Александр Александрович Тамоников
Заговор против Сталина

© Тамоников А.А., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Глава 1

Некая важная персона прибыла в Ленинград 6 октября 43-го года. Кортеж из трех машин пронесся по дороге, соединяющей секретный аэродром с городом, и растворился в лабиринтах разрушенных улиц.

Город наводнили советские войска. На всем протяжении трассы стояли зенитные батареи. Переулки и развилки контролировали усиленные посты. Кортеж пропускали без проверки – поступил соответствующий приказ. Прибытие в город на Неве важного лица обставили со всей секретностью. Гость рисковал.

Не сказать, что небо над областью полностью контролировала вражеская авиация, но вероятность нарваться на немецкие штурмовики сохранялась. Блокаду частично сняли еще в январе. 67-я и 2-я Ударные армии одновременно перешли в наступление, освободили Шлиссельбург и очистили от захватчиков все южное побережье Ладожского озера. Вдоль берега образовался коридор шириной в десять километров – восстановилась сухопутная связь с городом. За семнадцать суток под огнем проложили автомобильную и железную дороги, и они немедленно заработали. Все попытки противника вернуть контроль над ситуацией оканчивались неудачами. Наконец подошли резервы, коридор в ходе боев расширился, и осажденный город вздохнул свободно. Ленинград переходил к мирной жизни, всех желающих отправили в тыл. Противник ослабел, но пока еще не выдохся. Немцы укрепляли рубежи на южных подступах к городу, отражали атаки советских войск. Ленинград подвергался артиллерийским ударам, но их интенсивность слабела. И все же до полного снятия блокады оставались еще четыре долгих месяца…

Квартал, примыкающий к каналу Грибоедова, оцепили полностью – мышь не проскочит. В городе действовал комендантский час. Редких прохожих разворачивали, транспорт пускали объездными дорогами. Гости разместились в здании, где до войны работал райком комсомола. Квартал охраняла рота НКВД. Неизвестно, были ли в курсе происходящего военные и гражданские власти (скорее всего, были), но встречи с ними сократили до минимума. Это была рабочая поездка, преследовавшая сугубо деловые цели. С южных окраин города доносилась канонада, но здесь было тихо. В район канала давно не залетали мины и снаряды. Лунный свет озарял пробоины в зданиях и силуэты часовых.

Крытый брезентом грузовичок «ГАЗ-4» съехал с дороги и встал у бокового крыльца. Охраны было много, в лунном свете поблескивали автоматы «ППШ» с секторными магазинами. Водитель в третий раз предъявил документы. Лейтенант в фуражке с красным околышем заглянул в кузов – там сидели четверо. Он осветил их лица, задержался на бледном, резко очерченном женском лице. Барышня поморщилась, отвернулась от яркого света. Пассажиры носили офицерские шинели. Один был в звании майора, другой – капитаном, остальные же, включая женщину, являлись старшими лейтенантами.

– Ваши документы, товарищи, – сухо распорядился начальник охраны.

Он осмотрел предъявленные бумаги, сверил фото с лицами, снова задержался на женщине. Она была привлекательна, но лицо ее осунулось, а глаза поблекли от хронического недосыпания.

– Товарищ майор, пройдите в здание. Остальные остаются в машине. Соловьев, пропусти машину во двор, пусть там стоит.

Спорить было бесполезно. Лейтенанты, отягощенные инструкциями, – выше любого майора. Павел стал выбираться из машины.

– Бог в помощь, товарищ майор, – еле слышно прошептала Нина.

– Командир, все будет нормально, – выдохнул капитан Молчанов. – Хотя черт его разберет, что тут происходит…

– Прорвемся, товарищ майор, – вторил ему старший лейтенант Гриша Заречный. – Вы уж не посрамите там честь нашего ведомства!

Происходило нечто необычное. В вызове посреди ночи не было ничего странного, но чтобы развести такой туман секретности…

Майор спрыгнул на землю, одернул шинель. Рослый, русоволосый, плечистый, еще не успевший обрасти щетиной. Коллеги шутили: внешность представительная, полковничьи погоны на плечах смотрелись бы органично.

– Оружие сдайте, товарищ майор, – бросил начальник охраны. – И просим прощения – вас обыщут. Стандартная процедура. Шинель можете сдать дневальному в вестибюле.

Складывалось ощущение, что в Ленинград инкогнито прибыл сам Верховный главнокомандующий. Павел двинулся к крыльцу, часовой раскрыл перед ним дверь.

В холле было тихо. Здание райкома несколько лет не использовалось по назначению. Секретари, инструкторы и прочие сотрудники ушли защищать родной город. Выжили единицы. Райкомы партии и ВЛКСМ укрупняли, бюрократию сводили к минимуму. Здание фактически пустовало. Но в подвале работал дизельный генератор – урчал, словно спящий зверь. Глухо отдавались чьи-то шаги. Тени скользили в сумрачном пространстве.

Павел расстался с табельным «ТТ» и с верхней одеждой – в здании было на удивление тепло.

– Поднимитесь на второй этаж, товарищ майор, и ждите в коридоре, вас вызовут.

Ждать пришлось долго. Коридор освещал мутный свет. Он сидел на лавочке, придвинутой к стене. Конечности затекли, в голове витали беспокойные мысли. Он уже жалел, что не покурил перед отбытием – никотиновый голод ощущался все сильнее. Майор поднялся, прошелся, чтобы размять ноги. Часовой в глубине прохода напрягся, пришлось вернуться. Очевидно, важная персона прибыла не только по его душу (кому интересен обычный контрразведчик?).

Наконец вышел подтянутый военный с погонами подполковника и вежливо уточнил:

– Романов Павел Сергеевич?

– Так точно… – Он поднялся, пальцы машинально прижались к строчкам на галифе.

– Прошу. Вас ждут.

Меньше всего это смахивало на арест. Оснований не было (хотя когда это останавливало следственные органы?). Майор был в курсе происходивших в стране событий, но никогда не задумывался об их причинах и был послушным винтиком в отлаженной машине.

Он вошел в кабинет. Подполковник посторонился, закрыл дверь с обратной стороны. Кошки скребли на душе, чесалась лопатка. А до нее невозможно дотянуться ни с какой стороны.

– Проходите, майор, присаживайтесь, – прозвучал усталый голос.

Кабинет принадлежал человеку с положением. Мужчина сидел за широким столом и размашисто что-то писал в свете настольной лампы. Какое-то время спустя он вставил перьевую ручку в чернильницу и поднял голову.

В горле у майора пересохло. Он ненавидел подобное состояние, когда мечтаешь оказаться где-нибудь подальше: под минометным обстрелом, под кинжальным огнем обозленных диверсантов. Впрочем, рога у представителя власти отсутствовали. Он был того же возраста, что и Романов, может, немного постарше, темноволос, имел небольшие залысины на лбу. Темные глаза разглядывали визави из-под густых бровей. Мужчину звали Виктор Семенович Абакумов, и он являлся бывшим начальником Управления особых отделов, а с апреля текущего года – начальником Главного управления контрразведки СМЕРШ, входящего в структуру наркомата обороны. Товарищ Абакумов подчинялся лично товарищу Сталину и считался непререкаемым авторитетом в узких кругах работников ведомства.

– Полагаю, вы меня узнали, майор? Представляться нет смысла?

– Никак нет, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга.

– Садитесь, майор, просил же…

Абакумов закрыл папку. Сверху положил другую, раскрыл ее. Стал читать, изредка поднимая глаза. Собственное личное дело Павел никогда не видел, так что выпала возможность полюбоваться. Он неподвижно сидел на стуле. Его удивление росло. В происходящем было что-то абсурдное – где он и где влиятельный глава всесильного ведомства!

– Чаю хотите? – спросил Абакумов.

– Спасибо, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, воздержусь…

Павел закашлялся. Абакумов пожал плечами.

– Дело хозяйское. На нет, как говорится, и суда нет…

Абакумов слегка улыбнулся. Этот человек тоже мало спал, вел беспокойный образ жизни, питался от случая к случаю. Вряд ли он прибыл в Ленинград только лишь затем, чтобы встретиться с майором.

– Постараюсь вас не задерживать, быстро введу в курс дела. Итак. Вы Романов Павел Сергеевич, тысяча девятьсот десятого года рождения, уроженец Ленинграда… Тогда еще, разумеется, Петербурга. В Гражданской войне по понятным причинам не участвовали. С тысяча девятьсот двадцать девятого по тысяча девятьсот тридцать второй годы проходили срочную службу в РККА, потом поступили в только открывшийся в Москве институт по подготовке дипломатических и консульских работников, – Абакумов оторвал голову от текста и с любопытством воззрился на собеседника, – куда в те годы активно набирали выходцев из рабоче-крестьянской среды. Но вы ведь у нас из другой среды… – Абакумов замолчал, как бы предоставляя слово собеседнику.

– Да, это так, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга. – Майор снова закашлялся, затем продолжил уже твердым голосом: – Я был единственным ребенком в семье. Отец и мать много лет провели на дипломатической службе. Отец работал с товарищем Воровским. В двадцать третьем году, когда Воровского убили в Лозанне, отец находился рядом с ним, он входил в число делегатов Лозаннской конференции. Супруга Вацлава Вацлавича умерла от потрясения, моя мама до последнего находилась рядом с ней. Я еще был мал, понимал немного. Отец работал в дипмиссии в Германии – тогда еще в Веймарской республике. Мама трудилась секретарем в посольстве. Потом мы переехали в Прагу, затем в Лондон. Отец быстро продвигался по карьерной лестнице. В Лондоне я посещал советскую школу при посольстве. Когда мы вернулись в Союз, отец преподавал в институте и мама работала там же. Я поступил в институт под их давлением – не испытывал тяги к дипломатической службе. Проучился два года и… решил не продолжать. Но иностранные языки родители в меня вбили.

– Прошу прощения, какими языками вы владеете? – перебил майора Абакумов. – Здесь указаны немецкий, английский и французский.

– Так точно, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга. С детства обладаю способностями к языкам. Английским и немецким владею в совершенстве, французским хуже, но изъясняться могу… Отчислившись из института, я окончил офицерское училище. Потом работал в Особом отделе НКВД по Ленинградскому округу. Позже окончил школу особого назначения НКВД и получил звание капитана… Родители, к сожалению, погибли в тридцать шестом году – поехали в отпуск в крымскую Ливадию, взяли лодку, чтобы покататься, и далеко заплыли. Внезапно начался сильный шторм, лодку унесло в море… Потом ее нашли, перевернутую…

– Сочувствую, майор. Сергей Аркадьевич Романов – фигура известная в дипломатических кругах, преданно служил делу партии, был верным ленинцем. Но давайте про вас. С июня тысяча девятьсот сорок первого вы находились в действующей армии, служили в Особом отделе на Западном фронте, проявили себя с самой лучшей стороны. Когда в батальоне не осталось командиров, вы подняли людей и личным примером повели их на прорыв. Вы пробились через кольцо окружения и вывели сто человек. Впоследствии вас перевели на Ленинградский фронт, вы получили звание майора и возглавили Особый отдел стрелкового полка. Затем вас направили в город и бросили на борьбу со шпионами и диверсантами. У вас хороший послужной список, вы успешно выполнили все задания… Вы женаты? – вдруг задал Абакумов неожиданный вопрос.

– Никак нет, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга. Так сложилось, что в данном направлении я успехов не добился.

– Ничего, за это не наказывают, – сухо рассмеялся Абакумов. – Семья – ячейка социалистического общества, но иногда ее лучше не иметь, чтобы потом не было мучительно больно… Как же так вышло, майор, с товарищем Нечаевым? – Абакумов иронично прищурился.

Холодок снова заструился по спине. Начальник Главного управления был дьявольски умен (иначе не сидел бы седьмой месяц в своем кресле), и невозможно было понять, что у него на уме. Абакумов вел себя подчеркнуто вежливо, интеллигентно.

С товарищем Нечаевым вчера произошел конфуз. Второй секретарь Василеостровского райкома партии, весьма шумный, бесцеремонный, в тяжелые блокадные зимы отсиживался в Костроме и появился в городе три месяца назад. С продуктами стало легче, интенсивность обстрелов снизилась в разы, отпала необходимость бороться с холодом в связи с началом летнего сезона. Вышли на него чисто случайно. Оперативный отдел отрабатывал шпионско-диверсионную группу, заброшенную в Ленинград в начале сентября. Ухватились за ниточку, выявили одного из фигурантов. Личность зафиксировали – фигурант проживал в коммунальной квартире на Васильевском острове. Военный, прибыл в командировку. В соседнюю квартиру, в пустовавшую комнату, подселили Нину Ушакову – полезно иметь в группе женщину. Она выдала себя за вдову героически павшего командира зенитчиков и проследила за фигурантом. Каково же было изумление оперативников, когда они обнаружили в парке товарища Нечаева вместе с упомянутым фигурантом! Сидели на лавочке и делали вид, что незнакомы. Нечаев что-то передал сообщнику – видимо, записку с ценными сведениями. В момент задержания фигурант покончил с собой, а Нечаев орал, как оглашенный. Грозился всех упечь, ссылался на связи и на свое положение в партии. Когда ему предъявили лист бумаги с мелким текстом, стал орать пуще прежнего, что его подставляют, обещал принять решительные меры. В какой-то момент даже закралась мысль, уж не ошибка ли? Но товарища Нечаева стали раскручивать, и вскрылось такое, что у всех зашевелились волосы на голове. Первый секретарь райкома, просмотревший под носом такую гадину, попытался застрелиться, но пистолет дал осечку.

– Уверены, что поймали, кого нужно? – спросил Абакумов. – Увы, должность партийного секретаря не является залогом непогрешимости. Подобные дела следует расследовать с особой тщательностью, чтобы не очернять партию.

– Ошибки нет, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга. Нечаев свою вину признал. Немцы завербовали его четыре месяца назад. Всплыла история с родственником – директором сельского клуба, перешедшим на сторону врага. Этот факт Нечаев тщательно скрывал. Задержание не афишировали, взяли его в безлюдном месте.

– Хорошо, не буду вмешиваться в ваше расследование. Судя по всему, вы свою задачу выполнили. Передавайте дело в Следственный отдел… Вы удивлены, что находитесь в этом кабинете? Спешу убедить, это не тот случай, когда гора идет к Магомету. Мы могли бы вызвать вас в Москву, но потеряли бы тогда время – мы же все равно приехали по делам в Ленинград. Помните заговор Буревича?

Переход к вопросу случился резкий. Внешне майору удалось сохранить спокойствие, но холодок продолжал осваивать позвоночник.

Тридцатые годы не забудешь. Тридцать седьмой выдался самым драматичным. В стране объявили кампанию по разоблачению заговорщиков, вредителей и шпионов, которых вдруг стало неприлично много во всех государственных структурах, в том числе и в вооруженных силах. Троцкистские, антисоветские заговоры сыпались как из рога изобилия. Увольнения комначсостава в РККА производились по приказам НКО СССР и военных округов. В тридцать седьмом это право предоставили также военным советам округов и флотов. За увольнением следовало задержание. Аресты осуществляли сотрудники Особого отдела НКВД. Павла Романова миновала эта чаша, за что он был премного благодарен судьбе, но насмотрелся этого вдоволь. В Приволжском военном округе, где он проходил службу, представителей начсостава брали через одного. Одних арестовывали прямо на работе, за другими приезжали домой, используя специальный транспорт.

С приходом в комиссариат товарища Берии волна накрыла сотрудников НКВД. Январский пленум ЦК ВКП (б) тридцать восьмого года принял постановление об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП (б), а также о мерах по устранению этих недостатков. Многие командиры вернулись из тюрем, были восстановлены в партии и на службе. Но теперь трясли НКВД, госбезопасность. Антисоветские заговоры тоже не отменили, но к их выявлению стали подходить строже и взвешеннее.

Командарм второго ранга Буревич был арестован в конце 1939 года, в разгар финской кампании. Вместе с ним попали под арест комкоры Котов и Пермяк. Павел частично участвовал в расследовании этих дел и в результате изучения материалов и знакомства с фигурантами пришел к удивительному выводу: заговор не был сфабрикован!

Подавляющее большинство дел высасывали из пальца, хватали невиновных, обвиняли в членстве в мифических сообществах. Кому понадобилось такое количество врагов? Зачем понадобились массовые расстрелы и миллионы заключенных? Люди даже не знали, за что сидят! Но, видимо, так было надо. Значит, был некий сокровенный смысл. Партия так решила, а она никогда не ошибается.

С делом Буревича все было иначе. Заговор существовал, в нем участвовали представители командования не самого высшего звена, но и не командиры батальонов. Главной целью заговора было сместить, а лучше – уничтожить товарища Сталина, «виновного во всех бедах, произошедших со страной» (голод, нищета, диктатура и тому подобный вздор). Заговорщики контактировали с представителями рейха, в недрах германского генералитета зрел аналогичный заговор с целью смещения фюрера. Заговорщики прекрасно спелись. Связи с Германией перед войной были устойчивыми, страны активно обменивались товарами, сотрудничали в военной области (одно производство германской авиатехники под Липецком чего стоило). Но спецслужбы тоже неплохо поработали – оба заговора были раскрыты, зачинщики схвачены и примерно наказаны.

– Вижу по вашей реакции, что вы в теме, – подметил Абакумов. – Вы принимали участие в расследовании. Разрабатывали, если не ошибаюсь, комбрига Мухина, который в Брест-Литовске связался с представителями германской разведки. Но сейчас мы говорим не об этом. В сороковом году вы отошли от дела, Буревича и компанию разрабатывали другие. Заговор охватил не только военные структуры, но и гражданские и НКВД. Главные заговорщики дали признательные показания и получили по заслугам. Но нити заразы расползлись по стране. Мы отрубили голову, но не уничтожили чудовище целиком. Заговорщики были разбиты на ячейки, члены одной группы не знали, кто состоит в другой. Полные списки организации отсутствовали – по крайней мере, мы их не нашли. Взяли четырех командармов, трех комкоров и шестерых комбригов. Выявили их помощников, подручных и соучастников. Угрозу устранили, подонки не успели нанести вред стране. Связи с немецкими генералами тоже отработали. Все, что выяснили, передали германской стороне – увы, мы тогда дружили, – Абакумов смущенно кашлянул, – того требовала политическая конъюнктура… Центром подрывной деятельности на советской территории был город Липецк, в Германии – Дрезден.

«Глядишь – и войны бы не случилось», – подумал Павел и устыдился своей мысли. Но его лицо оставалось непроницаемым. Абакумов пытливо смотрел ему в глаза.

– Часть фигурантов осталась невыявленной. Это беспокоит товарища Сталина. Где они сейчас? Избежали наказания и радостно потирают руки? Или воюют на фронтах, рядясь под преданных нашему делу людей? Вы должны понимать, насколько это опасно. Кропотливая работа по установлению истины продолжается. Допрошены сотни людей, сделаны определенные выводы. Установлен человек, который, вероятно, владеет полными сведениями об участниках заговора. Его не взяли в первую волну, а когда установили причастность, было уже поздно. Его имя – Резник Андрей Борисович, сейчас ему сорок пять лет. Работал в ГПУ, потом в НКВД, имел отношение к внешней разведке, обладает правительственными наградами за успехи на службе. Когда узнали, что он участник заговора, крайне удивились. Но это проверенный, задокументированный, так сказать, факт. Когда по преступникам нанесли сокрушительный удар, Резник пропал. Его искали, но тщетно. Арестовали его бывшую жену, с которой он развелся семь лет назад, протрясли всех его знакомых и друзей. Результат отсутствовал. Имелись сведения, что Резник бежал на Запад. Это сделать было крайне трудно, граница на замке, но, будучи сотрудником разведки, он обзавелся всеми нужными связями. Возможно, он укрылся в одном из посольств, откуда впоследствии был тайно вывезен, или самостоятельно перешел границу – мы не знаем. Следы фигуранта растворились в Европе. До недавнего времени даже не было информации, жив ли он. Но недавно следы Резника обнаружились в Королевстве Великобритании, в чем, кстати, нет ничего удивительного. И это неплохо, поскольку наша агентурная сеть там достаточно сильна. Сотрудничал ли этот ренегат с MI5 или MI6, неизвестно. Наверное, все-таки сотрудничал, раз оказался в Лондоне. А если учесть, что он находится там уже четыре года – он давно слил все, что знал. Остается утешаться тем, что это все же не немцы. Итак, наша первостепенная задача – схватить Резника и выбить из него сведения по заговору Буревича… Вы хотите что-то спросить, товарищ Романов?

– Мы всего лишь контрразведка, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга…

– Вопрос понятен. Да, существуют другие ведомства, занимающиеся подобными делами, – ГРУ, внешняя разведка. Но товарищ Сталин убежден, что мы справимся лучше. Он доверяет нам и не хочет привлекать упомянутые структуры. Товарищ Сталин имеет свои резоны, в которые остальным лучше не соваться.

– Я понял, товарищ комиссар госуда…

– И как ни крути, майор, а заговорами в армии должна заниматься военная контрразведка, где бы ни находились враждебные элементы. Это не только наша почетная обязанность, это честь, оказанная лично товарищем Сталиным. Так, ладно…

Абакумов резко поднялся из-за стола. Павел тоже подскочил. Начальник СМЕРШа досадливо отмахнулся – «сидите». Заскрипели по паркету подошвы яловых сапог.

– Но в Лондоне все туманно, прошу прощения за каламбур. Посольская резидентура задержала двух человек, имеющих отношение к Резнику. Их засекли с фигурантом в районе Ист-Сайд (прошли годы, Резник изменил внешность, но его узнали). Резидентура проводила свою операцию, и то, что эти люди вошли в контакт с Резником, стало сюрпризом. Эти двое являются членами белоэмигрантской антисоветской организации, наши люди выявили их руководство. Связь беглого сотрудника НКВД с членами Белого движения – это несколько причудливо, но чего не бывает. Парочку взяли, а Резник ушел. Позже его опять засекли в Лондоне, но снова не повезло. Это другое государство, скандалы нам не нужны. Тем более они наши союзники, обещают открыть второй фронт. Задержанных посадили в машину, доставили в посольство, держат в подвале. Их фамилии – Жулич и Глазнев. К сожалению, они граждане Великобритании, а скандалы нам, повторюсь, ни к чему. Все прошло тихо, свидетелей не было, кроме сбежавшего Резника. Никаких нот протеста не последовало. Резник предположительно скрывается в Лондоне, но мы допускаем, что после случившегося он сменил место жительства. Однако совсем королевство он не покинет, это непросто для человека, живущего на полулегальном положении. Но нужно спешить. Увы, прочесать весь Лондон мы не в состоянии… Сотрудники резидентуры провели предварительные допросы. Жулич и Глазнев возмущаются, кроют нас последними словами, но сильно напуганы. Уверяют, что никакого Резника не знают.

– Когда их взяли, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга?

– Двое суток назад. Пока все тихо. Родственники беспокоятся, оповестили полицию, но конкретно нашу страну пока не обвиняют. Думаю, это дело времени. Нам придется все отрицать. Повторяю, эти двое знают, как выйти на Резника. Повторного допроса не было. Из Москвы поступил приказ прекратить допросы и держать эту парочку в подвале, поить, кормить, следить за их здоровьем и не пытать. Товарищ Сталин не хочет, чтобы делом занималась посольская резидентура, состоящая из сотрудников ГРУ. Еще раз: он доверяет только нашему ведомству. Понимаете, к чему я клоню?

– Понимаю, товарищ комиссар…

– Не хочется повторять, насколько мы заинтересованы в этом Резнике. Иного способа выйти на заговорщиков нет. Их немного, но они способны причинить колоссальный вред. Это дело решено поручить вам, Павел Сергеевич. Причины, думаю, понятны. Вы человек, преданный до мозга костей нашему делу. У вас есть опыт, навыки, вы участвовали во многих операциях, и они заканчивались в нашу пользу. Вы хладнокровны, сдержанны. Вы удачливы, наконец. Вы вели это дело, понимаете, о чем речь. Владеете языками «в ассортименте», так сказать, а это крайняя редкость среди наших сотрудников – немецкий они учили, а вот английский, а тем более – французский… Вы жили в посольстве, видели Лондон, представляете, как там все устроено. Пусть тогда вы были в юном возрасте, но все же. Вы учились на дипломата, пусть даже недолго, вы сын дипломатов. Достаточно вам этих аргументов?.. Итак, вы направитесь в лондонское посольство под видом дипломатического работника. Должность помощника атташе по вопросам поставок продовольствия вас устроит? Документы будут. До отправки несколько дней, подтяните себя по дипломатическим штучкам, литературу вам выдадут. Британские коллеги понимают, что половина нашего посольства – разведчики под прикрытием, но все равно следует соблюдать приличия… как завещал товарищ Воровский, а с ним – товарищ Литвинов. – Абакумов сухо рассмеялся. – Посольство расположено все там же: Кенсингтон-энд-Челси, «дом Харрингтона».

– Это с тридцатого года, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга, – осмелился поправить Абакумова Павел. – В двадцать четвертом году посольство размещалось в Чешем-Хаус, в здании бывшего царского посольства. Потом мы разорвали отношения с королевством, восстановили их только в двадцать девятом, но в Чешем-Хаус не вернулись. Срок аренды истек в двадцать восьмом. Миллионер Льюис Ричардсон согласился сдать свой особняк под советское посольство, там оно и находится. Место называется Кенсингтонский дворец. С этим зданием я, увы, незнаком.

– Ничего, сориентируетесь. Вы в Лондоне не задержитесь. Возьмите с собой группу – человека три. Им не обязательно знать дипломатический протокол, сойдут за охранников. Документы им сделают. Список подайте немедленно. Я слышал, в вашей группе есть женщина?

– Так точно, Нина Ивановна Ушакова, опытный сотрудник.

– Отлично. Женщина в группе может сбить противника с толку. Фото Резника и материалы его биографии вам предоставят. Привлеките к работе сотрудников посольства, но постарайтесь не переусердствовать. Вы имеете карт-бланш, поскольку выполняете задание самого Верховного. Ваша задача – используя Жулича и Глазнева, провести мероприятия по задержанию Резника. В средствах не стесняйтесь. На крайний случай получите пару адресов наших агентов, внедренных в английское общество. Резника – изолировать в посольстве, провести допрос – сами разберетесь, какую тактику выбрать. Разрешаю использовать химию и всякие эффективные средства. Все полученные сведения конфиденциальны, их не раскрывать даже членам вашей группы. Каждые сутки – радировать в центр, позывные будете получать. Нужны фамилии, потянем одну – полезут другие. Проработать вопрос вывоза Резника в СССР – задача трудная, фактически невозможная, это мы понимаем. В случае невозможности ее реализации – Резника ликвидировать. Но только убедившись, что он сказал ВСЕ. Теперь к вопросу о вашей переправке. Не волнуйтесь, переходить десяток границ не придется. Послезавтра в Мурманск прибывает английский конвой с американской помощью для СССР. Слышали про ленд-лиз? Они высылают нам военную технику, продовольствие, сырье, медоборудование, лекарства, даже нефть – все, что только можно. Грузы приходят из Штатов в английские порты, там перегружаются на британские суда и северным путем – через Северное море, мимо Норвегии плывут к нашему Кольскому полуострову. Иногда их везут дальше – в Архангельск. Наш конвой – крейсер «Вестминстер», пара судов поменьше и катера сопровождения. В советских водах конвой сопровождают противолодочные катера. Насколько это рискованно, вы знаете, до конечной точки не доходит каждый десятый конвой – мины, атаки подводных лодок, бомбежка с воздуха… Будем надеяться, пронесет. После разгрузки вы подниметесь на борт. Препятствий не возникнет, это обычная практика – англичане не будут возражать против того, чтобы подбросить до Лондона нескольких «дипломатических работников». Назад конвой пойдет порожним… или почти порожним. Каюты вам предоставят. Время в пути – шесть-семь суток. Поняли задачу, товарищ майор?

– Так точно. Сделаю все, что в моих силах.

– Вот и славно. Поезжайте в Лондон, развейтесь, – Абакумов криво усмехнулся. – Выполните задание – родина будет в неоплатном долгу. А на фронте обойдутся без вас. Войны на ваш век хватит… Не буду вас больше задерживать, товарищ майор. Подробные инструкции получите утром.

Глава 2

Пассажирский самолет «К-5» три часа болтался в воздухе. Провели дозаправку на какой-то карельской базе. Покрикивал офицер, суетились люди в черных комбинезонах – самолет приказали заправить вне очереди. Пассажиры на улицу не выходили – дул пронизывающий ветер. Наконец самолет разбежался по грунтовой полосе, взмыл в воздух и скрылся в серых облаках. Внизу остался моросящий дождь да невзрачные постройки.

«К-5» шел с крейсерской скоростью 170 километров в час, держась на высоте трех километров. Машина имела комбинированный деревянно-металлический корпус и один двигатель – на большие высоты не претендовали в связи с отсутствием гермокабины и кислородного оборудования. Фюзеляж состоял из трех отсеков: кабины для двух пилотов, пассажирского салона на восемь персон, а в хвосте располагался туалет, не отличавшийся удобством, но радовавший своим наличием. Эти гражданские самолеты производили с 30-го года, выпустили больше двух тысяч. В армии их тоже применяли – перевозили грузы и пассажиров.

Двигатель размеренно гудел, скрипела обшивка. Из кабины пилотов не доносилось ни звука, иногда казалось, что они уже спрыгнули с парашютами.

В салоне из всех удобств – лишь две продольные лавки. Голова норовила удариться об острый выступ, приходилось постоянно ерзать и держаться за кронштейн. Смотреть в иллюминатор было бессмысленно – самолет не выходил из зоны облачности. Настроение не улучшалось. Мысль об оказанном доверии почти не грела. Романов все прекрасно понимал и роль в деле товарища Сталина переоценивать не собирался. Верховный тот же человек, он может ошибаться, испытывать страх.

«Стандартные» заговоры тридцать седьмого – тридцать восьмого годов – явление обыденное, их участники фактически не несли угрозы вождю нации. С подпольной же организацией покойного Буревича дела обстояли иначе. Это был реальный заговор, и его участники хотели устранить вождя. Многие остались живы и при должностях, до них не дотянулся карающий меч правосудия. Заговорщиком мог оказаться кто угодно из приближенных Иосифа Виссарионовича. Понятно, что этот вопрос не мог не беспокоить товарища Сталина. Майор контрразведки попал меж двух огней. Не выполнит задание – последуют меры. Выполнит – слава и почет, но никто об этом не узнает… Лучше не задумываться о последствиях. Слишком горячие сведения, чтобы оставлять человека в живых.

Он гнал от себя неудобные мысли и прислушивался к неровной работе двигателя. Может быть, не все так плохо? Но если он прав, то не поздоровится и сопровождающим его лицам.

Павел открыл глаза и хмуро воззрел на сидящего напротив Гришу Заречного. Старший лейтенант умудрялся спать и при этом держаться за оба кронштейна. Он сладко причмокивал, выпятив губу. В этом парне, родившемся в Саранске, имелась некоторая наивность, но он обладал потрясающей работоспособностью, лучился идеями и не боялся лезть в пекло. Гриша почувствовал пристальный взгляд, приоткрыл один глаз, обозрел пространство, но командир уже не смотрел в его сторону.

Рядом с Павлом пристроился капитан Вадим Молчанов – мрачноватый, предпочитающий молчать. Он скрестил на груди руки, удерживал равновесие при помощи расставленных ног. Глаза капитана были открыты, но мыслями он отсутствовал.

Впервые Павел видел своих людей в гражданской одежде. В этом было что-то неправильное. Впрочем, к Нине Ушаковой, сидящей справа от Григория, претензий не имелось, она смотрелась идеально в симпатичном клетчатом пальто и волнистом берете, спадающем набок. Пепельные волосы прятались под головным убором. Кожаная дамская сумочка на коленях смотрелась куда лучше автомата «ППШ». Печальные глаза смотрели в пол. Она что-то почувствовала, отыскала взглядом командира и не смутилась, встретив его взгляд. Потом вздохнула, вяло улыбнулась, откинула голову. Нина Ушакова до лета 43-го числилась в радиоотделе, занималась шифрованием, радиоиграми, работала с отловленными немецкими радистами. Однажды пришлось использовать девушку в боевой операции, и роль наживки Нина исполнила безупречно. С той поры ее привлекали к работе в «поле», она стала полноценным членом группы. Услышав про «командировку» в Лондон, она решила, что это розыгрыш, покрутила пальцем у виска, потом махнула рукой, но, видимо, так и не поверила.

Самолет тряхнуло. Молчанов потерял равновесие и чуть не снес командира с лавки. Нина оказалась в объятиях Заречного. Гриша не возражал, но смутился, перехватив строгий взгляд майора. Женщина засмеялась, отползла на место.

– Уже падаем, товарищ майор? – выкрикнул Заречный. – Парашюты где?

По полу прыгал чемодан. Идея с багажом никому не нравилась, но ситуация требовала – негоже «представителям дипкорпуса» появляться без личных вещей.

– Последний раз предупреждаю, Заречный! – крикнул Павел. – Больше никаких «товарищей майоров», уяснил? Мы гражданские люди, обращаемся друг к другу по имени-отчеству! Если забудешь, получишь взбучку!

– Так точно, Павел Сергеевич! – бодро выпалил Григорий. – Про взбучку мы уже поняли!

– Мы действительно летим в Лондон? – озадачилась старший лейтенант Ушакова. – Я никак не могу головой осознать…

– Осознай другим местом, Нина Ивановна! – веселился Заречный. – К буржуям проклятым едем – смотреть, как они эксплуатируют трудящихся!

Самолет опять тряхнуло, машина завалилась на левое крыло. «Ну вот и все», – обреченно пробормотал Григорий и закрыл глаза. У остальных тоже пропало желание говорить. От долгого полета уже тошнило. Пилот выровнял машину, но пока не снижался.

Павел закрыл глаза и провалился в сон. Проспал недолго (хотя кто знает?). Болела голова, горчило в горле. Наваливалось чувство обреченности. Вроде знаешь, что надо делать, и шансы есть, а все равно тошно на душе. О себе не думал – и не в таких передрягах участвовал, – но имел ли он право подставлять своих людей?

Заложило уши – самолет пошел на снижение. Павел повернулся, припал к иллюминатору. Самолет, вырвавшись из облаков, быстро терял высоту. Из седой пелены проявились очертания извилистой бухты. Высокий западный берег, сравнительно пологий восточный, вкрапления островов на водной глади. Далеко впереди – населенный пункт, мелкие домики теснились у восточного берега. Там же причалы, пирсы, смутные очертания судов в гавани. Кольский залив – узкий фьорд Баренцева моря на мурманском берегу. Уникальное природное образование, длина – 57 километров, ширина – около семи, глубины на отдельных участках достигают трехсот метров. Огромная акватория, пригодная для судоплавания. Самолет снижался, проявлялись скалы. Высокие волны выбрасывались на берег. Протяженный порт был защищен молами и волнорезами.

– Кольская губа… – протянул Молчанов. – Как и московская тюрьма – скоро не выйдешь… Вижу суда, командир! Неужели правда уплываем в эту чертову Англию, а наши тут будут без нас с фашистами разбираться? Неловко как-то, зачем нам это?

– Ничего, одна нога здесь, другая там. – Павел откинул голову, закрыл глаза. Самолет уходил от бухты, продолжал стремительно терять высоту.

На аэродромном поле дул пробирающий ветер, гнал по бетонке оторванные ветки и обрывки мусора. Оперативники спустились по трапу, волоча громоздкие чемоданы. В стороне протяженного аэродромного поля сиротливо жались кукурузники, виднелись стволы зенитных орудий, нацеленные в небо. Сквозь порывы ветра доносились звуки канонады.

Город Мурманск за два с половиной года немцам так и не отдали, а теперь и подавно не отдадут. Дважды вражеские армии переходили в наступление, и всякий раз их отгоняли, нанося внушительный ущерб. Город, застроенный преимущественно деревянными зданиями, был разрушен до основания, но продолжал жить и работать. Исправно функционировал порт, куда приходили иностранные суда. Здесь осуществлялась разгрузка, отсюда товары развозились по всей стране, в том числе и на фронт. Мощная система ПВО не позволяла немецким самолетам прорваться в порт – все попытки пресекались на корню. Зенитчики бдели круглосуточно, по нескольку раз в сутки в небо поднимались перехватчики.

Город прятался в сизой дымке. Тянуло гарью. Моросил холодный дождь. В дымке едва различались люди и предметы.

Послышался звук мотора – приближался автомобиль. Из хмари возник грузовик с кузовом, затянутым брезентом. Машина тряслась на стыках бетонных плит, гуляли борта. Полуторка подкатила к трапу. С подножки спрыгнул невысокий мужчина в непромокаемой накидке и засеменил к группе людей.

– Вы из Ленинграда, товарищи? Майор Романов? Отлично, я капитан Якушев, мурманское управление особых отделов, – мужчина небрежно отдал честь, сунул пятерню. – Документы покажите, и поедем. Увы, такой порядок. Вас приказано доставить в порт, там уже ждут. Дико извиняюсь за задержку, с нашей автомобильной техникой вечно какие-нибудь нелады…

Больше суток поскрипывала палуба под ногами. Тошнота стала нормой. Организм отвергал любую позу, мысли о еде вызывали злость. Над головой мигала лампочка, маленькая каюта рябила перед глазами. Делать на этом судне было нечего, от безделья пассажиры сходили с ума.

Павел вертелся на жесткой койке, подбивал под себя подушку. Книжка Островского «Как закалялась сталь» была изучена на восемь рядов, и образ Павки Корчагина тоже уже вызывал тошноту. Он закрывал глаза, перестраивался на другую волну, и перед взором вставало лицо Андрея Борисовича Резника – активного участника заговора против товарища Сталина.

На фотографии «персональный куратор» полковник Маховецкий не поскупился. Резник был представлен в разных ракурсах, в форме и без, в окружении семьи, друзей, сослуживцев и в гордом одиночестве. Участи друзей и сослуживцев можно было посочувствовать. Андрей Борисович смотрелся импозантно – он был подтянут, представителен, имел скуластое лицо, умные глаза и короткие жесткие волосы, выстриженные на макушке «аэродромом». Спутать его с кем-то другим было невозможно. Смущало только, что последний снимок был сделан пять лет назад, и как сейчас выглядит Резник, неизвестно. А если человек хочет скрыться от всепроникающей руки советской власти, он в первую очередь должен озаботиться сменой внешности… Павел бросил стопку фотографий на столик и закрыл глаза.

Английский конвой состоял из трех основных судов и пары мелких противолодочных посудин. Крейсер «Вестминстер» выглядел внушительно, ощетинился зенитками и орудийными батареями. В случае нападения он мог дать достойный отпор. Остальные два судна, «Глазго» и «Хэмилтон», были скромнее, хотя обладали неплохим водоизмещением. Собственного вооружения они не несли, команда на каждом судне состояла из двадцати моряков.

Под разгрузкой в Мурманске конвой стоял недолго – команда работала быстро, прислушиваясь к канонаде на западе. Из разговоров явствовало, что по пути в Мурманск конвой подвергся атаке, но ему удалось отбиться. Моряки сбросили глубинные бомбы, отогнали немецкую подлодку. Похоже, подлодка повредила субмарину (были засечены масляные пятна). Потом подлодка всплыла в паре миль от курса конвоя – ее видели в бинокли. Матросы радовались – получили по соплям чертовы нацисты!

В порту царила нормальная деловая неразбериха. Грузы извлекались из трюма, отправлялись на склады. Работала на износ портовая техника, надрывались грузчики. «На этот раз ничего секретного или сверхтаинственного», – просветил капитан Якушев. «Консервы, тушенка, армейские ботинки, радиолокаторы, взрывчатые вещества, двигатели для катеров, металлорежущие станки… До позднего вечера простоят под разгрузкой, обратно пойдут порожняком. Отчалят в час ночи – не хотят задерживаться в Советском Союзе. Вам зарезервировано место на «Глазго», уже договорились, капитан Макмиллан не возражает. Пойдемте, товарищ майор, знакомиться с союзниками…»

Мрачноватый капитан Макмиллан большого восторга не проявил, но, просмотрев бумаги «дипломатов», подал руку и прохрипел, что искренне рад знакомству. Моряки таращились на Нину, обменивались скабрезными шуточками. Очевидно, во всем мире мужчины одинаковы. Нина сухо улыбалась, лишнего не говорила. В гражданской одежде она смотрелась мило и меньше всего тянула на оперативника самой зловещей спецслужбы мира. Кто-то проворчал, что женщина на борту – так себе примета, но широкого отклика заявление не вызвало. Вопреки ожиданиям, английские моряки оказались радушными парнями, тянули руки, лезли знакомиться, очень удивлялись, что старший в группе понимает по-английски. Их имена и фамилии запомнились с трудом: старпом Джерри Флеминг – просоленный коренастый тип с задубевшей кожей, матросы Уоткинс, Галлахер, Чарли Хатчинсон – у них были простые добродушные лица, они что-то спрашивали, смеялись…

Насчет «порожняка» Якушев слукавил. Павел лично наблюдал, как солдаты в форме войск НКВД очистили от посторонних причал и встали в оцепление. Подошла колонна из двух грузовиков под охраной взвода автоматчиков. Рабочие стали перегружать на борт крейсера опломбированные металлические контейнеры и сразу отправляли их в трюм. При загрузке присутствовали советские и британские офицеры, они шуршали бумагами и переговаривались при помощи переводчика. Возможно, это было золото с колымских приисков, которым советское правительство рассчитывалось за проценты по ленд-лизу. По крайней мере, это первым пришло в голову.

Суда покинули мурманский порт после полуночи. Они долго шли на север по Кольскому заливу, затем вышли в штормовое Баренцево море. День от ночи ничем не отличался. Небо заволокли черные тучи, неистовствовал ветер. Иногда порывы прекращались, можно было выйти на палубу, покурить. Перемещения пассажиров не ограничивали, но на всякий случай за ними присматривали, не забывая дружелюбно улыбаться. Временами начинался дождь, переходил в ливень, потом прекращался. Потоки воды стекали по иллюминатору. Стрелки на часах словно встали. Но снова начиналась ночь. Сквозь тонкие переборки доносились командные крики боцмана Хартмана, моряки послушно бегали. С субординацией в английском флоте было не очень, по струнке не тянулись, командиров звали по именам, в одежде проявлялась небрежность, но дисциплина поддерживалась.

Заскрипела рассохшаяся кушетка – майор сел и обшарил карманы. Документы и прочие сопроводительные бумаги находились в багаже. В карманах брюк лежали фунты, пачка «Казбека» с парой последних папирос и трофейная немецкая зажигалка. Курить не хотелось, но и сидеть в каюте было невыносимо.

«Дипломатов» поселили на нижней палубе, над трюмом. Здесь было тесно, витали подозрительные запахи. Каюта состояла из трех смежных помещений. Нина Ушакова разместилась в последнем и практически не выходила – видимо, спала. От майора ее отделяло двухместное помещение, где страдали от безделья Вадим Молчанов и Гриша Заречный. Они кряхтели, вяло переругивались.

– Павел Сергеевич, вы здесь? – спросил Заречный.

– А встать и посмотреть – лень? – проворчал Романов. – Обленились вы у меня, товарищи. С завтрашнего дня начинаем делать утреннюю зарядку, бегать кругами по палубе, как это делают все члены команды.

– Мы не возражаем. А после пробежки – водные процедуры в освежающем море, – хихикнул Григорий. – Павел Сергеевич, мы тут спорим с Вадимом, что случилось с английским крейсером «Эдинбург» в прошлом году?

– Он утонул, – скупо отозвался Романов.

– Знаем, что утонул, – проворчал капитан Молчанов. – Говорят, он золото вез?

– А тебе какая забота? Поднять хочешь?

– Ну не для себя… – смутился капитан. – Нам хватает нашего денежного довольствия. Там глубина немереная, ни один водолаз не поднырнет. После войны технический прогресс в гору пойдет, глядишь – появится возможность поднять это золото. Жалко, такая куча денег пропала…

История не афишировалась, но факт оставался фактом. Легкий крейсер «Эдинбург» английского королевского флота был потоплен полтора года назад. Он сопровождал конвой, возвращавшийся из Мурманска. На борту находилось 5,5 тонны золота в слитках – частичная оплата советских закупок, произведенных сверх программы ленд-лиза. Крейсер торпедировала немецкая подлодка, торпеды попали в борт и в корму. «Эдинбург» остался на плаву, моряки откачивали воду, заделывали бреши. На выручку подошли два британских эсминца. Крейсер пытались вернуть в Мурманск, но подтянулись немецкие суда и разгорелся бой. «Эдинбург» подвергся массированному обстрелу. Крейсер накренился, утратил плавучесть. Немцы потеряли один эсминец, но сумели снять с него экипаж и отошли. Команда «Эдинбурга» тоже покинула судно, ее перевезли на британские суда. Затем англичане сами добивали свой гибнущий крейсер, чтобы не достался врагу, – били по нему торпедами и обстреливали из орудий. Корабль затонул вместе с золотом – вынести его не представлялось возможным. Глубина моря на том участке составляла 260 метров. Экипаж крейсера доставили в Мурманск, а золото до сих пор покоится на дне, и сколько ему там лежать, бог ведает. Золото было застраховано в Госстрахе СССР, а часть его – перестрахована англичанами каким-то комитетом по страхованию военных рисков.

– Забудьте о чужом золоте, – проворчал Павел. – Когда-нибудь поднимут, никакой трагедии. Спите, товарищи, пока дают. Когда еще удастся…

– Не можем спать, Павел Сергеевич, – пожаловался Заречный, – трясет, как на кочках! Это не море, а раздолбанная дорога какая-то, как на передовой, право слово! Как эти матросы всю жизнь плавают? Тошнит же постоянно!

– Не плавают, а ходят, – поправил Молчанов.

– Ага, ходят они, – фыркнул Григорий. – Это мы ходим. Павел Сергеевич, может, займемся чем-нибудь? Проведите нам политинформацию, в конце концов, расскажите о тлетворном влиянии Запада на советского человека. Мы же в самую клоаку капитализма плывем! В смысле, идем. Давайте Нину Ивановну разбудим и ей тоже политинформацию прочтем? А то обидно, она постоянно спит, а мы – ни в одном глазу… Еще неделю плыть. Вы только представьте, Павел Сергеевич, обратно ведь тем же маршрутом выбираться придется – с ума сойти можно! Может, сухопутным путем пойдем? Подумаешь, несколько государств…

– Григорий, заткнись, голова от тебя болит, – простонал Павел. – Вот скажи, откуда ты взялся – такая находка для шпиона?

Гриша замолчал – обиделся. Молчанов злорадно ухмылялся. Павел натянул ботинки, снял с крючка любезно выданную англичанами штормовку и вышел в коридор.

Пахло мазутом, потом и трубочным табаком. В коридор выходили двери нескольких кают. В конце находилась лестница, ведущая на верхнюю палубу. Качка усилилась, пришлось вцепиться в поручень. Рифленые ступени ходили ходуном.

Павел выбрался на палубу, припал к лееру. Неподалеку гоготали матросы, разматывая канат. Один из членов команды помахал майору, тот отозвался кивком. Судно плавно вздымалось на волнах, за спиной скрипели сочленения надстройки. Ветер, по счастью, стихал, а в воздухе висела легкая изморось. Павел сместился под навес, привалился плечом к столбу. Курить особо не хотелось, но случаются ситуации, когда надо. Он вынул папиросу из пачки, чертыхнулся – практически пустая. Он выкурил последнюю папиросу за несколько затяжек и выбросил окурок в море вместе с пачкой. Качка наверху ощущалась сильнее, но здесь было чем дышать. Свежий воздух прояснил сознание, голова уже не трещала. Мерно вздымалась громадная серая масса. Сохранялась видимость – ночи на севере не столь черны, как на юге. Спереди и сзади поблескивали бортовые огни – «Глазго» шел в составе конвоя. Впереди – «Вестминстер», сзади – «Хэмилтон». Корабли охраны в глаза не бросались – вероятно, шли по правому борту. Из мутной пелены тонкой черной лентой проступали очертания береговой полосы.

Подошли Уоткинс и Галлахер – два британских моряка в непромокаемых комбинезонах – и встали неподалеку. Снова налетел ветер, стал срывать с них капюшоны.

– Все в порядке, сэр? – спросил коренастый Уоткинс.

– Все отлично, товарищ, – подтвердил Павел. – Чувствуем себя заново родившимися, наслаждаемся экскурсией.

Моряки добродушно засмеялись. Физиономия русского «дипломата» плохо сочеталась с понятием наслаждения.

– Ничего, сэр, скоро привыкнете, – заверил молодой черноволосый Галлахер. – Мы тоже когда-то привыкали, зато теперь на суше чувствуем себя неуверенно, хочется поскорее в море.

«Не дай бог», – подумал Павел.

– Это Норвегия? – кивнул он на узкую полоску суши.

– Норвегия, – подтвердил Уоткинс. – Немцы ее оккупировали. Здесь иногда подводные лодки шныряют, не дают спокойно наслаждаться природой. Но когда видят крейсер и противолодочные катера, как правило, уходят, не хотят связываться. Так что вам нечего переживать, сэр. Вероятность нападения незначительна. Здесь и наши подлодки иногда появляются, не дают нацистам заниматься разбоем.

Уоткинс извлек из недр комбинезона пачку английского «Ротманса» и выудил сигарету. Галлахер потянулся к его пачке, тоже подцепил «курительную палочку». Уоткинс протянул пачку Романову.

– Держите, сэр. Берите всю пачку, у нас еще есть. Мы видели, что у вас закончился табак. Держите, не отказывайтесь, это хорошие сигареты.

– Поставщик двора его королевского величества, – пошутил Галлахер.

– Спасибо, парни.

– Ты заметил, Гарри? Сегодня слишком близко подошли к Норвегии, – подметил Галлахер. – Обычно ее не видно. Приборы, наверное, барахлят.

– Глаза у них барахлят, – проворчал Уоткинс. – Какой толк от этих приборов, если Норвегию видно невооруженным глазом?

– Женщины вашей что-то не видно, сэр, – поколебавшись, произнес Галлахер. – Она хорошо себя чувствует, не укачало?

– С коллегой все в порядке, – уверил Павел. – Небольшой приступ морской болезни и крепкий детский сон.

Англичане засмеялись.

Из-за надстройки выбрался старпом Джерри Флеминг и стал ворчать: «Вот вы где, обыскались уже! А ну, марш в машинное отделение, там помощь требуется!» Моряки побросали окурки и потащились выполнять свои обязанности.

В хвост конвоя по левому борту проследовал и растворился в полумраке катер, увешанный глубинными бомбами. «Возможно, что-то случилось», – машинально отметил Романов. В штатной ситуации корабли королевского флота расходятся правыми бортами. Он проводил глазами катер, повернул голову и вздрогнул. Рядом стояла женщина в непромокаемой брезентовой накидке, обнимала себя за плечи и пристально смотрела вдаль.

– Испугала, Нина Ивановна, – выдохнул Павел. – Не заметил, как ты подкралась.

– Что за контрразведчик ты такой, Павел Сергеевич, если не видишь, как люди к тебе подкрадываются? – проворковала женщина.

Ее знобило. Павел обнял Нину и прижал к себе. Она безропотно прильнула к майору и положила голову ему на плечо. Он поцеловал подчиненную в висок. Ее кожа казалась горячей.

– Эй, товарищ Ушакова, – забеспокоился Павел, – в чем дело? Ты не заболела? Болеть запрещено, забыла? Ко дню прибытия ты должна быть в форме.

– Буду, товарищ майор, – прошептала женщина. – Пока доплывем, можно несколько раз заболеть, вылечиться и снова заболеть. Все в порядке, просто укачало. Надоело в гальюн бегать – полощет без конца. Постою минутку, все пройдет.

Павел нагнулся и поцеловал ее в губы – исключительно в целях профилактики простудных заболеваний. Нина вздрогнула, но тут же расслабилась, подняла голову и ответила на поцелуй. Удивленно присвистнул пробегавший мимо матрос: дескать, этим русским ничто не чуждо. Павел развернул девушку к себе, поцелуй стал более страстным. Первые мгновения она отвечала, потом опомнилась, отстранилась, перевела дыхание.

– Паша, ты чего? Тут же полный корабль посторонних глаз… – она озиралась. – Что за свобода нравов? Да и наши могут подняться…

– Не поднимутся, – уверил майор. – Они же видели, что ты на палубу пошла. Значит, со мной стоишь. Не поднимутся, а то по шее получат… Эх, Нинок, где бы нам с тобой уединиться на этом чертовом корабле? Может, в трюм пойдем?

Девушка прыснула.

– Опомнитесь, товарищ командир, чему мы учим наших английских союзников? Они уже дырку во мне протерли. Нет, вы можете, конечно, приказать, если уверены, что это связано с выполнением задания…

– Ладно, – он отпустил девушку, отступил к лееру, успокоился. – Прости, Нина Ивановна, не о том подумал.

– Все в порядке, Паш, ну что ты как маленький… – она подняла голову и посмотрела на него большими печальными глазами.

Их отношениям не хватало простой человеческой романтики. Не было времени добыть и подарить шоколадку, сбегать на ближайший луг, чтобы нарвать полевых цветов. Все второпях, на скорую руку, как придется. У Павла порой щемило сердце, когда он смотрел на эту женщину.

Нине Ивановне недавно исполнилось тридцать лет. Она всегда была собранна, вдумчива, принимала взвешенные решения. Жалостью к врагам Нина Ивановна не страдала, Павел лично наблюдал, как она расстреляла двух полицаев, прибывших за сброшенной на парашюте рацией. При грузе был еще радист, но до земли он живым не добрался. Осенью 41-го года Нина Ивановна потеряла годовалого сына вместе с матерью и отцом – они пытались вывезти ребенка из осажденного Ленинграда. Бомба разнесла переполненный автобус. Месяцем ранее Нина потеряла мужа, он сражался на Западном фронте, командовал взводом, не вышел из окружения под Вязьмой. Очевидцы видели, как он с гранатой бросился под танк, и после взрыва там не осталось никого живого. Два года Нина приходила в себя. Служила в радиотехническом отделе, писала шифры. Потом перевелась в оперативное подразделение.

– Обними, а то замерзну. – Она прижалась к Павлу и закрыла глаза. – Хорошо мне с тобой, Павел Сергеевич. Только неправильно все это. Свои не настучат, но наши с тобой амурные отношения все равно вскроются. А они мешают службе и потому разлучат нас с тобой когда-нибудь. А если и не разлучат, все равно не кончится это дело добром.

– Отставить панические настроения! – рассердился Павел. – Никто из нас не умрет, по крайней мере, на этой войне. А сейчас нам и вовсе беспокоиться нечего – едем в страну, где не ведутся боевые действия.

Они постояли несколько минут. Понятливо хмыкали проходившие мимо матросы. «Мэм, зачем вам эта Россия? Оставайтесь у нас, в Англии!» – бросил кто-то. Нина не поняла. Павел выразительно покосился на остроумца в брезентовом комбинезоне, и тот мгновенно умолк. Мысль крутилась в голове: «Найдется ли на судне уединенное местечко? Надо провентилировать обстановку, походить, осмотреться… Детский сад какой-то! До какой же степени расхолаживает безделье!»

Снова усилился холодный ветер, забрался за воротник. Он потянул девушку на лестницу – хватит уже проветриваться. Войдя в надстройку, в царство пота и мазута, он взял ее за плечи, прижал к себе и отыскал холодные губы (почему они такие холодные?). Прошла минутная слабость, девушка съежилась, ощетинилась, от прежней взаимности не осталось и следа.

– Все, Паша, хватит, пойдем, успеем еще.

Она спускалась первой, держась за хлипкий поручень. Шахту освещала лишь тусклая лампочка, приходилось ощупывать ступени ногой, прежде чем ступить.

Когда они спустились на середину пролета, судно потряс удар. Торпеда попала в машинное отделение, повредила двигатель и проделала жуткую пробоину в борту. Взрыв был оглушительный, заложило уши. Романов удержался на ногах, присел, схватившись за леер. Нина, крича, скатилась по ступеням. Ужас придавил ее к полу, волосы встали дыбом. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Судно накренилось, кричали люди, топали где-то внизу. Весьма удивительно, но лампочка продолжала гореть – значит, основной генератор не пострадал.

Павел спрыгнул вниз по ступеням, упал на колени перед распростертой Ниной, лежавшей в какой-то нелепой позе. Он осторожно приподнял ее голову, облегченно выдохнул – жива! Девушка жалобно застонала, зашевелилась.

– Ты в порядке? – прокричал Павел. – Ничего не сломала?

– Не знаю, Пашенька, вроде нет… Что это было?

Она попыталась приподняться. Павел схватил ее под локти, поставил на ноги и прижал к стене. Нина перевела дыхание и обняла его за плечи.

Еще никто не знал, что две подлодки незаметно подкрались к конвою. Одна ударила по «Глазго», другая – по крейсеру «Вестминстер». Последний пострадал в меньшей степени, остался на плаву и продолжил движение. Все силы команды были брошены на сохранение живучести судна. С «Глазго» все было хуже, судно дало опасный крен. Трещали, рвались переборки. По коридору топали матросы, хлопали двери кают. Кто-то пробежал мимо – кажется, старпом Джерри Флеминг, – запрыгал по лестнице, но оступился, ударился челюстью. Его схватил за шиворот и толкнул в спину бежавший следом. Матросы валили с палубы наверх, пробегали мимо. Судно сотрясалось, скрежетало составными частями.

Нина хрипела. Павел прижал ее к стене, ждал, когда пробегут матросы. Лезть в эту сутолоку было чревато переломами. Снова кто-то упал. Переломился слабый поручень, не рассчитанный на такие нагрузки.

– Командир, это мы… – бубнил Вадим Молчанов, вываливаясь из коридора. – Гришка где-то здесь был…

– Да здесь я, куда же денусь с этой подводной лодки. – Заречный пробивался к товарищам. – Товарищ майор, хана кораблю! Не удержится он на плаву, спасаться надо… Нина Ивановна, ты в порядке?

Женщина жалобно стонала, ее трясло – падение с лестницы не прошло даром.

– Должны отбиться, – хрипел Молчанов. – На «Вестминстере» хорошее вооружение, плюс противолодочные катера.

Вторая торпеда ударила в левый борт, пробила корпус ниже ватерлинии. Судно вздрогнуло, в трюме прогремел взрыв. Крики усилились. Погасла единственная лампочка.

Григорий не растерялся, включил фонарь и первым прыгнул на опустевшую лестницу. Одеты были «дипломаты» как попало, едва натянули обувь и верхнюю одежду. Мелькнула мысль: «Документы остались в каюте. И не только документы, все там осталось!» Но возвращаться было равноценно самоубийству. Заречный схватил под локоть Нину, поволок ее по лестнице. Девушка качалась. «Останки» поручня висели, пришлось прижиматься к стене. Вскрикнул Молчанов – треснула ступень, нога провалилась в пустоту. Павел схватил его за шиворот и вытащил из ловушки, едва не сломав ему щиколотку. Фонарь покатился по уцелевшим ступеням, но это не имело значения – палуба была рядом. Люди выбирались наружу, помогая друг другу. Крен был сильный. Григорий не устоял, заскользил к борту, махая руками. Он ударился плечом, заорал от острой боли.

Люди сбились в кучу. Картина была безрадостной, судно тонуло. Кто-то кричал, что погиб капитан – он находился в машинном отделении в момент пуска торпеды. На судне имелись две вместительные спасательные шлюпки – достаточно для двух десятков человек.

Подводная лодка оставила в покое гибнущее судно и отправилась искать другую мишень. «Хэмилтон» шел по правому борту на расстоянии полутора кабельтовых, торопясь покинуть опасную зону. На судне снаряжали шлюпку для помощи терпящим бедствие. Но как доплыть в такой шторм? Море бурлило, перекатывались гигантские волны. Дул промозглый ветер. «Вестминстер» шел по курсу, судно держалось на плаву, работали двигатели. Но на нижней палубе что-то горело – из разбитых иллюминаторов вырывалось пламя. Моряки сбрасывали глубинные бомбы, и они рвались под судном, усиливая волну.

На «Глазго» уцелела одна шлюпка, вторая была разбита вдребезги. Скрипела лебедка – моряки спускали на воду уцелевшую посудину. Суденышко перекосилось, заклинило шестерню. Раздался душераздирающий треск, штанга лопнула, и остроносая шлюпка повисла в воздухе. Матросы столпились на борту, кричали. Кто-то вскарабкался на борт, прыгнул, вцепившись в трос, стал сползать по нему к задранной корме лодки. Но едва ли в подобных условиях можно было провести починку.

– Товарищ майор, они не спустят шлюпку! – крикнул Заречный. – А если и спустят, нам не хватит места! Половине матросов не хватит! У вас есть идеи, товарищ майор? До берега вплавь не доберемся!

– Товарищи, я плавать не умею… – стонала девушка.

– Успокойтесь, Нина Ивановна, – нервно засмеялся Молчанов. – Будь вы хоть трижды призер по плаванию – больше двадцати метров в этой воде не проплывете!

Полезных мыслей в голове не было. Павел вцепился в леер и потрясенно смотрел, как матрос болтает в воздухе ногами. Его руки разжались, он полетел вниз, ударился головой о край шлюпки и исчез в бурной воде. Назад он не выплыл.

Волна захлестнула тонущее судно. Нина закачалась, чуть не выпала за борт. Павел схватил ее за талию, оба повалились под леер. Оперативники ругались матом, забыв про свою интеллигентную сущность. Романов поднялся, повертел головой, чтобы быть в курсе событий. Кое-кто недавно назвал его удачливым? Спасибо вам огромное, товарищ комиссар государственной безопасности второго ранга!

Помощь с «Хэмилтона» не спешила, у команды возникли трудности. Шлюпка, отправленная на выручку, перевернулась, и членам команды, оставшимся на борту, пришлось спасать своих.

Из пелены возник британский противолодочный катер. Он обогнул с носа терпящее бедствие судно. На передней палубе толпились моряки. Капитан принял решение забрать команду с «Глазго». Матросы встретили ликованием появление катера – свистели, орали, махали. Катер приближался, светя бортовыми огнями.

Но немецкая подлодка, оказывается, никуда не делась. Она таилась в пластах воды, поджидая добычу. Субмарина произвела торпедный пуск и ударила почти в упор ниже ватерлинии. Катер вздрогнул, его повело в сторону. В борту образовалась пробоина, туда мгновенно хлынула вода. В трюме взорвались боезапасы, судно мгновенно превратилось в пылающий факел. Люди метались в огне, прыгали в воду. Пламя с катера перекинулось на нос «Глазго». Вспыхнул бушприт, занялись горючие материалы обшивки. Катер тонул стремительно, через несколько мгновений на плаву осталась только горящая надстройка. Несколько человек барахтались в воде, борясь за жизнь. Но это были тщетные усилия. Прогремел очередной взрыв – теперь на капитанском мостике, разлетелись пылающие обломки. Доносились слабеющие крики. С борта «Глазго» спрыгнул в воду отчаянный матрос – хотел помочь своим товарищам на катере. Его накрыл горящий обломок обшивки – матрос даже крикнуть не успел.

«Глазго» уходил под воду. Матросы метались, еще не расставшись с надеждой спустить шлюпку. Их было человек пятнадцать, остальные не выжили. Шлюпка улеглась на воду, но криво, зачерпнула бортом.

– Пойдем, – решился Павел. – Они должны нас взять, не имеют права бросить.

Молчанов кинулся первым.

В этот момент немецкие подводники решили ускорить процесс и влепили в борт «Глазго» третью торпеду. Она попала чуть ниже того места, где толпились люди. Шлюпку сорвало с тросов, она переломилась пополам и перевернулась. Взрывом половину матросов убило на месте, остальные посыпались в воду. Многие тут же всплывали мертвые. Скалился, разбросав конечности, старпом Джерри Флеминг. Повис, зацепившись коленом за леер, мертвый боцман Хартман.

Молчанов споткнулся, остальные тоже попадали. Нина скрипела зубами, сжимала в бессильной ярости маленькие кулачки. Стонал Заречный, растирал отбитый затылок. Павел на коленях подполз к Молчанову и перевернул безжизненное тело. В переносицу вонзился огрызок трубы, оторванный взрывной волной. В глазах осталась ярость. Смерть была мгновенной, он даже не понял, что произошло.

Дальнейшие события Павел помнил смутно. Ноги подкосились, в ушах фонило. Контузило не сильно, но полоскало, как после бурной попойки. На палубе валялись трупы, несколько тел качались на воде. В пяти метрах от борта плавала перевернутая шлюпка – вернее, то, что от нее осталось. Рядом висели еще тела, какие-то обломки. Палуба «Глазго» уходила из-под ног, ее захлестывала вода. Майор что-то кричал, злился на бестолковых подчиненных. Доплыть до лодки не так уж сложно – подумаешь, прохладная вода! Еще не зима, есть все возможности выжить! Шлюпка – единственный шанс, больше зацепиться не за что. Только подтащить ее к судну, к сожалению, нечем, под рукой нет подходящего багра. Нина стояла на коленях, держалась за живот – ее рвало. Девушка плохо понимала, что происходит и зачем ее тащат в ледяную воду. Что произошло с Заречным? Павел не понял. Григорий был готов плыть, кричал, что они должны вместе оказаться в воде, а Нина пусть держится между ними – сама не доплывет, надо ее поддержать. Павел не возражал. Вода уже поднялась до колен, верхняя палуба скрывалась из вида. Можно было не прыгать, просто сойти в воду. Но Гриша оступился, наглотался воды и всплыть уже не смог. Павел оказался в ледяной воде, холод продрал до костей. Онемели конечности. Груз одежды тянул на дно. Он погрузился с головой в стылую воду, но опомнился, пришел в себя, стал работать конечностями – всплыл. Это был форменный ужас. Нина стояла по колено в воде, тянула к нему руки, обмерев от страха. Некстати вдруг вспомнилось, что девушка не умеет плавать. Не научили ни семья, ни школа. Образование дали, вырастили достойного советского гражданина, а вот сладить с ее комплексами и демонами не смогли.

– Паша, где Заречный? – бормотала Нина. – Не выныривает. Он, кажется, головой ударился.

Павел повертелся в ледяной воде, нырнул, пошарил руками вокруг себя. Наткнулся на безвольное туловище, но оно выскользнуло из рук, словно угорь. А когда вынырнул, обнаружил перед собой мертвое лицо Гриши Заречного. Кровь вытекала из раскроенного черепа, тут же смывалась водой. Глаза молодого оперативника были распахнуты до предела. Легкие наполнились водой, поэтому долго на поверхности тело не продержалось, стало тонуть. Последней исчезла рука с искривленными пальцами.

Нина глотала слезы, не решаясь шагнуть с затопленной палубы. Романов подплыл к девушке, схватил ее под мышки. Нина ахнула, и через мгновение оба оказались в воде. Он сам наглотался, греб свободной рукой. Подтащить перевернутую шлюпку было невозможно, даже переломанная она была очень тяжелой. Жилы рвались, круги плясали перед глазами. Он плохо помнил, как затаскивал девушку на киль, за что хватался, срывая ногти. Она держалась, подтягивалась. Днище шлюпки было широким, девушка перевалилась через киль и лежала, хватая воздух.

Он прохрипел:

– Не шевелись, восстанавливай дыхание…

Павел лез на шлюпку, теряя последние силы. Схватился за выступ, подтянулся. В глазах темнело, он словно погружался в анабиоз. Холод в эту минуту был не актуален, он ничего не чувствовал. Море бурлило, шлюпка ходила ходуном, стылый ветер налетал порывами. Нина лежала рядом, издавала слабые звуки. Шлюпку относило от места катастрофы. Звуки боя давно прекратились, только ветер утробно выл да гудело море…

Через несколько минут вернулась способность шевелиться. Павел перевернулся на спину, приподнял голову. Кашель вывернул наизнанку.

Шлюпка медленно барражировала по волнам. «Глазго» затонул вместе с надстройкой и всеми палубами. На поверхности моря остались лишь обломки – элементы палубы, деревянной обшивки, несколько мертвых тел. Часть из них за что-то зацепилась, остальные дрейфовали вслед за шлюпкой. Из воды торчала искривленная рука с растопыренными пальцами. Мрак покрыл Норвежское море. Немецкие подлодки удалились, выполнив свою миссию.

Прийти на помощь товарищам моряки не смогли. Второй противолодочный катер, очевидно, тоже потопили. На «Хэмилтоне» и «Вестминстере» мерцали бледные огни. Суда конвоя находились далеко, и уже было ясно, что они не вернутся. Прислушавшись, майор различил отдаленный гул и звуки разрывов. Значит, субмарины еще не ушли, завершали начатое, а моряки оборонялись. Но их также ожидала печальная участь. Суда потеряли подвижность, стали удобными мишенями и не имели шансов дойти до своего порта.

Нина застонала, стала вздрагивать. Задрожали слипшиеся ресницы. Павел потянулся к ней. Девушка дрожала от холода, пыталась расклеить сведенные судорогой губы.

Тихие звуки привлекли внимание. Майор насторожился. Среди обломков мелькали две головы. Они принадлежали явно не мертвецам. Люди вяло загребали слабеющими конечностями, перекатывались через волны. Павел стал махать, что-то сипеть. Его видели – выжившие матросы направлялись к шлюпке. Лица знакомые – Уоткинс и Галлахер. Впрочем, доплыл только один – до шлюпки оставалось четыре метра, когда у Уоткинса кончились силы. Он больше не мог грести и некоторое время просто оставался на плаву, хватая воздух. В его глазах стояла беспробудная тоска. Майор не мог ему помочь – сползи он в воду, погибли бы оба. Волна захлестнула моряка, и его голова пропала. Молодой черноволосый Галлахер издал протестующий возглас, подался к товарищу. Силы еще не иссякли. Он завертелся, нырнул, но это было бессмысленно. Павел хрипел: «Матрос, давай сюда…» Галлахер плыл тяжело – отказывали руки. Майор обхватил локтями киль, сполз ногами в воду. Матрос догадался, совершил рывок на последнем издыхании и схватил Романова за ноги. Тот едва не сполз в воду, тужился. Галлахер карабкался по нему, как по лестнице. Наконец добрался до киля, откатился в сторону. Потом схватил майора за шиворот, подтащил к себе. Они лежали, окончательно лишившись сил, – один на животе, другой на спине, – и тяжело дышали.

Способность шевелиться вернулась не скоро. Шторм улегся, но волны продолжали плавно вздыматься. Место катастрофы отдалялось. Зрение отказывало, перед глазами стояла пелена. Рассчитывать на помощь не приходилось. Ни в одной стране мира моряки не бросают своих, но сегодня они физически не могли помочь. Шлюпка дрейфовала не в одиночестве – трупы и обломки разбросало повсюду. Берег почти не приближался.

– Спасибо, приятель… – выдавил из себя Галлахер.

– Все в порядке, дружище… Я ничего не сделал… Лежи, набирайся сил…

Он повернулся к девушке. Нина скорчилась в позе зародыша, поджала локти под живот. Ее глаза были открыты наполовину. Девушка мелко дрожала. Павел обнял ее, погладил по голове.

– Нин, ты как?

– Я здесь, Павлуша… – она едва шевелила губами, смотрела в одну точку. – Полежу немного, все хорошо будет…

Он оставил ее в покое – помочь все равно было нечем. Быстрее бы добраться до берега, найти возможность развести костер…

– Эй, приятель, как тебя зовут? – прошептал Галлахер.

– Павел. Если по-вашему, то Пол.

– Понятно… А я Ларри. Родом из Кардиффа. Потом жил в Дувре, там у меня родители… Ты русский?

– Есть грех, дружище.

– Всякое бывает, – Галлахер затрясся в беззвучном смехе. – Это твоя подруга?

– Это моя коллега… по дипломатической службе… Ты уверен, что перед нами Норвегия?

– Парень, посмотри на карту, здесь нет ничего, кроме Норвегии.

– Хорошо, Ларри, при случае обязательно посмотрю.

Он откинул голову. Силы не спешили возвращаться. Перевернутая шлюпка мерно покачивалась. Три тела лежали рядом.

Обморок был долгим и черным, как ночь. Майор провалился в него, как в пропасть, время остановилось.

Очнулся, когда усилилась качка, и машинально ощупал свернувшуюся рядом девушку. Она не пошевелилась.

Донесся гул – в прибрежных водах рокотал прибой. Павел приподнялся. Картинка в глазах стала четче. Шлюпка подходила к берегу. Он выплывал из сизой хмари – скалистый, изрезанный, заваленный белесыми камнями. Светлела полоска пляжа. На обрывах грудились хвойные деревья – невысокие, разлапистые. До берега оставалось не больше кабельтова.

– Скоро доберемся, Пол, – прошептал Галлахер. – На берегу вроде нет никого.

Нина все еще не шевелилась. Павел потряс ее. Девушка не реагировала. Дыхание сперло в горле. Он встал на колени, осторожно перевернул Нину на спину. Глаза у девушки были закрыты, лицо отливало страшной синью. Скулы обострились, рот был приоткрыт. Майор похолодел. Он тряс ее за плечи, прикладывал ухо к груди, зачем-то начал делать искусственное дыхание рот в рот. Сердцебиение отсутствовало, пульс не прощупывался. Нина Ивановна была холодна, как лед. Но Павел не оставлял попыток: мял ей грудную клетку, пытаясь завести сердце, упрашивал очнуться. Галлахер привстал, подтянул под себя ноги и стал мрачно смотреть на его потуги.

– Пол, прекращай, девушка мертва. Сердце остановилось от переохлаждения.

Но почему? Остальные ведь живы! Девушка не дышала, и он не знал, как вернуть ее к жизни. У него отнялись конечности, он лежал на перегибе днища и потрясенно смотрел в мертвое лицо.

За что ей такое? Потеряла родителей, дочь. С дальней родней Нина виделась редко, они только обменивались письмами. Часто смотрела на фотографию девочки с косичками и украдкой плакала…

Качка усилилась, шлюпка входила в полосу прибоя. До берега оставалось 70 метров. Волны подросли, со шлепками они разбивались о камни. По курсу все так же светлела полоска пляжа – хорошо, что вынесло не на камни.

Бороться со стихией не было смысла. Мощная волна захлестнула и перевернула шлюпку, она ударилась о подводные камни. Заскрежетало дерево, шлюпка окончательно развалилась. Мужчины оказались в воде. Галлахер вскричал – его едва не накрыло обломками конструкции. Павел бросился спасать парня, но тот уже вынырнул с выпученными глазами. Из рассеченного виска текла кровь. Но под ногами было дно! Воды – по пояс!

Ноги подкашивались. Павел держался за какие-то доски, приходил в себя. Нина оказалась рядом, он схватил ее под мышки и прижал к себе. Голова девушки безжизненно свесилась. Он целовал ее омертвевшее лицо и чувствовал, как сходит с ума. Потом перехватил поудобнее, стал вытаскивать на берег. Галлахер шел сзади, пытаясь вразумить своего приятеля, потом догнал, помог нести. Они вынесли тело на берег, пристроили на сухое место и рухнули сами.

Ночь продолжалась. Угрюмые тучи плыли над головой. Утробно рокотал прибой, волны с шипением выносились на пляж. Конечности начинали подмерзать.

Мертвое тело мужчины дотащили до обрыва, положили его в трещину, а лицо накрыли капюшоном. Павел ползал на коленях, сгребая камни. Бугорок получился маленький, но больше и не требовалось…

Товарищи по несчастью привалились к глиняному откосу и безучастно смотрели, как на берег выносятся упругие волны. На душе было пусто, голова не работала. Пока еще не было возможности оценить масштаб случившейся катастрофы.

– Норвегия, говоришь…

Слова, как колючие ежи, выбирались из горла. Не за горами двустороннее воспаление легких, если не что похуже.

– Норвегия, Пол, – подтвердил Галлахер. – А вот в каком месте этой чертовой Норвегии мы находимся, даже не спрашивай.

В отличие от Швеции, сохранившей нейтралитет, в Норвегии господствовали фашисты. Германия оккупировала страну в далеком 40-м году. Сопротивление длилось два месяца, потом прекратилось. Норвежская рабочая партия, находившаяся у власти с 33-го года, строго соблюдала «пацифизм». В это время на территории страны находились 13 немецких дивизий, значительные силы авиации и флота, что позволяло контролировать не только страну, но и всю береговую полосу.

– Куда пойдем, товарищ Ларри?

– Не знаю, сэр Пол. Надо подождать, вдруг еще кто-нибудь выжил. Не может такого быть, чтобы выжили только мы с тобой.

– Хорошо, давай ждать. Но не забывай, Ларри, еще немного, и мы околеем от холода, и пневмония – это лучшее, что нам светит.

Карта Северной Европы проплыла перед глазами. Норвежская береговая полоса – длинная, полторы тысячи километров. Далее – Северное море, где шныряют немецкие суда и подводные лодки. На юге – нейтральная Швеция, наводненная фашистскими агентами, огромный кусок Балтийского моря, Польша, Германия, Голландия, и, что характерно, везде стоят германские войска и шныряют немецкие суда и подлодки. Союзники по антигитлеровской коалиции тоже не подарок, особенно если попасть к ним без документов и внятной легенды. Да и где эти союзники? Сидят по своим странам, обещают открыть второй фронт и все никак не откроют. Возвращаться в Советский Союз? Каким, интересно, образом? Отыскать лодку, выйти в море и ждать попутное судно, чтобы добраться до Мурманска? Немецкая береговая охрана от хохота сдохнет.

– Ты прав, Пол, надо идти, – обреченно промолвил Галлахер. – Бессмысленно ждать у моря погоды. К тому же можем наткнуться на германские патрули. Доберемся до ближайшей деревни, попросим сухую одежду, отогреемся. В конце концов, немецкий плен не самое худшее, что нас ждет, – подытожил Ларри.

– Шутишь? – вспыхнул Романов. – Что может быть хуже немецкого плена? Люди там мрут миллионами от голода, холода, тифа! Что может быть позорнее? Ты просто не знаешь, Ларри, что происходит с нашими пленными! Лучше уж покончить с собой, если нет другого выхода.

– Ну не знаю… – засомневался Ларри. – Я слышал, ваш Сталин не подписал Женевскую конвенцию 29-го года касательно обращения с военнопленными. Никто не мешал ему это сделать, но он отказался. Так чего же вы хотите? Насколько я знаю, пленные англичане и французы содержатся в сносных условиях.

Павел промолчал. Огульный патриотизм и восхваление всего советского – просто глупо. В царской армии плен не считался преступлением, пленных почитали за мучеников, им сохраняли звания, награды, денежное довольствие. Пребывание в плену входило в срок службы. Но большевики отказались соблюдать Гаагскую конвенцию 1907 года, и в результате 18 тысяч красноармейцев, попавших в плен во время советско-польской войны, умерли в польских лагерях. Советское правительство о них и не вспомнило, хотя имелись все шансы вернуть бойцов на родину. Работу Гаагской конвенции назвали образцом лицемерия западной дипломатии. Сдача в плен в Советском Союзе приравнивалась к преступлению. Никого не волновало, что тебя контузило, кончились боеприпасы и даже нечем покончить с собой. Защищать права своих пленных советское правительство отказывалось решительно. Их содержали в нечеловеческих условиях, они гибли сотнями тысяч, и до них никому не было дела.

– Сдавайся, если хочешь, – вздохнул Павел. – А я все же побегаю. Глядишь, что-нибудь выгорит.

План отсутствовал. Все, что овладело разумом, – гибель членов группы и невозможность выполнить задание. Да и не было резона составлять планы. Все закончилось быстро и плачевно.

Они прошли вдоль обрыва, забрались по уступам наверх и устремились по жухлой траве к молодому леску. Добежали до косогора, и тут прозвучал резкий окрик:

–Хальт!

Из-за деревьев выступили несколько человек. Свет фонаря ужалил глаза. Павел зажмурился, но успел различить ненавистную форму и приставленный к бедру автомат МР-40. Оба встали как вкопанные. Ларри непроизвольно попятился – страху не прикажешь. Прогремела предупредительная очередь. Паренек не разобрался, пустился наутек. Пролаяла вторая очередь – теперь на поражение. Ларри повалился, взмахнув руками, по спине расплылись кровавые разводы. Один из немцев что-то насмешливо бросил, остальные засмеялись.

– Ко мне! – прозвучала команда.

Павел стоял неподвижно, мрачно разглядывая собственные ноги. Автоматчик выстрелил, майор не реагировал. Поднять руки, сдаться в плен? Это самое позорное, что можно представить на войне. Но как же, черт возьми, хотелось жить!

Это были солдаты береговой охраны. Им сообщили о побоище в морских водах и приказали выставить дозоры на случай, если море кого-нибудь вынесет. Вот и дождались.

Вразвалку подошли двое – хорошо утепленные, обвешанные оружием, явно не голодающие и никогда не бывавшие на Восточном фронте (иначе не вели бы себя так самоуверенно).

– Руки за голову! – прорычал солдат. – Ноги расставить!

Майор, поколебавшись, выполнил приказ. В живот уткнулся ствол, и он охнул от боли. Солдаты снова засмеялись – вот весельчаки! Почему везде они? Куда судьба ни кинет – повсюду эти ненавистные мундиры.

В голове возникли укоризненные глаза Нины Ушаковой. Ярость ударила в голову. Он наподдал ногой по стволу автомата, сверху вниз, со всей силы. Оружие выпало из рук немца, а в следующее мгновение солдат получил в зубы и отпрянул, схватившись за челюсть. Остальные оторопели от такого «неподобающего» поведения. Сил на второй пинок не осталось. На майора набросились втроем, сбили его с ног, стали топтать. Солдаты что-то злобно выкрикивали, наращивали силу ударов. Искры сыпались из глаз, сознание балансировало на ниточке. Павел закрыл голову руками и свернулся в позе эмбриона. Его били по плечам, по почкам, отдельные удары прилетали в голову. Все труднее было сохранять сознание, но он держался, мысленно зачитывал детскую считалку. Заключительный удар был самым жестоким – словно череп раскололся. Но он молчал, стиснув зубы.

«Не могут они знать, что я русский. Одет в штатское, в карманах – никаких документов, только отсыревшая пачка английских сигарет… Впрочем, разницы нет, все равно сейчас убьют».

Солдаты отошли, и он со стоном перевернулся на спину. Русский мат застрял в горле, белый свет не увидел. Солдат, стоявший прямо над душой, передернул затвор. «Ну вот и все. Умираешь на чужбине, товарищ майор. Никто не найдет твой труп, и навсегда ты останешься пропавшим без вести», – подумал Павел.

Но что-то пошло «не так». Подошел еще один военный – видимо, младший командир – и злобно каркнул: «Оставить его!» Разочарованный солдат опустил автомат. Павла больше не били. Его безвольное тело подхватили под мышки и потащили. Ноги волоклись по кочкам и корягам – солдаты не церемонились. Боль прошла. Сознание постепенно уплывало и в какой-то момент закатилось окончательно, как ясно солнышко.

Глава 3

Память об этой ночи сохранилась частично.

Пленника не убили, хотя имели все основания. Видимо, в Европе солдаты вермахта не отличались такой свирепостью, как в Советском Союзе.

Сознание отчасти вернулось, когда Романова грузили в машину. Над солдатом, получившим в челюсть, потешались, советовали держаться подальше от полумертвых английских моряков. В сознании блеснуло: «Вот именно. Именно от английских и никаких других. Рановато еще умирать, товарищ майор, ты можешь принести пользу своей Отчизне. И не вздумай издать хоть один звук по-русски!» С этого момента он только мычал и вяло бормотал бессвязные английские слова. Он катался по полу в трясущемся кузове, а солдаты играли им в футбол, пока их действия не пресек все тот же строгий унтер-офицер. Настигло обширное беспамятство, потом стал терзать кашель.

Смутно вспоминалось натопленное деревянное помещение, где он валялся в окружении стонущих людей. Он стащил с себя сырую одежду, забросил на дощатую балку. Сердобольные люди укрыли его сухой мешковиной, под которой он трясся, а потом уснул. Организм выдержал, все ограничилось кашлем и проблемами с горлом – он с трудом произносил слова, звуки искажались, он не узнавал свой голос. В текущей ситуации это выглядело плюсом. После третьего пробуждения майор натянул на себя подсохшую одежду и снова провалился в беспамятство. Кто-то совал ему еду в эмалированной миске. Павел машинально жевал пересоленную кашу, потом давился чуть подкрашенной водичкой, отдававшей тиной.

Он находился в утепленном дощатом бараке, здесь было много соломы и тюфяков. Валялись люди – одни кашляли, другие вели беседы. Размытые силуэты блуждали по бараку. За пределами узилища звучала немецкая речь, лаяли овчарки. Это был пункт временного содержания арестованных – кого именно и для чего, оставалось неясным. В бараке говорили по-норвежски – язык был незнаком, непривычен для уха. Из хмари выплывали серые лица – небритые, мучнистые, с безжизненными глазами.

В Норвегии сопротивление нацистам было не столь активно, как в СССР, но все же народ противился оккупации – действовало подполье, вооруженные группы. Периодически фашисты отлавливали и уничтожали местных патриотов, а самых здоровых отправляли в концлагеря в качестве дармовой рабочей силы. Покойный Ларри Галлахер был в чем-то прав – арестантов содержали не в самых скотских условиях. Издевались нечасто, иногда кормили, дважды в день выводили в отхожее место – оно располагалось здесь же, помещения связывал закрытый коридор. Нужник был примитивный, представлял собой отверстия в полу, отгороженные хлипкими стенками.

На третий день Павел окончательно пришел в чувство, но не подавал вида, передвигался, как парализованный. Он ни с кем не общался, а если к нему обращались, строил глупое лицо и отделывался бессвязным лепетом.

Однажды в барак вошли военные. Они поблуждали по помещению, потом кого-то вывели, при этом несчастный не хотел идти, сопротивлялся. Забросили в барак двух избитых мужчин, они доковыляли до свободного места и рухнули без сил. Бедолаг рвало кровью, они задыхались.

Объявился офицер в щеголеватой шинели. Медленно, словно смакуя процесс, он прошелся по бараку, постукивая по бедру палочкой, и впивался цепким взглядом в арестантов. На фуражке поблескивал зловещий символ СС «мертвая голова», а в петлицах красовались готические руны. Майора советской контрразведки он также удостоил взгляда, но задерживаться не стал.

Линия поведения пока не выстраивалась, да и есть ли в ней смысл, если в любую минуту могут расстрелять? Но надо выжить – это Павел решил твердо. От его смерти в этом мире ничего не изменится, а принести пользу он еще мог.

В какой-то момент появился говорливый сосед – нервный мужик в рваной безрукавке. Он постоянно чесался и обладал подвижной мимикой. Мужчина бегло говорил, глотая слова, и подмигивал глазом, изуродованным белесым шрамом. Павел пожимал плечами и объяснял знаками, что не понимает норвежскую речь. «Руссиск?» – принялся гадать на кофейной гуще субъект. Павел решительно помотал головой. «Франск? Недерланск? Поласк?» – выдвигал новые версии сосед. Очевидно, он был полиглотом. «Инглиш, – с натугой выдавил майор. – Ай эм эн инглишмен, андерстэнд?» Субъект нездорово возбудился, продолжил частить по-норвежски, похлопал майора по плечу. Полиглотом он все же не был, а вот информатором германских спецслужб – наверняка. Потом он затейливо растворился в пространстве и больше не возникал. За майором же пришли через пару часов, подняли, погнали к выходу. Сопротивляться было бессмысленно, и в любом случае требовалась определенность.

Поблизости от барака находился населенный пункт – однотипные строения с двускатными крышами и заброшенный промышленный объект за бетонным забором. В воздухе ощущалась близость моря. Сильный ветер теребил чахлую растительность. Уступами вздымались величавые холмы. Зрелище было красивым, и в иной ситуации Павел не упустил бы возможность полюбоваться природой. От свежего воздуха разболелась голова, стали заплетаться ноги. С поводка рвалась свирепая овчарка, ухмылялся упитанный обер-ефрейтор.

Допрос проходил в одноэтажной избе. Доставленного арестанта внимательно разглядывал немецкий офицер с насмешливыми глазами. Перед ним лежал пустой бланк. Обладатель униформы гауптштурмфюрера задумчиво постукивал карандашом по столешнице. Особой кровожадностью этот тип не отличался, представился по-немецки – Абель Гопплер, – озвучил свое звание, предложил присесть. Табуретка в комнате для допросов была с «секретом» – в центре сиденья выступал нестесанный сучок, чтобы заключенные не расслаблялись. Сидеть было неудобно, хотелось встать. Заключенный выглядел вялым, потухшим, говорил с трудом, болезненно сглатывая после каждого слова. Играть умственно заторможенного было несложно, он таковым и являлся.

Гауптштурмфюрер начал издалека: посетовал на ухудшение погоды, поинтересовался, нет ли у заключенного претензий к условиям содержания, не желает ли он выразить просьбу. Уместным ответом был бы смех, но Павел пожал плечами, пробормотал, что по-немецки не понимает и что он член экипажа британского судна и знает только английский язык.

– Ну, хорошо, – сухо улыбнулся Гопплер, переходя на язык короля Георга и премьер-министра Черчилля. – Английский так английский, – и повторил то, что было сказано ранее.

– Спасибо, меня все устраивает, – слабым голосом отозвался Павел. – Если можно, не возражал бы покурить…

– Извольте, мистер, – вместо удара в челюсть Гопплер извлек пачку немецких сигарет, дождался, пока трясущиеся пальцы извлекут сигарету, и щелкнул зажигалкой.

Крепкий табак скрутил горло, майор надрывно кашлял, но продолжал курить. В глазах офицера заблестела ирония.

– Вы хорошо говорите по-английски, господин офицер, – похвалил Романов. – Жили в наших краях?

– Нет, не жил, – отрезал ариец. – Расскажите о себе: кто вы, как оказались на британском судне, откуда и куда направлялись?

– Конечно, в этом нет ничего секретного, господин офицер. Но заранее прошу прощения, мне трудно говорить…

Первый экзамен он сдал. Сначала Гопплер слушал с интересом, потом рассказ заключенного начал утомлять, стало скучно.

– Хорошо, – перебил он. – Итак, я правильно вас понял? Вас зовут Джон Кирби, вы родом из Портсмута. Тридцать четыре года, моряк торгового флота его королевского величества, звание уоррент-офицер, то есть старший мичман. Возвращались на «Глазго» из Мурманска, куда доставили груз. Я не ошибся?

– Да, все правильно, господин офицер. Мы подверглись внезапному нападению. Думаю, это была подводная лодка.

– Почему я должен вам верить? При вас не оказалось никаких документов.

– А почему вы не должны мне верить? – недоумевал Павел. – На затонувшем судне весь экипаж состоял из британцев, больше там никого не было. Документы остались в каюте, у нас не было времени за ними возвращаться – судно стремительно тонуло.

– Какой груз вы доставили в Мурманск?

Павел старательно перечислил: продовольствие, армейская обувь, современные средства радиоэлектронной связи, металлорежущее оборудование… Другого он не знал – «недоофицеру» на судне много знать не положено. А что перевозили «Вестминстер» и «Хэмилтон» – он и вовсе без понятия. Но на крейсер в порту Мурманска после окончания разгрузки что-то доставили – небольшой опечатанный груз весом не больше тонны. Люди шептались, что это золото, которым расплачивается за поставки с Запада советское правительство. Лукавить в этом вопросе Павел не стал. Его слова нуждались в убедительном довеске. Если крейсер ушел, это не имело значения – весь мир знал, что помощь не бесплатная. Если крейсер затонул, немцы все равно золото не поднимут. Гопплер едва заметно поморщился, из чего явствовало, что крейсер все-таки ушел.

– Можно задать вопрос, господин офицер? Что стало с судами нашего конвоя? Вы должны понимать, там находились мои товарищи…

– Вашим товарищам сложно позавидовать, – сухо отозвался эсэсовец. – Вам об этом знать не положено. Можете считать себя единственным выжившим счастливчиком.

Офицер лукавил, он не был талантливым лицедеем.

– Что у вас с голосом?

– Не знаю, мне трудно говорить. Я несколько часов провел в море, потом долго носил сырую одежду.

– Хм, вам повезло, мистер Кирби, у вас отменное здоровье.

Офицер сидел совсем рядом, карандаш поскрипывал. Павел мог на него наброситься, впечатать лбом в столешницу, завладеть пистолетом, перестрелять охрану… и героически умереть, не выполнив своего предназначения. Впрочем, кто теперь скажет, какое у него предназначение?

Гопплер продолжал задавать вопросы. Фамилия командира корабля, фамилии и звания начальников конвоя, какое вооружение он видел в Мурманске, чем живет прифронтовой город… Ответы снимались с потолка, сомнительно, что немцы могли их проверить.

– Почему вы ударили нашего солдата?

– Это был сиюминутный порыв, герр офицер, – Романов напустил на себя кающийся вид. – Ваши солдаты застрелили моего товарища, который помог мне выбраться с тонущего судна. Его звали Ларри Галлахер, это был молодой парень, даже не военный, у него осталась невеста в Дувре. Как бы поступили вы на моем месте, господин офицер?

– Лично я бы приложил все усилия, чтобы не оказаться на вашем месте, – отрезал Гопплер. – Под обрывом, в том месте, где вас вынесло из моря, обнаружено тело молодой женщины. Она умерла от переохлаждения, не так ли? Вы прибыли не вдвоем, а втроем, но кому-то не повезло. Кто же эта прекрасная незнакомка?

Желание разбить лоб эсэсовца об столешницу стало нестерпимым.

– Эта женщина была радисткой, работала в радиорубке, и у нее были романтические отношения с капитаном Макмилланом. Ее имя – Элизабет, фамилия, если не ошибаюсь, Райли… Да, она выжила, мы с Ларри помогли ей забраться на перевернутую шлюпку, но на промозглом ветру пришлось провести больше часа, сердце Элизабет не выдержало.

Он отдавал себе отчет: можно обмануть одного эсэсовца, можно – еще парочку. Если повезет, то кого-то из узников – естественно, тех, кто не имел отношения к королевству. Но эта веревочка не будет виться долго. Его разоблачат, что никакой он не британец, обитателю Туманного Альбиона это будет ясно с первого взгляда. Но майор не собирался сдаваться.

Эсэсовский офицер потерял интерес. Он вызвал охрану, и заключенного увели и снова швырнули в барак.

Потянулись дни и недели полной неизвестности. Трое суток он провел в окружении норвежцев. Не все были членами Сопротивления, хватало и случайных людей. Познать язык не вышло, хотя отдельные слова (особенно ругательные) майор усвоил. На улицу не выводили, только в соседний блок по нужде. Дважды в день приносили бурду и жидкий чай. Раненые стонали.

Однажды пришел военный с погонами гренадера и медицинской сумкой на ремне. Осмотрел несколько человек, выдал таблетки. Спустя час нагрянули мускулистые солдаты подразделения «Ваффен-СС», вытолкали раненых на улицу, и больше их никто не видел. Выпячивать наружу свои болячки стало опасно, люди терпели. Барак в предчувствии чего-то страшного погрузился в молчание. Информатор больше не возникал, затаился в другом конце барака.

Предчувствия подтвердились. На следующее утро в барак ворвались вооруженные громилы, стали хватать людей и выталкивать их на улицу. Заключенные сидели на соломе, опустив головы, и ждали своей участи. К каждому подходил офицер, стеком приподнимал голову. Если человек был неинтересен, его оставляли в покое, офицер переходил к следующему. На тех, кому не повезло, офицер указывал пальцем, его хватали за шиворот и волокли к выходу. К Романову подошел уже знакомый гауптштурмфюрер и криво усмехнулся, глядя ему в глаза. Спина похолодела. Прозвучал окрик, подбежали солдаты, схватили… сидящего рядом белокурого паренька и погнали его на улицу. Паренек возмущенно голосил, плевался в солдат. Краска прилила к щекам, стало стыдно. Очевидно, хватали боевиков разгромленной ячейки Сопротивления. На улицу всего выгнали человек пятнадцать. Громилы ушли. Гауптштурмфюрер Гопплер, прежде чем покинуть барак, задержался у порога и обозрел «везунчиков». Отыскал глаза майора Романова, и тень задумчивости легла на чело офицера. Очевидно, интуиция работала, он чувствовал, что с этим заключенным что-то неладно, невзирая на очевидные факты. Поколебавшись, он вышел из барака.

Дружно застучали автоматы. Сквозь выстрелы прорывались крики. Пять минут спустя из барака вывели двадцать человек – на этот раз Павлу «посчастливилось» оказаться в их числе. Заключенным приказали разобрать лопаты, лежавшие горкой на углу, и повели их к оврагу на краю поселка. Там лежали расстрелянные. Приказ был понятен: зарыть, чтобы не разносилась зараза. Земля начинала замерзать, но пока поддавалась. Павел работал вместе со всеми, рыл канаву на дне оврага, помогал перетаскивать тела, потом засыпал могилу. А эсэсовцы стояли над душой и следили, чтобы люди не отлынивали, а если им казалось, что работа движется медленно, стреляли над головами. Заключенные не смотрели друг на друга, работали молча. Пожилой мужчина в махровом берете страдал одышкой, давился слезами. «Всем спасибо, все свободны!» – в какой-то момент засмеялся унтер-офицер. Уставших людей повели обратно и загнали опять в барак.

Через час у мужчины в берете случился сердечный приступ. Он резко вспотел, стал биться в припадке, глаза закатились. Вокруг него собрались люди, но помочь ничем не могли. Просто уныло смотрели, как человек покидает бренный мир. Вошел охранник, пихнул носком сапога остывающее тело, пожал плечами и вышел. Покойника унесли утром, когда он уже начал разлагаться.

Посещали недостойные мысли: «Зачем сопротивляться? Свои далеко, бежать бесполезно. Даже если сбежишь, куда податься?» Но он терпел. Стиснув зубы, жил. С другими практически не общался и заработал репутацию молчуна. На заключенного косились – одни с интересом, другие равнодушно. О чем-то шептались, но не приставали и в душу не лезли.

Провести повторный допрос Гопплер не успел – не все в этом мире от него зависело. Трое суток спустя всех заключенных выгнали из барака и построили на ветру. Солдаты с карабинами окружили арестантов. Неподалеку стояли двухтонные грузовики, крытые брезентом. Подошел незнакомый офицер и прокричал, что людям выпала уникальная возможность искупить свою вину перед тысячелетним рейхом: власти направляют их на работы в Германию! Там они будут жить в замечательных условиях, трудиться на благо рейха и когда-нибудь искупят свои грехи и станут полноправными членами нового общества. Из-за спины возник переводчик, протранслировал сказанное на норвежский язык. Павел задрожал: из Германии точно не выбраться. Он с колоссальным трудом подавил желание добежать до ближайшего часового, отобрать у него автомат…

Людей пригнали к машинам, приказали рассаживаться. В грузовиках даже лавок не было, пленные ложились вповалку, катались по полу. Кому-то удалось ухватиться за скобу.

Несколько километров машины прыгали по ухабам, пока не выбрались на ровное шоссе. Брезентовые чехлы были задраены, высовываться, а тем более покидать машины воспрещалось. Колонна следовала без остановки несколько часов.

Потом грузовики встали, заключенным разрешили справить нужду. И снова мысли о побеге пришлось убрать подальше – автоматчики не дремали. Отчаяние терзало, потом сменилось апатией. Зря он выжил после гибели «Глазго», стоило погибнуть вместе со всеми нормальными людьми… Мысль не удивила, а позднее стала навязчивой.

Колонна шла весь вечер и часть ночи, в пути присоединились другие машины.

Приехали в порт – Кристиансаан на западе страны (охранники за бортом несколько раз произнесли это название), заключенных стали перегружать в распахнутое чрево парома. Арестанты под вопли охраны бежали по скользкому причалу, затем пропадали в недрах судна, стоявшего под погрузкой. Кто-то оступился, упал в воду. А возможно, решил сбежать, нырнув под причал. Простучала очередь, и тело всплыло и закачалось на воде. В паром набилось несколько сотен людей, они сидели и лежали в трюме. Теперь звучала не только норвежская речь, долетали французские, польские слова.

Наконец ворота со скрежетом захлопнулись. Почему-то вспомнились баржи времен Гражданской войны – в их трюмы набивали белогвардейских офицеров, вывозили их на середину реки и топили.

Сравнение было неуместным. Переправа в Данию заняла несколько утомительных часов. В трюме было нечем дышать, царила вонь. Нужду справляли, не вставая с места. У кого-то опять случился приступ, беднягу не спасли. Название датского порта в голове не осело. Заключенных в Германию гнали уже тысячами, все смешались – норвежцы, датчане, поляки, голландцы… Майор контрразведки плыл по течению, и невозможно описать, что творилось в его сознании.

Снова дорога в автомобильной колонне, потом железнодорожная станция, небольшой опрятный городок, вопиюще контрастирующий с происходящим безумием. Заключенных грузили в вагоны, немецкие овчарки надрывались лаем. Невозмутимо расхаживали офицеры в черной эсэсовской форме. Узники слабели от голода и нервного истощения. Плакали женщины, из рук которых солдаты вырывали детей. Временами звучали автоматные очереди. Станция была увешана алыми нацистскими полотнищами со свастикой, и это обилие символики смотрелось гротескно.

Поезда шли на юг, через германскую границу. Советские теплушки по сравнению с ними были почти гостиницей, ведь в них имелись нары и печка. Здесь же не было ничего. Ранее это были пассажирские вагоны, для рационального использования пространства из них демонтировали все – убрали перегородки, сиденья, столики, закутки для обслуживающего персонала и даже туалеты. Люди сидели на полу, плечом к плечу, погружались в прострацию. Возможно, в Германии их собирались фильтровать, но пока гнали одним стадом – мужчин, женщин, стариков, детей…

«Уважительное отношение» оказалось мифом. С людьми обращались, как со скотом, издевались, разлучали с членами семей. Павел погружался в апатию, начинал привыкать к своему положению. Учет и контроль направляемой в Германию рабсилы практически не велся, и это было странно, учитывая немецкую страсть к порядку. Сутки в пути – Рендсбург, Ноймюнстер, Бремен. Еще полночи тряски по стыкам рельсов – Типпельхорст. Майор прислушивался к разговорам охранников – северо-западная часть Германии, недалеко от голландской границы.

Он замкнулся в себе, копил силы, ел все, что давали. Мысль о побеге утонула в закоулках мозга, но не умерла.

«Содержимое» эшелона, в котором он ехал, сортировали на станции Типпельхорст. Здоровых мужчин гнали пешком на городскую окраину, где их уже ждала автомобильная колонна. За спиной остались детский плач и тоскливый женский вой. Заключенных вели по живописной местности, мимо аккуратных деревень, городков, по идеально ровной дороге.

В пятнадцати верстах от Типпельхорста строился крупный химзавод по производству зловредной газовой смеси (о ее предназначении пока не догадывались), и в этой связи рядом со стройкой возвели концлагерь. Ворота были гостеприимно распахнуты. «Труд облагораживает!» – извещала надпись на створках. Место жительства дармовой рабсилы окружали три ряда колючей проволоки, сторожевые вышки с пулеметами и усиленная охрана с собаками. В ряд стояли бараки – издалека они казались опрятными и нарядными.

Трясина затягивала. Англичан здесь не было. Британия еще не вступила в войну, в плен могли попасть лишь матросы королевского флота, летчики и бойцы спецподразделений из Северной Африки. Это было неплохо. Романов мог выдать себя только за англичанина, остальные варианты не работали. Если администрация узнает, что он русский, он долго не протянет. Но русских тоже не было – военнопленных в такую даль не гнали, это стоило денег. Вокруг звучала польская, норвежская, французская, голландская речь. Из военнослужащих были в основном участники гражданского Сопротивления, их родственники, знакомые, просто случайные люди, схваченные во время облав. Павел оставался «моряком британского флота», говорил измененным голосом, заикался. Придумал версию, будто мать у него полячка, оттого и акцент. Версия пригодилась – учет заключенных все же велся.

Потянулись монотонные дни, из которых формировались недели и месяцы. Порой он удивлялся, почему все еще жив. Узники гибли десятками и сотнями – в основном от испарений ядовитых веществ. Завод уже существовал, требовалось пристроить к нему новый цех. Он занимал огромную территорию. Заключенные заливали бетоном полы, весь день дышали цементной пылью и вечером, едва живые, добредали до бараков. Охрана особо не зверствовала, заключенных кормили – руководство германской промышленности требовало сдать объект в сжатые сроки. Павел замкнулся, работал, старался быть как все, сливался с безликой массой. В каждом бараке жило по полсотни человек. Кто-то умирал от «профессиональных» болезней, многие гибли в результате несчастных случаев.

Ряды заключенных пополнялись. Мысли о побеге порой возникали, но… объекты тщательно охранялись. Рядом трудился полный интернационал: поляк Тадеуш, француз Жан-Поль, голландцы Ханнес и Фрерик, белокурый парень из Прибалтики по имени Гуннар. Фамилии никто не спрашивал, это мало интересовало. Кто такие, откуда прибыли, почему оказались в концлагере, отношение к раскладу сил на политической арене – все это тоже никого не волновало. Народ старался выжить и сохранить хотя бы относительную ясность ума. Когда заканчивались жизненные силы, человек ломался, думал о смерти и в итоге находил ее – возможностей убить себя было предостаточно.

Случались приступы откровения: люди говорили о себе, о своей семье, о том, как жили до войны. Павел слушал, но самому сказать было нечего. Если что-нибудь и сообщал, то скупо: сам из Портсмута, есть такой городишко в старой доброй Британии – некогда владычице морей. Мать приехала из Восточной Европы, отец – потомственный англосакс, капитан рыболовецкого судна. Он намеренно заикался, коверкал речь, рассказывал, как в Норвегии, мотая срок в бараке, пережил микроинсульт, повлиявший на речь. Людям все равно было безразлично. Фрерик, темноволосый голландец, полночи изливал душу, вспоминая жену, детей и собственный дом в пригороде Амстердама, вокруг которого насажал море тюльпанов. А на следующий день покончил с собой – забрался на свежую бетонную стену и рухнул на прутья арматуры.

Текли месяцы, но далеко не всегда удавалось узнать текущую дату. Пролетели октябрь и ноябрь, полз последний месяц 43-го года. Немцы отмечали Рождество, кричали здравицы фюреру, как будто он вершитель всего сущего, а не тот парень, прибитый гвоздями к кресту… Павел мысленно встретил Новый год, и снова потекли монотонные дни: работа, унижения и однообразная еда.

Любая, даже излечимая в мирное время болезнь становилась предвестницей смерти. Дело только в сроке – раньше или позже. Медицинскую помощь узникам не оказывали, проще было зарыть человека, а на его место поставить нового, благо людские резервы в Европе были неистощимы.

Шла зима 44-го года. На северо-западе Германии она ознаменовалась проливными дождями. Иногда падал мокрый снег, но быстро таял. Дули промозглые ветра. Заключенные мерзли, самостоятельно добывали дрова, на что охрана смотрела сквозь пальцы.

Остро хотелось знать, что происходит в родной стране. Разговоры узников только путали. Немцы ходили мрачные, раздраженные. Однажды во время конвоирования к месту работы он услышал разговор офицеров. В ноябре 43-го года Красная Армия выбила фашистов из Киева, а к зиме 44-го освободила почти всю Украину. В конце января советские войска отбросили немцев от Ленинграда, сняли блокаду. Освобождены захваченные ранее области РСФСР, готовится масштабное наступление на Белоруссию. Он чуть не пел и не плясал!

– Что с тобой, Пол? – недоуменно вопрошал шедший рядом Гуннар. – Минуту назад ты был мрачнее тучи и едва волочил ноги, а теперь готов бежать впереди колонны!

– По работе соскучился, – ответил Павел и злорадно засмеялся: – Все в порядке, дружище. Скоро все это закончится, и мы вернемся домой.

В соседнем бараке пресекли попытку побега. Заговорщики держали свои планы в секрете. Павел об этом не знал, а если бы знал, постарался бы этих олухов отговорить. Обстоятельства для побега были не лучшие. Ночью заключенные разобрали часть стены барака и просочились наружу – очевидно, имели представление, как покинуть зону. Они решили, что часовые спят на вышках. Но часовые не спали и открыли огонь, когда эти «умственно отсталые» полезли через колючую проволоку. Мертвецы повисли на ней, как игрушки на новогодней елке. Выжившие бросились обратно, но у барака их уже поджидала скалящаяся охрана. Уцелевшим временно сохранили жизнь, а наутро при всем стечении народа провели показательную казнь. Ни за что погибли два десятка человек по дурости организаторов побега. Остальных трогать не стали, но режим ужесточили. Время отдыха сократили, рабочие часы удлинили. В лагере повысилась смертность, и под конец зимы администрация заметила, что на объекте некому работать…

Павел боролся за выживание, поддерживал окружавших его людей. Усиленно питался, мылся под дождем, игнорируя холод и саркастические замечания «церберов».

Цех по производству отравляющей смеси фактически построили. В последних числах февраля на завод прибыли цистерны с тщательно охраняемым содержимым. Но что-то у местных химиков пошло не так: произошел пожар и утечка отравляющего вещества. Возгорание ликвидировали и на разбор завалов бросили все силы концлагеря. Через сутки на заводе в действующем цеху прогремел сильный взрыв. Тамошняя территория охранялась, узников туда не пускали. Был ли это теракт, неизвестно. Скорее всего, нет, но работы на объекте свернули. Прошел слушок, что всех расстреляют, но ликвидировать вполне еще пригодную рабсилу было расточительно. Администрация провела ревизию имевшихся ресурсов. Больных и истощенных отделили от общей массы и увезли в неизвестном направлении, остальных отправили пешим ходом до ближайшей железнодорожной станции.

Бежать в чистом поле было некуда. Охранники скалились, сдерживая рвущихся с поводков собак, – дескать, вперед, господа, есть желающие? Сумасшедших не осталось, люди брели по дороге, понурив головы. На станции две сотни узников погрузили в поезд и снова куда-то повезли.

Двое суток заключенные мучились в вагонах на грязном полу, их практически не кормили и не давали им воды. Поезд часами стоял на перегонах и полустанках, пропуская военные и грузовые составы. На улицу не выпускали, дышать было нечем, узники липли к щелям в вагоне, чтобы глотнуть свежего воздуха.

По прибытии на станцию толпу больше часа гнали по дороге в окружении автоматчиков в разлом между живописными скалами, за которым в окружении хвойных лесов голубело озеро. Местечко называлось Бирхорст, оно состояло из городка среднего пошиба и нескольких окрестных деревень. Красивая природа, леса, озера и реки… Ближайший крупный город, Фрайбург, располагался на западе Германии, в полусотне километров от границы с Францией (снова удалось подслушать разговоры). Павел недоумевал: что такое Фрайбург? Вроде не полный профан, но никогда не слышал о таком городе. Он мысленно представлял карту Германии, но ничего не выходило. Впрочем, неважно, экскурсии по местным достопримечательностям в планы не входили.

В районе действовали горнодобывающие предприятия, добывали гравий и щебень. Физический труд приветствовался. Концлагерь внешним видом почти не отличался от предыдущего. Некоторое разнообразие вносили столовая и плац для проведения смотров и экзекуций. Охрана в Бирхорсте была ленивая, любила погреться на солнышке и покурить. Из нелюбимых занятий – прослушивание новостей о положении на Восточном фронте: после этого настроение у солдат портилось, и это пагубно влияло на заключенных. Но все это можно было терпеть, к тому же кормили в лагере сносно.

С восьми утра до семи вечера заключенные работали на карьере: кирками и мотыгами разбивали породу, грузили ее в тяжелые тележки, волокли вниз, вываливали на ленту транспортера. Камни поступали в дробильную машину, а оттуда – на самосвалы, которые постоянно выстраивались в очередь. Надсмотрщики орали, щелкали кнутами, вечно недовольные овчарки лаяли.

С больными не церемонились. Смертность в лагере была высокой, трупы на грузовиках увозили в соседнее «исправительное заведение», где имелся собственный крематорий.

Положение Германии становилось все хуже, и это сказывалось на людских резервах. Заключенных уже не везли сплошным потоком, пополнения не могли компенсировать потери. В связи с этим властям пришлось смягчить режим: рабочий день сократили до десяти часов, воскресенье объявили выходным днем. В бурде, выдаваемой за еду, стали появляться намеки на мясной душок. Возможно, это были суррогаты, заменители, но хоть что-то.

Воздух вокруг Фрайбурга отличался свежестью, поговаривали, что здесь работают лечебные пансионы для офицеров вермахта, желающих поправить здоровье. «Просто курорт», – шутили заключенные, добираясь вечером до нар и падая без сил.

Снова потянулись одинаковые дни, лай овчарок, гортанные крики конвоиров и автоматные очереди над головами. Смерть товарищей по несчастью воспринималась буднично: сегодня они, завтра ты. Держались самые сильные. Больных прикрывали, отправляли на более легкую работу, заслоняли от глаз надзирателей.

20 апреля, в день рождения фюрера, в Бирхорст прибыло пополнение. Лагеря укрупняли, сокращая расходы на содержание. Эти пятьдесят человек из соседнего лагеря смерти Майбау были просто счастливчиками, ведь всех остальных уничтожили. Среди них были французы, итальянцы и даже… Впервые за много месяцев Павел услышал русскую речь!

Он не поверил своим ушам. Похабная матерщина звучала, как нежная мелодия флейты! Несколько мужчин – обросших, смертельно бледных – держались кучкой, свысока посматривая на окружающих. Они могли быть провокаторами, намеренно заселенными в лагерь, но какой в этом смысл? Здесь не было других русских, для кого стараться? Про майора Романова никто не знал. Фантастично, но факт: за месяцы пребывания в плену никто не признал в нем русского.

Однако бросаться в объятия согражданам майор не спешил. Его воинская специальность не подразумевала открытости в отношении солдат и офицеров. К тому же неприятно покоробило поведение одного из парней – нервы у человека явно разболтались. Его случайно толкнули, и парень вспыхнул, чуть не кинулся в драку. Коренастый старший товарищ с безобразным шрамом на подбородке схватил его за рукав, стал что-то злобно выговаривать…

У этого субъекта шалила психика. Товарищи звали парня Лехой. Его урезонивали, успокаивали. «А почему я должен терпеть?» – бормотал тот. – Хватит уже, натерпелся! Мы им не скот, как все эти чертовы иностранцы». Алексей нарывался, искал смерти. Часто плакал, свернувшись в клубок, и размазывал слезы по щекам. Потом какое-то время вел себя спокойно, но потом его снова что-нибудь выводило из себя.

Он крысился на других, задирал долговязого итальянца. Последний в итоге не выдержал, схватил парня за шиворот, а тот впал в бешенство и стал мутузить ни в чем не повинного «макаронника». Закричал охранник, пролаяла очередь, и драчуны распались. Товарищи оттащили Алексея, и тип со шрамом влепил ему затрещину.

Через день на карьере тот случайно перевернул тележку с гравием. Тяжелая конструкция вырвалась из рук, проехала несколько метров и опрокинулась. Никто не пострадал, люди успели разбежаться. Снова заорал охранник, погрозил автоматом. На Алексея было страшно смотреть. Он, стиснув кулаки, смотрел на солдата исподлобья, жутко. Тот злобно проорал: «Не смотри, работай!» Казалось, Алексей сейчас бросится на конвоира, будет рвать его зубами. Возможно, этим бы и кончилось, но подбежал другой узник и оттащил неразумного товарища. Тот брыкался, обливался пеной. Все понимали, что когда-нибудь это кончится плохо. Если ищешь смерть, то обязательно ее находишь.

Кормили в тот вечер отвратительно. Свежей еды не приготовили, вывалили остатки вчерашней каши. Вкус у этой бурды был отвратительный, а запах стоял такой, что люди зажимали носы. «Падлы, червями нас кормят! – вскипел Алексей, схватил свою миску и бросился к выходу из барака. – Сейчас дождутся, черти, я им эту гадость на голову надену!» Товарищи не успели среагировать. Павел оказался ближе всех, поднялся, преградил дорогу и выбил миску у него из рук. А когда тот взревел благим матом и кинулся в драку с воплем «А ты кто такой? Пособник этой мрази?!», заломил ему руку, заставил согнуться и так держал, приглушенно приговаривая:

– Спокойно, парень, спокойно, ты чего такой буйный?

Эффект оказался хлеще разрыва мины. Услышав родную речь, Алексей взбеленился. Он оказался сильнее, чем предполагалось, резко вырвался, ударил майора локтем в скулу. Павел опешил.

– Сука! – взревел Алексей. – Так ты русский! Там наши на фронтах умирают, а ты тут отсиживаешься!

Слова короткой тирады перемежались отборной матерщиной. С ревом пикирующего бомбардировщика Алексей налетел на майора и толкнул его. Поскользнувшись на разлитой каше, Павел упал и ударился затылком. Меньше всего хотелось применять силу к этому идиоту. С криками прибежали охранники, здоровенный детина в косо сидящем шлеме полоснул из автомата. Алексей качнулся, лицо его стало растерянным, беззащитным, детским… И рухнул замертво.

Павел обомлел. Он знал, что это случится, но чтобы вот так… Барак затих. Охранники набросились на узников, отвесили несколько ударов прикладами. Потом приказали унести мертвеца. Несчастного за ноги вытащили на улицу. Большинство присутствующих ничего не поняли, русская речь была им так же близка, как китайская. Но Павел перехватил изучающий взгляд человека со шрамом – тот смотрел чересчур придирчиво…

Ночью он проснулся от присутствия рядом другого человека. Тяжелый взгляд придавил его к нарам. Барак стонал и храпел, пространство заволок удушливый смрад – привычным он так и не стал. На краю нар сидел человек и гипнотизировал майора контрразведки.

– «Темную» будете делать? – прошептал Павел.

– А есть за что? – глухо уточнил собеседник.

– Так ведь недолго придумать…

– Перестань, товарищ, – говорящий выдержал паузу. – Леха Трошин давно напрашивался, вот и напросился. Не мог он иначе – психика у парня поехала, разучился он сдерживаться. Сам признавался, не могу, мол, уже. Раньше нормальный был, шутить любил, но сломалось в нем что-то… Когда нас везли сюда, остановка долгая была на станции. Эшелон загнали на запасные пути, выходить не разрешали. Народ задыхался, к щелям прилип. Так Леха свою невесту увидел.

– Как это? – не понял Павел. – Галлюцинация?

– Да если бы… – соотечественник тяжело вздохнул. – Самая что ни на есть живая невеста. Ну была живая, пока не убили. На соседнем пути еще один поезд стоял, в нем баб везли наших – из России, с Украины, тех, что в рабство в Германию угнали. Дело под Гамбургом было. Баб на перрон выгнали, там мегера ходила в эсэсовской форме, плеткой наших девок хлестала, а охрана потешалась. Леха и углядел свою зазнобу, она в сорок первом в Смоленске осталась. Пожениться хотели, да война разрушила планы. Она в эвакуацию вроде собиралась, но не смогла вырваться – тогда у многих не получилось. Леха только о ней и твердил, сокрушался, что она не пишет. Но что тут странного, она не знала его полевой почты. Надеялся, что девчонка спокойно в эвакуации живет, а тут такое. Встретились, в общем. Засек невесту в строю на перроне. В башке переклинило, и давай орать, мол, Рита, любовь моя, я здесь!.. Та узнала голос, всполошилась, побежала через перрон, а охрана, понятно, и полоснула. И все это на глазах у Лехи. Получается, что по его вине погибла девушка. Тоска в общем. Он чуть с ума не сошел, едва усмирили. Вагон раскачивал, выйти хотел. Потом озлобился, дерганый стал. Пока сюда добрались, в комок нервов превратился… Буторин Роман, – представился соотечественник. – Капитан ВВС, командир тяжелого бомбардировщика «Пе-8». В действующей армии с сорок второго года, до этого гонял самолеты из Казани в Подмосковье. В плену четыре месяца. Подбит в небе над Берлином.

– Хорошо звучит, – оценил Павел.

– Звучит неплохо, – согласился Буторин. – Если ты не в курсе, мы бомбим Берлин с осени сорок первого. Эффективность небольшая, лететь далеко, но на душе приятно. Моя машина выдерживала бомбовую нагрузку в четыре тонны – не разгуляешься, но пару важных объектов поразить можно. Восемь вылетов на столицу рейха за плечами, а вот девятый роковым стал. Сбили над пригородом, не долетели. Нас девять человек в экипаже было – машина-то серьезная, сложная! Двоих в воздухе подстрелили, когда с парашютами прыгали, еще двоих – на земле, когда отстреливаться стали. Леха Трошин бортмехаником был. Четверо нас осталось, и все здесь – Павел Лузгин, Серега Брызгалов, Мишка Корсак, ну и я. Стыдно было, когда немцы нас в живых оставили. Умереть хотелось. А мы еще осрамились, по приземлении даже ранить никого не смогли, только патроны зря перевели. Немцы ржали как подорванные. В общем, нечего вспомнить. Отлетались, да еще и в плен попали – то есть опозорились по полной программе. Потому и угодили в этот концлагерь, что нас пленили на территории Германии. Здесь русских быть не должно… Ты сам-то чьих будешь?.. Да не бойся, рассказывай, мы не провокаторы. Я сразу подметил, что ты не такой, как все. Морда тамбовская, это понятно. Интеллигентная к тому же. По поводу смерти Трошина к тебе претензий нет, Леха получил, что искал. Это случилось как стихийное бедствие, а с ним не справиться.

Павел колебался. Ситуация возникала щекотливая. Его легенда про англосакса трещала по швам. Не все вокруг спали, люди могли услышать, что они говорят по-русски. Пусть Буторин не провокатор, но кто-нибудь в бараке точно сотрудничает с администрацией. Шепнет на ушко фрицам об одном интересном факте, и через пару дней контрразведчик окажется в лапах СД или гестапо. А те порадуются такому повороту событий… Оставалось рассчитывать только на удачу.

– Контрразведка наркомата обороны, – шепотом признался Павел, предварительно посмотрев по сторонам. – Майор Романов. Пленен у побережья Норвегии во время плавания из Мурманска в Британию семь месяцев назад. Это конфиденциальные сведения, капитан. Выполнял важное задание. Выдаю себя за британского моряка, поскольку неплохо владею английским языком.

– Знатно ты сплавал, майор… – оценил его признание Буторин, придя в себя от изумления. – Да уж, не врешь, выдумывать такое на хрен никому не нужно… Не волнуйся, я не стукач, своим тоже не скажу. Будешь офицером НКВД, сопровождавшим западную помощь. Из СМЕРШ, говоришь?

– Не любишь контрразведку, капитан?

– Кто ж ее любит. Непростые сложились отношения с Особым отделом, хотя и коммунист, и предан нашему делу со всеми потрохами.

– Мы не «особисты», другое направление.

– Да мне без разницы. Ты, кстати, в курсе, что твои ночные стоны – просто находка для гестапо? Я пять минут просидел рядом с тобой, ты кряхтел и бормотал. Потом стал материться, звать какую-то Нину – хорошо хоть, «за Родину, за Сталина» не кричал. Жена, что ли?

– Служили вместе, хороший товарищ. Она погибла в ту ночь в Норвежском море.

– Сочувствую, майор. Ладно, мне глубоко плевать, в каком ты ведомстве служил. Если выжил за семь месяцев и тебя не раскусили, то человек ты с головой и нужными качествами обладаешь. Опять же, полиглот, немецкий язык знаешь. В побег пойдешь с нами?

Вопрос не стал неожиданностью, нечто подобное Павел рассчитывал услышать.

– Продолжай, капитан. Но учти, низкопробные варианты не рассматриваю. Многие бегали на моих глазах, царствие им небесное. Жизнь одна. Так что и попытка должна быть одна. Умереть можно куда проще, незачем огород городить.

– Серьезный ты человек, – усмехнулся летчик. – Не боишься, что, пока дождешься подходящего случая, война кончится?

– Без нас не кончится. Только говори, капитан, тише, не ори на весь барак. Ты уверен в своих людях?

В горле пересохло. Он понимал, что ничего доброго Буторин не предложит, откуда взяться в голове планам идеального побега? Даже если сбежишь, куда ты денешься в этой проклятой Германии? Из Норвегии и то было ближе до СССР, чем отсюда.

– Мы тут уже неделю, – бормотал Буторин. – Присмотрелись, сделали кое-какие выводы и поняли, как все работает. В общем, слушай. На западной стороне периметра есть кучка сараев, представляешь? Между сараями в центральной части есть проход. Он выводит прямиком на колючку. Проволока без напряжения – не таких уж важных персон здесь держат. Мишка Корсак вчера проник в эту щель, охранники на вышках отвлеклись и не заметили. Там два ряда колючей проволоки, между ними иногда ходят часовые. Но встретиться с ними вероятность небольшая. Мишка надорвал проволоку в двух местах у столба и аккуратно приладил обратно. Та же история и с внешней оградой. Если отвести колючку в сторону, получится проход. Нас четверо и ты еще – всего пятеро… Признаюсь честно, майор, не стали бы тебя привлекать, хоть ты и наш. Но сейчас мы познакомились ближе и… – Буторин замялся.

– Язык знаю, – усмехнулся Павел. – Это важно. Без языка вы и десять верст не пройдете. Признайся честно, капитан, специальная подготовка есть? Бегать, драться, эффективно стрелять, соображать на ходу можете? Что-то подсказывает, что нет. Вы летуны, вас этим штучкам не обучали. Хорошо, если курок с предохранителем не спутаете.

– А ты можешь, майор? – Буторин, кажется, обиделся.

– Я да. Вернее, мог. Смогу ли сейчас, вопрос интересный. Но все семь месяцев старался держать себя в форме… То есть немцы будут смотреть, как мы всей кучей проходим между сараями, минуем два ряда колючей проволоки, потом вразвалку направляемся к лесу, до которого там метров сто с гаком… Что так смотришь, капитан? Конечно, вразвалку пойдете, ведь нормально бегать вы не сможете – легкие выплюнете.

– Ты за нас не бойся, – отрезал Буторин. – Ты о себе думай. Мы и не рассчитываем, что все добежим. Но кто-то сможет. На западе не только лес, но и скалы. Под ними извилистые ходы, пещеры. Далеко не убежим – можем схорониться. У немцев ни людей, ни собак не хватит, чтобы все прочесать… Дальше будешь слушать?

– Говори, раз начал.

– Брызгалов добыл спички, готов устроить пожар на дровяном складе. Это закрытая пристройка к столовой на другом конце лагеря. Обмочим тряпку в бензине, подожжем. Склад сухой, гореть будет что надо. Народ сбежится, будет тушить. Пожаром отвлечем внимание, устроим знатный переполох. Часть охраны переместится туда, часовые на вышках тоже в этот момент не будут смотреть под ноги. Брызгалов вернется – мы и двинем… В конце концов, не оставаться же здесь в качестве скота? Все равно либо сгнием, либо охрана пристрелит. Говори, майор, ты с нами?

– Я с вами, – пожал плечами Романов.

– Серьезно? – изумился Буторин. – А мне казалось, будешь кочевряжиться. Понравился план?

– Ужаснее ничего не слышал, – честно признался Павел. – Вы бы лучше летали, нежели планировали наземные операции. Но пусть будет так. Не знаю, чем улучшить твою задумку. Дураки мы с тобой, капитан, но, может, дуракам повезет?

Глава 4

Он принял решение и не собирался отступать. Сотрудники германских спецслужб могли прийти по его душу в любой день, уверенность в этом окрепла. Не судьба выжить – пусть так.

От побега в темное время решили отказаться – вырваться, может, и проще, но что делать ночью в незнакомом лесу в рваной обуви? Собаки найдут по запаху за пять минут.

На долину между горными кручами укладывались легкие сумерки, когда на восточной стороне концлагеря вспыхнул дровяной сарай. Его подожгли в нескольких местах, огонь быстро разгорелся. Сарай полыхал, как факел. Вечер выдался ветреным, и это только усилило пламя. Люди всполошились, забегали по концлагерю. Горланили офицеры и солдаты, все кинулись к складу.

– Тушите, твари! Немедленно тушите! – надрывался комендант заведения штурмбанфюрер СС Миллер. – Мольтке, что вы стоите – командуйте! Ждете, пока огонь сожрет столовую?!

Вокруг строений копошились люди, узники тащили ведра с водой. Прогремело несколько автоматных очередей. Но поджигатель – парень без особых примет, невзрачный, среднего роста и возраста – уже покинул опасную зону.

– Молодец, Брызгалов! – похвалил возбудившийся Буторин. – Назначаешься Геростратом, будешь ответственным за стихийные бедствия.

Часовые на вышках действительно отвлеклись, но было бы наивно полагать, что они полные олухи. Рано или поздно они заметят беглецов. Тот момент, когда пять человек вбежали в просвет между строениями, охрана упустила, но когда они подбежали к колючке, их засекли.

Брызгалов по злой иронии погиб первым. Часовые всполошились, открыли огонь из установленных на вышках пулеметов. Пули рвали сараи в щепки. Брызгалов, бежавший последним, закричал, стал кататься по земле, обливаясь кровью. Еще одна пуля попала в голову, и мужчина застыл с распахнутыми глазами.

– Вперед! – рычал Буторин. – Поздно отступать, вперед!

Сутулый Лузгин, на губах которого застыла библейская обреченность, отвел оборванные края проволоки, и в междурядье вкатился молодой парнишка Корсак. Он прыжком преодолел пространство между рядами, сорвал проволоку со второй преграды, выкатился наружу и лег. Держа проволоку отогнутой, что-то орал. Момент был незабываем! Пришла пора прощаться с жизнью! За Корсаком выкатился Лузгин, за ним – Буторин. Но Буторин застрял, колючки вцепились ему в одежду, царапали кожу. Буторин вырвался, перекатился. Павел пролез последним.

– Лезьте, держу! – прохрипел Лузгин.

И тут он повалился на прошитый пулями живот и подавился хрипом. Невольно своим телом Лузгин расширил проем, и Павел пролетел через него практически беспрепятственно.

Пулеметчики вошли в раж, строчили без остановки. Люди катались по земле, кричали благим матом. Пули вырывали куски дерна из травяного покрова. Не сговариваясь, беглецы подлетели все втроем и бросились к лесу, до которого было метров сто… Пустая затея – слишком долго бежать по открытому пространству.

Буторин вскрикнул и рухнул ничком, раскинув руки. Спина окрасилась кровью, капитан не шевелился. Корсак ахнул, бросился к командиру, но Павел схватил его за шиворот и толчком придал ускорение.

– Беги, мальчишка, пока бежится!

У пулеметчика на вышке заклинило затвор. Он выругался, сбросил автомат со спины. У второго кончилась лента с патронами, и он судорожно ее менял. Кричали люди, носилась охрана. Еще немного и!.. В эти секунды предстояло сделать невозможное. Павел орал благим матом – вперед! Это был реальный шанс! Паренек сообразил, что судьба дает возможность, ускорился, понесся вприпрыжку – майор даже не поспевал за ним.

Вновь затрещали автоматы, но они уже не представляли опасности. Приближалась кромка леса. Чавкала земля под ногами – совсем недавно прошел дождь. Павел задыхался, словно ему в горло воткнули кол. Скорость сохранялась, но ноги отяжелели, а суставы предательски онемели. Перед глазами мельтешили пятки молодого пилота. Корсак оборачивался, проверял, не отстал ли этот мужик. Еще чуть-чуть… Лучше не думать о том, что будет дальше.

Один из пулеметчиков вставил новую ленту, когда они уже подбегали к лесу. Живая изгородь зеленела перед глазами. Корсак с ревом набросился на кустарник… и тут пулеметчик открыл огонь в спину. Пули сшибали ветки, расщепляли кору. Затылок чесался, махровый ужас гнал вперед.

Смерть надо видеть в глаза! А не так – то ли будет, то ли нет.

Романов прорвался через заросли и скатился в удачно подвернувшуюся ложбину. Здесь уже лежал Корсак. Парень задыхался, с губ сползала кроваво-пенная струйка. Не удалось пареньку увернуться от пули… Павел подполз к нему, перевернул на спину.

– Эй, ты как? Жив?

Корсак смотрел на него умоляющими глазами – дескать, сделай же что-нибудь, мы ведь почти убежали! Но его спина была прострелена, мальчишка умирал. Он схватил майора за плечо, больно сжал. Павел терпел, смотрел, как жизнь покидает молодое тело. Вышел из оцепенения, только когда Корсак затих.

Лай овчарки, как пинок под зад! Он подлетел, стал карабкаться на противоположный склон ложбины. Лучше не оборачиваться и бежать как можно дальше!

Обувь сегодня Павел подобрал приличную – изношенные, но целые ботинки своего размера снял с поляка Рыбчика, погибшего утром под завалом. Охрана видела, но ей плевать. Ботинки не подкачали – бежал Павел размеренно, стараясь не упасть, берег дыхание.

Лай за спиной не унимался, крики усилились. Значит, они уже в лесу, наткнулись на Корсака. Майор сохранял выдержку, сухие шишки выстреливали из-под ног, ботинки вязли в податливом мху.

Лес редкий, его могли заметить, поэтому Павел резко сменил направление – бросился влево, где за деревьями тянулась цепочка кустов. Перекатился через косогор, бросился в ельник. Бежать становилось труднее, хвойные лапы цеплялись за одежду, он спотыкался об корни. Собачий лай словно прилип к спине! Лес не кончался.

Потянулся подъем, деревья карабкались на склон. Отдуваясь, майор полез наверх. Тяжесть в ногах стала непомерной! Земля уходила из-под ног, деревья качались. Потом он сбежал вниз, разогнался, зачастил конечностями. Сердце выскакивало из груди.

Вдруг по недосмотру споткнулся о тонкую поваленную сосну, растянулся и пробороздил носом несколько метров. Органы и кости остались в целости, не считая разбитого носа, но поднимался он тяжело.

Снова побежал – сначала медленно, грузно, потом начал разгоняться. Справа возвышались скалы, но лезть туда было опасно, вдруг он не найдет лазейку? Овчарки надрывались, их лай сводил с ума. Иногда он затихал, но вскоре опять начинал рвать перепонки. Может, он просто чудился?..

Сердце стучало, как взбесившийся молот. Павел сделал передышку, встал. Лес все так же качался перед глазами – чужой, иноземный, хотя вроде деревья те же, что и в России. Тот же мох под ногами… Погоня не прекращалась, собаки лаяли, ветки хрустели под ногами. По ощущениям беглеца и его преследователей разделяло метров двести – не так уж мало. Но если собаку спустят с поводка, она понесется с космической скоростью…

Майор прорвался сквозь гущу хвойника. Его гнало отчаяние. Ради чего столько смертей? Будет ведь еще одна, если не уйдет!

Забрезжил просвет между деревьями. Павел немного поднажал и вырвался на открытое пространство.

Картинка открылась, как в туристическом путеводителе. Вниз тянулся протяженный склон, заросший невысокой травкой. Впереди уступами возвышалась впечатляющая гора, частично заросшая лесом.

Между горой и подножием склона в северо-западном направлении тянулось железнодорожное полотно. Грузовой поезд втягивался в тоннель, прорезанный в скальном массиве. Павел чуть не задохнулся от волнения. Шли грузовые вагоны, несколько наливных цистерн с нефтепродуктами, деревянные вагоны, отдаленно напоминающие советские теплушки… Половина поезда уже втянулась в тоннель, оставалось еще вагонов двадцать. Охраны не было – по крайней мере, на тормозных площадках.

До тоннеля – метров триста, а сил осталось с гулькин нос! Павел побежал, стиснув зубы. Преодолел половину дистанции и быстро выдохся. Ноги отказывали. Но майор не сдавался, засеменил, держась за грудную клетку, – в ней происходило что-то нездоровое. Вагоны были совсем рядом, неспешно ползли – машинист сбросил скорость в тоннеле. Но Павел не успевал, опаздывал.

В последний момент он просто отключил голову и, дав волю ногам, стал карабкаться, отдуваясь, на щебеночную насыпь. Вцепился в рукоятку откатной двери последнего вагона, и его чуть не затянуло под колеса. Он отпрянул от вагона, снова схватился. Теперь он бежал по насыпи, держась за ручку, и пытался открыть дверь, обливаясь потом. Въезд в тоннель неумолимо приближался, а там пространство сужалось – рядом с поездом не побежишь. Сердце сжалось от страха, он продолжал дергать проклятую дверь.

До тоннеля оставалось метров двадцать, когда дверь наконец заскрипела, поддалась и образовалась щель. В глазах темнело от нехватки кислорода. Дверь преодолела невидимое препятствие и откатилась. В последний момент он обернулся и мазнул взглядом лес, оставшийся за спиной. Немцев еще не было! Майор подтянул себя внутрь, забросил ногу, откатился от двери по полу. Это было последнее, что он мог сделать. Силы кончились. Пришла тьма – замыкающий вагон вкатился в тоннель. Позже он закрыл ногой дверь, оставив щель шириной в десять сантиметров, но уже не помнил этого.

Поезд вырвался на свободу. Снаружи мелькали леса, в вагон вкрадывался бледный сумеречный свет. Как стемнело, Павел тоже не помнил. Вагон подбрасывало, колеса стучали по стыкам рельсов, но это не имело значения. Достучаться до майора не смогла бы и пушка, долбящая над ухом. Он отключился.

Павел пришел в себя спустя несколько часов, когда поезд начал останавливаться. Вдоль полотна бежали огни – состав прибывал на станцию. Майор забеспокоился, сознание окончательно пробудилось. В голове возник интересный вопрос: а куда он, собственно, едет?

Один фонарь озарял внутренности вагона, затем опять наваливалась темень, которая царила ровно до появления следующего фонаря. Половина пространства пустовала. У торцов вагона были складированы штабелями в несколько рядов плотно сбитые ящики. Сил подняться не нашлось, он подполз к ящикам, захватив по дороге кусок брезента, втиснулся в щель за дальним контейнером и укрылся брезентом с головой.

Состав плавно остановился. Доносились голоса – далекие, глухие, как из загробного мира. Бубнил голос в динамике на станции. Постукивали молоточки дорожных рабочих. Что-то пыхтело, фырчало – работал насос или компрессор. Рабочие прошли мимо, не проронив ни слова, – проверяли наличие трещин в колесных парах. Павел расслабился. В голове густела муть, тело почти не слушалось. Выбираться из вагона не хотелось.

Снова раздались голоса. Заскрипела, отъезжая, дверь. Павел напрягся, затаил дыхание. Свет фонаря озарил пространство, пробежался по полу, мазнул стены, контейнеры. Человек колебался, лезть в вагон ему явно не хотелось.

– Что там? – спросил по-немецки его напарник.

– Грязь, – отозвался первый. – Больше ничего. Груз на месте, но дверь почему-то была открыта. Видимо, тряхнуло, защелка разомкнулась. Кретины – не закрыли толком, зато опломбировали.

– Позовем начальника? Пусть закрывают и заново пломбируют?

Екнуло сердце: если закроют снаружи, он окажется в ловушке.

– Не будем связываться, Отто, – отверг предложение военнослужащий. – Если так оставили, значит, был смысл. Возможно, груз не представляет большой ценности. Скоро смена закончится, только время потеряем. Лучше залезь, осмотри вагон.

– Нечего там осматривать, – фыркнул напарник. – Если хочешь, сам лезь… Ладно, пойдем, нам еще полсостава осмотреть надо.

Очевидно, поезд проверяли две команды – с головы и хвоста. Поскрипывал гравий под подошвами сапог – солдаты удалялись.

Павел закрыл глаза. Мутное состояние вернулось. Он то засыпал, то просыпался. В какой-то момент машинально отметил про себя, что поезд продолжил движение. А потом пришел товарищ Морфей – большой, всеобъемлющий – и заключил майора в свои могучие объятия по-настоящему.

Наступило утро. Пробуждение было бурным, майор вскочил, затрясся – где он?! Если проспал всю ночь, могли половину земного шара объехать! Впрочем, вряд ли – поезд шел в умеренном темпе, делал остановки. Солнце поднялось, светило в левый бок состава. Судя по его положению, сейчас десять часов утра или около того. Четырнадцать часов майор контрразведки валялся в этом вагоне…

– Поздравляем, Павел Сергеевич, вы становитесь перелетной птицей, – пробормотал Романов, подбираясь на коленях к двери.

Состояние улучшилось, но до полного выздоровления было далеко.

Свобода, товарищ? Он не мог поверить в этот невероятный, но, по-видимому, непреложный факт. Семь месяцев в плену, и вдруг свобода? Это было потрясающе. В голове не укладывалось. Понятно, что его поймают, расстреляют, может быть, сошлют обратно или отправят в аналогичный концлагерь, но это будет потом, он успеет надышаться.

От свежего воздуха закружилась голова, он опустился на пол и свернулся в клубок. В сознании всплыло лицо капитана Буторина. Командир бомбардировщика смотрел строго и принципиально, с легкой обидой. За ним стояли остальные – Лузгин, Брызгалов и молодой Корсак. Они смотрели с досадой – дескать, мы погибли, а ты нет. Ситуация сложилась странная: «подозрительного» узника, сотрудника зловещего СМЕРШа, взяли в побег не просто так, а по причине владения языками. Но только он и выжил. Конечно, им обидно.

– Простите, мужики, не хотел, – пробормотал Павел, освобождаясь от назойливых посетителей в голове. – Видит Бог, не хотел. Должен был погибнуть, как вы.

Поезд шел со средней скоростью. Последний вагон трясло, как на разбитой фронтовой дороге. Стук колес оглушал. Снаружи проносились причудливые пейзажи. Листва на деревьях уже оформилась, переливалась сочной зеленью. Небо покрывала прозрачная перистая облачность – не помеха для солнца. Показалась река в окружении развесистых деревьев, листва живописно стекала с веток, словно сосульки. Поезд шел по мосту, мелькали пролетные конструкции. Речка была небольшой, витиевато змеилась. На левом берегу среди шапок зелени раскинулся небольшой населенный пункт – грудились белоснежные одноэтажные строения с бордовыми черепичными крышами. Среди зданий возвышалась прямоугольная остроконечная башенка – то ли церковь, то ли водонапорная. За мостом опять пошел лес, затем потянулось сельскохозяйственное поле. Снова мелькали светлые домики, крыши с четырьмя скатами, подсобные строения, крытые соломой. За полями местность возвысилась, лесные массивы потянулись в гору узкими полосами. Между ними зеленели луга, виднелись крохотные фигурки пасущихся животных. Домишки карабкались на гору, луга соседствовали с обработанными участками. Шапки зелени органично вписывались в пейзаж. Иногда сельскохозяйственные угодья подступали прямо к полотну. Тянулись ряды молодых кустиков, каждый из которых был привязан к колышку, – возможно, виноградники. Снова река, плакучие деревья, невероятно прозрачная вода…

Павел запрокинул голову. За прошедшие месяцы некогда было всматриваться в красоты природы. Да в Германии красот-то и нет! А здесь все иначе…

В голову закралась мысль…

Это не Германия!

Павел поднялся, вцепился в дверь, высунул голову. Поезд притормозил, взбираясь на склон. Перевалил через точку экстремума, снова стал разгоняться. Где-то вдалеке, за лесными массивами, показался крупный населенный пункт. Там змеилась речка, шпили башен тянулись к небу. Совсем не факт, что маршрут пролегал через город, но искушать судьбу не стоило.

Настроение улучшилось. Он сел на корточки и стал ждать, пока поезд минует спуск. Машинист не сбавлял скорость. Кривая плавно уходила вправо – значит, в город не заезжали.

Но в любом случае настало время сходить – поезд шел на запад, в дальнейшем путешествии отсутствовал смысл.

Машинист сбросил скорость. За полотном торчали невысокие кустики. Павел высунул голову, осмотрелся, стал сползать вперед ногами. Спрыгнул, оттолкнулся от насыпи и покатился вниз по колкому щебню. Кости уцелели, но ушибов и ссадин набралось предостаточно. Он побежал в кусты, держась за отбитый бок, пробился к крохотной поляне и рухнул на спину. Поезд ушел, стук колес затих. Осталось легкое недоумение.

Ушибы оказались незначительными. Он лежал и смотрел в безоблачное небо, приходя в себя.

Все это было странно, непривычно, аж мозги вытекали из головы. Он находился будто в сказке: необычная природа, пение птиц, развесистые дубы-колдуны на другой стороне полотна. Из поезда были видны горы далеко на юге, создавалось ощущение, что он находится в большой долине. Двуногие существа пейзаж не портили. Павел наслаждался тишиной. Движение на этой ветке не отличалось интенсивностью – за двадцать минут ни одного состава. Где он находится? За ночь могли проехать километров двести. Вряд ли больше, учитывая долгие остановки и невысокую скорость. Изначально ветка тянулась на северо-запад, но потом ведь могла повернуть.

Посторонний шум привлек внимание. Что-то поскрипывало, лязгал металл. Павел застыл. Шум становился отчетливее. Монотонно скрипели металлические сочленения, доносились голоса. Показалась двухместная дрезина на ручной тяге. Она неспешно катилась по рельсам с двумя мужчинами на борту, одетыми в рабочие комбинезоны, – очевидно, дорожными рабочими. Один, постарше, курил, постреливая в небо колечками дыма. Второй, молодой, работал рычагом, приводя дрезину в движение. Они неторопливо переговаривались – старший товарищ что-то внушал молодому работнику. Тот согласно хмыкал, отвечал односложно. Голос у старшего был сипловатый, прокуренный. В разговоре прозвучало слово «Бельфор». Дрезина уезжала, за ней тянулось облако синеватого табачного дыма. Павел с завистью смотрел им вслед. Покурить сейчас было бы неплохо. Он не курил почти семь месяцев, разве ж это дело?!

Появилась пища для размышлений. Он вновь уставился в небо.

Дорожные рабочие говорили по-французски. Язык майору знаком, но не полностью им освоен. Смысл беседы в голове не отложился. В каких странах говорят по-французски? Разумеется, во Франции. А еще в Бельгии, в Швейцарии, возможно… В последней из упомянутых стран он оказаться не мог, Бельгия – тоже сомнительный вариант. Бельфор… Это французский город. Он закрыл глаза и сосредоточился на географических понятиях. Знания хранились системно, каждое в своей «коробке». Область Бургундия, департамент – территория Бельфор, так называемые Бургундские ворота – горный проход из Центральной Франции в ее восточную часть. Долина огорожена горными массивами Юра и Вогезы. Длина прохода – 45 километров, ширина – около 30. Леса, холмы, озера, несколько полноводных рек. Здесь же город Бельфор, под которым когда-то действовал Бельфорский укрепрайон, составная часть линии Мажино, которую в 40-м году немцы прошли почти без затруднений.

Почему бы не предположить, что он во Франции? Фрайбург расположен почти на границе. Поезд двигался плюс-минус на запад. Шел всю ночь, а сейчас позднее утро. Ничего удивительного, что он оказался именно здесь. Граница – линия формальная, ее пересекли и не заметили. Территория Северной и Центральной Франции оккупирована немецкими войсками, это часть рейха. Республика Виши южнее, там тоже фашисты, только свои, доморощенные. По всей Франции лютуют каратели, действуют местная полиция и части коллаборационистов. Движение маки, французских партизан, участников Сопротивления… Кстати, что в этой области с движением маки? Он не имел понятия. Давненько вы, товарищ майор, не бывали во Франции…

Точнее, во Франции он не бывал никогда, а заграницу посещал только в нежном возрасте как член семьи дипломатических работников. И что теперь, отсиживаться в лесу, пока не закончится война? Иллюзий насчет своей участи майор не питал. Был в плену – значит, ответит. Никого не волнует, сам ты сдался или был схвачен в беспомощном состоянии. Но и сидеть в лесу не выход.

Он ощупал себя, обнюхал лагерную одежду. Внешний вид не выдерживал критики. Лагерные робы узникам не выдавали, хотя такое иногда случалось. Ходили в истрепанном штатском, в нем же работали. «Обновки» случались, если умирал кто-нибудь из товарищей. Ботинками поделился погибший под завалом поляк, суконными штанами – француз Луи, художник из Лиона, случайно угодивший в облаву и поехавший в лагерь за другого парня. Заношенный пиджак и кофта достались после голландца по имени Йонас – бедняга скончался от чахотки, а перед сожжением с мертвых снимали всю одежду. Он выглядел, как нищий. Волосы превратились в паклю, борода росла клочками. Руки были иссечены нарывами и порезами. С внешним видом нужно было что-то делать.

Полчаса спустя он вышел из леса на проселочную дорогу и тут же бросился обратно, услышав треск мотора: из-за липовой рощи вынырнул одинокий мотоцикл. Экипаж состоял из двух немецких солдат. Один навязчиво напоминал Кощея Бессмертного – такой же худой, костлявый, с невыразительными глазами. Он сидел за рулем прямо, как штык, мотоциклетные очки были задраны на каску. Лицо казалось вырубленным из замшелого камня. В коляске развалился его сослуживец с «МГ-42» и пулеметной лентой через плечо. Мотоциклисты проехали мимо кочки, за которой притаился контрразведчик. Облако дыма вырвалось из выхлопной трубы. Павел неприязненно посмотрел им вслед. Без них никак, эти черти везде!

Поле за опушкой было залито светом. В этой части света уже наступило лето – припекало солнце, гудели насекомые. Он лежал и удивлялся: ведь это одно и то же солнце, что в России, что во Франции, почему же все выглядит иначе?.. На грядках возились люди: таскали мешки с прошлогодней ботвой, искали перезимовавшие клубни. На глаза им попадаться не хотелось. Павел обогнул поле и выбрался к деревне, лежавшей в низине.

Пару минут назад он пересек дорогу с указателем «Соли» – очевидно, название населенного пункта. Затаившись в канаве среди зарослей полыни, задумчиво принялся созерцать деревню. Она была немаленькой. Деревня прилепилась к склону, и дома взбирались на уступы. Через пересохшую речку был переброшен каменный мост – римский акведук в миниатюре. Дома сельских тружеников походили на коробки – облупленные, с ветхими оконными рамами. В черепичных крышах зияли проплешины. В небо вздымались массивные печные трубы. Деревенская улица уходила вдаль, петляя, как горный серпантин. В Соли было много зеленых насаждений, пышные вьюны прикрывали ободранные стены.

На крайнем участке отсутствовала ограда, голубел крохотный прудик. К дому примыкало несколько построек. Помимо открытого дворика, имелся еще и закрытый, но лезть туда явно не стоило. За сараями между врытыми в землю столбами сохла постиранная одежда.

Показалась женщина средних лет. Она прижимала к груди пустой таз – видимо, хотела снять высохшее белье. Но в доме заплакал ребенок, и женщина побежала обратно. Малыш оказался покладистым, вскоре замолчал. Появился мужчина в жилетке и с бородой, закурил. Сделал пару кругов по двору, потом вернулся в дом.

Собаку хозяева не держали, поэтому Павел решился: выбрался из канавы и побежал к околице. Нужные «в хозяйстве» вещи он присмотрел заранее: широкие штаны подходящего размера и тонкую шерстяную кофту с глубоким вырезом. Воровать одежду до текущего дня не приходилось, по крайней мере, у живых. Жизнь давала крутой поворот, менялись и повадки. Было очень стыдно! Но для чего нужны исключения из правил? Он сдернул с веревки одежду, прищепки выстрелили в небо.

Воровато озираясь, припустил дальше мимо глиняного метрового забора, опутанного вьюном. Впереди за сараями послышались мужские голоса. Павел резко сменил направление, перевалился через глиняную ограду и побежал к распахнутой двери одного из сараев. Не сказать, что он боялся французских крестьян, даже с ворохом чужой одежды в руках, но сдать его могли. Пусть не сразу, позднее, но что это меняет?

Романов перепрыгнул через порог, завертелся. Сарай был просторный, густо пахло перепревшей травой (в углу возвышалась гора сена). Туда он и подался, когда голоса за порогом стали громче. Пробрался в угол и рухнул в траву, как в пуховую перину. Станут ли случайные прохожие заглядывать в чужой сарай?..

Голова не работала. Он зарылся в сено и замер, стал слушать. Мужчины прошли мимо.

Но интуиция все же не подвела – брякнула антабка, соединявшая ремень с корпусом карабина. Сомнительно, что по деревне разгуливали макизары – французские партизаны, осложняющие жизнь оккупантам. Возможно, это местные полицейские на службе у режима…

Голоса затихли. Настала хрупкая тишина. Потом за стенкой что-то захрюкало (интересно, что?). Ароматы царили убийственные. В дальней стене имелся еще один проем – очевидно, сарай соединялся с другими подсобками.

Павел выбрался из травы и начал быстро переодеваться. В штаны и кофту впитался козий запах, но они были чистые. Самому бы не мешало помыться, прежде чем натягивать свежие портки… Свою грязную одежду он затолкал под солому и сел передохнуть. Слишком много движений, организм к такому еще не подготовился. Когда он ел в последний раз? Целую вечность назад, в лагерной столовой, под дулами автоматов. От слабости кружилась голова. Он привстал. Ноги подкосились, и он рухнул обратно в траву. Подленькие мысли витали в голове: «Стоит ли суетиться, куда-то спешить? У тебя вагон времени, пока немцы не схватят и не вернут в концлагерь. Наслаждайся жизнью, майор, поспи, здесь нет никого. Часок отдохнешь – пойдешь дальше, если придумаешь куда». Сопротивляться соблазну было невозможно, душистое сено манило, обволакивало. Он сдался: со стоном повалился в его объятия, начал зарываться, но до конца зарыться не успел – уснул.

Проспал Павел недолго – кто-то испуганно ахнул, обнаружив в соломе чужака. Майор вскочил на колени, стиснув кулак. Не сказать, что это была минута славы. В краденой одежде, лохматый, с воспаленными глазами – он сидел в соломе и потрясал костлявым кулаком. Рядом в той же позе сидела испуганная девчушка лет восемнадцати и таращила на него лучистые глаза. Она была одета в шерстяное платье с глухим воротом, светлые волосы спадали с плеч. Девушка сглатывала и облизывала губы. Павел облегченно выдохнул, опустил кулак. Сонная дурь еще не выветрилась. Он поднялся. Девушка тяжело задышала, сузила глаза. Только сейчас он заметил, что она держит палку. «Оружие» лежало в соломе, девушка сжимала его так крепко, что побелели костяшки пальцев.

– Тихо, мамзель, тихо, не надо нервничать, все хорошо…

Мог бы и вспомнить, что знает французский! Но много он соображал в ту минуту?

Зачем-то резко встал, и девушка вскрикнула, решив, что ее атакуют, сжала палку двумя руками. Павел опомниться не успел, как она с размаху ударила его по голени. Острая боль швырнула майора обратно, он глухо выругался. Круги плясали перед глазами. Вот же паршивка! А такая ангельская мордашка!

– Папа! – вскричала девушка, сделав ударение на последний слог.

Вот это совсем не входило в его планы. Но боль душила, Романов не мог передвигаться. Хорошо, если она не сломала ему ногу. Девушка поднялась, отступила на шаг и подняла палку на всякий случай. Он что-то бормотал, пытался разогнуться, просил не бить. Ума хватило перейти на французский язык, но это не впечатлило его мучительницу.

Сарай действительно соединялся с другими помещениями. Из дальнего проема выбежал знакомый мужчина с бородой и вскинул охотничье ружье. Надо же было спрятаться именно на их территории! Павел разогнул спину и поднял руки. Палец крестьянина подрагивал на спусковом крючке. Он медленно подошел и мотнул головой девушке, чтобы отошла подальше.

– Не стреляйте, месье, я не разбойник, – прохрипел Павел. – Просто шел мимо и залез в ваш сарай, чтобы передохнуть. Если не возражаете, я пойду дальше…

Вбежала женщина с оглоблей в руках – ее он тоже видел во дворе. Женщине было за сорок, ее лицо сохранило приятные очертания. С натяжкой ее можно было назвать симпатичной. Но только не в этот момент, когда она защищала свой дом. Лицо француженки перекосилось, она шагнула вперед, вздымая оглоблю, будто знамя Парижской коммуны.

– Эй, минуточку! – возмутился Павел. – Все в порядке, я никому не сделаю ничего плохого!

Теперь точно не сделает. Женщина сурово смотрела, застыв со своей оглоблей. Ее супруг держал пришельца на мушке, при этом сохранял дистанцию и с ружьем обращался грамотно. Девушка, их дочь, отступила на задний план, но с палкой не рассталась. В глазах мадемуазель заблестело что-то сатирическое.

– Надеюсь, мы разрешим это маленькое недоразумение? – предположил Павел. – Позвольте мне уйти, и мы забудем об этом неприятном инциденте.

– Папа, ты заметил, что на нем твоя одежда? – проворковала девушка.

Щеки залились краской: не умеешь воровать – не берись!

Кто эти люди? Пособники местных фашистов? Людоеды, практикующие поедание беглых узников? На вид обычная семья. Еще имеется младенец, который плакал в доме, и мадам это сильно беспокоило. Родили в трудные годы оккупации? Или дочурка нагуляла, а все теперь его растят совместными усилиями?

– Я верну одежду, – пообещал Павел. – Но дело в том, что моя окончательно износилась и, честно говоря, невкусно пахнет…

Девушка прыснула. Мать строго на нее посмотрела, но та не вняла. Пуританское платье, видимо, было прикрытием, авторитетом в этом доме родители не пользовались. Мужчина передал ружье своей супруге. Та оставила оглоблю в покое и взяла бродягу на мушку, прищурив глаз. Мужчина подошел ближе. Он внимательно и оценивающе разглядывал незнакомца. Потом принюхался, сморщил нос. Интуиция за долгие месяцы не пострадала – эти трое не были похожи на пособников нацистов. Глаза мужчины были умные и явно видели больше, чем им показывали. Да и супруга не отличалась скудостью ума. Они вели себя настороженно, и этому было объяснение.

– Кто вы, месье? – вкрадчиво спросил мужчина.

– Вчера вечером бежал из концлагеря, – признался Павел. – Видит Бог, месье, я не собираюсь причинять вам вред. Надеюсь, и вы не станете…

– Откуда вы бежали?

– Бирхорст.

Члены семьи недоуменно переглянулись, пожали плечами. Это название им ни о чем не говорило. Женщина стиснула цевье берданки. Она могла нажать на спуск в любой момент, и это следовало учитывать.

– Это Германия, – пояснил Павел. – Окрестности Фрайбурга. Бежали несколько человек, выжил только я. Запрыгнул в поезд, ночь провел в вагоне.

– Далеко же вас занесло, – пробормотала женщина.

Дочь продолжала ухмыляться, разглядывая пришельца со смесью пренебрежения и любопытства.

– Вы кто по национальности? – спросил мужчина. – Только не говорите, что француз. Языком вы владеете, но он вам не родной.

– Русский.

Все трое удивились. Даже девушка перестала усмехаться и сделала серьезное лицо. Мужчина смотрел придирчиво, словно читал мысли.

– Красная Армия?

– Да. Офицер. Сопровождал британский конвой. Судно потопили в Норвежском море. Попал в плен, с тех пор скитался по лагерям – от Норвегии до Германии.

– Скажите что-нибудь по-русски, – попросил мужчина.

С этим проблем не возникло. Павел многое хотел сказать, и половина слов его тирады не понравилась бы классикам русской литературы. Французы ничего не поняли, но состроили уважительные мины.

Стоило ли все усложнять? Германские спецслужбы могли найти русскоговорящего агента и окунуть в дерьмо, но зачем отправлять его в обычную крестьянскую семью? Мужчина смущенно кашлянул, переглянулся со своей «половиной». Девушка склонила голову и смотрела с интересом, да так настойчиво, что стало неловко.

На улице опять послышались голоса. Та же компания вооруженных людей шла обратно. Сельчане забеспокоились, стали переглядываться. Глава семейства приложил палец к губам, Павел понятливо кивнул. Люди смеялись, остановились за оградой.

– Эй, Бернар! – крикнул кто-то. – Ты дома?

Мужчина поморщился. Направился к двери и высунулся на улицу:

– Ну дома. Чего тебе, Шарль?

– Все в порядке? Карапуз у вас плачет, не слышите?

– Да слышу, – отмахнулся хозяин. – Рене сейчас с ним, успокаивает. Разошелся сегодня, все плачет и плачет… Хотел чего-то, Шарль?

– Девчонку вашу давно не видно, не приболела? – компания дружно засмеялась.

– Да иди ты! – огрызнулся хозяин. – Некогда мне тут с вами разговаривать.

Он захлопнул дверь и застыл, сжав дверную ручку. Местные полицаи не стали штурмовать забор. Посмеялись, что-то крикнули и отправились дальше. Семья облегченно перевела дыхание.

Бернар раздраженно сплюнул. «С фашистами этот товарищ не сотрудничает», – отметилось в голове. Французу ничто не мешало сдать представителям власти безоружного человека.

– Ладно, вы тут сами решайте, – заторопилась женщина, передала супругу ружье и заспешила в дом, где плакал маленький ребенок.

– И что вы намерены делать, господин из Красной Армии? – прищурившись, спросил Бернар. – Учтите, вы не можете прятаться в Соли – так называется наша деревня. Здесь есть полицейский участок, часто приезжают немцы.

– Мне бы поесть и помыться, месье, – потупился Павел, – если вас это не затруднит. Одежду вашу я верну – могу сейчас, могу позднее. Потом уйду в лес – надеюсь, встречу партизан. Не уверен, что до конца войны смогу вернуться на родину. Простите, что напугал вас.

– Хорошо, мы вас накормим. Меня зовут Бернар Дюссо, супругу – Рене, а это наша дочь Мирабель. Есть еще вторая дочь, Патриция, но ей всего полгода. Идите в дом, – Бернар кивнул на проем в дальней стене. – Нужно пройти через свинарник и кухню – все строения соединяются. Если кто-то придет, немедленно прячьтесь… Мирабель, ну что ты встала как вкопанная – показывай гостю дорогу!

Глава 5

Все было непривычно – другой мир, другая культура. Но что такое гостеприимство, здесь знали.

На кухне было простенько – дощатый пол, половики, резные шкафчики на полу и на стенах. Окна прикрывали дешевые ситцевые занавески. В соседней комнате попискивала наевшаяся малышка – веселая девочка с пухлыми кулачками.

Павел с жадностью набросился на еду. Сначала, правда, соблюдал приличия – ел вилкой, пользовался приборами по всем правилам столового этикета. Но с этой задачей он не справился: схватил ложку и стал давиться рассыпчатой картошкой, глотать с костями жареную рыбу, пахнущую тиной, но необычайно вкусную. Хозяйка подливала в картошку грибной соус, Павел одобрительно кивал, благодарил и снова загружал в себя еду. Крестьяне в этой местности не голодали. Хозяйка достала холодное мясо, предложила. Снова не хватило духу отказаться. Мясо было странное, по вкусу напоминало курицу, но точно не было курицей. Лучше не задумываться, почему французов прозвали лягушатниками…

– У вас хороший аппетит, Поль, – сухо улыбался Бернар. – Не возражаете, если я буду звать вас на французский манер?.. Понимаю, вы долго голодали, еда в немецких концлагерях – печальное варево. Ешьте, не стесняйтесь. И не надо так торопиться! Если придут посторонние, на кухню их все равно не пустят. А если все же возникнет опасность, можете укрыться на чердаке, оттуда есть запасной выход. Сегодня можете остаться – переночуете, наберетесь сил. Но на этом, увы, наше гостеприимство закончится. Слишком опасно, вы же понимаете? У нас маленький ребенок и… большой ребенок, – он покосился на Мирабель, которая качалась в углу в кресле-качалке и украдкой посматривала на гостя.

– Конечно, Бернар, я все понимаю. Вы очень любезны. Не хочу вас утруждать, могу уйти уже сегодня, если расскажете, куда лучше пойти. Вы держите связь с партизанами?

Тень недовольства улеглась на чело Бернара. Полноценным связником он не был, но какую-то связь, безусловно, держал, чего не хотел афишировать перед посторонним.

– Нет, мы политикой не занимаемся, – неубедительно отозвался Бернар. – Считайте нас добрыми самаритянами – помогаем людям, попавшим в трудные ситуации. С тридцать восьмого года я владею магазинчиком в Соли, он находится в пяти минутах от дома на улице Журвиль. Продаю продукты и хозяйственные товары. Это единственный магазин в Соли, поэтому наш маленький семейный бизнес позволяет нам прокормиться. Доходы позволяют держать помощника. По этой же причине нас не трогают – если закроется магазин, властям это сильно не понравится. Мы водим знакомство с местными чиновниками и коллаборационистами, поэтому мои женщины могут смело ходить по улицам даже ночью. – Он снова покосился на дочь, улыбавшуюся загадочной и подозрительной улыбочкой Джоконды. – Они не болтливы, верно, Мирабель? Ты же никому не скажешь, что у нас был гость?

– Папа, ты серьезно? – изумилась Мирабель. – Я похожа на девушку, которой не терпится на виселицу? То есть за четыре года я ничему не научилась?

– Слишком рискованная ты у нас, Мирабель, – посетовал Бернар. – Пропадаешь неизвестно где, водишь знакомства с подозрительными лицами… Четыре года живем под оккупацией, Поль. До Бельфора отсюда четырнадцать километров, там стоит немецкий гарнизон, есть управление СС и зондеркоманд. Немцы часто устраивают облавы по деревням, могут пожаловать и туда, где власть прочно удерживает полиция. Иногда приходят подразделения коллаборационистов, устраивают рейды в лесах и горах, выкуривают партизан. Подобные мероприятия – каждый месяц. Как правило, партизан оповещают заранее, в администрациях есть свои люди. Но случаются и сюрпризы – несколько раз в нашей долине шли настоящие сражения. Партизан уничтожали, но они появлялись снова. Говорят, бывают и русские… Не скажу точно, куда вам идти, – Бернар смущенно кашлянул в кулак, – но в деревню вам соваться не стоит. За нашим домом – овраг, там кусты, камни. Двести метров на запад, пересечете ручей – и в лес. Дальше начнутся скалы. Может, кого и встретите, но не обещаю.

– Спасибо, Бернар, разберусь.

– Вы хорошо говорите по-французски, – высунулась из соседней комнаты Рене. – Как такое возможно?

– Сам не понимаю, мадам, – улыбнулся Павел. – Просто решил однажды выучить несколько языков. Но мои знания несовершенны, я никогда не смогу избавиться от акцента.

– Вы офицер? – уточнил Бернар.

– Да, офицер. – То, что офицеры в Красной Армии бывают разные, Павел решил не уточнять. – Прошу прощения, что разрушил ваши стереотипы о русских… У вас же были стереотипы?

– Не обращайте внимания, – махнул рукой Бернар. Мирабель засмеялась. – О, месье Поль, я вижу, вы наелись! Прошу простить, но мы думали, этого никогда не произойдет.

Павел мылся в специально приспособленном закутке. Извел две кадки теплой воды, оттерся мочалкой, потом начал все заново. Казалось, концлагерный дух впитался навсегда. Мирабель отогнула занавеску и протянула ему полотенце, хихикнув, когда он судорожно стал изображать из ладошки фиговый лист. Потом ему выдали одежду во «временное пользование» – сворованную плюс нательное белье и заштопанные шерстяные носки.

Когда он в новом облачении вернулся в дом, там уже стояла Мирабель и угрожающе щелкала ножницами. Она смеялась, получая удовольствие от происходящего. Прятала улыбку Рене, делал сложное лицо Бернар. Павел без жалости смотрел, как летят на пол рано поседевшие пряди и исчезает борода – сначала под ножницами, затем под туповатой бритвой. Мирабель не была профессиональным цирюльником, но справлялась ловко. Впрочем, оставила пару порезов и чуть не оттяпала ухо. Потом она задумчиво оглядела результат работы и непроизвольно облизнула губы. Возникло беспокойство: остались ли в этой деревне мужчины, с которыми она не переспала? И что по этому поводу думает чинное семейство?

Представители последнего вели себя сдержанно, хотя присутствие чужака их нервировало. Понять можно – за пригретого офицера Красной Армии они бы получили немедленную виселицу. Павел чувствовал себя неловко, предложил помочь по хозяйству. Мирабель прыснула, Рене посмотрела с ужасом и замотала головой.

– Если выйдете во двор, люди сразу спросят, кто вы такой, – вздохнул Бернар. – Слухи в Соли распространяются со скоростью пулеметной очереди. А вы иностранец, это за милю видно. Отдыхайте, я покажу вам комнату. К вечеру мы вас разбудим и еще покормим. За ночь наберетесь сил и сможете уйти. Но будьте осторожны, в департаменте появились вооруженные люди, говорящие по-русски. Это не партизаны, это люди, сотрудничающие с нацистским режимом. Местные полицейские говорят, что их специально завезли для борьбы с маки.

– Кто они такие? – насторожился Павел.

– Мы не знаем. Их прибыло не меньше батальона, они до зубов вооружены, одеты в немецкую форму, но говорят по-русски, и на шевронах у них трехцветное знамя – бело-сине-красное. И еще три буквы.

– РОА? – поморщился Павел.

Генерал Власов сдался в плен в 42-м году. 2-я Ударная армия, которой он командовал, гибла в волховских болотах после неудачной попытки снять блокаду с Ленинграда, а он в компании любовницы вышел к немцам и заявил о готовности сотрудничать. Боевой генерал, именно его войска внесли решающий вклад в разгром немецкой группировки под Москвой. Что случилось с человеком? Откуда такая ненависть к обласкавшим его советским властям? За несколько месяцев он сформировал так называемую Русскую освободительную армию. Не сказать, что Власов пользовался дикой популярностью среди людей, оставшихся на оккупированной территории, но быстро собрал войско из военнопленных, бывших кулаков, затаившихся врагов советской власти и прочих асоциальных элементов. Впрочем, успехами в боях это войско не блистало – не было такого случая, чтобы участие РОА повлияло на ход Восточной кампании. Солдат Власова использовали для карательных операций в тылу и устрашения мирных жителей. Они охраняли грузы, коммуникации. Отправить часть потешного воинства во Францию – неглупое решение. В борьбе с гражданскими предателям не было равных.

Семье Дюссо Павел мог доверять. Эти люди могли его сдать, но не сдали. Он спал в отдельной комнате, на широкой, невероятно мягкой кровати, под чистым бельем. Когда надоедало спать, подходил к открытой форточке и курил выданные хозяином папиросы «Житан», от которых кружилась голова и обострялось чувство блаженства. Воздух Бургундии был непривычно свеж, майор никогда не дышал таким чистым воздухом.

После полуночи судьба преподнесла еще один подарок. Скрипнула дверь, и на пороге объявилось нечто воздушное, эфемерное, в расстегнутом халате и с распущенными волосами. Методом исключения он вычислил, что это Мирабель. Пришла навестить больного? Она покружилась, как перышко, по комнате, приложила ухо к стене, убедилась, что родители спят, подбежала к окну и плотнее задернула занавеску. Павел наблюдал за ней одним глазом. Затем девушка подошла к кровати и откинула одеяло. Домашний халатик бесшумно слетел со стройного тельца.

– Выспался, Поль? – прошептало юное создание и, совершенно естественно усевшись на него сверху, наклонилось. – Пошалим? Ты же хочешь?

Возражать было поздно. Худенькое тельце трепетало в его руках. Кровь прилила к голове (и не только к голове). Девушка тихо смеялась – не такой уж он и бессильный, этот беглый каторжанин даст фору иным французам! Он сжал Мирабель в объятиях, начал страстно целовать. Ее ниспадающие волосы щекотали лицо. Она горячо дышала, улыбка приклеилась к губам.

Все произошло быстро, он и опомниться не успел. Семь месяцев, проведенных в концлагерях, уже не давили свинцовым грузом, их словно и не было. Потускнел в памяти образ Нины Ушаковой и всех, кто был до нее. Он этого не хотел, он должен был помнить, но это происходило помимо воли. Ох уж эти юные француженки с недоразвитых сельских окраин!..

Мирабель не обиделась, что он так быстро «выпал из обоймы». Свернулась на нем змейкой и гладила ему плечи. Это было странно, но очень приятно. Избавляться от груза не хотелось, ведь именно Мирабель вытащила его из мира неполноценных людей и вернула в строй. В голове возник комичный образ: взбешенный Бернар Дюссо гонит оглоблей обнаглевшего русского, посмевшего обесчестить его целомудренную дочь.

– Ты смеешься, Поль? Тебе хорошо?

Мирабель подняла голову. Он привлек ее к себе, поцеловал в губы. Девушка шумно вздохнула, уложила головку ему на грудь. Хотелось курить, но он терпел. Руки машинально гладили тонкую кожу, девушка извивалась, мурлыкала кошкой. Потом принялась его целовать – всего, сверху донизу, медленно, но верно возвращая в мир беспамятства.

Финал был бурный, кровать предательски скрипела. Девушка металась, пришлось наложить на нее руки и зажать рот ладонью. Она успокоилась и опять обвилась вокруг «стебля».

Храп Бернара за стеной внезапно прервался, и Павел насторожился, замер. Мирабель это мало волновало, но и она притихла. Бернар снова захрапел – сначала тихо, потом громче, и вскоре его храпом наполнился весь бескрайний дом.

– Родители знают, как ты живешь? – шепотом спросил Павел.

– Нет, но догадываются. – Мирабель подползла ближе, стала покусывать ему подбородок. – Они стараются об этом не думать, считают, что я наивная и непорочная девушка. А я и есть, между прочим, наивная и непорочная, со всеми подряд не сплю.

– Да, я понял. Ты работаешь, учишься?

– Какой же ты бестолковый, Поль, – посетовала Мирабель. – Я только два года назад окончила школу, немцы уже стояли в Бельфоре. Но пока не началось Сопротивление, все было спокойно, люди продолжали работать, шли занятия в школах. Отец запретил уезжать из Соли, они так боялись за меня! Да еще и Патрицию родили, чтобы я с ней нянчилась. Не было б войны – поехала бы в Марсель или Лион, поступила бы в институт, ведь в школе я была не самой безнадежной. А сейчас помогаю отцу в магазине и слежу вместе с матерью за порядком в доме.

– У тебя есть знакомые в полицейских кругах?

– А что здесь такого? – вопрос девушку не покоробил. – У меня со всеми хорошие отношения. Я всем улыбаюсь, со всеми приветлива. Среди тех, кто работает на немцев, тоже есть разные люди. Двое из них – не буду называть имен – тайно передают сведения макизарам, и если бы немцы об этом узнали, тут же расстреляли бы их… Ты думаешь, что я ветреная и легкомысленная?

Было хорошо, девушка что-то бормотала, рассказывала о себе.

Эти люди наверняка были связаны с партизанами – намеки на это сквозили постоянно. С конспирацией в их среде было не очень, а это однажды могло закончиться плачевно.

Видимо, сказывались особенности французского менталитета – наивность, небрежность, доверчивость. Некогда величайшая армия Европы полностью опозорилась в 40-м году. Хваленая линия Мажино не сдержала наступающие армады. У французов было неплохое вооружение, много танков. Но их распределяли бестолково, небольшими группами. А немцы делали ставку на прорыв крупными бронетанковыми колоннами и неизменно добивались успеха. В считаные недели Третья республика пала, и по Парижу маршировали колонны вермахта. Страну оккупировали нацисты, юг Франции стал республикой Виши, находящейся под управлением маршала Филиппа Петтена, – марионеточным псевдогосударством под присмотром нацистов. Любое инакомыслие вытравлялось, каратели зверствовали. В городах и в сельской местности устраивались облавы на участников Сопротивления. Страна уже четыре года пребывала в страхе…

Майор не помнил, как уснул. А проснувшись, обнаружил проблески рассвета за окном. Мирабель мирно сопела под боком, доверчиво прижимаясь к нему. За стеной похрапывали супруги. Вставать не хотелось, когда еще удастся насладиться покоем? Сон снова оплел, и майор растворился в нем, как таблетка в желудке.

Когда он снова очнулся, солнечные лучи уже вовсю атаковали занавески и проникали в комнату сквозь щели. Мирабель, ахнув, скатилась с кровати, забегала вокруг в поисках своего халатика. Павел следил за ее метаниями, прищурив глаза. Она накинула халатик, влезла в войлочные тапочки, нагнулась над ним и крепко поцеловала в губы.

– Спи, Поль, – прошептала девушка. Ее глаза задорно блестели. – Спи, пока отец не выставил тебя из дома. Мы еще увидимся. И, может быть, займемся всякими приятными вещами. Тебе же понравилось?

Девушка выскользнула из комнаты. Как же вовремя! Не успел майор закрыть глаза, как в спальню заглянул зевающий Бернар и посмотрел по сторонам, словно боялся обнаружить в помещении кого-нибудь еще.

– Вы проснулись, Поль?

– Да, Бернар, спасибо, спал замечательно.

– Отлично. – Хозяин скептически помял бороду. – Вставайте, Рене приготовит перекусить. Вам пора.

Он вернулся через минуту, когда Романов неохотно выбирался из постели.

– Тревога, Поль! – глаза Бернара беспокойно бегали. – Соседи сказали, что немецкое подразделение уже в деревне! Это СС, они будут обыскивать дома! Возможно, уже идут! Вот, держите, – он сунул Павлу какой-то сверток. – Здесь мясо, немного овощей – все, что Рене успела смести со стола. Вы помните, как я описывал дорогу?

Эвакуироваться пришлось через окно. Рядом росли яблони и какой-то колючий кустарник. Выразить благодарность даже не удалось. Бернар захлопнул окно и что-то прокричал, мобилизуя домашних на ликвидацию следов постороннего.

Павел перевалился через ограду, поднял голову. Последний участок, на котором обрывалась деревня, кажется, пустовал. Он пробежал по переулку, пригнув голову, и сел на корточки перед дорогой. Справа дорога была пуста, слева, в метрах трехстах, стоял грузовик. Возле него возились люди, по сторонам не смотрели. Павел перескочил дорогу, отдышался и ступил на каменную лестницу, ведущую в глубокий лог. Раньше здесь была река, но она пересохла и превратилась в овраг. Внизу сохранился каменный мост, напоминающий радугу. Майор спустился вниз, осмотрелся. Безлюдье радовало. За спиной в деревне звучали крики, лаяли собаки. Он прошел под мостом, передохнул в расщелине, окруженной цветущей акацией. Вдали, за косогором, на краю лога, возвышались старые дома с почерневшей от старости черепицей. Там мелькали фигурки людей, возмущались женщины. Павел отправился прочь по пади оврага.

Он не бежал, просто шел, помахивая свертком с едой. Внешне он ничем не отличался от местных жителей, если не всматриваться в черты лица.

Через двести метров, воспользовавшись уступами, он выбрался из оврага и устремился в лес. Цивилизация осталась позади. Природа расцвела, сочная трава шуршала под ногами. Произрастал диковинный папоротник с остроконечными листьями. Лес был проходим. Минут через десять расступились ветвистые дубы, открылся спуск в долину, где среди невысоких скал петлял ручей. Параллельно ему извивалась дорога, заросшая сорняками. Дальше снова зеленел лес, и над ним вздымались серые изрезанные скалы.

Павел спустился в низину, лавируя между глыбами, многие из которых были выше человеческого роста. Присел у ручья, напился, ополоснул лицо и отправился дальше.

На свою беду, он вышел на дорогу, не оглянувшись по сторонам. Пересек проезжую часть и начал взбираться на пологий склон, заросший пушистой травой.

– Любезный, не могли бы вы остановиться и подойти? – прозвучало по-русски сзади с издевательскими нотками.

Романов похолодел и медленно обернулся. Словно чувствовал, что это не партизаны. Троицу он не заметил, ее закрывала скала. Павел, застыв в оцепенении, угрюмо смотрел на людей.

Они прибыли на мотоцикле – транспортное средство стояло здесь же, чуть поодаль. Мужчины отдыхали у ручья и курили. Все трое – сравнительно молодые, физически развитые – одеты в немецкую униформу, но с некоторыми нюансами – кители цвета фельдграу с накладными карманами, казачьи штаны с лампасами, советские кирзовые сапоги. На головах – немецкие полевые кепи. Воротники были свободны от петлиц с опознавательными знаками, но к рукавам крепились шевроны: Георгий Победоносец, пронзающий змея, а сверху буквы РОА. Освободители, мать их! Павел чуть не сплюнул с досады. Только власовцев ему здесь не хватало! Он постарался сохранить спокойный вид, скорчил в меру угодливое лицо. Развел руками, помотал головой – дескать, не понимаю.

– Сюда иди, говорю! – рявкнул щекастый тип с засученными рукавами и стащил с плеча карабин «маузер».

Остальные ухмылялись. Лысый субъект с тонкими циничными губами мял папиросу, сдерживая зевоту. Третий был молод, смазлив и похож на казачка. Он внимательно разглядывал прохожего, затем поманил его пальцем. Делать было нечего, Павел сменил направление и потащился обратно к ручью.

– Как мы рады вас видеть, месье, – оскалился лысый. – Кто такой, куда направляетесь?

– Ты по-французски спроси, – посоветовал щекастый. – Чай, не в брянских лесах партизан отлавливаем.

– А как я по-французски спрошу? – удивился лысый, и все трое дружно загоготали.

Служба во Франции была не в тягость, имела свои изюминки и даже очарование.

Павел пустился в путаные объяснения – дескать, он житель деревни Соли, работает столяром, идет в деревню Бура, которая недалеко за лесом, чтобы забрать свою жену и отвести обратно домой, а то она загостилась у родственников. При этом он изображал истинного француза – усиленно работал лицевыми мышцами и жестикулировал.

– Вы что-нибудь поняли, мужики? – спросил казачок. – Лично я – ни хрена.

– Красная Шапочка! – догадался щекастый. – Идет через лес к бабушке, чтобы угостить ее пирожками. А тут навстречу – серый волк.

– Посмотрим, что за пирожки. – Плешивый власовец отобрал у Павла сверток и развернул его на капоте коляски. – Смотрите, мужики, еда! Ну не пирожки, конечно…

Щекастый заставил майора поднять руки, обыскал его, отобрал папиросы со спичками и удивился, что у незнакомца нет документов («Разве не положено всем штатским иметь при себе аусвайсы?»). Павел безропотно терпел, прорабатывая варианты ответных действий. При этом он что-то бормотал и делал просящее лицо.

– Печальный он какой-то, – посетовал лысый. – Может, случилось чего?

– Эй, откуда у хлопца испанская грусть? – Молодой пихнул Павла стволом, и вся компания зашлась хохотом.

Овощи с мясом, приготовленные Рене, ели дружно и нахваливали, посетовали, что мало. Потом запили водой из фляжек и снова закурили.

– Плохо выпили вчера, – пожаловался плешивый. – Похмелья практически нет – как-то не по-русски. Другое дело, когда выпьешь хорошо, тогда утром плохо! А сегодня утром хорошо. Значит, выпили вчера плохо.

– Ты просто философ, Серега, – оценил перл щекастый. – Сразу видно, бывший военный корреспондент. Не то что мы с Карпухой – казачье недобитое. Не волнуйся, если все пойдет пучком, вечером снова выпьем.

Власовцы, посмеиваясь, выбросили окурки.

– С этим что делать? – спросил щекастый. – Извелся совсем человек.

– Можем отпустить, – пожал плечами лысый. – Пусть валит и помнит нашу неземную доброту. Можем дюлячек сперва навешать.

– Подозрительный он, – нахмурился казачок Карпуха. – Гляньте на его рожу, мужики, какой же он француз? Рожа-то русская. И вообще, он понимает, что мы говорим, только французского дурачка из себя корчит.

Спина похолодела. Этот чертенок был не по возрасту наблюдательным. Обычно люди не всматриваются, но если всмотреться… Власовцы замолчали, стали разглядывать «француза», как редкий музейный экспонат. Павел жалобно улыбался, продолжал жестикулировать.

– А как ты их определяешь, русских? – поинтересовался лысый.

– Да задницей, как еще, – процедил Карпуха. – Славянский тип лица, итить его. Глаза внимательные. Ваньку валяет, а смотрит так, что нервы чешутся. Может, шмальнем его на всякий случай?

– Можно и шмальнуть, – пожал плечами щекастый. – Отчего же не шмальнуть? Местные полицаи трындели, что в здешних лесах много русских партизан – из концлагерей бегут и присоединяются к местным бандам. А еще, я слышал, действуют чисто русские отряды из бывших красноармейцев вроде нас с вами. Немцев и французских пристегаев мочат за милую душу, только шум стоит. Может, и этот – один из них?.. Эй, милый, а ну, признавайся, ты чьих будешь?

– Я не понимаю, я ничего не понимаю, что вы говорите, – упорно твердил Павел.

Позиция для атаки была невыгодной, он бы не смог одолеть в рукопашной троих крепких парней. Это не с Мирабель любовными утехами заниматься, здесь сила нужна и реакция.

– Ну все, падла, хана тебе, стреляйте его, мужики, – процедил Карпуха.

Парень был неглуп, следил за реакцией и что-то подметил – движение глаз или дернувшийся кулак.

– В натуре, мужики, он все понимает, я же говорил!

От скорой расправы спас мотоциклетный треск: с востока приближался еще один мотоцикл. За рулем сидел власовский офицер – нахмуренный, сосредоточенный, работал рукояткой газа. В коляске прикорнул пулеметчик с погонами ефрейтора. Бойцы стали быстро приводить себя в порядок, застегнулись, подтянули ремни. Офицер остановился на дороге, стал неприязненно разглядывать своих подчиненных. Он был опрятен, осанист, любил дисциплину – явно из бывших командиров РККА.

– Что, Усольцев, уже целый час блаженствуете, не опухли еще от безделья? – процедил офицер. – Я зачем вас сюда послал? Чтобы на солнышке чманели и задницы свои грязные отмывали? Немцы приедут – устроят вам помывочный день!

– Никак нет, господин старший лейтенант, – вытянулся по швам плешивый. – Грешны, на минуту расслабились, задержались. Но теперь опять несем службу.

– Несут они… – проворчал лейтенант. – А это что за туловище? – кивнул он на Романова.

– Подозрительное лицо, господин старший лейтенант, – отчитался боец. – Подозревается в связях с лесными бандитами. Есть основания полагать, что он из русских, хотя шарит под француза.

– Да неужели? – пробормотал офицер, мазнув безразличным взглядом незнакомца. – Тогда почему он еще жив? В общем, заканчивайте и направляйтесь к Соли. Господа фашисты изволят провести смотр нашего доблестного войска, которое, мать его, надо собирать по лесам и перелескам! Учтите, всех не соберу – обещаю три часа усиленной боевой и политической подготовки!

Мотоциклист крутанул рукоятку газа и покатил дальше собирать свою обленившуюся армию. Власовцы подождали, пока он скроется за косогором. Треск затих.

Казачок Карпуха первым повернулся к «подозрительному лицу» и тут же получил тяжелый удар кулаком в глаз. Этого типа надо было сразу вывести из строя, чтобы уменьшить число врагов. Удар удался, предатель повалился навзничь, с головы свалилось кепи, да еще и при падении ударился затылком о торчавшую педаль мотоцикла. Он потерял сознание, синяк под глазом расцвел практически мгновенно. Остальные остолбенели. Хватать упавший карабин времени не было.

– Шмаков, мочи его! – взвизгнул лысый, изменившись в лице. Где же была его интуиция военного корреспондента?

Щекастый Шмаков мог бы накинуться, сбить с ног, но вместо этого стал сдергивать с плеча карабин. Плешивый Усольцев и вовсе замешкался – не привыкли эти братцы встречать опасность в лицо. Павел рванул вперед, мобилизуя все, что у него осталось, вырвал у Шмакова карабин, одновременно послав пятку в живот Усольцеву. Получилось в пах, но тоже неплохо. Коварный удар, но нечего тут! Бывший военкор схватился за низ живота, заорал благим матом. Теперь ему точно ни до чего не было дела.

Шмаков попытался ударить майора в лицо – кулак просвистел мимо, Павел отклонился. Вспыхнуло ухо, но это не беда, главное, что цело. Ответный удар пробил Шмакову грудную клетку, он подавился. Он орал, брызгал слюной, побагровел, как перезревшая слива. Этот лось был сильный и здоровый, свалить его было непросто. Оба работали кулаками, мало заботясь, куда попадают, – лишь бы вывести противника из равновесия. Вражеская морда пыхтела перед глазами, кровь брызгала из рассеченной кожи на костяшках. Ком вырос в горле, дышать стало нечем – этот негодяй все же произвел удар под дых. Мир качнулся. Павел начал отступать, но еще отвечал на удары. Тело нестерпимо горело. Шмаков воспрянул, взревел, как буйвол, бросился вперед, полагая, что победа в кармане. Будучи еще примерным советским гражданином, он явно занимался боксом. Павел пропустил еще один удар, ахнула пораженная челюсть, и тут власовец подставился. Корпус открылся на пару мгновений, Романов послал кулак в район щитовидки, и удар оказался хорош! Шмаков уронил руки, закашлялся, глаза поплыли из орбит. Силы иссякали, но Павел ударил вторично в ту же область. Противник отступил, у него подогнулись ноги. Толкнуть его, сделав подножку, оказалось несложно. Туша врага повалилась на землю. Павел тоже опустился, ноги не держали. Они лежали рядом, тяжело дыша, и беспомощно вращали глазами.

– Конец тебе, сука, – выдавил из горла Шмаков.

Пальцы скребли глинистую землю, он изгибался коромыслом, обливался потом. Последний удар оказался парализующим. Ладно, конец так конец, сколько уже этих концов было…

Павел не растрачивал впустую слова, перевернулся на бок. С этого положения он мог бить только локтем, что и сделал, ударил Шмакова в горло. Тот вздрогнул, выплюнул сгусток крови, который тут же залил ему лицо. Романов ударил еще. Вспыхнул нерв, онемела рука. Он явственно слышал, как хрустнул шейный позвонок. Ну все теперь… Неприятель трясся, пускал пузыри.

Силы оставили беглого майора. Кожа немела, закрывались глаза – самое время передохнуть. И все же он встал, как мертвец из могилы.

Казачок Карпуха еще не очнулся.

С плешивым Усольцевым дела обстояли хуже: мужик дрожал, лицо его исказилось до неузнаваемости. Он сидел на коленях и держал карабин, затвор уже передернул. Он целился в своего врага, руки тряслись, но как не попасть с трех метров? По губам блуждала мстительная ухмылка. Сердце провалилось в пятки – да пошел ты! Прогремела автоматная очередь, Усольцев выронил карабин и завалился на бок. Из спины хлестала кровь.

Потом все было как в тумане. Майор шатался, но не падал. Со стороны леса бежали люди, человек пять или шесть, одетых в штатское, вместо лиц – мутные пятна. Встреча с братьями по борьбе вышла смазанной – Павла вырвало, получилось некрасиво. Люди лопотали по-французски, но смысл болтовни в голове не оседал. Его схватили под руки, куда-то повели – в принципе, вежливо и уважительно. Он хрипел:

– Один еще жив, просто без сознания, если нужен, заберите с собой, если нет – прибейте к чертовой бабушке.

Хрипел он по-русски, но его почему-то поняли. Карпуха приходил в себя, его огрели прикладом по башке, подхватили под мышки и поволокли к лесу. Обстоятельствами распоряжался невысокий кряжистый субъект с выдающимся носом. Он энергично махал руками и призывал действовать в темпе. Павел не терял сознание, но чувствовал себя отвратительно, ноги заплетались, в голове варилась каша. Помощь он отверг, отмахнулся («Сам дойду»). Ковылял, забросив на плечо трофейный «маузер». Партизаны не возражали, никто оружие не отбирал.

Треск мотоцикла порвал пространство, когда группа подбегала к лесу. Вернулся власовский офицер, услышав выстрелы. У своих были карабины, а тут стреляли из автомата. Это был опрометчивый поступок со стороны господина обер-лейтенанта. По крайней мере, он не был трусом. Машина вынырнула из-за косогора, и по ней открыли беспорядочный огонь из всех стволов. Обер-лейтенант от неожиданности вывернул руль, мотоцикл ушел в сторону. Пулеметчик орал, пытаясь развернуть свою бандуру. Пули высекали искры из спиц. Мотоцикл перевернулся. Офицер горланил, вылетая из седла. Пулеметчика зажало, он получил несколько пуль и успокоился. Обер-лейтенант остался жив, но сломал ногу. Перелом был открытый, кровь хлестала из голяшки. Он орал белугой, копошась в траве. В плен предатель не желал, понимал, чем это чревато. Приподнялся на здоровой ноге, начал стрелять из автомата. По счастью, все пули прошли выше. Его убили, не задумываясь, а дюжина пуль в груди едва ли совмещалась с жизнью.

Носатый партизан в смешном берете снова заорал, мол, все в лес! Кто-то усмехался, причем по-русски: офицера, дескать, пришибли, а рядового тащим – просто замечательная находка в плане языка.

– Дурак ты, Генка, – ворчливо отозвался старший товарищ. – Рядовой-то цел, просто малость побит, может сам передвигаться. А у того открытый перелом – на своей горбушке понесешь?

Все эти эпизоды пролетали вспышками, в сознании не застревали.

Черноволосый партизан оступился, разразился забористой руганью на итальянском языке. Его подхватил приземистый русоволосый мужик, бросил шутливую ремарку на чистом «королевском»: дескать, нашего Джузеппе опять земля не держит.

Все это было странно, необычно.

Маленькая группа вгрызалась в лес. Тропа была протоптана, шли уверенно. Носатый субъект возглавлял процессию. Скулил Карпуха, затравленно озирался. Его пинали в зад, и он послушно семенил. Уплотнялись скалы, деревья редели. Тропа уводила вглубь каменного массива.

Старший поднял руку, все остановились, стали слушать. Вроде не стреляли, да и в кого стрелять? После драки кулаками не машут. Вполне возможно, что погоня уже в пути. Хотя это не точно – попробуй собери воедино это разложенное войско.

Следующие полчаса продвигались в темпе. Карабкались на скалы, помогали друг другу, спускались в низины, обросшие можжевеловыми кустами. Местность была глухая, здесь начинались предгорья. В одной из низин сделали длительный привал. Волчонком таращился Карпуха, шмыгал носом – его сторожил темноволосый итальянец, вооруженный британским автоматом STEN. Павел долго не мог прийти в себя, дыхание зашкаливало, гудели конечности. Кто-то протянул ему французскую папиросу, он с благодарностью принял ее, но курить не смог – первая же затяжка послужила рвотным средством.

– Ты как, приятель, живой? – спросил русоволосый смешливый парень, присаживаясь рядом. – Поняли, что русский, – кряхтишь, когда идешь, уж больно по-русски. Слушай, это не тебя подобрали в Соли? Нам сообщили, что прибыл в деревню некий русский, вроде не засланный, но хрен его знает.

– Хорошо у вас тут слухи разносятся, – усмехнулся Павел. – Как по телеграфу.

– Стараемся, связь налажена, – улыбнулся партизан. – Бывают и неудобства, но мы с ними справляемся. Не засланный ты, убедились, видели, как ты власовцев месил. Ты же не знал, что мы из леса за тобой наблюдаем, верно? Думали, сам справишься, решили не вмешиваться. Но не доделал ты, недосмотрел – решили помочь.

– Хоть за это спасибо. Я к вам шел. В Соли каратели прибыли, пришлось валить оттуда. Да еще эти вурдалаки-освободители, чтоб им провалиться… Имя есть, приятель?

– А как же? Старший лейтенант Геннадий Кривошеев, сбитый летчик, так сказать. Полгода на чужбине, а до этого четыре месяца в концлагере под городом Шверин, откуда благополучно дал драпа. Ты не смотри, что я такой здоровый, – это воздух здесь целебный, питание приличное. А был как швабра, дунут на меня – сразу падаю. Двое нас русских в отряде: я да Николай Брянцев, тоже сбитый летчик, капитан по званию. Я из Тамбова, он из Рязани. Здесь в какого русского ни плюнь – все сбитые летчики.

– Физкульт-привет, – пробормотал приземистый крепыш с коротко остриженными волосами, протягивая руку. Он явно был старше Кривошеева, смотрел внимательно, улыбаться не любил. Павел отозвался на рукопожатие.

– А ты кто такой, где тебя сбили? – поинтересовался Кривошеев.

– Нигде меня не сбили, утонул я, – улыбнулся Павел. – В Баренцевом море было дело, немецкие подводники торпеду запустили, ну и… – он колебался, но все же решил не врать, чтобы сразу исключить возможные неприятности. – Майор Романов Павел Сергеевич, третий отдел контрразведки, семь месяцев в плену, позавчера сбежал из концлагеря под Фрайбургом.

Наступило продолжительное молчание. Остальные не понимали, о чем говорят русские, занимались своими делами. Карпуха валялся далеко, не слышал. Кривошеев скептически кривился, затруднялся выразить мнение.

– СМЕРШ, стало быть, – усмехнулся Брянцев. – Те самые цепные псы, что бывших военнопленных дальше по этапу отправляют? Слышал про эту структуру, хорошего мало про нее судачат.

– А хорошего никто не видит, – огрызнулся Павел. – В наступление пошли, фрица отбросили – все довольны. И никому невдомек, что контрразведка предварительно поляну расчистила: сюрпризы обезвредила, лазутчиков выявила, диверсантов ликвидировала, половину своих потеряла – лишь бы войскам удобнее было наступать… Третий отдел, говорю, борьба с реальной вражеской агентурой в советском тылу! Я сам в концлагере сидел, если что.

– Да уж, нам всем не поздоровится, когда война закончится, – усмехнулся Брянцев. – В плен попал – нет тебе прощения… И как же обращаться к тебе, приятель? Товарищ майор, по имени-отчеству, шепотом?

– Да иди ты, – огрызнулся Павел. – Мы не в форме, как хочешь, так и обращайся. Всех в один клубок эта война связала.

Брянцев немного смутился, заерзал.

– Ладно вам, – отмахнулся Кривошеев. – Дожить еще надо до конца войны. Глядишь, и проскочим, учтут наши давние и текущие заслуги… Вступай в ряды, майор, нам не жалко! А потом словечко за нас замолвишь, если самого, конечно, не упекут. Здесь кого только нет. Джузеппе – итальянец, антифашист, от Муссолини бежал, через Альпы перешел, как Суворов, думал, во Франции спокойно отсидится, а тут и того хлеще. Вон тот носатый – это Вермон, заместитель нашего командира. Тот, что глазками по нам шныряет, – англичанин Энди Грир, кажется, тоже майор, в Северной Африке попал в немецкий плен, да во Францию судьба забросила. Мало людей в отряде осталось, порядка двух дюжин. Мясорубка на днях знатная вышла – половина полегла. Полный интернационал, знаешь ли: французы, русские, итальянцы, англосаксы, поляки, венгры, румыны… Не поверишь, даже алжирец был, Али его звали, погиб… Ладно, пора идти, – Кривошеев с кряхтением начал подниматься. – Вермон уже знаки рисует, надо слушаться – командир какой-никакой.

Глава 6

Партизанская база располагалась на возвышении, с нее открывался головокружительный вид на горы и долины. Место дислокации вызывало вопросы (чего стоило туда карабкаться!), но «резидентам» виднее. Плюсы имелись: несколько путей отхода и возможность кругового наблюдения за местностью.

– Мы тут, как горные орлы на вершине Кавказа, хоть не спускайся, – шутил Генка Кривошеев.

Повсюду громоздились скалы, тропы прятались среди камней, в изобилии произрастал малорослый кустарник и даже несколько деревьев с ободранными ветрами кронами. Ветер дул постоянно.

Партизаны расползлись по своим норам. Люди жили в землянках, обустраивались как могли, в расщелине построили вполне приличный шалаш, усилив кровлю брезентом. Расщелины в земле тоже использовали, они помогали скрыть дым костров и прятали людей от глаз авиационной разведки. На кострах пожилые французы готовили еду – все, что удавалось добыть внизу.

Большой въедливостью местные не отличались, да и проверять людей не было возможности. Жак Вермон не стал устраивать долгие расспросы, выслушал майора, покорябал мясистый нос, украшенный прыщом.

– Русский так русский, – крякнул он. – Нам все равно, какой ты, парень, национальности, пусть даже негр с острова Гаити. Мы хорошо относимся к Красной Армии – она нацистов бьет, а британцы с американцами только обещают. Вроде собираются в Европу, но когда, какими силами…

– Долго ждать не будут, – пробурчал Павел. – Им ни к чему, чтобы Красная Армия самостоятельно всю Европу прошла.

– Может, и так, – согласился Вермон. – В общем, располагайся, знакомься с остальными. Ты языки знаешь, это хорошо. Знать, не простой был офицер в вашей армии. – Вермон прищурился. – Да только нам безразлично, здесь ты такой же, как все. Оружием уже обзавелся? Вот и хорошо. Вниз пойдем – что-нибудь посолиднее себе найдешь. Пленного допросить поможешь? Вот и отлично.

Майор блуждал по лагерю, свыкался с непривычной обстановкой.

С вооружением у партизан трудностей не возникало. В 40-м году французские военные прятали оружие, собранное в местах боев. Маки потом вскрывали тайники. Широко использовалось трофейное оружие немецкого и французского производства. Его забирали у немцев и коллаборационистов. Имелось достаточное количество гранат. У истоков троп, спускавшихся в долину, стояли пулеметы.

Партизаны, за малым исключением, вели себя дружелюбно. Широко улыбались молодые французы Марсель и Клод, что-то трещал итальянец Джузеппе, почему-то уверенный, что новый боец просто обязан понимать итальянский язык. Сдержанно улыбался британец Энди Грир – любитель курить самодельную трубку, с сомнением посматривал худой, как смерть, поляк Ежи Ковальский…

Брянцев и Кривошеев обустроили себе берлогу в глубокой расщелине, куда натаскали мха и листвы, соорудили навес. Костер разводили в ямке неподалеку, его тепла хватало, чтобы не мерзнуть по ночам.

– Вот и контрразведчик нарисовался, – хмыкнул Брянцев, протягивая Павлу немецкую саперную лопатку. – Держи, вырой себе домик, если хочешь здесь жить. Расщелину заглуби, а навес мы тебе натянем. А если с нами не хочешь, давай еще куда-нибудь – поближе к начальству или там… к кухне.

– Ладно, не умничай.

Павел отобрал лопатку и принялся рыть себе нору. Земля была мягкой, хорошо поддавалась. Но события последних суток (да и всех семи месяцев) давали знать – голова кружилась, отнимались руки.

– Ладно, не выделывайся, потом поможем, – сказал Генка. – Садись, отдыхай. Видим, как измотала тебя эта жизнь. Думаешь, нам было лучше? Теперь никогда не восстановимся – в организмах дыры, вся эта гадость будет постоянно о себе напоминать. Ладно, справимся, молодые еще… Сам-то откуда?

– Из Ленинграда.

– Хороший город, – мечтательно вздохнул Генка. – Досталось ему, конечно. А я вот до войны ни разу в Ленинграде не был, теперь жалею страшно.

– После войны что мешает? – осторожно спросил Павел. – Город восстановят, красивее прежнего будет.

– Не хочу об этом думать, – Генка поморщился. – Будет не будет, пронесет не пронесет… Только сейчас понимаю, что раньше надо было жить – активно, с огоньком, чтобы каждый день как последний! А будущее – это такая мутная муть, – Генка словно очнулся, передернул плечами. – С Вермоном пообщался?

– Перекинулись парой слов, вроде неплохой мужик.

– Точно, – кивнул Брянцев. – Особенно когда спит. Можно смело палку взять и мимо пройти. Знаешь, чем Вермон до войны занимался? Был крупным полицейским чином в Лионе. Больше сведений ноль. Коллеги к немцам на службу перешли, а он сюда, в партизаны. Почему? Что заставило? Сначала рядовым маки бегал, потом помощником Бурвиля стал, и только после смерти командира… Он еще только неделю командует. Мужик вроде нормальный, сильно не вредничает, но какой-то… неясный, что ли. Жискар Бурвиль в годах был, он и создал этот партизанский отряд. В Империалистическую с немцами дрался, под Ипром задыхался, под Верденом отличился, потом был крупным начальником на железной дороге, профсоюз возглавлял. Вот этому мужику мы доверяли. Только сердце у него было больное. Дней десять назад казус случился. Британское УСО своего агента-парашютиста с рацией сбросило, чтобы помогал нам и связь со своими держал. Как же его… Джон… Не помню. Ходил тут гусем, нос задирал, даже Энди Грир ему замечания делал, чтобы попроще был. Потом сказал, что самолет с той стороны прилетит, выбросит контейнер с оружием и боеприпасами. Мы вроде и так не бедствовали, но ладно, пусть будет. Эти самолеты на большой высоте ходят, сбрасывают грузы для маки. Иногда их сбивают, но не всех. Точность выброски хромает сильно. Могут немцам закинуть – те, конечно, благодарны. И в тот раз – координаты дали, а пилот промазал, контейнер упал под гору, на равнину. Лучше бы не ходили за ним, да Джон орал, что надо брать, пока дают. Уговорил Бурвиля. Спустились вниз и попали в засаду – немцы успели подтянуться. Два часа отстреливались, одиннадцать человек потеряли, и Джон вместе с ними, а еще рацию вдребезги разбили. Несколько человек кое-как вырвались, вернулись на базу. Бурвиль переживал, сердце не выдержало – в общем, сломался «мотор». Сельский врач у нас есть, да толку с него, когда лекарств нет. Ладно бы сразу – так сутки лежал, умереть не мог. А однажды утром не проснулся. Жалко мужика, хоть и француз.

– Вермон тоже нормальный, – сказал Генка. – На рожон не лезет, все обдумывает. А что в полиции служил – так накласть и растереть. Время сейчас такое – все равны, кем бы ни были раньше, – Кривошеев выразительно покосился на нового члена партизанского отряда.

Смена статуса происходила слишком быстро, осмыслить Павел не успевал.

Лез с вопросами улыбчивый Марсель, хотел все знать. С «теми двумя» разговаривать бесполезно, полные неучи в языках, а вот «господин Поль» – это другое дело. Он почти безошибочно чешет по-французски! Доводилось бывать во Франции? Он сын белогвардейского офицера, бежавшего в Париж? На последнем перле Павел чуть не подавился, отделался улыбкой и общими фразами от приставучего француза.

– Парни, ни слова, кто я есть на самом деле, – предупредил он русских партизан. – Просто офицер – пехота, артиллерия, что угодно. Да хоть начальник почтовой или финансовой службы. Пойдет волна – ни к чему это. Вы знаете, и ладно. Просто не хочу от вас скрывать.

– А как мы им скажем? – всплеснул руками Кривошеев. – Русский-то скоро забудем, с кем общаться, кроме этого бирюка?

Пленный Карпуха валялся, связанный в канаве, и молитвенно смотрел в небо. В такие моменты всех, даже воинствующих атеистов, терзал вопрос: есть ли там что-то после смерти? Павел нагнулся, разрезал ножом веревки. Утешить парня было нечем, в жизнь после смерти он не верил (а вот в смерть после жизни – легко), в этом вопросе с основоположниками теории материализма он стоял на одной платформе.

– Снова ты, – прохрипел предатель и сплюнул. – Может, другого пришлете?

– Можно и другого, – согласился Павел. – Но лучше со мной поговори. Я тебя бить не буду, а те начнут беседу именно с этого.

Он покосился через плечо. Вермон расхаживал поблизости, вслушивался в разговор и делал вид, будто что-то понимает.

– Слушайте, не убивайте меня, – взмолился Карпуха. – Легче станет от моей смерти? Я с вами могу остаться, фашистов бить буду. Ошибся я, что к ним на службу пошел, но все ведь ошибаются…

– Верно. Только в твоем случае ошибку придется смыть кровью. Неискренен ты, Карпуха. Сам-то понимаешь, что сказал? Одно дело, если бы ты сам пришел, по велению души и все такое. А тебя как задержали? Не собирался ты, дружок, осознавать свои ошибки… Кстати, почему Карпуха? Тебя Карпом кличут?

– Пашкой меня кличут, – буркнул пленный. – Фамилия Карпухин.

Тезка, значит. Павел поморщился – брезгливость не проходила. Не любил он предателей, не понимал, как так можно. Пусть ты ненавидишь свое государство, черт с тобой, но чтобы стрелять в свое же гражданское население – а именно этим, как правило, и занимались части РОА…

– Давай без пустой болтовни. Рассказывай, каким ветром ваших вояк занесло во Францию? Откуда прибыли, в каком количестве, какую задачу вам поставили? Финтить начнешь – позову дружков, они злые сегодня, пытать будут до кровавых соплей. Умрешь не скоро, изведешься весь. Так что излагай по порядку.

– Из Польши мы прибыли, – обреченно вздохнул Карпухин. – На фронт не отправляли, в пригороде Варшавы лагерем стояли. Туда как раз кавказский легион вермахта прибыл, чтобы горожане не бузили. А наши два полка – в эшелоны и на Запад… Я в шестнадцатом полку служу, командир – полковник Бурмистров… Сказали, что один полк – под Дижон, другой – в Бельфор. Позавчера на станцию прибыли, комполка речь зачитал, мол, надо помочь нашим французским братьям побороть партизанскую заразу – расползается, как плесень. Уничтожать безжалостно и все такое… В полку девятьсот штыков, это я точно знаю… Наш батальон восточнее Бельфора послали, сюда. Комбат – майор Рустамов. В батальоне примерно триста штыков, люди из России, Украины, есть татары, башкиры. В основном бывшие военнопленные, но есть и добровольцы с оккупированных территорий, и бывшие беляки и их отпрыски… Нашу роту в этот район определили. Командира обер-лейтенанта Суздалева вы, кажется, убили, он на мотоцикле был. На контроле три деревни – Соли, Губерне и еще какая-то, не помню. В Соли смотр должен был пройти, эсэсовцы туда приехали… Это все, больше ничего не знаю… Послушайте…

– Тихо, парень, – Павел приложил палец к губам. – Не растрачивай себя, о вечности подумай. За сведения спасибо, считай, напоследок сделал доброе дело, и в тех краях зачтется, – он покосился на небо.

Пленный что-то бормотал, извивался, повысил голос («да люди вы или нет?!»). Павел кивнул Вермону – дескать, источник себя исчерпал. Выступил вперед Энди Грир, майор британской морской пехоты, извлек из-за пояса бесшумный пистолет Wilrod. Карпухин завертелся, запищал по-детски…

Следующие два дня на холме тянулись черепахой. Партизаны в этой стороне не были обременены боевыми задачами. Люди чистили оружие и морально готовились к грядущим боям – в основном спали. Генка Кривошеев рассказал все смешные истории, которые знал, и пошел на второй круг. Брянцев стонал, что он это слушает уже в сто первый раз.

В строю у Жака Вермона остались двадцать три человека. Погибших похоронили, раненых распределили по окрестным деревням. Дважды прибывали гонцы из Соли, сообщали, что в деревне все спокойно. Обвальных карательных акций пока не было, да и вряд ли их планируют, учитывая, что два десятка тамошних мужчин служат в полиции. В деревне стоит небольшой немецкий гарнизон. В чистом поле расположилась рота РОА. Следы партизан, убивших их людей и командира, пока не выявлены, эта новость успокаивала.

Павел вспоминал склонившуюся над ним Мирабель и мысленно плыл по ласковым волнам.

Но на третий день все изменилось. Гонец, отправленный в Соли, – некто Качарян, бывший военнослужащий армянского легиона вермахта, сполна искупивший вину и оставшийся в живых, – вернулся с испуганным лицом и отнюдь не благой вестью: власовцы на подходе! Не меньше трех взводов полностью экипированных солдат лезут на скалы и при этом отчетливо понимают, куда идут. Следуют в направлении Зеленого ущелья, откуда прямая дорога к партизанской базе. Через полчаса будут в ущелье, через час осадят базу. Рассуждать, кто предал, было, мягко говоря, неверно. Жак Вермон принял единственно правильное решение: встретить нежеланных гостей всеми имеющимися силами. Он носился, как белка, по холму и подгонял людей собирать оружие, боеприпасы и укрываться в ущелье. Партизаны схлынули с горы, как сель, и бросились в разреженный кустарник, устилающий подступы к вершине.

Наконец-то стоящее дело! Пусть и не соответствующее воинской специальности!

Стучал по бедру немецкий подсумок, наполненный обоймами к карабину. Люди бодрым маршем направлялись к ущелью – обойти его противник не смог бы при всем желании. Приказы Вермона никто не обсуждал, выполняли четко и быстро.

Склоны ущелья были завалены булыжниками, отколовшимися от скал еще в доисторическую эпоху. Среди камней произрастали искривленные ели, щетинился кустарник, расползался диковинный можжевельник. По дну ущелья тянулась узкая тропа, заваленная камнями, – единственное проходимое место.

Павел залег в буреломе, сломал мешавшие обзору ветки. Рядом кряхтел Кривошеев, уверяя, что «эта хрень» назойливо напоминает ему сибирскую тайгу. Брянцев работал молча: отбрасывал ветки, вил себе гнездо. Люди лихорадочно обустраивали позиции. Пробежал на левый фланг Ковальский с пулеметом «МГ-42», за ним с коробками патронов семенил чернявый Марсель.

– Всем спрятаться, не высовываться! – покрикивал Вермон. – Грир, Манчини, давайте наверх, на склон! Эй, граждане, раньше времени не стрелять, подпустить ближе! Огонь – по команде!

Публика в отряде была разношерстная, но все действовали слаженно. Прошло несколько минут, над ущельем повисла тишина. После десяти минут кромешного безмолвия партизаны начали ерзать. Зароились мысли, что их крупно надули, но тут началось.

Среди кустов замелькали немецкие каски и серо-зеленые суконные мундиры. Солдаты были вооружены до зубов, обвешаны амуницией. Они приближались, выходили на тропу. Издали они ничем не отличались от солдат вермахта, но вблизи все стало понятно. Другие петлицы, другие погоны, на рукавах шевроны с царским Андреевским флагом и надписью «РОА». Лица предельно славянские, многие обросли щетиной.

– Вояки, мать их за ногу, – выразился Кривошеев, припав к прицелу. – Освободители – надо же, полмира уже освободили, и все им мало.

– Давай, Генка, врежь им, – похмыкивал Брянцев. – Пусть знают силу русского оружия.

– Благословляете, батюшка? – сдавленно хохотнул Генка. – И чего он тянет, этот Вермон? Пора уже!

Власовцы валили толпой, держать строй в этих условиях было невозможно. Впереди вышагивал офицер с каменной миной – опухший, видно, любитель приложиться к бутылке во внеслужебное время.

– Огонь! – прокричал Вермон.

– Ну спасибо, отец родной… – ворчливо прокомментировал Генка.

Беспорядочная стрельба стала сюрпризом. Первая пулеметная очередь пригвоздила к земле офицера и двух солдат. Остальные бросились назад, но бежать было некуда – их товарищи по инерции шли вперед. Власовцы орали, получая пули в спины. Хлопали ружейные выстрелы, надрывался пулемет. В первые мгновения положили не меньше десятка врагов. Хищно ржал Кривошеев, бегло стреляя из «МП-40». Брянцев разрядил карабинную обойму, перевернулся на спину, деловито перезарядил. Павел стрелял неторопливо, получая какое-то извращенное удовольствие от процесса. Мелькали перепуганные лица, у кого-то с головы свалилась каска.

Перебежал, пригнувшись, невысокий боец с выстриженными висками. В глазах у него стояла лютая тоска. Видать, не напрасно – Павел плавно потянул спусковой крючок. Боец споткнулся, клюнул мордой.

Власовцы попали в незавидное положение. Часть отряда отступила, другие разбегались, лезли в камни. Но только незначительной части удалось укрыться. Командовать было некому – офицер лежал на тропе, не подавая признаков жизни. На открытом пространстве остались только мертвые тела. Пулемет замолчал – Ковальский менял ленту. Но остальные стреляли без остановки. Как только за камнями кто-то начинал шевелиться, туда мгновенно направлялся весь огонь. Выжившие солдаты рассредоточились по дальним кустам и злобно матерились.

– Дьяченко, командуй! – проорал кто-то. – Ты сержант или хрен собачий?!

Младший командир пребывал в растерянности: одно дело – следовать указаниям офицера, а другое – самостоятельно принимать решения.

Из кустов открыли огонь по залегшим партизанам – власовцы в арьергарде расчехлили пулемет. Но это продолжалось недолго – Ковальский, когда-то служивший в невезучей польской армии, вставил ленту и теперь самозабвенно поливал кустарник. Выкатился мертвый вражеский пулеметчик. Полз второй, пытаясь дотянуться до «МГ-42», но так и застыл с протянутой рукой. Сержант что-то крикнул про атаку, но это было смешно. Несколько человек пробежали по тропе, двоим не повезло, остальные рассыпались. Такое не могло продолжаться вечно, у власовцев еще оставались силы, они могли забросать тропу гранатами и прорваться под прикрытием дымовой завесы. Они ползли среди камней, мелькали серо-зеленые мундиры и ленты на касках цвета императорского флага. Очень кстати проснулись наверху Энди Грир и Джузеппе Манчини – они стреляли из автоматического оружия, пули выли, рикошетили от камней и вязли в человеческой плоти. Извивались и грязно матерились раненые. По кустам на дальней стороне ущелья опять прошелся град свинца. Власовцы не выдержали, стали отползать. Помалкивал младший командир – видимо, поймал свою пулю. Боеприпасы были не вечны, но напор огня не стихал.

Жак Вермон оказался не промах – помимо Грира и Джузеппе, засевших на склоне, он послал нескольких человек в обход, и в итоге они дошли. В тылу противника разразилась бешеная стрельба. Истошно кричали люди. Это стало последней каплей – хваленые воины освободительной армии перешли в отступление. Их осталось немного, они все еще мелькали среди камней и выбегали на тропу. Несколько партизан в тылу врага не смогли заблокировать отход, благоразумно отошли и начали вести из кустов беспокоящий огонь, чтобы помнили об их присутствии. Власовцы уходили, выносили раненых. Кто-то остался прикрывать.

Когда партизаны поднялись, их встретила рваная пальба. Пришлось опять залечь и утюжить ущелье.

Погиб молодой паренек в баскском берете «на вырост» – пуля попала в сердце, и он не мучился.

Харкал кровью, свернувшись за камнями, Качарян – держался за простреленный живот и умоляюще смотрел на Павла. Помочь ему было нечем – свистели пули, да и не лечится такое. Боец армянского легиона искупил свою вину, пусть теперь земля ему пухом.

Остальные не пострадали.

Остатки «освободительной» роты ушли из ущелья, потерпев сокрушительное поражение. Из дальнего кустарника кричали партизаны – мол, не стреляйте, они ушли! Возбужденные «комбатанты» выбирались из укрытий, бежали по ущелью. Раненых добивали – некогда с ними люлюкаться.

Кряхтел мужчина средних лет в форме обер-гренадера, пытаясь извлечь из-под себя сломанную ногу. Наружу торчала кость, простреленная рука висела плетью. Он смотрел угрюмо, исподлобья, облизывал губы и при этом что-то спешно бормотал – видимо, молитву. Немолодое лицо скукожилось от боли. Павел дождался, пока он закончит общаться с Господом, и выстрелил ему в сердце.

– А я уж думал, не выстрелишь, – проворчал Брянцев, проходя мимо. – Моя воля – всех бы их отправил к той самой Богоматери. Предатель – он и в Африке предатель, верно, майор?

Отряд потерял двоих, власовцы – десятка четыре. Впечатление трусов они не производили, просто оказались в невыгодном положении. Партизаны выбрасывали свои карабины, вооружались короткими немецкими автоматами, набивали подсумки магазинами. У многих солдат были гранаты – их тоже не оставили мертвецам. Со склона, мстительно скалясь, спускались Грир и Джузеппе.

Троих партизан сдержанный Вермон отправил отслеживать перемещения побитых «освободителей». Они вернулись через тридцать минут. Физиономии сияли, можно было ни о чем не спрашивать. Выживших – порядка сорока пяти человек. Они деморализованы, много раненых, в том числе тяжело. Часть из них они сами добивают. Атаковать повторно противнику нечем, солдаты уходят.

– Вот так и воюем, Павел, – объявил, улыбаясь, Генка Кривошеев. – То мы им наваляем, то они нам.

– Нормальная война, – отшутился Павел. – Меня устраивает.

– А ты нормально себя вел в бою, контрразведчик, – сдержанно похвалил Брянцев. – Парочку наверняка уложил, не? Выдержки хватает. Принимаем тебя в нашу дружную антифашистскую семью. Французы – приличные люди, не вредные. С закидонами, правда. Петь любят по вечерам, на гармошке играть – ну это пережить надо, привыкнуть.

Мертвых партизан закопали в лесу, пока ждали гонцов, – нести их на базу было неразумно. Постояли над неглубокими могилами, стащив с головы береты, помурлыкали «Марсельезу». Баскские береты, как объяснили товарищи, – что-то вроде визитной карточки французского партизана. Головной убор неприметный (в их понятии), зато, как сказал бы русский человек, «рыбак рыбака видит издалека».

Двух бойцов Вермон оставил в ущелье, остальные вернулись на базу. Карабкались в гору усталые, но довольные. Вечер прошел спокойно, скрытые дозоры охраняли подступы к базе.

Утром прибыл гонец из Соли – молодой парнишка Ришар, занимающийся выпасом коз, – и сообщил последние известия. Побитое войско РОА добрело до деревни и в тот же день отправилось в Бельфор на расформирование. Раненых увезли в городской госпиталь. Командование карательными подразделениями получило хорошую взбучку от кураторов из СС. В окрестностях горы Манжино у деревни Конте карателям тоже не повезло – они нарвались на крупный партизанский отряд, который дал им достойный отпор. Часть солдат унесли ноги, другие остались в земле. Партизаны сидели на скалах, прекрасно взаимодействуя друг с другом, и расстреливали врага, как куропаток. Когда подтянулась минометная батарея, на позициях уже никого не осталось, и минометчики только даром обрабатывали площади. Согласно донесению пастушка, солдаты СС уходят из деревни, остается только небольшое полицейское подразделение, состоящее преимущественно из местных жителей.

Через несколько часов Жак Вермон собрал всех людей и озвучил свое видение текущего момента.

– Вы отлично сражались, граждане свободной Франции и других стран, – заявил он не без пафоса. Потом смущенно покашлял и заговорил нормально: – Нас осталось мало, а рано или поздно каратели придут опять. После такого позора они обязательно вернутся. Еще хуже то, что они знают, где находится наша база. Им нужно только подкопить силы. Мы не можем вести за ними постоянное наблюдение, нас слишком мало. Если нас окружат, мы отсюда не выберемся. Есть предложение оставить базу и идти на запад к деревне Конте и горе Манжино. Действовать самостоятельно мы уже не можем – людей нет. Предлагаю объединиться с партизанами того отряда, который дал отпор карателям. Думаю, они не будут возражать. Про них известно только то, что отрядом командует русский офицер и под его началом дерутся несколько десятков бывших советских военнопленных. – Вермон отыскал взглядом Павла и как-то странно на него уставился. – Мы знаем, что русские дерутся отчаянно, у них есть дисциплина и они ненавидят нацистов… Возражающих нет? Учтите, я это предлагаю не от хорошей жизни. – Вермон исподлобья оглядывал своих партизан.

– Как это мило, черт возьми, – пробормотал Брянцев, выслушав перевод. – Командир интересуется мнением своих людей, спрашивает, согласны ли они выполнить его приказ. Как же падки они на эту пагубную демократию! Ах, Франция!

– Да не, нормальная страна, – возразил Генка. – Они тут варят бесподобно вкусный сыр, никогда такого не пробовал. Вино очень вкусное, особенно домашнее, а я ведь раньше не любил вино, считал его бесполезной кислятиной.

– Ага, ты еще про коньяк скажи, – проворчал Брянцев.

– О нем не говорить – его пить надо, – прыснул Генка. – Нет, серьезно, наши армянские коньяки – это, конечно, вещь. Но то, что делают местные, – это пальчики оближешь. Мы тут недавно полицейский обоз тормознули – везли продукты по поручению командования СС. Лучше бы не пробовали. Как он назывался, Николай? «Камю»?

– «Камю», – проворчал Брянцев. – А еще есть «Курвуазье», «Мартель», «Наполеон», «Реми Мартен»… Я, пока во Францию не попал, и названий-то таких не слышал.

Вермон смотрел на них с укоризной, как на студентов, отказывающихся слушать лекцию. Потом вздохнул и продолжил:

– Это мера вынужденная, в противном случае мы погибнем. Русские коллаборационисты – это полбеды. Поступали сведения, что в департамент переправляют части дивизии «Шарлемань», а это значительно хуже.

Это действительно было хуже, если означенные сведения имели под собой основу. Части РОА формировались из русских, малознакомых с особенностями французских реалий. Дивизия СС «Шарлемань» формировалась из французов, разделявших идеи Гитлера, и прославилась как сборище жестоких головорезов. Ее солдаты уничтожали не только жителей оккупированных стран, но и собственных граждан. Дивизию сформировали из 7-й гренадерской бригады войск СС и легиона французских добровольцев. Недостатка в рекрутах не было. Во Франции плодотворно работал Комитет друзей войск СС. Вербовку французских добровольцев официально поддерживало французское правительство.

Партизаны зароптали – новость не осталась без внимания.

– Биться с ними малыми силами – просто глупо, – сказал Вермон. – Мы должны объединить усилия, пока нас не прикончили порознь. До горы Манжино два дневных перехода. Расстояние небольшое, но в горах мы завязнем. Предлагаю завернуть по пути в Соли, взять еду, теплую одежду, а потом продолжить путь. Но для начала выясним, ушел ли противник из деревни.

Бойцы живо обсуждали «предложение». Одним оно не нравилось, другие его горячо поддерживали. Здравый смысл уверял, что надо идти, и неважно, хочется или нет. Недовольно хмурился английский майор Энди Грир, озадаченно чесал затылок поляк Ковальский.

Во Франции действовал не один партизанский отряд, состоявший из советских граждан. Даже названия у них были русские: «Надежда», «Отряд имени Чапаева». Бывшие военнопленные действовали эффективно, доставляя оккупантам серьезные хлопоты.

– Ну наконец-то хоть наших увидеть, – бормотал Кривошеев. – Надоели эти бестолковые европейцы.

Отряд в количестве двадцати штыков выступил в два часа пополуночи. Дозорные проверили тропу – засады не было. Уходили в восточном направлении – пусть дальше, но безопаснее. Луна освещала спуск, заваленный камнями. Ступали осторожно, тянулись вереницей, страхуя друг друга. В низине долго шли через кустарник, светя фонарями, потом свернули направо и двинулись по дну пересохшей речки. Воздух был напоен свежестью – незадолго до полуночи прошел дождь. В дороге не разговаривали, берегли дыхание. Спины людей мерно покачивались. Долго карабкались на каменную гряду, потом опять спускались. Перекурили, продолжили путь. Открытые пространства обходили стороной, подолгу лежали в высокой траве, проницая сонную округу. Бойцы зевали, жаловались на хроническое недосыпание.

К Соли подошли незадолго до рассвета, когда в природе был самый сон. Отряд собрался в дубовой рощице. Вермон сидел на коленях и разглядывал в бинокль восточную окраину деревни. Слева располагался небольшой холм – с него бы открылся лучший вид.

– Месье, рекомендую занять эту возвышенность, – предложил Павел, подобравшись к командиру. – С нее лучше видно, да и в плане обороны она значительно выгоднее. Мы ведь не уверены на сто процентов, что в деревне нет засады?

Вермон недовольно покосился в его сторону и проворчал:

– Не знаю, как у вас, Поль, но мы привыкли доверять своим источникам. В деревне только полицейские, они спят в своих домах со своими женами, причем половина этих полицейских сотрудничают с нами и не будут рваться в бой. В деревне нет никого, там все тихо. Мы не пойдем в центр Соли, ограничимся крайними участками. Все, что нам нужно, люди соберут быстро. Отправим в деревню несколько человек, остальные подберутся ближе и будут ждать.

В паху подозрительно защекотало. Смутные видения забрезжили в памяти.

– Разрешите мне тоже пойти, месье Вермон? Я гостил у Бернара Дюссо, хотелось бы еще раз поблагодарить его за заботу.

Темнота была кстати – скрыла румянец. Вермон не всматривался, пожал плечами.

– Хорошо, Поль, не возражаю. Иди к Дюссо, а мы с десятком парней двинем дальше, к Анри Люберу. Это пенсионер, бывший сотрудник секретной службы. Четыре года назад бежал из Виши, люто ненавидит маршала Петтена. Он точно знает, у кого в деревне можно взять продукты. Остальные будут на околице, пусть страхуют.

Глава 7

Осталось подспудное беспокойство – все было спланировано безграмотно, на основании сомнительных сведений. Но дело хозяйское, местным виднее.

Отряд рассыпался по полю, двинулся вперед. Половина людей осталась в траве, остальные вошли в деревню. Стояла тишина, нигде не горел свет. Из полумрака вырисовывались очертания глиняных заборов, стен, непропорционально крупных печных труб. Партизаны двинулись дальше, прижимаясь к постройкам, а Павел свернул и перелез через ограду.

Поколебавшись, он перебежал двор, затем нырнул в проем сарая. Дверь была приоткрыта. От знакомых запахов сухой травы закружилась голова. Он пожалел, что не взял фонарь (что за блажь околдовала?). Майор по памяти и на ощупь пробрался к двери в дальней стене, потянул на себя. Дверь была заперта. Он стукнул пару раз, чертыхнулся. Вот уж воистину дурная голова не ведает, что творит! Через главное крыльцо надо было идти! Но в том и состояло дело, что Бернара и Рене Дюссо можно было и не беспокоить.

Девушка словно почувствовала, что он рядом. С обратной стороны двери послышался шорох, хриплый от сна голосок опасливо вопросил, «кого там носит в ночь глухую».

– Это я, – волнуясь, сообщил Романов. – Поль. Беглый русский…

Дверь отворилась. В руке у девушки горел фонарик. Обрисовались скомканные волосы, длинная ночная рубашка. Павел зажмурился от яркого света. Девушка застыла, раскрыв рот, – мужчина, с которым она недавно провела ночь, выглядел совсем иначе! Приодет, в глазах мужественный блеск, на поясе подсумки с магазинами и гранатами, за плечом карабин… Мирабель издала берущий за душу стон, схватила его за шиворот и втащила внутрь.

Павел растерялся, споткнулся о порог. Запашок в сельскохозяйственной подсобке был еще тот, но это вообще не имело значения. Ох уж эта любовь по-деревенски! Он бормотал: «Мирабель, подожди», но она не обращала внимания на его лепет, осыпала его поцелуями, тащила за собой. Как же здорово, что она услышала этот робкий стук в дверь!

До ее комнаты была коломенская верста, путь пролегал через родительскую спальню – это было сложно и нестерпимо долго! Она втащила его в какой-то темный закуток, бросила на пол фонарь. Урезанный свет озарял дощатые стены и наваленные в углу мешки с тряпьем.

– Какой же ты нынче бравый, Поль, – она сдавленно смеялась. – Тебя сегодня просто не узнать!.. Какой же ты молодец, что зашел! А я сегодня одна, совсем одна…

«А вчера была не одна?» – промелькнула резонная мысль.

Но ураган страстей уже захлестнул. Девушка стащила с него карабин, куда-то его отбросила. Все остальное он стаскивал сам. Разве не этого он подспудно желал? Легким движением Мирабель скинула с себя сорочку, снова вцепилась в него. Оба рухнули в неприятно пахнущие мешки. Теплое тельце обвило его, страсть накрыла с головой.

Это продолжалось недолго, но казалось, прошла маленькая жизнь. Павел опомнился – да, он шел за этим, но пора и честь знать! Партизаны в деревне, выполняют боевую задачу, а он тут нежится! По законам Советского Союза он точно заслужил трибунал. Расслабились на заграничном курорте, товарищ майор!

– Мирабель, все, хватит, я еще приду.

Девушка смеялась, целовала его. Потом неохотно отстранилась и встала с мешков. Лежавший на полу фонарь освещал ее стройные ноги. Павел поднялся, прижал ее к себе и крепко поцеловал, чтобы не обижалась. Но та и не думала обижаться. Прильнув к нему, судорожно гладила ему плечи. Приятная истома ползла по утомленным членам.

– Ты хороший, Поль, – прошептала Мирабель, поднимая блестящие глаза. – Приходи чаще, я буду тебя ждать. И не бойся, что отец может что-то подумать – мы сделаем так, чтобы он думал только хорошее.

Последние слова остались загадкой. Что она хотела сказать? Оторваться от девушки было трудно, но не навек же они расстаются?

Павел лихорадочно одевался, ползал по полу, отыскивая карабин. Рядом ползала Мирабель и смеялась, когда они ударялись лбами. Он привел себя в форму, она тоже натянула сорочку, пригладила волосы и уже не дышала, как после марафона.

Послышались встревоженные голоса, звучал то мужской голос, то женский.

– Ой, – воскликнула Мирабель. – Кажется, родители проснулись. Сделаем вид, что ничего не было?

«Вот именно, не будем подрывать мою репутацию», – подумал майор. Порой он поражался своему поведению – достукались, товарищ контрразведчик, нет на вас товарищеского офицерского суда!

Мирабель подняла фонарь и потянула Павла из закутка. Он спотыкался, ни черта не видел. Она вела его, как слепого, по запутанным переходам.

В кухне горел приглушенный свет, занавески были задернуты. Подслеповато щурился едва одетый Бернар Дюссо, куталась в платок заспанная Рене. В этот час ничто не мешало хозяину вооружиться ружьем и влепить в проем порцию дроби, но он не стал этого делать.

– Святой Иисусе, как вы нас напугали… – забормотала Рене. – Мы слышали, что в подсобках кто-то есть, хотели уже бежать туда…

Бернар был крайне удивлен. Он с сомнением посматривал то на Павла, то на дочь. Мирабель весьма усердно делала невинное лицо, Павел тоже создавал себе должный образ, но чувствовал, как краска заливает лицо. А ведь этот мужик имеет полное право угостить его дробью.

– Он постучал, я услышала, открыла… – потупилась в пол Мирабель.

– Прошу прощения, мадам и месье, – вежливо сказал Павел. – Опасался стучать в дверь, решил зайти с черного хода. Там было заперто, хорошо, что Мирабель услышала.

– Да, у нашей дочки неплохой слух, – помявшись, допустил Бернар и расслабился. – Правильно, Поль, что вы не пошли через двор. Сейчас это делать опасно… А вас не узнать, – Бернар улыбнулся. – Тот измученный, испуганный оборванец, что спрятался в нашем сарае, и тот, кем вы стали… – хозяин отступил на шаг, смерил посетителя с ног до головы. – Вы воюете в отряде Жака Вермона, я слышал об этом. Посыльный сообщил, что у них новый боец из России. Рад за вас, Поль, значит, мое мнение о вас не оказалось ошибочным. Передавайте привет Вермону.

– Можете лично передать, – улыбнулся Романов. – Вермон здесь, в деревне.

От этих слов смертельно побледнела Рене, Бернар насторожился, а Мирабель испуганно прижала ладошку ко рту.

– Что вы хотите сказать, Поль? – пробормотал Бернар. – Мы думали, вы пришли один, тайным образом…

Волосы зашевелились на затылке – в чем дело?

– Я не один, Бернар. – Павел невольно понизил голос. – Вы, наверное, слышали, что мы отбили нападение карателей в Зеленом ущелье. Вражеский отряд был полностью разгромлен. Но Вермон принял решение сменить место пребывания отряда. На это имеются резонные причины. По дороге он решил зайти в Соли – запастись продуктами и теплой одеждой. Часть отряда пошла к дому Анри Любера, другие остались в поле, а я завернул к вам. Нам сообщили, что каратели ушли из деревни.

– Вот черт… – Бернар схватился за голову.

– Это неправда, – побледневшая Рене едва расклеила губы. – Солдаты СС только сделали вид, что уходят. Когда стемнело, они вернулись в деревню и разместились в здании управы и в нашем магазине. Мы побоялись туда заходить – представляем, во что они его превратили.

– В доме Анри Любера может быть засада, – прошептал Бернар. На него было страшно смотреть, мужчина позеленел от ужаса. – Любера сдали соседи. Его не стали арестовывать, но к его дому приставили стражу… Господи Иисусе, что же вы наделали…

– Подождите, но уже прошло минут пятнадцать! – встрепенулся Павел. – Они уже дошли до Любера!

«Или попали под наблюдение», – уколола мысль. Каратели не спешат, окружают, уменьшают риски.

Он впал в оцепенение. Не может такого быть! Вермон не ребенок, чтобы клюнуть на такую удочку. Надо бежать, предупредить!

Далеко в деревне взорвалась граната. Мирабель ойкнула. Захлопали ружейные выстрелы, застрочил пулемет. Павел застонал – какого черта, товарищи партизаны?!

Он бросился бежать, но Бернар схватил его за руку:

– Остановитесь, Поль, ваше присутствие ничего не изменит, вас убьют.

– Останься! – ахнула Мирабель и схватила майора за вторую руку. – Пожалуйста, останься, не ходи туда, мы тебя спрячем!

В глубине деревни разгорелся настоящий бой. Возможно, партизан не удалось застать врасплох, и они дали отпор. Но долго ли продержатся против превосходящих сил? Мысли метались, душило отчаяние. Он вырвался, прикрикнул:

– Так, без паники! Быстро собирайтесь всей семьей и уходим! Быстро! У вас минута!

– Поль, тогда уходи, не думай про нас, – рассердился Бернар. – Я важное лицо в деревне, держу магазин и пользуюсь уважением. Мы вне подозрений. Мы дружим с полицейскими.

– Бернар, вспомни, как на тебя смотрел Арсен Дюрье, когда мы вечером уходили из магазина, – задрожала Рене. – Я помню этот взгляд. Они точно что-то подозревают, но пока не действуют, понимают, что мы не бросим хозяйство.

– Какая чушь, Рене! – вскричал Бернар. – То, что ты видела, называется «у страха глаза велики». Меня ни в чем не подозревают. И мы действительно не можем бросить хозяйство. У нас маленький ребенок… Уходите, Поль, все будет в порядке. Постарайтесь спастись, уведите людей.

Совершенно не было времени их уговаривать, звуки боя приближались. Эти французы подчас упрямее русских! Сердце сжалось. Он медленно пошел к выходу, боясь повернуться спиной. В память врезались умоляющие глаза Мирабель. Она уже не делала вид, что этот парень ей безразличен, и тянула к нему руки. Рене обняла дочь за талию. Набравшись решимости, Павел выпрыгнул в открытую дверь и припустил по запутанным переходам.

За глиняной оградой гремели выстрелы. Небо покрылось серостью, наступил предрассветный час. Но темнота еще сохранялась. Несколько человек бежали вдоль дороги, оборачивались, стреляли. В полумгле сверкали вспышки автоматных очередей – погоня висела на хвосте.

– Не стреляйте! – гаркнул Павел. – Это я, Поль!

Он рухнул на колени и передернул затвор.

– Поль, какого черта?! Где тебя носит?! – прокричал Марсель, падая рядом.

– К Дюссо зашел…

– Мы нарвались на засаду! – в голосе парня сквозило отчаяние. – Поведение Любера сразу мне не понравилось – он словно замороженный был. Пока сообразили, нас уже стали окружать… Жак Вермон первым погиб.

«А ты в это время с девчонкой развлекался», – мелькнула постыдная мысль. Впрочем, чем бы он помог?

Несколько партизан отступали вдоль дороги, отстреливаясь. Одному не повезло, он упал, схватившись за живот, и тоскливо завыл. К нему кто-то бросился, опустился на колени, но случай, видимо, был безнадежный – боец не стал вытаскивать товарища и припустил дальше. Из десятка посланных в деревню остались человек пять.

Рядом кряхтел Марсель, бил навскидку, совсем не целясь. Павел бросился за ближайшее дерево, сел на колени и стал выискивать мишени.

Из серой хмари проявлялись очертания солдат СС. Они перебегали, прижимались к заборам. Заработал вражеский пулемет, но быстро заткнулся – видимо, боялись зацепить своих. Автоматчики наступали густо, строчили не переставая. Если это и был всего лишь взвод, то весьма усиленный.

Павел стрелял, передергивал затвор, выбивал пулю за пулей. Он кричал Марселю, чтобы уходил, мол, нечего тут делать. Парнишка колебался, но потом подхватил карабин и побежал, пригибаясь к земле. Мимо, тяжело дыша, пробегали люди – Энди Грир, Джузеппе Манчини, кто-то еще… Где Генка с Брянцевым? Они, кажется, оставались в поле… Павел продолжал вести огонь, пока не опустел магазин. Он опомнился, побежал догонять своих. И снова отметил несуразность в поведении партизан: справа овраг, туда надо прыгать, а не выбегать в поле!

Тучи заволокли небо, снова стало темно – спасибо природе. Трое или четверо добрались до края поля, попадали в траву. Стрельба за спиной усиливалась, эсэсовцы подбирались ближе. Они не лезли на рожон, действовали осторожно, но уверенно. Подтащили пулемет, ударила раскатистая очередь.

На краю поля возились оставшиеся в запасе партизаны. В деревню на верную смерть они не пошли, решили прикрывать огнем товарищей, да так прикрывали, что Павел едва не получил от них пулю. Он катился по траве, ругаясь в полный голос.

– Не стрелять! – закричал Генка Кривошеев. – Это наш, ослепли, черти?!

Партизаны поднялись – так было сподручнее вести огонь. Кто-то упал, сдавленно вскрикнув, но остальные не обратили внимания и начали отстреливаться. Заработал пулемет, пули ураганом накрыли деревенскую улицу. Партизаны прокопались, и немцы такого не ожидали, залегли, прижались к заборам. Несколько тел остались на дороге. Вражескому пулеметчику стало неуютно на юру. Он отстрелял ленту, схватил пулемет за ствол и стал перетаскивать его в безопасное место. Ковальский не унимался, продолжал долбить.

– Отходите к лесу! – кричал Павел. – Умереть хотите прямо здесь?

Люди колебались, но вскоре стали пятиться. Ковальский ругался – заклинило затвор, вот же пся крев! И куда подевался весь приобретенный боезапас? За несколько минут израсходовали практически все! Бойцы вставляли последние магазины, откатывались.

Нескольких человек потеряли уже за пределами деревни. Немцы снова настырно лезли. Ахнул Ковальский – вот так сюрприз! – и повалился с пулей в груди. Павел вставил в карабин последнюю обойму. В полный рост уже никто не стоял, люди прятались в траве от шквального огня.

Раздалось надрывное дребезжание: по дороге со стороны деревни ехали мотоциклы. Это определенно не к добру! Началась паника, люди разбегались.

– Павел, давай на холм! – орал Кривошеев. – Там до леса двести метров – уйдем!

Ведь советовал же Вермону затаиться на том холме и выслать разведку в деревню! За высотой местность пересеченная, овраги – есть реальный шанс уйти!

Уже никого не было видно, выжившие партизаны попрятались, отползали. Приближались два мотоцикла. Пулеметчики самозабвенно крошили стебли травы.

Первый мотоцикл остановился за околицей, второй его обогнал, вылетел в поле и запрыгал по кочкам. Пули летели веером. Страшно взвыл смертельно раненный боец – кажется, Марсель.

Павел приподнялся. Прямо на него летел мотоцикл с тремя солдатами. Ствол пулемета изрыгал вспышки пламени. Он рухнул обратно, жар ударил в голову. Пальцы машинально вырвали гранату из подсумка. Другого выхода не было, кроме как подорвать себя вместе с этими чертями. Он заблаговременно вырвал чеку и прижал рычаг к ребристому корпусу лимонки. Боеприпас не слабый, на всех хватит. Он ждал, затаив дыхание, пот катился по лбу… Но мотоциклист его не видел. Майор сел.

Не пришел еще его час – мотоцикл внезапно сменил направление. Кто-то кинулся прочь – не выдержали нервы. Заулюлюкал пулеметчик, рассмеялся хриплым смехом мотоциклист. Нет большего удовольствия, чем преследовать беспомощных людей! Мотоцикл открылся правым боком, и Павел бросил гранату, да с такой силой, что чуть не вывернул конечность. Граната упала в нескольких метрах от переднего колеса. Мотоциклист что-то заметил, но успел лишь разразиться воплем. Все происходило как в замедленной съемке. Граната рванула в тот момент, когда на нее наехало колесо мотоцикла.

Зрелище было эффектное. Заднюю часть мотоцикла подбросило в воздух, мотоциклиста вышвырнуло из седла. Взмыли в воздух оторванные элементы конструкции. Отвалилась люлька, пулеметчика придавило перевернувшейся коляской, и он свернул шею.

Павел повалился в изнеможении. Выходит, поживем еще? Да и некомфортно как-то помирать на чужбине…

Выжившие партизаны восторженно закричали, стали швырять гранаты куда попало – в отличие от патронов, этого добра хватало. Летели в воздух советские «РГД» и германские «колотушки» с удлиненными ручками. Часть поля, прилегающая к дороге, покрылась пеленой разрывов.

Второй мотоциклист не рискнул уходить с дороги. Пулеметчик оборвал стрельбу, мотоцикл развернулся и подался в деревню – весьма вовремя, экипаж могло зацепить осколками. Проехав метров пятьдесят, он снова развернулся. Спрыгнул пехотинец, сидевший сзади, стал стрелять из автомата. Пулеметчик перезаряжал пулемет.

Из деревни прибежали пехотинцы, залегли у края обрывающейся дороги. Партизаны продолжали швырять гранаты – сообразили, что только в этом их спасение. Над полем зависли клубы дыма.

Павел кричал по-русски, потом повторял то же самое на французском:

– Все к холму, там самая выгодная позиция! До леса рукой подать, а если полезет противник, можно закидать его гранатами!

Еще не рассвело, черные тучи клубились над деревней. Смрадный дым забирался в горло. Несколько человек бежали к холму. Кричали немцы – боялись забираться в поле, ждали, пока дым рассеется, а чтобы без дела не сидеть, стреляли, причем наобум.

Павел лез на холм, задыхался. Ноги подкашивались, часть пути пришлось ползти. На покатой вершине все было изрыто, валялись камни, торчал куцый кустарник. Он перевалился в канаву, минуту приходил в себя. Видел только небо, оно покачивалось, уплывало в неизвестном направлении.

Неподалеку сверзился Брянцев, стал кашлять, схватившись за сердце.

– Где Кривошеев? – выдавил Романов.

– А хрен его знает, – простонал «сбитый летчик». – Вроде бежал… Подожди, дай отдышаться, потом разберемся.

– Здесь я, мужики… – простонал из соседней канавы Генка. – Хреново мне, сейчас это небо нас раздавит…

– Ты уж его придержи чем-нибудь.

Павел опять повалился на спину. Кашель душил.

Справа кто-то лез, но со стоном упал в расщелину и завозился. На поле стреляли, дым развеялся. Завелся, затарахтел мотоциклетный мотор. Кричали немцы, но голоса их отдалялись.

Романов выполз на косогор, протер глаза. Их щипало от дыма, картинка расплывалась. Неподалеку возился Брянцев – тужился, словно на горшке. За ним возникла взъерошенная голова Генки, завертелась, забегали воспаленные глаза.

– Головы уберите, а то отстрелят, – посоветовал Павел.

Дым развеялся. По полю продвигалась цепь солдат. Иногда звучали выстрелы – добивали раненых и просто стреляли в мертвых для надежности. Подтянулись еще два мотоцикла, стали носиться кругами, расширяя радиус. Внезапно на другом конце поля разгорелась перестрелка – кто-то не добежал до леса и был обнаружен. Из ложбины несколько раз выстрелили, потом оттуда вылетела и разорвалась граната. Немцы открыли по ложбине шквальный огонь. Ближайший мотоцикл сменил направление, стал набирать скорость. Тарахтел пулемет, шлифуя косогор. Опять прогремел взрыв – видимо, загнанный смельчак себя подорвал. Немцы осторожно подошли, встали на краю ложбины, но потом потянулись обратно. Трое приблизились к опушке, но в лес войти не решались.

– Пусть думают, что мы в лес убежали, – проворчал Брянцев. – Ей-богу, не осталось больше сил воевать. Да и нечем… Черт бы побрал этих французов – вроде храбрый народ, воюют как могут, но кто же так планирует операции? Дилетантство чистой воды.

– Так они и есть дилетанты, – отозвался Генка. – Много навоюешь, если всю жизнь их карабинерами командовал? Вот демонстрацию трудящихся разогнать или смотр какой-нибудь устроить – это пожалуйста… А ты молодец, контрразведчик, – расщедрился на похвалу Генка. – Лихо тот мотоцикл завалил, у меня аж слюнки от зависти потекли. А танк так же сможешь?

– Да хоть линкор.

– Другой нынче СМЕРШ пошел, – усмехнулся Брянцев. – Не только дела фабриковать, но еще и воевать их учат.

– Если выйдем отсюда, Николай, рассмотрю вопрос, не дать ли тебе в морду, – пообещал Павел. – Хочешь – верь, хочешь – не верь, но за все годы я ни разу не сфабриковал ни одного дела. Примитивно мыслишь.

– Ладно, не обижайся, – поморщился Брянцев. – Просто судьба сводила с особистами, невеселые это были встречи. Мешаются, вредят, выискивают в тебе червоточину, а эта штука в любом человеке есть, только копни. В самих особистах ее тоже достаточно. Ладно, проехали, чего уж там. Давай думать, как из этого дерьма выбираться.

Слева кто-то прятался. Справа тоже шевелилось двуногое существо – прямо за Генкой Кривошеевым.

– Что у нас с патронами? – спросил Павел.

– Ничего, – отозвался Брянцев. – Совсем. Лично у меня одна граната и нож, которым я первой же твари горло перережу.

– А у меня две гранаты, – подал голос Генка. – Одну, если можно, себе оставлю, ладно?

Защищаться было нечем. Оставалось молиться, чтобы их не обнаружили. Пехотинцы продолжали блуждать по полю, начали смещаться к холму. Возникла мысль бежать на другую сторону и катиться пулей вниз до леса – кто-нибудь да выживет. Но пришлось отказаться от этой затеи – один из мотоциклов двинулся в обход холма и через пару минут уже бороздил просторы за спиной. Брянцев глухо ругался, согнувшись в канаве. Пехотинцам было лень сюда идти, они закурили, внимательно разглядывая холм. Рычал мотоцикл, огибал возвышенность.

Павел распростерся на дне расщелины и грыз сухую ветку. Русские парни себя не выдадут, но что у остальных на уме? Несколько человек рядом, нервы могут не выдержать… Но все было тихо.

Ветер доносил смех солдат. Гибель товарищей их не шокировала – разве не счастье умереть за фюрера?!

Наконец мотоциклетный треск затих. Появились основания для сдержанного оптимизма. Павел аккуратно высунулся. Солдаты уходили в деревню – тоже навоевались! Мертвых мотоциклистов накрыли брезентом, уносить не стали – их позднее заберут соответствующие службы. Три мотоцикла пылили к центру Соли.

Павел облегченно вздохнул и повалился в канаву.

– Вот и сходили за хлебушком, – прокомментировал ситуацию Генка. – Хорошо, хоть кто-то остался… Эй, народ, вылазь! Уже можно…

Павел продублировал призыв на всех известных ему языках. Кашель мешал говорить.

– Ну ты даешь, – присвистнул Генка. – И по-аглицки можешь, и по-французски… И по-немецки, поди, шпаришь, как по писаному. Ни в какой стране не пропадешь!

– Главное, что по-русски пишу без ошибок, – пробурчал Романов.

Из соседней канавы перебрался перепачканный черт с горящими глазами. Он сел на корточки, стал пытаться оттереть с головы липкую грязь, но только ее размазал. Вскоре черт превратился в британского майора Энди Грира.

– Приветствуем, сударь, в вашем лице хищный капиталистический мир, – оскалился Кривошеев. – Чертовски рады, что вы еще с нами.

Генка ни слова не разумел по-английски, как и этот «черт» – по-русски. Но на войне все прекрасно понимают друг друга. Британец со вздохом похлопал Генку по плечу и отвернулся.

За Гриром перелез Джузеппе Манчини – безмолвный, скорбящий, с расцарапанной щекой. Он привалился к откосу и уставился в небо.

– Макаронник, все понятно, – ухмыльнулся Брянцев. – А там кто шевелится слева от тебя, майор?.. А-а-а, лягушатник…

В канаву сполз молодой Марсель Лерон – в разорванной одежде, весь окровавленный, с болтающимся на ремне пустым подсумком. Павел помог ему спуститься.

– Тебя не убили, Марсель?

– А что, похоже, что меня убили? – огрызнулся парень. – Кровь не моя – Филиппа Готье. Он за мной бежал, а ему затылок прострелили. А я как раз обернулся. – Паренька вырвало, он долго и надрывно кашлял, держась за горло.

Люди подавленно молчали. Из всего отряда уцелело шестеро. В наличии несколько гранат и ни одного патрона. Люди угрюмо смотрели, как немецкие солдаты с чувством выполненного долга возвращаются в Соли. Шевелиться не хотелось.

– Можем в поле выйти, – пробормотал Генка. – «Маслят» пособираем – у кого-нибудь наверняка найдем.

– В поле не пойдем, опасно, – отрезал Павел. – Если засекут, то второй раз точно не повезет. Выждать надо, пусть фрицы в деревне успокоятся.

– Поль, я не понимаю, о чем ты говоришь, – пожаловался Грир. – Мы можем выйти в поле, собрать оружие…

– Да идите вы лесом! – отмахнулся Романов. – Умные какие!.. Хотя делайте что хотите – я вам не командир.

Успокаиваться оккупанты не желали.

Уже достаточно рассвело. В Соли гремели выстрелы. Ветер донес крики.

Павел напрягся – происходило что-то неприятное. Беспокойство усилилось, когда на городской дороге показались люди. Это были деревенские жители – едва одетые мужчины и женщины, уличенные фашистами в связях с партизанами. Кучку гражданских охраняли эсэсовцы, гнавшие людей прикладами. Кто-то возмутился и за это получил двойную порцию. Завыла женщина на утробной заупокойной ноте.

Волосы на голове зашевелились, Павел вцепился ногтями в дерн, грязный пот хлынул со лба – он узнал Бернара Дюссо! Мужчина прихрамывал – видимо, ему перебили ногу, – но передвигался самостоятельно и постоянно оглядывался. Ком вырос в горле – за ним брели Рене и Мирабель, толком не одетые, в ночных сорочках, только платки набросили на плечи, чтобы не замерзнуть. Рене держала на руках младенца, спотыкалась. Старшая дочь обнимала ее за плечи. Это точно были они, на зрение майор не жаловался.

Дурные предчувствия усилились. Кучка людей приближалась к околице. Солдаты покрикивали – их голоса отчетливо разносились в утреннем воздухе. Люди жались друг к другу. Женщина продолжала завывать. В поле их не повели, развернули к оврагу.

Люди стояли на краю и растерянно озирались. Половина из них не имела отношения к партизанам.

Бернар обнял своих женщин, что-то им сказал.

Процедура не затянулась – несколько солдат выстроились в шеренгу и открыли автоматный огонь. Кто-то падал в овраг, кто-то – с краю. Мирабель пошатнулась, взмыли в небо распущенные волосы, подкосились ноги. В отличие от своих родителей, она не упала в овраг, а осталась лежать на краю. Солдаты невозмутимо вешали автоматы на плечи. Приблизилась кучка людей в штатском с повязками на рукавах – местные полицаи. Стали добивать раненых из карабинов. Трое встали на краю обрыва и открыли огонь по тем, кто лежал внизу.

Павел сполз на дно канавы. Стучали зубы. Когда он стал таким чувствительным?.. Мирабель льнула к нему, пушистые волосы щекотали лоб, на губах еще сохранялся вкус ее поцелуев. Он был бессилен что-то изменить и ненавидел себя, проклинал… Эти французы тоже хороши – ведь он предлагал Бернару бежать вместе! Но французская самоуверенность заткнет за пояс даже самоуверенность русскую.

– Павел, ты в порядке? – опустился на колени Кривошеев. – Знал кого-то из них?

– Знал… Надо идти туда, Генка! – вдруг заволновался Павел. – Вдруг они еще живы? Мы должны проверить…

– Уймись, – поморщился партизан. – Сам же видел, как их добивали… Слушай, это та девчонка? – осенило Генку. – Ну в ночнушке, с распущенными волосами… Вот черт, понимаю, друг…

Самое страшное, что Генка действительно понимал. И все понимали, познали на своей шкуре, что такое потеря близких.

На его глазах умерла на перевернутой шлюпке Нина Ушакова, теперь эта забавная французская девчонка, доставившая ему столько прекрасных минут… Он застонал, погрузил лицо в ладони.

Но через десять минут майор уже был в норме. Люди сидели кучкой на дне канавы. У Грира сохранилась пачка «народных» французских папирос, она пошла по кругу – люди давились кашлем, но курить не бросали. Один Марсель не курил, сидел в стороне и тоскливо смотрел на товарищей.

– Некурящий? – повернул к нему голову Павел. Парнишка кивнул. – Бывает.

– Ты откуда родом, парень?

– Из Марселя.

Наверное, стоило улыбнуться: Труффальдино был родом из Бергамо, Тартарен – из Тараскона, а Марсель – из Марселя.

– Что делать будем, господа? – спросил Грир.

– Что он спросил? – встрепенулся Кривошеев.

– Ладно, буду вашим переводчиком, – вздохнул Павел и покосился на Джузеппе: – А ты прости, я по-вашему ни бельмеса – как-то не успел. В общем, так, товарищи… или господа – мне уже без разницы. Покойный Вермон вел нас к горе Манжино, в окрестности деревни Конте. Не вижу причин менять маршрут, как шли, так и пойдем. Только в Соли по понятным причинам уже не будем возвращаться. Кто-нибудь знает, где эта гора?

Сказанное пришлось продублировать.

– Там, – кивнул Марсель, – за холмами, отсюда не видно. Гора возвышается над местностью, Конте расположена у ее подножия. До нее миль восемь, а то и больше. Лес пройдем, а дальше придется по скалам карабкаться. Есть проходимые участки, есть не очень, часть пути придется проделать в обход.

– Голодные пойдем? – насупился Генка.

– Голодные, – кивнул Павел. – Подножным кормом питаться будем. Все, что осталось, сейчас съедим, а дальше… Вообще, иди к черту, Генка, со своими дурацкими вопросами!

– То есть ты теперь командир? – насторожился Брянцев.

– Не напрашиваюсь, – фыркнул Павел. – Командуй, если хочешь.

– Ну уж нет, – опомнился летчик. – Берешь на себя этот груз – значит, тащи.

– Тогда уходим. Отказников нет?

Он повторил вопрос на других языках и обвел взглядом присутствующих. Все молчали, смотрели в землю. События прошедшей ночи опустошили людей.

– Оружие берем с собой, неважно, что патронов нет.

– У меня один есть, – смутился Генка. – В карман заранее убрал, чтобы оставить себе…

– Никаких «себе», – нахмурился Павел. – Все людям! Надеюсь, не надо объяснять каким?.. Время тянуть не будем, достаточно сидели. По команде рвем с горы в ту сторону, – он кивнул на противоположный склон. – Двести метров до леса, справимся. Но бежим так, чтобы холм был на одной линии с деревней, улавливаете мысль? В лесу перекусим.

До леса добежали без приключений, углубились в чащу на пару сотен метров. На привале по-братски разделили остатки еды – плотный серый хлеб с ароматом растительной приправы и тягучий деревенский сыр, ко вкусу которого непросто было привыкнуть. Неподалеку протекал ручей – напились воды до отвала, наполнили фляжки.

– Жить можно, господа-товарищи, – деловито заключил Брянцев. – Правда, недолго.

А дальше было то, чего все и ждали. Лес закончился, потянулись страшноватые скалы. Поначалу люди находили проходы, карабкались на камни. Джузеппе ободрал колено – пришлось залечивать. Итальянец морщился от боли, а Брянцев его бинтовал и приговаривал, сдерживая смех: «У зайки боли, у лисички боли…» Группа партизан застряла в скалах, скорость упала почти до нуля, перед глазами вздымались страшные зубцы. Многие участки приходилось обходить. Вскарабкавшись на травянистый склон, выпали в изнеможении в сосновом лесу на вершине, где очень некстати обнаружили, что кончилось курево. «Будем вести здоровый образ жизни», – пошутил майор. С обратной стороны холма открывался безрадостный вид на северо-запад. Сперва скалы тянулись непрерывной грядой, потом стали появляться вкрапления зеленых массивов. За массивами возвышенности подросли, а следом показалась несимметричная гора – зубчатая и лысая на макушке.

– Это и есть гора Манжино, – просветил товарищей Марсель. – Справа под ней – деревня Конте, довольно крупная, с собственной управой. Вермон говорил, что отряд дислоцируется в трех милях от Конте, там удобная для обороны местность. В деревне карателей нет, немцы не любят туда приезжать.

– К любой деревне ведет дорога, – резонно заметил Павел. – Уверен, что в этой местности есть и другие населенные пункты и все они связаны дорогами. Есть ли смысл топтать горы, если можно пойти по дороге?

– Не уверен, Поль. – Марсель задумался. – Про дороги мне неизвестно. Вермон знал, я – нет… В любом случае нацисты могут не контролировать отдельные деревни, но дороги всегда охраняют, ставят там скрытые посты и прячут снайперов. Солдаты дивизии «Шарлемань» не любят макизаров и никогда не берут их в плен. С мирными жителями тоже не церемонятся. Если нас засекут на дороге, догадайся сам, чем это закончится. Лучше идти по горам. Пусть медленно, но будем живы.

В рассуждениях парня имелся резон. Несколько раз замирали, Павел прикладывал палец к губам – шли военные колонны. А один раз отчетливо услышали гул самолета. Путь измотал, партизаны едва тащились. Таяли силы, люди все чаще делали привалы. Альпинистов-скалолазов в группе не нашлось, опасные кручи обходили стороной. День прошел незаметно, а по ощущениям одолели не больше пяти верст. До темноты еще пытались идти, втянулись в седловину между холмами.

– Странно все это, – пыхтел, волоча ноги, Кривошеев. – Партизаны не ходят по этим горам – делать им, что ли, больше нечего? Сидят в глуши и сами себя охраняют? У них есть вполне проходимые тропы, есть дороги и все необходимые коммуникации, чтобы быстро оказываться там, где нужно. А мы плутаем, как заблудившиеся пионеры, и я уже не понимаю, где мы находимся!

– Ты прав, – согласился Павел. – Пройденное нами расстояние можно преодолеть быстрее.

Тем не менее они уже приближались к горе, она доминировала над местностью. По курсу нарисовался крутой провал – пришлось взобраться на небольшой кряж и тащиться по ветру. Людей качало. К темноте добрались до хвойного бора, оставалось лишь преодолеть травянистый склон. На него взобрались, как на Эверест, а потом попадали без сил в пушистую траву.

Сгустилась темнота, продвигаться дальше стало невозможно. Люди засыпали мертвым сном прямо под открытым небом. Наверху дул ветер, трепал кроны сосен, но внизу было тепло и комфортно. По телу ползали насекомые, иногда кусали, но это было меньшее из зол. Сон навалился мертвецкий, без видений. Последнее, что запомнилось, – сонное бормотание Кривошеева: дескать, на пост он не пойдет – страшно.

К утру стал донимать холод. Павел повертелся, насилу снова уснул. В полумраке выросла Мирабель в длинной сорочке, подошла и пристально посмотрела майору в глаза. Она пахла по-особенному, даже во сне он различал аромат ее тела. Он пытался ей что-то сказать, тянул руки, желая обнять, но девушка была лишь видением, и он обнимал пустоту. Только глаза – бездонные озера – продолжали внимательно на него смотреть.

Он очнулся от хлопнувшего неподалеку выстрела. Подлетел, машинально выхватил из подсумка последнюю гранату, схватился за кольцо. В голове еще витал расплывающийся девичий лик.

Утреннее солнце, восходившее над кряжем, резало глаза. Травка переливалась, шумел сосновый лес. Люди вскакивали, озирались. Энди Грир по примеру майора тоже извлек гранату, но ума хватило не выдергивать чеку. Итальянец что-то бормотал, протирая глаза, – картинка после этой процедуры действительно менялась. Угрюмо озирался Брянцев. Подскочил Марсель, стал бегать кругами между деревьями. В компании отсутствовал только Генка Кривошеев, а ведь именно у него оставался последний патрон.

– Ну сейчас он у меня получит. – Брянцев насупился, сжал кулаки.

Стреляли со стороны склона. Возбужденные люди высыпали на косогор.

– Эй, без паники, это я!

Раздвинулись ветки кустарника, и из них вылупилась сконфуженная физиономия Генки. Павел облегченно вздохнул, выругался. Генка подошел со смущенной миной, таща карабин.

– Все в порядке, народ, – он застенчиво опустил глаза. – Просто проснулся, пошел за кусты по большой нужде…

– С карабином? – уточнил Романов.

– Точно, – кивнул боец. – А как иначе? Вдруг там немцы?.. Только сел, смотрю – олень! Или, может, косуля, кто их разберет. Красивая такая, совсем рядом, кору с дерева обгладывает. У меня аж сердце упало, слюнки потекли – так есть захотелось!..

– Дальше можешь не рассказывать, – проворчал Павел. – Ты потратил последний патрон, который берег для себя. Косуля где?

– Нет ее, – Генка стушевался. – Промазал. Она резвая оказалась, услышала, как я затвор спускаю, и как даст стрекача – только копыта засверкали. Через бурелом перемахнула – и в заросли.

– Тьфу ты, – сплюнул Брянцев. – По немцам так же мажешь?

– Не, по немцам не мажу… Да ладно – со всеми бывает… Эта животина такая красивая была – блестящая, в светлых пятнах. А глаза-то какие…

– Генка, ты дурак? – Брянцев покрутил пальцем у виска. – Вот какого хрена ты всю округу взбудоражил? А если неприятель близко?

– Так нет никого, – Генка вздрогнул.

– Все, уходим. – Павел скрипнул зубами. – Поспали, повеселились – теперь валим к чертовой матери. Полминуты на сборы – и вниз.

– Да нам бы только подпоясаться, – хохотнул Брянцев.

Под горой на пути к звонкому ручью поджидала засада.

Грир чертыхался:

– Почему русские такие мазилы? Могли бы запастись приличным мясом, а теперь по милости некоторых опять ходить голодными!

Ручей манил, и они потеряли бдительность. Затрясся ближайший кустарник. Из него вышла группа людей и направила на беглецов стволы автоматов. Партизаны встали как вкопанные – сработал фактор внезапности. Марсель клацнул зубами.

– Оружие на землю! – гаркнул суровый молодчик с прожигающим взглядом.

Он был одет в потрепанную тужурку, на поясе в кожаных ножнах покоился кинжал с затейливой рукояткой.

Противиться партизаны не стали, опустили карабины на землю – в них все равно ничего не было. Остальные помялись, но тоже избавились от оружия.

– Теперь гранаты! – скомандовал второй, худой и жилистый. – И не говорите, что их нет! Медленно, плавно, без резких движений, иначе сразу стреляем!

Гранаты тоже вытащили и положили под ноги. Одна покатилась, к ней подскочил человек с ружьем и прижал ее ногой к земле.

– А вы кто, собственно?.. – начал издалека Генка.

– Молчать! – отрезал здоровяк. – Радуйтесь, что сразу не пристрелили, а решили сперва с вами побеседовать. Обыщите их, парни.

Подбежали двое, заставили поднять руки. Обхлопали карманы, стащили с задержанных ранцы и рюкзаки, потом собрали карабины и гранаты.

– РОА? – вкрадчиво осведомился старший, недобро прищурившись. – Ну давайте, мужики, колитесь.

– Сам ты РОА, – буркнул Брянцев. – Глаза протри, слепошарый…

– Молчать! – взвился боец, вскидывая автомат. Остальные тоже забряцали оружием.

Их было пятеро, но только двое говорили по-русски. Прочая публика была разношерстной: мрачный тип в брезентовой накидке с англосаксонской физиономией, двое – пожилой и молодой – в выразительных баскских беретах. Пару недель эти люди точно не брились – блестела щетина. Видимо, внешний вид в отряде не был в приоритете.

– Ладно, хватит, – вздохнул Павел. – Чего выделываемся, парни? Мы к вам идем. И на упырей Власова мы похожи так же, как вы – на лондонских джентльменов. Мы – все, что осталось от отряда Жака Вермона. Попали в засаду у Соли – еле ноги унесли… Майор Романов, – представился он. – Неделю назад бежал из концлагеря Бирхорст под Фрайбургом. Это капитан Брянцев и старший лейтенант Кривошеев. А это, если тебе интересно, бойцы отряда – Энди Грир, Джузеппе Манчини, Марсель Лерон. По-русски не шарят.

– А ты не заливаешь ли? – неуверенно спросил худой и жилистый. – Много всякой публики по этим горам шастает. Бывает, лазутчики вот так и выглядят, как вы. Пригреешь таких, а они тебе потом нож в спину, отряд сдают со всеми потрохами.

– Помолчи, Емельян, – поморщился старший.

Он смотрел въедливо, все так же с прищуром – явно был не дурак. А то, что подозрительный, – так были, похоже, прецеденты.

– Минуточку… Марсель, это ты? – внезапно заговорил по-французски угловатый субъект с заросшим черной щетиной лицом.

Он сделал шаг вперед, присмотрелся. Марсель раскрыл от удивления рот и вдруг заулыбался, блеснув зубами.

– Андре! – взвизгнул он. – Да тебя в этой щетине и не узнать!

Никто опомниться не успел, как эти двое заключили друг друга в объятия, смеясь и обмениваясь шуточными ударами.

– Кузен мой, – объяснил Марсель, когда закончились мужские нежности. – Он тоже из Марселя, в одном квартале жили. Наши матери – родные сестры. Я слышал, что он тоже в маки ушел, только не знал куда.

– Ладно, – поморщился старший. – Пойдем в отряд. Будем разбираться, что вы за кексы такие. Романов, говоришь? – Партизан помялся, вытер ладонь о штаны и протянул ее Павлу: – Суховей Виталий, капитан Красной Армии. У товарища Истомина вроде начальника разведки. У нас в отряде половина – русские, а остальные… Ну кого бог послал… Это вы там стреляли? На весь лес слышно было, вот Юрий Михайлович нас и отправил выяснить, что за охотники тут объявились.

Глава 8

– Контрразведка, говоришь? – наморщил лоб крепко сбитый мужчина с квадратной челюстью, одетый в клетчатый макинтош. – Неслабо тебя занесло, майор… Постой, так ты из НКВД? Особист, значит?

– Одичали вы в этой глуши, Юрий Михайлович, – улыбнулся Павел. – Контрразведка с апреля прошлого года является составной частью наркомата обороны. Мы такие же военные, как и все. СМЕРШ – может, слышали? Поиск и обезвреживание шпионов и диверсантов в нашем тылу… Я выполнял секретное задание командования, я об этом уже рассказывал.

Подробности майор опустил – кому они интересны? Да и режим секретности никто не отменял.

Помимо Истомина, присутствовал его помощник – коренастый субъект среднего роста, в очках, весь заросший бородой. Представился Дунаевым Сан Санычем. У него были внимательные умные глаза, а мысли, благодаря обилию растительности, совершенно нельзя было прочесть.

Они сидели под навесом на открытом воздухе. Вокруг шумела партизанская база. Объект, в отличие от базы Вермона, был основательный, и людей здесь обитало больше. База располагалась в лесу, на пологом горном склоне. На утесах несли службу наблюдатели с пулеметами – база охранялась самым серьезным образом. Связные находились в окрестных деревнях, «голубиная почта» исправно работала. Уступы на поверхности горы связывали вырубленные в глине ступени. Растительности хватало, чтобы замаскировать базу с воздуха, плюс использовались маскировочные сети трофейного происхождения. Землянки соединялись ходами. Из оврага, вгрызавшегося в гору, проистекали запахи вкусной здоровой пищи. Люди сновали, как муравьи в муравейнике, – несли службу и занимались хозяйственными делами. Мелькали вездесущие баскские береты, иноземные и славянские лица.

– Ладно, верим мы тебе, Павел Сергеевич, – вынес вердикт Истомин. – Для лазутчика, сочинившего такую историю, чересчур затейливо, они попроще работают. И в то, что ты страдал в концлагерях, а потом героически сражался в отряде товарища Вермона, тоже верим… Вермона жалко, сочувствую, что вы потеряли в Соли так много людей… Присоединяйтесь к нашему товариществу, майор. Вы, шестеро, не бог весть какая подмога, но все лучше, чем ничего. Народ обстрелянный, это главное, а национальный состав никого не волнует… Я Истомин Юрий Михайлович, ты уже в курсе. Майор, артиллерист, под Курском контузило – попал в плен, отправили в Локоть. А Локоть, если не знаешь, – это рассадник предателей, у них там целая республика была, сейчас уже нет. Склоняли к сотрудничеству – отказался. Потом менял концлагеря как перчатки: Белоруссия, Польша… Насмотрелся, как с нашими военнопленными обращаются. Бежал из французского Лапьеза, это на севере. Знатный был побег, но бестолковый… Там и русские были, и французы – кого только не было. Рванули всем гуртом за колючку, охрану камнями забили. Они обалдели, даже стрелять не сразу начали. Давно подмечено: если хочешь что-то сделать – делай экспромтом! Потом они опомнились, подтянули солдат из дивизии «Мертвая голова» и давай по лесам беглецов отлавливать и отстреливать! Ушла десятая часть беглецов – нормальный, в общем-то, процент, больше и не бывает. Растворились в лесах, обзавелись оружием и давай на юг прорываться, где теплее, – Истомин усмехнулся. – Я сколотил один отряд – его разгромили, я подался в бега. Снова собрал людей, мы ушли в бургундские горы. По-французски стал немного понимать – жизнь заставила… Местность – Бельфорский коридор, долина, стиснутая горами. Пара полноводных рек, на северо-востоке – Верхнерейнская возвышенность… И в географии, как видишь, поднаторел! Почвы здесь своеобразные, глинистые плесовые грунты. Во время дождей превращаются в кашу, и тогда там, где нет дорог, пройти становится невозможно. Но нам это только на руку, дождь пройдет – можно спать спокойно… Руковожу этим отрядом, считай, с ноября. Имеем громкое название: «Отряд имени Надежды Крупской». Половина бойцов – русские, остальные – с бора по сосенке. Все виновные, в плен попадали, то есть совершили государственное преступление. Вот и искупаем свою вину. Иллюзий не питаем – полностью не искупим, отвечать будем после войны. Но что поделать, судьба такая. И ты, майор, искупать будешь, не надейся. Нахлебаемся еще.

– Искупим, Юрий Михайлович, рано об этом думать… Вы тоже военнопленный, Сан Саныч? – обратился он к Дунаеву.

– Бог миловал, – хмыкнул бородач. – Я, товарищ майор, вообще по другой части. Эмигрант я.

– Белоэмигрант? – нахмурился Павел.

– Просто эмигрант, – поправил Дунаев. – В Бресте жил до войны (во французском, разумеется, Бресте). В городе большая русская диаспора была. Родня в семнадцатом покинула мятежную Россию. Отец был статским советником, мать – домохозяйкой. Мне уже исполнилось четырнадцать, но моего мнения не спрашивали – посадили в поезд. Отец сокрушался, что страна потеряна, что произошла разрушительная катастрофа… Бежали через финский Выборг – поезда тогда там еще ходили. Потом Швеция, Польша, Франция. На благоприятный исход Гражданской войны мои родители не надеялись. Отец был уверен, что разрозненное Белое движение не выиграет. Так и случилось. Францию наводнили белоэмигранты. Родитель запил и тихо скончался. Мама тоже зачахла, долго не продержалась. Жил с двоюродной тетушкой. Сам поставил себя на ноги: имею техническое образование, много лет проработал инженером в морском порту. В антисоветских организациях не состоял, если вас это волнует, к политике никаким боком не причастен.

– В Советскую Россию не думали вернуться?

– Зачем? – Дунаев пожал плечами. – Франция стала моим домом. Правда, язык так толком и не выучил, изъясняюсь коряво… Семью завел… – Он вдруг стушевался, замолчал.

– Можешь не продолжать, Сан Саныч, – сказал Истомин. – Каратели погубили семью Сан Саныча – жену и двоих детей. Тогда он осерчал, за оружие взялся, оккупантов ненавидит лютой ненавистью. В Бресте участвовал в террористических атаках, был схвачен – чудом не расстреляли. Судьба забросила в Бургундию. С января он здесь. Грамотный человек, хоть и не военный. Рассуждает здраво, логично, с людьми общий язык находит. Поэтому и стал мне правой рукой.

– Уже военный, – проворчал Дунаев. – Жизнь, зараза, заставила.

– А я решил, что вы комиссар, – усмехнулся Павел.

– В каком-то роде да, – допустил Сан Саныч. – Слежу за состоянием морального духа, воспитываю людей. Забудь про свою старую жизнь, Павел Сергеевич, здесь все иначе. Советская Россия далеко, порядки и нравы другие. Даже Юрий Михайлович смирился, уж на что был фанатичный коммунист!.. Лично у меня с советской властью крупные разногласия, не по душе она мне. И большинству ребят в отряде – тоже, даже русским. Но какая разница, если враг один и он беспощаден, безжалостен? Тут уж не до мировоззрений, надо объединяться, бить фашиста. А устраивать диспуты с дискуссиями и отстаивать свои политические платформы можно и после войны. Если сейчас в этом увязнем, долго не провоюем.

Павел молчал. В глубине души он понимал, что мир велик и разнообразен и те, кто придерживается иных взглядов на жизнь, – тоже люди. Но все это было непривычно, попахивало… ревизионизмом…

Мимо прошли Марсель и его кузен Андре. Они увлеченно болтали, что-то вспоминали. Марсель украдкой подмигнул Романову. Новые ребята вливались в коллектив. Энди Грир нашел свои родственные души и теперь раскатисто смеялся. Брянцев и Генка Кривошеев тоже стали своими, по-свойски матерились и посмеивались. Дунаев был прав: люди плевали на то, каких взглядов придерживались их товарищи.

Показался Генка. Он тащил охапку дров и заговаривал зубы двум миловидным девчатам – отнюдь не француженкам. Девчата заливисто смеялись. Генка чуть не гарцевал: на такое приятное общество он не рассчитывал.

– Все смешалось в доме Облонских, – хмыкнул Истомин. – Видишь этих девчат? Вообще, их четверо, но твоему бойцу и с двумя не справиться. Девчонки из Белоруссии – Галка, Снежана, Милка и Светка. Школу окончили в Витебске еще до войны, потом одна в институт поступила, а другие на ткацкую фабрику устроились. Девчата как девчата, самые обычные, веселые. Эвакуироваться не успели, жили в оккупации. Потом немцы их в Германию на принудительные работы погнали. Пережили, намучились, бежали. Озлобились и – не поверишь – сколотили собственную боевую группу из молодых баб. Мужиков принципиально не брали. Обучились военному делу, всяким хитростям. Действовали дерзко, авантюрно. Выдавали себя за француженок, шли на танцы в какой-нибудь немецкий клуб, там знакомились с офицерами, а ночью вырезали всех, кого могли достать, – ни одной твари в живых не оставили. К немцам, бывало, подкатят – веселые такие, доверчивые, щебечут, – а они уши развесят, бдительность потеряют… Девчонки набрасываются и убивают их к чертовой матери. Ножами владеют, как потомственные мясники… А в целом обычные девчата, смешливые, поболтать любят, повеселиться… Когда мы встретились, у них были проблемы – потеряли двух и еще больше озлобились. Да и немцы стали осторожнее относиться к девчонкам, желающим познакомиться… Галка у них старшая, согласилась перевести своих воительниц в наш отряд. Они тут сами по себе, приказы обсуждают, но все делают по-своему. И не прижмешь – гражданская бабская публика! Так что ты скажи своему бойцу, чтобы поосторожнее был с ними. Убить не убьют, но посрамить могут.

– Есть несколько человек из Русской освободительной армии Власова, – сказал Сан Саныч. – Сами пришли, принесли оружие и кое-какие военные сведения. Сказали, что осознали свою вину и готовы ее искупить. Юрий Михайлович, понятно, встал на дыбы, но я его уговорил попробовать. И ничего, нормально воюют бывшие предатели вашей социалистической Родины! Один, правда, погиб, но двое полностью влились в коллектив, стали здесь своими. Мы тут, видишь ли, сгоряча не рубим и идейными установками не связаны.

– Ага, порой диву даешься, – покачал головой Истомин. – Есть такое чудо – Еврейская боевая организация. Не всех евреев фрицы ликвидировали, многие ушли в леса и горы и сколотили группы. Немцев мочат без жалости, камня на камне после себя не оставляют. Так вот, четверо из одной такой группы к нам перебрались после того, как их разгромили, Моисей Гальц у них за главного.

– Про княжну не забудь, – улыбнулся Дунаев.

– Ах да, – вспомнил Истомин. – Самая настоящая русская эмигрантская княжна, Елизавета Юрьевна из рода Урусовых, слышал про такой дворянский род? Сами они из ногайцев, но это когда было – обрусели давно. Сколько их постреляли в революцию и Гражданскую войну, этих Урусовых, но ничего, живучи и плодовиты, живут и размножаются. Папенька Елизаветы Юрьевны был генерал-лейтенантом, членом Государственного совета, дядюшка – гофмейстером, то бишь управляющим монаршего двора. Представляешь, какие люди? А их дщерь, так сказать, партизанит, помогает раненых выхаживать, на кухне возится. Вся родня, считай, на том свете – шталмейстеры, конезаводчики, вице-губернаторы… Кто-то сам скончался, кому-то немцы помогли – одна осталась сиротинушка. Замужем была за каким-то французом, пока его немцы не повесили. С детьми не сложилось. Фашисты пытались лапу на нее наложить – все-таки натуральная княгиня, ярая противница советской власти! Но бежала наша дражайшая Елизавета Юрьевна из Парижа (подпольщики помогли), мыкалась два года в Тулузе и Дижоне, потом к нам пришла.

– Княгиня-белоэмигрантка – не перебор ли? – на всякий случай спросил Павел.

– Да нет, все штатно, – отмахнулся Дунаев. – Она еще мелкой была, когда ее на теплоход в Севастополе погрузили и свезли на чужбину. За свои поступки отвечать не может… Не страшная она, обычная баба. От немцев натерпелась, как и мы все, точно не предаст… Совсем мы вас запутали, Павел Сергеевич?

– Есть немного, – признался Павел.

– Нам без разницы, где фашистов бить, – пожал плечами Истомин. – Перейдем к делу, майор? В свое командование тебя не возьму, но консультироваться буду, не возражаешь? Не так уж много у нас офицеров. За последние две недели мы провели три боевые операции – могли бы больше, но хоть так. Приходится совершать глубокие рейды, чтобы фашисты не вычислили местоположение базы. До Бельфора не дошли, но окрестности разворошили. Взяли материальный склад в деревне Венжу, перебили полтора десятка местных полицаев. Все ценное забрали, остальное сожгли. Правда, пришлось все попрятать по лесам – разве дотащишь такую кучу? Там и продукты, и обмундирование, и лекарства… Сожгли колонну грузовиков за мостом на Соне: перекрыли дорогу в оба конца, прошлись свинцом, а потом подожгли из трофейных гранатометов – в качестве чистовой обработки, так сказать. Немцы подкрепление прислали, да наших уже след простыл. А в третий раз вообще все удачно сложилось. Оккупанты давно на наш отряд зуб точат, да не знают, где мы сидим, вот мы и подкинули им ложные координаты базы – якобы она в лесу под Шаро. Колонна вошла в дубраву – там мы их и заперли. Захватили у них в тылу минометную батарею – та уже пристреляна была – и накрыли эту ложную базу. Немцы оттуда бежали, угорелые, понять не могли, почему свои по ним садят. Батарею мы, понятно, увезти не смогли, отстреляли боезапас и все взорвали.

– Лихо работаете, – оценил Павел.

– В центре тоже довольны, – крякнул Истомин. – Не удивляйся, у нас даже есть рация. В объединенном штабе партизанских отрядов знают о нашем существовании. Позывные уходят в эфир на определенной частоте, и в Москве их ловят. Составляем сводки и донесения, регулярно их отправляем. В Москве имеются специалисты и аппаратура, они выявляют наши сигналы.

– Да у вас тут просто Смоленщина, – засмеялся майор.

– Завтра в Конте должна прибыть рота дивизии СС «Шарлемань». Сведения достоверные, источнику можно доверять. Факт возмутительный, эта деревня уже несколько месяцев находится под нашим присмотром. Если эсэсовцы в ней обоснуются, полетят головы сельчан. Мы планируем их остановить. План пока сырой, надеюсь, примешь участие в его разработке.

– Я готов.

– Сейчас иди спать – вижу, что не выспался, с петухами тебя подняли. Вечерком подходи, порешаем вопрос. За бойцов своих не волнуйся, они уже освоились на новом месте.

– У нас есть несколько комплектов эсэсовской формы, помнишь, Юрий Михайлович? – напомнил Сан Саныч. – Взяли в Винжу и на всякий случай решили присвоить – вдруг маскарад замыслим? Сейчас самое время устроить этот маскарад. Нужно несколько человек, знакомых с французским языком, – необязательно французов. Пусть с акцентом говорят – неважно, в дивизии всяких национальностей намешано.

– Это вы по адресу, – хмыкнул Романов.

– Я тоже могу принять участие, – сказал Дунаев.

– Примешь, примешь, – проворчал Истомин. – Только бороду сбрей. Посмотри, на кого ты похож, – натуральный Робинзон! Сколько тебя помню, ты вообще не подстригался.

…Павел блуждал по партизанской базе, испытывая безотчетное беспокойство. Нарастал дискомфорт. Такое чувство, будто ему хотели сказать нечто важное, но потом передумали. Он курил под развесистым деревом, снова и снова проигрывая в голове состоявшуюся беседу, и гадал, с чем связано это беспокойство. Может, напрягло известие про рацию, находящуюся в распоряжении командира?

Рация – тема интересная. Семь месяцев после гибели «Глазго» о нем не было ни слуху ни духу. Известие о нападении на конвой не могло не дойти до командования. В Лондон Романов и члены его группы не прибыли. Подозревать их в измене – крайне глупо. Группа по праву считается погибшей, а задание – невыполненным. В Лондон могли отправить других, но когда? Сколько воды утекло? Что вообще произошло?.. История про несостоявшуюся командировку поросла быльем, вспоминалось далеко не все. Он жив, имеет возможность (хотя бы теоретическую) связаться со своим начальством. Даже, возможно, лично с товарищем Абакумовым. Дать сигнал, что он жив и находится во Франции. Он обязан это сделать! Не получится – другое дело, но предпринять попытку он должен… Хотя надо ли? Кому теперь интересен, выражаясь фигурально, «сбитый летчик»?

Павел маялся, не в состоянии найти себе место. Было что-то еще, и это тоже не давало покоя. Партизаны с интересом на него посматривали – все-таки не простой смертный, а целый майор! Бывшие военнослужащие Красной Армии знакомиться не лезли, наблюдали с опаской. Слухи расползались, как в любом другом общественном месте. Бойцы перешептывались – только контрразведчика им здесь не хватало! То, что парень сам отсидел в плену, во внимание не принимали. Эти люди не были похожи на советских солдат. Одеты по гражданке, с независимостью во взглядах, даже с некой вальяжностью, неторопливостью…

Прошел мужчина ярко выраженной семитской наружности с пулеметными коробками на горбушке и с достоинством кивнул. Павел сдержанно отозвался на приветствие.

Хихикнули, пробегая мимо, две девчонки-бульбашки – отчаянно молодые, с озорными мордашками. «Здравствуйте, мужчина», – пропела одна из них. Павел обернулся, девчонки тоже. Майор смутился, а они побежали дальше.

– Познакомиться хотел с девчатами, – поведал, заступив дорогу, Кривошеев. – Такие милые, отзывчивые, непосредственные. Особенно Снежана – просто цветочек несорванный. А теперь не знаю, такого про них наговорили – дескать, руки у них по локоть в немецкой крови. Молодцы, конечно, боевой народец, но знаешь… Так что, осторожнее с ними будь, у них с мозгами немного того, могут своего за чужого принять… Одному англичанину руку сломали, когда он чересчур резво знакомиться полез.

– Уже предупредили, – кивнул Павел. – Но ты же советский человек, Кривошеев, и к тому же офицер. Не будешь же ты замечен в неподобающем поведении?.. С остальными сошлись?

– Да, нормальные парни. На наших партизан похожи – на тех, которые в Советском Союзе. В основном рядовые, младший командирский состав. Из офицеров – только Суховей… Ну, который по линии разведки… На тебя пока смотрят косо, но это понятно. Мы с Николаем говорим, что ты хороший человек и воюешь прилично, – может, размякнут, кто знает… К нам тоже сперва осторожно относились – все-таки офицеры, рожи незнакомые… У тебя все нормально?

– Да, поговорил с начальством. Сегодня отдыхаем, но завтра все должны быть готовы. Похоже, назревает очередной партизанский рейд.

Он снова закурил и стал анализировать свои ощущения.

Женщина в длинной плотной юбке и жакете из суровой ткани волокла тяжелые ведра с водой. Она была обута в резиновые сапоги, волосы пепельного цвета собраны в узел на затылке. Павел заметил, что у нее изящные руки и тяжелые ведра в них смотрелись неуместно. Женщина споткнулась, он бросился к ней, перехватил ведра. Она удивилась. Женщине было далеко за тридцать, у нее было правильное округлое лицо и печальные серые глаза.

– Давайте помогу, мадам, – сказал он по-французски. – Эти ведра вам не идут, может, стоит попробовать что-нибудь другое?

– Хорошо, помогите… – Женщина отпустила ведра и разогнула спину. Она тоже говорила по-французски. – Но должна заметить, что делаю я это не в первый раз и обычно справляюсь. Ручей недалеко, там есть удобный ковш для воды… Если не сложно, донесите до кухни – вы же знаете, где она?

Он почти ничего не расплескал. Спустился по ступеням, вырезанным в грунте, и пристроил ведра рядом с глинобитной печью – очевидно, в отряде имелся мастер по лепке кирпичей из глины и кладке печей.

– Благодарю вас, – кивнула женщина. – Только давайте не будем говорить по-французски. Я, конечно, ценю, что офицеры Красной Армии – люди высокообразованные… – она играючи перешла на русский.

– Согласен, – улыбнулся Павел. – Французский мы знаем не в совершенстве, допускаем оговорки. По-русски легче… Кто вы, сударыня? Вы не похожи на юных валькирий из Белоруссии…

– Да, я давно вышла из комсомольского возраста, – согласилась женщина. – А если откровенно, никогда в этой организации не состояла и не имею понятия, чем там занимаются. Елизавета Юрьевна, – представилась женщина, с насмешкой наблюдая за его реакцией.

– Позвольте… – оторопел Павел. – Вы – та самая русская графиня?

– Княгиня, – мягко поправила дама. – Вымирающий вид, находится на грани уничтожения. Графиня – это из другой области. И, кстати, шутки вроде «где мой графин?» давно приелись.

– Даже и не думал так шутить, – пробормотал Романов. Он действительно был сильно удивлен.

Женщина распрямила плечи и посмотрела на него с грустной насмешкой. У нее была грация, стать, и резиновые сапоги вкупе с заколотыми волосами эти качества не умаляли. В ней чувствовалась дворянская порода.

– Все в порядке, не смущайтесь, – улыбнулась княгиня. – И можете не представляться, Павел Сергеевич, – вам уже все косточки перемыли. Не думайте, что в наших краях не хватает сплетников.

«Дунаев», – догадался майор. А может, и Истомин – кто ему запретит?

– Должен признаться, Елизавета Юрьевна, что ничего не смыслю в русских княгинях, – нескладно пробормотал Романов.

– И не знаете, с чем нас едят, – кивнула женщина. – А нас не надо есть, Павел Сергеевич. Только в самых крайних случаях, когда больше нечего… Не смущайтесь, я все понимаю: непримиримые противоречия между правящими классами и трудовым народом… Спасибо, что помогли. В следующий раз буду опять на вас рассчитывать, а то не княжеское это дело…

– Вы готовите еду?

– Да, помогаю Франсуа Лежену. До войны он работал шеф-поваром в одном из лучших парижских ресторанов, и мне есть чему у него поучиться. Сейчас Франсуа отдыхает, но скоро должен встать. В остальное время я забочусь о раненых – выполняю обязанности медсестры. По счастью, тяжелых случаев в отряде сейчас нет – люди либо выздоровели, либо… вы понимаете. А теперь прошу простить, у меня дела.

– Да, конечно…

Павел вышел из оцепенения и мысленно обругал себя. Вот уж воистину вымирающий вид!

Снова он болтался по лагерю в подвешенном состоянии. Парни, с которыми он прибыл, уже трудились – раскапывали осыпавшуюся землянку.

Джузеппе подвернул ногу и запрыгал на другой от боли, бросил лопату и побежал искать что-нибудь похожее на медпункт.

– Не работник, а лентяй, – ворчал Энди Грир, перелопачивая тяжелые пласты земли. – Все итальянцы такие, бегут от тяжелого физического труда.

Павел поднял лопату и машинально начал помогать. На него косились, но незлобно.

Потом закурили – работа не волк и в лес не убежит. Сутулый англосакс с водянистыми глазами вынул пачку английских «Пэлл-Мэлл», начал всех угощать. Павел тоже не отказался. Обменялись рукопожатиями.

– Том Холден, из Америки, – представился сутулый. – Говорят, вы по-английски понимаете, сэр?

– Немного, – поскромничал Романов. – Называйте меня Пол.

– А это Джерри Симпсон, – представил партизан своего невысокого толстоватого товарища. – Мой приятель, вместе служили и вместе из одного самолета падали.

Холден замолчал и выжидающе уставился на русского, словно тот должен был что-то понять. Симпсон тоже ухмылялся, но его рукопожатие было твердым. Павел ждал.

– Ну-у-у… Том и Джерри… – дал наводку Холден.

– И что? – не понял майор.

– Ну как же – мультфильм «Том и Джерри»! – подсказал американец. – Про кота и мышонка, они еще пакостят друг другу. От смеха умереть можно! Показывают с марта сорокового года во всех американских кинотеатрах перед показом полнометражных фильмов. Вся Америка животы надрывает! Неужели у вас не показывают?.. А что у вас показывают?

Павел уклонился от ответа, сдержал смех. Что надо, то и показывают, господа янки! Никаких пошлостей, только правдивые киножурналы про ежедневный самоотверженный труд советских людей.

Глава 9

Готовились в спешке – решение созрело спонтанно, на раскачку времени не было. Примчался пацан на старом дедовском велосипеде – погнул все спицы, но доехал и подтвердил неприятную весть: две моторизованные роты дивизии «Шарлемань» движутся к Конте. Не все еще потеряно – противник в четырех милях от Конте, буксует в грунте – в той долине недавно прошел сильный дождь. План был хилый, сырой и имел множество дыр, но мог сработать, если верить в удачу и целиком полагаться на всепобеждающий авось. Главная задача – не пустить противника в Конте. Если он завладеет деревней и в ней закрепится, тогда нависнет над отрядом имени Крупской дамокловым мечом, и ничего с ним нельзя будет сделать.

Участи сельчан можно будет только посочувствовать. Их немного осталось в деревне, но сотню-другую насчитать несложно – поселок немаленький. Симпатичные домики рассыпались в узкой долине под горой, жались друг к дружке. Лес печных труб устремлялся в небо.

Отряд раздробили, каждой группе поставили особую задачу. В деревне у партизан имелись два трофейных «Кюбельвагена» – машины были на ходу, их прятали в амбарах у надежных людей. Особую роль играли шесть комплектов эсэсовской формы, которые три месяца пылились без дела, и вот пришел их час. Обмундирование порвали, тщательно измазали в грязи, забрызгали бычьей кровью (в деревне имелась скотобойня).

Дорога змеилась от Конте в восточном направлении, терялась в ельниках и скальных массивах, потом вырывалась на просторы, но опять пропадала за скалами. На камнях в этой местности вонзались корнями в грунт деревья – проросли сквозь скалы и теперь украшали макушки утесов. За перевалом в километре от деревни начинался темный лес. Его прорезала дорога. До этой чащи прибывавшие с востока моторизованные подразделения как раз и не дошли.

Колонна выбралась на открытый участок, заросший луговой травой, и тут в лесу с западной стороны разгорелась сумасшедшая пальба. Это был спектакль, поставленный специально для господ из соединения «Шарлемань». Режиссерские таланты отсутствовали, но оно, чай, и не кино! Боеприпасов извели массу, отчаянно надеясь, что оно того стоит. Лес гудел, гремели взрывы – на это благое дело потратили ящик гранат. Не поленились, притащили пару трофейных минометов – личную гордость товарища Истомина – и самозабвенно стали из них бить, по итогу израсходовали по десятку мин на ствол. Концерт получился отменный: два десятка человек создали видимость полноценного побоища. Потом накал огня стал спадать, но взрывы и автоматные очереди продолжали греметь.

Колонна из нескольких БТР, грузовиков, зачехленных брезентом, и мобильной минометной батареи встала. По команде офицеров солдаты спешились и разбежались по полю. Командиры пребывали в замешательстве. По колонне не стреляли. Что за вакханалия происходила в западном лесу?! Пехотинцы ждали приказа, машины сигналили, пятясь под защиту деревьев. Гауптштурмфюрер Боннэр выпрыгнул из служебного «Хорха» и побежал к опушке, придерживая фуражку. Пересекать открытую местность было опасно. Часть подчиненных лежали в поле, другие отступили в лес. Окрестности покрыли пятнистые бугорки – солдаты носили камуфляжные комбинезоны.

– Роттенфюрер Вартран, что происходит? – гаркнул гауптштурмфюрер, падая в траву.

Подбежал плечистый младший командир, пристроился рядом на корточках.

– Не понимаем, гауптштурмфюрер. Похоже, наша часть в лесу нарвалась на засаду. Бой идет тяжелый. Я бы даже сказал, избиение.

– Какая наша часть, о чем вы, роттенфюрер? Нам не сообщали, что в данном квадрате действуют другие подразделения!

– Но это возможно, гауптштурмфюрер. В департаменте стоят два наших полка, а управление сами знаете какое. Могла произойти накладка, операцию плохо спланировали, действовали без предварительной разведки…

Гауптштурмфюрер скрипнул зубами – можно подумать, он сам проводил разведку. Получили данные, время поджимало, начальство на нервах – стали действовать на свой страх и риск!

Он привстал на колени и поднес бинокль к глазам. Над лесом вставали клубы дыма – явно горела техника. Стрельба утихла, но иногда раздавались взрывы, воздух сотрясали автоматные очереди. На опушке никого не было. Дорога уходила в лес, и другой дороги в этом квадрате не было, хоть тресни!

Вдруг стрельба в лесу усилилась. Боннэр насторожился – засек движение. Из леса вырвался дымящийся «Кюбельваген», прыгая по кочкам и безбожно виляя. За ним еще один – ничем не лучше, из-под капота валит дым. В машинах сидели несколько человек. Из второго автомобиля стреляли по лесу. На опушку выбегали люди, открывали огонь из карабинов и автоматов. Но пассажирам повезло, они ушли из зоны обстрела. Партизаны на опушке прекратили стрельбу, стали грозить кулаками и выкрикивать что-то ругательное. Автомобили преодолели часть открытого пространства и покатили дальше по дороге. Из второго «Кюбельвагена» все еще кто-то стрелял.

– Это наши, гауптштурмфюрер, – мрачно поведал Вартран. – Кажется, это все, кому удалось вырваться…

Боннэр процедил ругательство, привстал. Он все прекрасно видел – на беглецах была эсэсовская форма. Черт ногу сломит, что здесь происходит! Его ни о чем не предупреждали! Снова пришлось прилечь – из дальнего леса продолжали стрелять, а шальные пули никто не отменял.

Постановочное действие было в разгаре. Мундир, по которому потоптались партизаны, отчаянно давил – выбор размеров в «костюмерной» был небогатый. Пришлось оторвать пуговицы – в этом не было ничего неестественного. Фуражка слетела с головы – ничего страшного. Павел, извернувшись на заднем сиденье, строчил из «МР-40», намеренно беря выше, чтобы никого не зацепить, и давился от истеричного хохота. Не до смеха нынче, товарищ майор, чего ты ржешь, как припадочный?..

Переполох был славный, поработали на совесть. Патроны кончились, он плюхнулся на сиденье, сполз и уставился в небо. Состояние было такое, словно он действительно вышел из боя. Теперь, как говорится, все в руках Господа.

Он приподнялся, посмотрел по сторонам. Пока все шло по плану. Группа состояла из шести человек, по трое в каждой машине. В ведущей – Дунаев, сносно владеющий французским языком, немецкий антифашист Клаус Шенк, доказавший в боях свою лояльность, и макизар Мерден, служивший в конце 30-х во французской армии. В машине Романова два француза: Антуан Люпье и Рено Гуссак, ребята боевые, согласились побыть в шкуре эсэсовских гренадеров. Соответствующий образ принимали в спешке, друг на друга не смотрели, да и на себя не могли полюбоваться по причине отсутствия зеркал.

Дунаев сбрил бороду с усами и нацепил зачем-то очки. Павел не всматривался, но поймал себя на странной мысли, что этот человек ему кого-то стал напоминать… Впрочем, сейчас не до глупостей.

– Все нормально, – бурчал командир, напутствуя своих людей. – Красивые, не отнять. Главное – драматизма побольше.

Работали на совесть. Антуан вертел баранку, Гуссак подпрыгивал рядом на сиденье и что-то заливисто кричал. Машину тряхнуло, автомат запрыгал по дороге – Гуссак выругался и угомонился. В первой машине маячил Дунаев, призывно махал руками, чтобы не стреляли. Вражеская колонна отступила в лес, где стрельба прекратилась, но пехотинцы, залегшие у дороги, хорошо просматривались. Машины пролетели по дороге мимо эсэсовцев.

Клаус Шенк затормозил уже в лесу – увлекся. Люпье прерывисто газовал, манипулировал рычагом, переключая передачи. С «достоверностью» явно перестарались – двигатель вышел из строя, чихал и кашлял, из-под капота валил дым. Пара рывков, и машина встала в двадцати метрах от опушки. Люди, кашляя, вывалились из нее, схватились за грудь, поползли на четвереньках. Притворяться сейчас не приходилось – действительно намаялись.

К ним подбежали люди в защитных комбинезонах, помогли подняться. Клаус и Антуан смачно ругались – один по-немецки, другой по-французски. Клауса охотно «приняли» в ряды «Шарлемань» – служить в дивизии этническим немцам никто не запрещал.

– Что происходит? Кто вы такие? – беспокойно вопрошал мужчина в форме гауптштурмфюрера. – Вы нормально себя чувствуете?

– Да, гауптштурмфюрер, спасибо. Главное, что мы живы, – Павел усиленно изображал последствия контузии, качался, закатывал глаза. – Это не моя кровь, гауптштурмфюрер – слава богу, я цел. Чего не сказать о большинстве наших парней…

Он украдкой наблюдал, как из первой машины выводят Дунаева – Сан Саныча трясло так, что очки стучали по носу. Остальные выходили сами, но тут же падали в траву. К ним подбежал военнослужащий с медицинской сумкой – хотелось надеяться, что не эксперт по бычьей крови.

– Обер-штурмфюрер, вы можете объяснить, что случилось? – прокричал эсэсовский офицер.

– Виноват, гауптштурмфюрер, – язык у Павла заплетался, речь выходила скомканной. – Обер-штурмфюрер Кассен, командир сводной ротной группы. Нас было семьдесят восемь человек, дислоцировались в Шабли – это на севере. Получили приказ от обер-штурмбанфюрера СС Остера выдвинуться в район Конте. Приказ был доставлен фельдъегерем-мотоциклистом. Приказывалось в сжатые сроки перекрыть эту дорогу, выступать нужно было немедленно. О вашей колонне было известно, планировалось, что до вашего прибытия мы возьмем под контроль Конте и вас встретим… Мы проследовали через скалы, выехали на лесную дорогу. Это был какой-то ад, гауптштурмфюрер… – Павел качнулся, мрачный эсэсовец поддержал его. – Думаю, ждали вас, но мы вас опередили, первыми вошли в этот проклятый лес… Вам повезло, гауптштурмфюрер, ваши люди целы…

– Перестаньте мямлить, обер-штурмфюрер! – разозлился Боннэр. – Рассказывайте внятно!

– Прошу простить, – Павел боялся переиграть. – Нам перекрыли дорогу, и мы попали в засаду, а в ней участвовали не меньше ста партизан. Ума не приложу, откуда у них такие силы, это же целая армия!.. У нас были два легких грузовика с боеприпасами – их подорвали в первые же минуты. У партизан есть батарея минометов, они не жалеют боеприпасов… Это был ад, гауптштурмфюрер… – твердил, как попугай, Романов. – Погибли почти все… Нам удалось под огнем развернуть две машины. Нас было человек пятнадцать, выжили только шестеро… Эта дорога перекрыта, даже не думайте туда соваться. Минометный обстрел не поможет. Маки не дураки, они отступят, дадут вам отстреляться, а потом опять займут позиции.

– Но здесь нет другой дороги… – Боннэр кусал губы.

– Дорога есть, – возразил Павел. – И я весьма сожалею, что мы ею сразу не воспользовались. Уверен, что сейчас она свободна, ведь все силы партизан здесь, и перебросить их в ущелье Карбен они попросту не успеют.

– Ущелье Карбен? – озадачился Боннэр. – Да, мы знаем эту дорогу. Но она далекая, объездная, мы потеряем лишний час…

– Не совсем так, гауптштурмфюрер. Вы потеряете минут тридцать. Но разве есть другой выход?.. Дело ваше, но сохрани я своих людей – непременно бы ею воспользовался… Нужно ехать назад, через километр повернуть на развилке, сделать дугу, а потом пройти пару километров по ущелью. Вы подойдете к горе Манжино с северо-восточной стороны и нанесете внезапный удар с севера по Конте… Маки решат, что вы уходите, им и в голову не придет, что вы воспользуетесь объездной дорогой… Впрочем, поступайте как хотите, гауптштурмфюрер, у вас есть свой приказ. Нам же осталось лишь добраться до Шабли и доложить об этом позорном провале…

Павел в изнеможении опустился на траву и вынул из кармана мятую пачку «Житана».

Гауптштурмфюрер сильно нервничал. Мысль о постановке в голову не пришла. Акцент «обер-штурмфюрера Кассена» можно было списать на что угодно. Все выглядело естественно и убедительно… Стонали от боли, ползая по траве, «выжившие»… Объездную дорогу он знал, таковая значилась на карте. Но воспользоваться ею на ум не пришло – с какой, позвольте, стати?

– Вашим людям требуется медицинская помощь? – мрачно спросил он.

Павел отмахнулся.

– Оставьте, не теряйте время. Огнестрельных ранений у них нет, только ссадины и ожоги. Одна машина точно на ходу, мы доберемся до Шабли… Действуйте как считаете нужным, теперь это ваша проблема. Проведите разведку местности, если этого требует обстановка…

Задача у Романова была непростая, ему надо было убедить гауптштурмфюрера, что он должен пойти через Карбен. Место для засады было идеальным, в отличие от леса за его спиной, где засада по факту невозможна, и хорошо, что противник об этом не знал. Часть отряда со всеми оставшимися боеприпасами выдвинулась в ущелье час назад, они уже на месте, и будет крайне досадно, если гауптштурмфюрер примет другое решение.

Но чаша весов склонилась туда, куда нужно. Боннэр вынул карту, развернул ее, быстро посовещался с прибывшими ротными командирами. На лицах читались сомнения, но выбора у них не было – приказ есть приказ. Унтер-офицеры покрикивали, солдаты в маскировочных комбинезонах бежали к лесу, заводились двигатели застрявших на дороге машин. Солдатня рассаживалась. Боннэр потерял интерес к «пострадавшим» и побежал к своей машине, крича водителям, чтобы искали место для разворота. Кожа онемела, Павел почти не шевелился – неужели сработало?! Ей-богу, отгремит война – можно актером в драмтеатр устраиваться!

Опушка опустела, шум колонны затихал.

Ноги дрожали. Майор снова пошарил по карманам в поисках папирос.

Антуан пытался завести машину, капот основательно обгорел, и она не заводилась. Он махнул рукой. Озорные дьяволята плясали на его молодом лице.

Гуссак вытянул шею и внимательно обозрел опушку. Потом вытер пот со лба и засмеялся:

– У нас все получилось, Поль, как такое может быть?

– То есть на успех ты не рассчитывал? – ухмыльнулся Павел. – А зачем тогда участвовал?

– Нацистов не люблю, – признался партизан. – Они мой дом сожгли в Мартене, сестренку в Германию на работы угнали, многих друзей и родственников расстреляли…

Двигатель второго «Кюбельвагена» завелся. Развернуться было непросто, Клаус Шенк вел машину задним ходом, ее болтало от обочины к обочине. Двигатель работал, но чересчур громко – не к добру.

Физиономия Мердена цвела от злорадства. Клаусу Шенку тоже отказала невозмутимость – он вздрагивал от смеха.

– Нахлобучили мы их, Павел Сергеевич? – подмигнул Дунаев.

Лицо помощника Истомина покрылось пятнами от волнения. Он снял очки. Без бороды Сан Саныч стал другим человеком с другой внешностью, скинул пять лет. Снова у Павла промелькнула странная мысль: «Кого он мне напоминает?» Но мысль не задержалась – слишком много постороннего варилось в голове.

– Пока неплохо, Сан Саныч. Будем надеяться, они пойдут нужным нам маршрутом. Другого нет, а они не собираются нарушать полученный приказ. Но есть одна закавыка… – Павел смущенно почесал нос.

– Кажется, понимаю, – кивнул Дунаев. – Есть риск, что этот гауптштурмфюрер уже связывается по рации со своим руководством – в командирских машинах обычно есть приемопередатчики. А командованию ничего не известно о выступившем ранее из Шабли подразделении. Гауптштурмфюрер может засомневаться и вывести из района свое войско.

– А с другой стороны, соблазн велик: быстро пройти по ущелью, нанести удар по Конте и перекрыть партизанам горло… Мы же верим в нашу счастливую звезду, Сан Саныч?

– Еще как, – осклабился Дунаев. – Дуракам везет… Есть предложения, Павел Сергеевич? Возвращаемся в отряд или найдем себе местечко в зрительном зале? Идеального обзора не обещаю, но кое-что увидим – имеется в паре верст скала с удобным подъемом, оттуда открывается завораживающий вид!

– Принимается, – кивнул Павел. – Местными красотами мы еще не любовались.

История умалчивает, связался ли Боннэр с командованием, но в ущелье Карбен он вошел. Дорога была укатанная, хотя сужалась несколько раз. Немцы дважды делали остановку, чтобы отбросить камни с проезжей части, но потом дело пошло сносно.

Колонна осваивала сложную местность. Боннэр спешил, и в этой спешке имелся смысл: если основные силы партизан остались в месте засады, то что им делать здесь? Ползли бронетранспортеры, грузовики переваливались через каменные лепешки. Часть солдат спешилась, они брели рядом с автомобилями и настороженно посматривали по сторонам. С обеих сторон возвышались нелюдимые скалы. Дюжина пехотинцев ушла вперед с дозором.

Дорога понизилась, скалы выросли и теперь висели над душой страшноватыми зубцами. Неприятное место, глухая зона, тишину нарушает только урчание техники. Дозор медленно брел с автоматами наперевес. Солдаты что-то чувствовали, их лица взмокли от пота. Когда у кого-нибудь из-под ног выстреливал камень, вздрагивали все. Бойцы почти не разговаривали, их внимание усилилось, лица от волнения побледнели.

В этой неестественной тишине вдруг с горы покатился камень. Он забавно пропрыгал, отбиваясь от выступов, и упал на дорогу в метре от солдатской ноги. Военнослужащий застыл, на лбу выступила испарина. Остальные заозирались, припали к прицелам. Покатился еще один камень, но и он упал, никому не навредив. Что такого, камни ведь постоянно падают! Но вслед за вторым камнем хлынула осыпь – сначала всякая мелочь, крошка, а затем посыпался настоящий град из булыжников. Камни летели, словно из самосвала. Каменный град накрыл зазевавшихся солдат. Несколько человек успели выскочить, побежали назад. Остальным не повезло – камни ломали им кости, крошили черепа. Кто-то орал, хрипел мужчина с перебитым позвоночником.

Осыпь продолжалась секунд пятнадцать, и на дороге выросла внушительная гора. Из-под нее торчали искривленные конечности, вытекала кровь. Поднялась паника. Выжившие солдаты принялись строчить по скалам. Кто-то додумался бросить гранату, и повезло, что она взорвалась на горе, а не у метателя под ногами.

Остановилась колонна, с грузовиков спрыгнули солдаты. Разразилась ожесточенная стрельба, открыли огонь с башен БТР пулеметчики. Это было сущее безумие! Ответного огня никто не вел, но эсэсовцы не унимались, крошили оба склона. Камни снова катились на головы солдатам – на этот раз они были сами виноваты. Подобных осыпей уже не было, но досталось многим. В голове колонны орал гауптштурмфюрер: «Прекратить огонь, кретины!»

Стрельба прекратилась, но оружие никто не опускал. Глаза внимательно следили за гребнями скал. Но там было тихо, только птицы сорвались, напуганные стрельбой, и подались за косогор. Перекошенные лица тряслись, пот хлестал ведрами. Возможно, солдаты дивизии «Шарлемань» и отличались особым героизмом, но, видимо, в каких-то других условиях. Командир орал: «Всем тихо, проявлять повышенную бдительность!» И все притихли. Только раненые стонали – им не могли запретить. На скалах не было ни одной живой души. Боннэр поколебался, потом стал раздавать команды: с места не сходить, двигатели держать включенными, части личного состава – наблюдать за скалами, остальные – на разбор завалов. Не менее сорока человек, забросив оружие за спину, принялись растаскивать камни, чтобы освободить проезд. Немцы нервничали, постоянно бросали взгляды наверх. Но скалы невозмутимо помалкивали, и солдаты успокоились – возможно, осыпь была случайной…

И вдруг из-за гребней полетели гранаты. При этом метателей не было видно. Боеприпасы прыгали по склону и взрывались внизу. Гранат не жалели – все, чем нажились при недавней атаке на арсенал, пошло в ход. Забрасывали не только завал, где трудились солдаты, волна разрывов накрыла всю колонну. Загорелись замыкающие грузовики, и отступление задним ходом стало невозможно. Обе роты попали в капкан. Гранаты продолжали сыпаться, солдаты гибли. Помимо гранат, летели бутылки с зажигательной смесью – этого добра наготовили предостаточно. Билось стекло, горящее пламя растекалось по брезенту, капотам, облизывало тонкую броню бронетранспортеров. Охваченные пламенем, метались люди. Завал только начали разбирать, под ним оставались живые и мертвые, но сверху падали еще тела, и спастись из этого ада было невозможно. Несколько человек попытались заползти под автомобили – их ноги перебили осколки взорвавшейся рядом гранаты. Несчастные взвыли, не в силах выбраться. Дно ущелья заволокло пороховым дымом. Солдаты беспорядочно стреляли при полном отсутствии мишеней. Гауптштурмфюрер Боннэр получил пулю в живот и теперь захлебывался кровью. Он подполз к колесу, откинул голову. Машину тут же охватило пламя, уничтожило брезент, стало сжирать деревянные части кузова и слизывать краску с кабины. В какой-то момент на гребне появились люди, но сопротивление было сломлено, они могли стрелять беспрепятственно. Эсэсовцы залегали среди камней, но сверху их было прекрасно видно. Пули кромсали защитные комбинезоны. Это было форменное избиение! Выжившие солдаты бросали оружие, лезли на склон с поднятыми руками. Но служащие СС в плену не требовались – их сбивали пулями. Те, что были поумнее, пробирались в заднюю часть колонны, перебегали, ползли, прячась за телами павших. Вырваться удалось немногим, но таковые были, они уходили за «флажки», прятались в камнях, в основном израненные, растерявшие оружие.

На скале в шестистах метрах от арены побоища было тепло и солнечно. Люди лежали за камнями и курили, прислушиваясь к звукам боя. Над ущельем Карбен поднимался черный дым. Не было необходимости видеть картину своими глазами, все и так было понятно. Партизаны с удобством обустроились и теперь подставляли солнцу чумазые лица. Загадочно улыбался молодой парнишка Антуан Лепье, думал о своем. Подобные минуты случались на войне – груз падал с души, появлялась возможность поразмыслить о жизни. Что-то бравурно насвистывал антифашист Шенк. Увлеченно чесался Гуссак. Сан Саныч Дунаев курил папиросу и вслушивался.

Бой прекратился, теперь доносились только крики. Над горящей техникой клубился дым.

– Вот и все, – произнес Дунаев. – Что и требовалось доказать. Получили в рыло. Такие вот пирожки с котятками, Павел Сергеевич, – он повернулся к майору и подмигнул.

В ущелье продолжали кричать, но это были крики радости. Кто-то громогласно улюлюкал, кто-то пел «Марсельезу». Другие стали изображать заводные ритмы канкана, и эта идея понравилась всем, даже тем, кто никогда не был в Париже и не знал, что такое «Мулен Руж». Хоровое пение поднялось до небес, перемежалось дьявольским хохотом. Вступил женский вокал – девчата из Витебска тоже присутствовали. У певицы был идеальный слух и звонкий голос, она уверенно выдерживала тему, получая заслуженные аплодисменты.

Маленькая победа – это хорошо. Вот только…

– Ты в порядке, Павел Сергеевич? – понизив голос, спросил Дунаев. – Странный ты какой-то – вроде радуешься, а смотришь на меня, как Владимир Ильич на буржуазию.

– Да бог с тобой, Сан Саныч, почудилось тебе! Это я-то не радуюсь?!

Павел перевернулся на спину и уставился в небо. Камень с души не падал, тяжелел, давил на грудную клетку. Волнение зашкаливало, сердце колотилось. Он не сразу понял, кто такой Дунаев. Трудно опознать лицо, заросшее бородой, тем более если лично ты его никогда не видел, только на фото. Но даже после того, как Дунаев избавился от бороды, понимание пришло не сразу – слишком много всего наслоилось. А вот теперь исчезли последние сомнения. Павел лежал неподвижно, боясь пошевелиться, и переваривал озарение.

Дунаев Сан Саныч – персонаж вымышленный. Рядом с ним лежал Борис Андреевич Резник, активный участник заговора против товарища Сталина, трусливо бежавший в Британию. Именно по его душу направлялась в Лондон группа СМЕРШ, когда корабль поразила немецкая торпеда. Этого человека майор Романов должен был найти и допросить, чтобы выявить скрывшихся от правосудия заговорщиков, а затем ликвидировать.

Но этот человек оказался во Франции и стал активным участником антигитлеровского Сопротивления. Такого просто не могло быть! Мир не просто тесен, он безобразно тесен!

Глава 10

Новость о гибели в ущелье крупного подразделения СС не могла пройти незамеченной. Она стала шоком для всего гитлеровского командования. Подобного еще не было, чтобы потери в тылу становились сопоставимыми с потерями на фронте.

Разрозненные группы партизан вернулись на базу. Повторной атаки не последовало – силы карателей в регионе были не безграничны. Но почивать на лаврах было рано.

Они отработали новую систему выставления дозоров и ускоренной передачи экстренных сведений. Давно имелись пути отхода, а также резервная база в шести верстах на север. Жизнь продолжалась. Партизаны занимались своими делами, наряды уходили в разведывательный поиск.

Майор Романов нервничал. Он мог ошибаться – фотоснимки затонули вместе с «Глазго», – но зрительная память работала. Лицо на снимке прочно въелось в память, вытравить его не смогли ни время, ни концлагеря. Товарищи подмечали, что майор стал мрачным, но лишь пожимали плечами и с расспросами не лезли. Дунаев что-то чувствовал, Павел ловил на себе его проницательный взгляд, спешил отвести глаза, но этим делал только хуже.

Наличие рации в отряде выводило из себя. Однажды он ею воспользовался с разрешения командира. Позывные для связи с Абакумовым он помнил, они неоднократно уходили в эфир, но ответа он так и не дождался. Да и не рассчитывал он на ответ. Эфир – это тот же космос, в нем невозможно что-либо найти.

Что произошло в верхах за долгие месяцы его отсутствия? Существует ли еще СМЕРШ? На месте ли Абакумов и его заместитель, полковник Маховецкий?

Операция по поимке Резника, безусловно, провалилась, иначе что бы он делал в соседней землянке? Нельзя теперь оставлять попытки связаться с руководством! Он должен сообщить о Резнике, как бы некрасиво это ни выглядело! Он ведь офицер при исполнении, четко следует инструкциям и выполняет приказы!..

– Вы напряжены, Павел Сергеевич, – вкрадчиво заметила Елизавета Юрьевна Урусова. Она подошла неслышно, когда он курил на краю базы. Павел вздрогнул и поперхнулся табачным дымом. – Прошу простить, в мои планы не входило вас испугать… У вас приступ меланхолии?

– Можно сказать и так.

Он выбросил папиросу и повернулся к женщине. Как ей удавалось сохранять грацию и женское достоинство? Возня с ранеными, антисанитарные условия, помощь на кухне, где тоже требовалась тяжелая физическая работа… Красивые глаза запали, лицо посерело – княгиня недосыпала, как и они все. Но она оставалась красивой женщиной, на которую хотелось смотреть, – осанистая даже в бесформенной замшевой тужурке, волосы чистые, уложены под смешную шапочку, ногти обрезаны под корень. Он действительно не разбирался в русских княгинях – откуда они вообще берутся? Если не существует буржуазно-дворянской России, какой смысл в этих титулах? Но эта женщина ему нравилась. Хотя даже под страхом смерти он бы в этом не признался.

– Мрачные мысли о прошлом, Елизавета Юрьевна. Все в порядке.

– У вас было мрачное прошлое? – Длинные ресницы удивленно поползли вверх. – Хотя не буду настаивать, можете не объяснять. Вы слишком задумчивы, витаете в облаках и явно пребываете не в своей тарелке. У вас точно ничего не случилось?

– Вы тоже бываете грустной, Елизавета Юрьевна. Делаете свою работу, разговариваете с людьми, а в глазах стоит вселенская грусть. Скучаете по Парижу? А по России не пробовали скучать?

Она не обиделась, продолжала внимательно смотреть ему в глаза.

– Из России меня увезли еще девочкой, воспоминания о стране стерлись. Нет объекта для ностальгии, понимаете? Другое дело – людские разговоры. Мы постоянно общались с эмигрантами из России, в Париже была крупная русская диаспора. Эти люди неустанно вспоминали родную страну, ругали большевиков и проклинали советскую власть. Одни пили, другие кончали с собой, третьи вступали в белоэмигрантские организации. Четвертые просто жили – налаживали быт, рожали и воспитывали детей, зарабатывали на жизнь. Что такого в этой стране, Павел Сергеевич, если люди, находясь на чужбине, сходят по ней с ума, грезят о березках и рвутся посетить ее хотя бы разок?

– Большая загадка, – улыбнулся Павел. – Люди, как вы выражаетесь, сходят с ума, а когда все же возвращаются в Россию, впадают в недоумение: о чем, мол, грезили? В ней нет ничего особенного. Уезжают обратно с чувством облегчения, а через год-другой снова начинают тосковать и сходить с ума.

Княгиня засмеялась:

– Да уж, необъяснимый феномен. Переводите разговор в шутку, Павел Сергеевич?.. Прошу меня простить, вы не перегружены срочными делами? Не хотите помочь? Нужно принести воды, наколоть дров и вернуть на место выпавшие из кладки кирпичи, иначе печь окончательно развалится. Я могла бы сама, но разве княжеское это дело?

Павел улыбнулся. У женщины было бесподобное чувство юмора. И очень красивые глаза. Но, к сожалению, душу теребили другие мысли.

– Конечно, Елизавета Юрьевна, рад помочь. Ваша светлость не должна заниматься такими прозаическими вещами.

Он ловил себя на мысли, что в этой стране, где смешались люди разных национальностей и мировоззрений, он и сам начал меняться, стал мыслить по-другому. Убеждения остались прежними, но что-то постепенно сдвигалось, он становился мягче. Люди противоположных взглядов бились против общего врага, и никого это не смущало. Монархисты, анархисты, ярые приверженцы мирового коммунизма и мировой буржуазии, обычные люди, далекие от политики, – кого тут только не было. Бывало, спорили, ругались, могли ударить, но этим дело и ограничивалось. По большому счету людям было плевать, кто рядом с ними ведет огонь по фашистам. Хочешь – ругай советскую власть, хочешь – хвали. Почему же ему это так небезразлично?..

– Павел Сергеевич, есть минутка? – из землянки высунулся Дунаев и мазнул майора каким-то странным взглядом. – Зайдите, пожалуйста.

Сердце забилось, как барабан пионерского отряда. Давно пора решить назревший вопрос, сколько можно ходить вокруг да около?

Он спустился в землянку, на всякий случай передвинув кобуру с трофейным «вальтером». Фактически это была полуземлянка, оконце под потолком пропускало солнечный свет. Фигурант громкого дела сидел на скрипучей табуретке и недобро смотрел майору в глаза. Он мельком глянул на кобуру, это движение глаз не укрылось от внимания майора. Дунаев был без оружия, по крайней мере, так казалось.

– Присядете, Павел Сергеевич? – голос звучал напряженно. – Мы ведь можем поговорить?

Как далеко этот человек готов зайти, чтобы сохранить свою тайну? Большинству советских партизан участие фигуранта в заговоре против Сталина не понравится. Что уж говорить про майора Истомина.

– Присяду.

Павел опустился на нары. Они сидели друг напротив друга, напряженные, готовые вскочить в любую секунду. Молчание неприлично затягивалось.

– Поначалу все шло неплохо, Павел Сергеевич, – медленно начал визави. – Вы примкнули к нашему отряду, честно признались, что служили в СМЕРШ. Ну служили и ладно, с кем не бывает. Настороженность имелась, но вы неплохо проявили себя в боях, особенно в последнем, блестяще изобразив эсэсовского офицера. Я был рядом с вами и готов подтвердить, что вы вели себя достойно. Но, к сожалению, я избавился от растительности на лице, и теперь вы смотрите на меня иначе. Ваше отношение изменилось, вы избегаете общения. Вы с кем-то меня спутали?

– Вы не эмигрант, – глядя ему в глаза, сказал Павел. – Предлагаю оставить в покое вымышленные имена, Андрей Борисович.

Резник умел сохранять спокойствие, но его выдал дернувшийся мускул на лице. Он шумно выдохнул, поморщился, но сумел натянуто улыбнуться.

– От вас, ей-богу, нигде не спрячешься, даже во Франции найдете.

– Я не искал, Андрей Борисович. Или, скажем так, в последние месяцы не искал, не до этого было. Судьба так решила – из всех совпадений выбрала это.

– Да уж, злая ирония у этой судьбы… Отпираться, полагаю, бессмысленно?

– Да, не стоит.

– И что вы сделаете? Арестуете меня? Расстреляете? Боюсь, большинство присутствующих такого новаторства не оценит. Вам никто не поверит. И неизвестно еще, кто кого расстреляет первым.

– Угрожаете?

– Боже упаси, вы не тот человек, кого впечатляют угрозы. Предлагаю расставить все точки над i. Я видел, как вы терзали радиостанцию. Кремль недоступен? Сочувствую. Я сперва не догадался, но потом сопоставил факты. Вы служите в контрразведке, попали в плен осенью сорок третьего на том маршруте, которым проще всего добраться до Лондона. Меня вы узнали после того, как я сбрил бороду, – значит, имели фото. Не так уж сложно сложить два и два. Тем более у меня есть сведения, что контрразведка занимается моей поимкой. Почему она, да к тому же военная? Объяснений может быть множество, не поделитесь, какое у вас было задание?.. Думаю, секреты уже неуместны. Обстановка располагает… Все изменилось, Павел Сергеевич. Пусть вы доживете до победы, но что потом? Вы были в плену, общались с иностранцами, занимались непонятно чем. Задание не выполнили. Полагаете, похвалят и дадут орден? На вашем месте я бы не очень рвался в Советский Союз после окончания войны… Впрочем, не хочу раздавать советы… И не меняйтесь, пожалуйста, в лице. Так какое у вас было задание? Кстати, сожалею, что погибли ваши товарищи, ехавшие с вами по мою душу.

– Хорошо, Андрей Борисович. Раз у нас такой вечер откровений… Резидентура прихватила Жулича и Глазнева – считалось, что они могут вывести на вас. Операцию поручили контрразведке. Моей группе предстояло вытрясти душу из этих беляков, отследить вашу персону, схватить, выдавить из вас все сведения по заговору против высшего государственного лица, а дальше действовать по обстоятельствам. В случае невозможности переправить вас в Союз – ликвидировать.

– Спасибо за откровенность, – хмыкнул Резник. – Действительно, как меня вывезти в Союз? В коробке из-под апельсинов?

– Вы ведь участвовали в заговоре?

– Да, – кивнул Резник и нисколько не смутился. – Я был одним из самых активных.

– И вы знаете всех участников?

– Знаю, – Резник натянуто засмеялся. – Как вы собираетесь вытрясать из меня эти сведения? Здесь не Лубянка, это в принципе невозможно.

– В прежние годы вы сотрудничали с германской разведкой, этот факт вас не смущает?

– Вы путаете понятия, майор, – не сотрудничал, а взаимодействовал… Вы правда ничего не понимаете? – Резник невольно подался вперед. – Сталин целенаправленно уничтожает собственный народ, он вел страну к войне. Гитлер тоже уничтожает другие народы и целенаправленно привел страну к войне с СССР. Это и произошло, спорить не станете? Величайшая трагедия нашего века! Мы были против войны, взаимодействовали с генералами, которые тоже были против войны. Но, к сожалению, спецслужбы обеих сторон оказались сильнее… Вы на полном серьезе не видите разницы? Вы же не глупы, майор! Имеете опыт, повидали жизнь. У вас, в отличие от многих, есть совесть, даже не спорьте. Да, офицерский долг, преданность стране, идеологические рамки, привычка выполнять приказы – я сам этим грешил. Правда, недолго. Неужели за многие годы вы не почувствовали, что в стране что-то не так? Откуда у нее столько врагов? Почему вчерашние друзья становятся недругами? Почему люди голодают в мирное время? Почему вместо обещанной свободы крестьян загнали в колхозы – аналог рабства? Причем система не эффективна, она не работает… Но я не призываю вас ломать свои устоявшиеся стереотипы.

– Тем не менее вы этим занимаетесь, – улыбнулся Павел. – Как насчет подробностей вашей подрывной деятельности, Андрей Борисович? Сами говорите, что здесь бояться нечего.

– Закурить дадите?

– Конечно, держите.

Тесное пространство окутал табачный дым. Скрипнула дверь, и в землянку заглянул командир Истомин. Мужчины повернули головы, вопросительно уставились на вошедшего. Истомин состроил недоуменное лицо, пожал плечами и закрыл дверь с обратной стороны – очевидно, эпохальных мероприятий пока не планировалось.

– Я вспомнил вас, вы участвовали в расследовании – разрабатывали комбрига Мухина, неудачно подставившегося в Брест-Литовске. С этого события НКВД, собственно, и начал разматывать клубок, к нашему величайшему сожалению. Это были вы, Павел Сергеевич?

– Да, но мое участие в данном расследовании было недолгим.

– Ваше счастье, а то бы и вас забрали, как не в меру осведомленного… Мухин сдал пару сообщников, и каток поехал. На организатора Буревича вышли сразу, он не запирался… Странное дело, – Резник невесело улыбнулся. – Органы полностью себя дискредитировали фабрикацией дел и сочинительством несуществующих организаций, и вдруг – реальный заговор против высшего руководства. Думаю, многие так и не поняли, что к чему, работали по указке… Полетели головы – комкоры Котов, Пермяк, многие другие. Руководство липецкого гарнизона проредили наполовину. Народ хватали в НКВД, в управлении госбезопасности, во внешней разведке – это было полное поражение. Но отдельные личности уцелели, про них не знали.

– Чего вы хотели добиться своим заговором?

– Смещения преступного руководства страны. Осуждения и наказания. Освобождения невиновных людей из лагерей, разгона колхозов. Хотели сделать политику страны открытой для народа и всего мира.

– Анархия – мать порядка? Советы без большевиков?

– Уймитесь со своими клише, – отмахнулся Резник. – Партия большевиков осталась бы направляющей силой общества, она полностью должна была обновиться. Германские коллеги, в свою очередь, обещали, что устранят Гитлера, но у них не получилось. Была слабая попытка подбросить бомбу в самолет в сорок первом году, так самолет благополучно полетал с бомбой на борту и сел.

– И вы не понимали, что реализация этих планов – даже не утопия, а детский сад?

– На данную работу мы отводили несколько лет. Наивной публики в наших рядах не было, все все понимали. Нас бы поддержало подавляющее большинство населения – ну не любят наши люди голодать, воевать и безвинно гнить в тюрьмах. Страна натерпелась, куда уж больше? Она не может страдать бесконечно, столько веков подряд. Но тут, как поется в одной хорошей песне, «пошли провалы, начались облавы». Меня не взяли в первую волну – удалось сохранить инкогнито. Я работал в центральном аппарате НКВД, занимался внешней разведкой (подробности опускаю). Наработал бесценный опыт, имел связи за границей с нашей агентурой, и не только с нашей. Ушел через Финляндию – вы не поверите, но не на всем протяжении советско-финской границы шли бои. В приграничный район попал по собственным документам, далее помог надежный человек – вывез в нейтральную Швецию, а дальше – дело техники: мирное торговое судно, мзда капитану, Северное море… Детей к тому времени не нажил, с женой развелся. Позже, когда выявили мою причастность, ее схватили, пытали, но что она могла знать? – Резник сокрушенно вздохнул. – На эту ситуацию я повлиять не мог. Надеюсь, Тамару в итоге отпустили.

– И в Лондоне вас торжественно встретили представители MI5 и MI6…

– Так. – Резник поднял ладошку. – Обвинения в предательстве заранее отвергаю, в этом вы не преуспеете. Англичане – какие-никакие, а союзники. Встретили, предоставили убежище, в этом вы правы. Контакты были минимальные, предоставленные сведения имели для них интерес, но никак не могли повлиять на политику советского государства. Военных тайн мне не поверили, разведывательную агентуру я им не сдал – по той причине, что толком ее и не знаю. Предоставил им сведения, но от дальнейшего сотрудничества отказался – даже для заговорщика это, знаете ли, перебор. Британские агенты злились, подчас складывалось ощущение, что они не прочь передать меня работникам советского посольства, где каждый второй – шпион. Но в итоге меня оставили в покое, выдали мне вид на жительство и чахлый домик на Собачьем острове с видом на портовые краны – местечко, сами понимаете, не фешенебельное. Язык я знал, нашел работу. Потом в Европе началась война, Гитлер напал на СССР… Терзала ли меня совесть? Позвольте не отвечать. В Лондоне тоже было непросто – бомбили, знаете ли. Но в одном я был уверен: воевать я не хочу. Поступали предложения о сотрудничестве с британской разведкой – снова отказывался, и плевать, верите ли вы. Жизнь стала другой, все осталось в прошлом! Познакомился с женщиной в конце тридцать девятого, влюбился по уши, женился. Софья была дочерью разорившегося русского дворянина. Мы оба были бедны, но встали на ноги. Через полгода зачали дочь Любочку. Это был счастливый период, вы не представляете, что делает любовь! – Резник напрягся, побледнел. – Готов отдать что угодно, лишь бы вернуть те годы… Пришел сорок третий. О событиях в Европе и СССР мы имели представление. Я искренне радовался победам Красной Армии – Подмосковье, Сталинград, Курск… Как вышли на меня люди из белоэмигрантской организации, ума не приложу. Предлагали сотрудничество, участие в каких-то пропагандистских акциях – я этого не хотел. Правда, на пару встреч все-таки съездил, может быть, из любопытства. На одной из встреч и попался на глаза вашим резидентам. Бежал, а Жулича и Глазнева схватили. Потом их искала полиция, но с советскими «дипломатами» исчезновение почему-то не связали. Я проклинал все за то, что согласился на эти встречи… Настали трудные времена. Любочке едва исполнилось три года. Я подвергал семью опасности. Жулич и Глазнев моего адреса не знали, но могли вспомнить несколько мест, где я рано или поздно мог появиться. За эти годы скопил немного денег, мы перебрались в Челси – там еще оставались дома для людей с небольшими доходами. Но тучи сгущались, уж простите за пафос… В общем, пока вы скитались по концлагерям, я тоже не сидел на месте. Оставаться в Англии было опасно, я понимал, что Сталин рано или поздно до меня доберется. Те ребята, которых вы держали в посольстве, тоже представляли опасность. Я все еще имел связи, в том числе в британских спецслужбах. Но к официальным структурам за помощью не обращался. Они могли предоставить убежище, но это бы дорого встало, учитывая количество советских шпионов на тысячу населения, – Резник усмехнулся. – Британия становилась опасной страной… У Софьи живут родственники в Швейцарии, она мечтала туда попасть. Но путь предстоял через Францию, оккупированную нацистами. Мы все же решились на поездку, надежные люди расписали нам маршрут. Риск был, но умеренный. В Швейцарии мы собирались осесть, поселиться навсегда. За звонкую сумму местные умельцы переправили нас через Ла-Манш в трюме катера. Но до Швейцарии мы, увы, не добрались, хотя поначалу все шло неплохо. – Резник сжал кулаки, костяшки пальцев побелели. – Все это больно вспоминать. В декабре прошлого года под Бельфором от рук гестаповцев Софья и Любочка погибли. Мы прятались в пустующем доме, а туда нагрянула тайная полиция. Я в тот день уехал за продуктами, а когда вернулся… – В глазах мужчины заблестели слезы.

– Сочувствую, Андрей Борисович, – буркнул Павел и отвернулся.

– Сломалось что-то во мне, забыл про Швейцарию. Смысла не осталось ни в чем. Порывался с собой покончить, но не решился. Ушел в горы, наткнулся на партизан. Выдумал о себе легенду, избавился от прежних документов и решил уничтожать нацистов, пока живой. Ярость взыграла просто лютая! Ненависть к Гитлеру оказалась сильнее нелюбви к советскому строю. Стал выдавать себя за другого, воевал в трех отрядах. Помогло знание языков – как, собственно, и вам.

– Собираетесь вернуться в СССР после войны?

– В качестве кого? Обвиненного по расстрельной статье? Или про какой СССР вы сейчас говорите? До того СССР еще очень долго… Дождусь союзников – ведь откроют же когда-нибудь второй фронт, – останусь во Франции или вернусь в Британию… Вот скончается товарищ Сталин – тогда посмотрим.

– Боюсь, после войны таких, как вы, будут выдавать советским властям, чтобы не портить отношения с СССР… Есть вариант, Андрей Борисович: вы сообщаете мне имена избежавших наказания заговорщиков, я оставляю вас в покое, а после войны нахожу возможность замолвить за вас словечко. Идет?

– После войны я гроша ломаного не дам за вашу жизнь, Павел Сергеевич, – Резник не удержался от язвительной улыбки. – А что касается участников заговора – эту информацию я не выдам. И тем самым не только им одолжение сделаю, но и вам. Спросите себя: вам очень хочется знать их имена? Большинство упомянутых товарищей – известные военачальники. Они воюют на фронтах, командуют корпусами, армиями, целыми соединениями – громят фашистов так, что перья летят. Их имена знает весь мир. Кто-то из них мог изменить свое мировоззрение, это его право… Это честные и глубоко порядочные люди. Хотите, чтобы их осудили и расстреляли?.. Ладно, Павел Сергеевич. – Резник медленно поднялся, размял ноги. – Предлагаю начать все заново. Ваши попытки меня арестовать успеха не принесут – Истомин поверит мне, а не вам. Имена я вам не выдам, и по этой причине вы не сможете меня ликвидировать. Но вы и не станете, верно? Вы же порядочный человек… Так каков наш план? Будем обмениваться косыми взглядами или повоюем еще? У нас неплохо получается, почему бы не продолжить?.. И не называйте меня при всех Андреем Борисовичем – люди не поймут. Я Дунаев и очень вас прошу придерживаться данной версии. Пойду на улицу – подышу свежим воздухом…

Резник вышел. Майор угрюмо посмотрел ему вслед и впал в какое-то предательское оцепенение. Он попал в интересное положение. Привычка выполнять приказ стала второй натурой. А полученный осенью приказ никто не отменял. Ликвидировать Резника действительно глупо. Да, он в чем-то неплох, борется с фашистами и не прячется за чужими спинами. Но, участвуя в заговоре, он предал советское государство – то самое государство, которому присягнул майор Павел Романов. Такое не прощается и за давностью срока не списывается. Классовую борьбу никто не отменял, советское государство обязано защищаться. Почему же он так раскис?.. Павел злился на себя и таращился на закрывшуюся дверь. Этот ренегат ему почему-то нравился, и он ловил себя на дикой мысли: действительно ли он хочет знать имена заговорщиков?..

…Головокружение от успеха продлилось недолго. Атака на воинский эшелон вышла скомканной, потеряли людей.

Сутки ушли, чтобы добраться до нужного района мимо постов и вражеских разъездов. Эшелоны проходили через Бельфор на север раз в сутки. Место выбрали подходящее: километровый перегон от поворота до поворота, вдоль полотна – земляные валы, заросшие мелкими кустиками. Взрывчатку, которую притащили на себе, заложили в шпальную решетку. Ничто не предвещало неудачи, эшелон шел по расписанию.

Что же произошло? Дрогнула рука у молодого макизара, когда он увидел громыхающий паровоз? Или он раньше времени повернул рукоятку? Взрыв планировался под колесами второго или третьего вагона, а прогремел перед локомотивом! Рельсы вздыбились, шпальная решетка разлетелась. Не успевший разогнать состав машинист резко затормозил. Взревел гудок, заскрежетали тормоза – поезд остановился в десяти метрах от разрушенного участка.

Эшелон перевозил важный военный груз: боеприпасы, зачехленную технику на платформах, – охрана была усиленной. Разумнее было бы уйти, но Резник, возглавлявший группу, пришел в бешенство – какого хрена тащились за тридевять земель?! У бледного Антуана Лепье тряслись руки – парень был сегодня не в ударе. Он что-то бормотал, оправдывался.

– Огонь! – злобно каркнул Резник.

Партизаны засели слева по ходу движения. Оттуда они стали стрелять, забрасывать эшелон гранатами. Перепуганный машинист повалился на пол кабины. Несколько охранников, спрыгнувших с тормозной площадки, повалились замертво.

Горстке партизан противостояли солдаты вермахта. Из вагона охраны, стоявшего неподалеку, повалила толпа. Солдаты спрыгнули на землю, залегли под колесами и открыли огонь из карабинов. Четверо залезли на склон и засели в кустарнике. Ответный огонь был плотным и безжалостным. Ахнул мальчишка Антуан, повалился замертво с простреленной грудью. Позиция оказалась невыгодной – немцы вели прицельный огонь по гребню косогора. Солдаты спрыгивали на противоположную сторону полотна и стреляли из-под вагонов.

– Сан Саныч, уходить надо! – крикнул Павел. – Не наш день, в другой раз повезет! Охрана от поезда отходить не станет!

Но Резник самозабвенно строчил из «МР-40». Кого-то зацепил и хищно засмеялся. Остальные не отставали, тоже разряжали боезапас.

Немцы отбивались достойно, перебегали наверх – метров на тридцать правее. Они несли потери, но упорно лезли.

С подножки вагона охраны спрыгнул плечистый солдат и взгромоздил на плечо ручной гранатомет «Панцерфауст-30». Павел ахнул, партизаны среагировали с опозданием. Такие штуки в части вермахта стали поступать с ноября 43-го. Устройства были слабые, били всего на 30 метров, но больше в текущих условиях и не требовалось. Гранатометчика поразили, отправили под колеса, но он успел разрядить свою адскую машинку. Граната порвала косогор, убила наповал Тома Холдена и Джерри Симпсона.

Эти «кот и мышонок» в любом бою оказывались рядом и умерли вместе, не успев ничего предпринять. Окровавленные тела покатились на другую сторону насыпи…

Немцы что-то злобно кричали, продолжали наседать. Они уже «оседлали» насыпь в стороне от партизан, еще немного – и оказались бы в тылу!

Резник спохватился:

– Все назад! Двоим – прикрывать!

Ему и в голову не пришло, что этими двумя окажутся Галка и Светка – задорные девчата из Белоруссии. Их никто не назначал, они сами остались и отбивались до последнего, пока мужской коллектив пробивался через заросли. Когда опомнились, было поздно – у девчат кончились патроны, а Брянцев с Генкой дружно орали: «Бегите, мы прикроем!» Но в этом уже не было смысла – солдаты подползали, до них доплюнуть можно было…

– Светка, прощай! – крикнула Галка, выдергивая чеку из последней гранаты. Подруга заплакала навзрыд – отказали нервы. – Светка, не плакай! Все ништяк будет, я точно тебе говорю!

Девчонок порвало взрывом. Досталось и паре чересчур надоедливых вояк.

А партизаны в это время, сгорая от стыда, бежали по лесу и дружно попадали, когда взбешенные фрицы подтащили пулемет и открыли огонь по опушке.

Когда вернулись на следующий день – оборванные, сконфуженные, – пережили вторую атаку. Милка и Снежана их чуть не разорвали (потом плакали полночи), а мужики украдкой употребляли горячительные напитки за упокой душ рабынь божьих и за светлую память о них.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.