожденный при жизни", освобожденный из сансары, круговорота рождения и смерти.

Вернуться

3

Цампа – мука из обжаренного ячменя, традиционная тибетская еда.

Вернуться