Карен Уайт
Последний вечер в Лондоне

Karen White

The Last Night in London

© Harley House Books, LLC, 2021

© Миронов И., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Тиму за все.

И тридцати двум тысячам жителей Лондона, погибшим во время Блица [1]. Вы не забыты.

…И чувства
Отрад забытых, тех, что, может быть,
Немалое влияние окажут
На лучшее, что знает человек, —
На мелкие, невидные деянья
Любви и доброты [2].

Уильям Уордсуорт

Пролог

Лондон

Март 1941 года

Холодная, ясная ночь содрогнулась и застонала, когда тишину разорвал нарастающий гул сотен двигателей. Выстроившиеся в цепочку самолеты, словно обозленные шершни, прорезали потемневшее небо над городом, уже одетым в черное в преддверии неминуемого траура.

Пробираясь сквозь толпу бегущих к бомбоубежищу лондонцев, она ощущала в горле привкус пыли и гари. Какой-то мужчина схватил ее за руку, словно хотел направить в другую сторону, но прозвучавший поблизости взрыв заставил его ослабить хватку и поторопиться за толпой. Она попыталась перехватить чемодан поудобнее – давление на грудь мешало дышать. На нее обрушились усталость и боль, но она только приветствовала их, потому что они скрывали кровоточащую рану невыносимого горя. Шатаясь, она двигалась вперед: незамеченные порезы на ноге и лбу сочились кровью, а едкий смрад взрывчатки перемешался с жутким запахом смерти.

Она с опаской передвигалась по неосвещенной главной улице, столь знакомой при дневном свете, но столь чужой для нее сейчас. Ночное небо расцвело пламенем и багровым светом, когда зенитные установки ответили громким лаем на завывания банши [3] сирен воздушной тревоги. Прижавшись к стене – словно так можно было спрятаться от этих звуков, этого шума и всего этого ужаса, – она закрыла глаза. «Лунная соната». Кто-то – она не помнила, кто именно, возможно, кто-то из подпольного клуба – однажды шепнул ей, что именно эту мелодию он называет музыкой ночных бомбардировок. Тогда она решила, что это превосходная мысль, чудесный способ найти что-то хорошее в чем-то настолько ужасном. Но тогда она была моложе. Тогда она более охотно соглашалась с тем, что мир еще не лишился своей красоты, в то время как все вокруг горело и тлело, а лишенные крыш здания, словно умирающие от голода птенцы, разевали рты в безучастное небо.

Неподалеку упала еще одна зажигательная бомба. Взметнулся еще один огненный шар. Разрушилось еще одно здание, еще один кров, еще одна жизнь, когда непоследовательный перст судьбы беспечно ткнул наугад. Тротуар загромыхал под ногами. Спотыкаясь, она сошла на дорогу, чуть не лишившись драгоценного багажа. Раздался пронзительный свисток уполномоченного по воздушной обороне, но он потонул в реве моторов в небе. Пока она бежала, малыш лежал смирно; полузакрытый верх саквояжа защищал его от пепла, летящего от горящих зданий.

Она нырнула к дверному проему, чтобы перевести дыхание, ощущая странную благодарность пожарам за то, что они освещали ей путь. Совершенно уверенная в том, что оказалась на МакФаррен-Плейс, она вжалась в немного утопленную в стене дверь, представляя себе, что слышит приближающиеся с той стороны шаги. Нужно было бежать, пока она не доберется до нужного места. Она не знала, что станет потом делать, но об этом можно было подумать позже.

Над головой пронеслась очередная цепь самолетов; рокот двигателей эхом отозвался в ее костях. Она готова была рухнуть на пороге и так и лежать, пока не наступит рассвет или смерть, что бы ни пришло раньше. Но она не могла. Она снова ощутила тяжесть саквояжа в руках, а легкое шевеление внутри напомнило ей, почему она не могла сдаться.

Она стояла, широко расставив ноги для равновесия и ложного ощущения силы, которое оно придавало ей. Пока земля вибрировала, она держалась за этот слабый проблеск силы воли, не позволяющий ей остановиться. И именно он снова вытолкнул ее на улицу и заставил двигаться, когда откуда-то сзади донесся рев следующей стаи самолетов.

Пока она пряталась в очередном дверном проеме, самолеты пролетели обратно, сбросив свои бомбы возле Оксфорд-Стрит. Ее плечи и руки ломило от тяжести саквояжа. Как такой небольшой предмет мог настолько много весить? Но остановиться она не могла. Не сейчас. Не после всего произошедшего. Она не выдержит еще одной потери, которая станет самой большой и заключительной дырой в чаше ее везения.

В ушах звенело от обрушившейся на город какофонии разрушения, во рту стоял медный привкус крови – она прикусила губу, сдерживая дрожь. Случайная бомба могла упасть прямо на нее и ее ценный груз, вне зависимости от того, где находилась намеченная цель – непредсказуемая рука судьбы никогда не знает, куда опустится.

Избегая уполномоченных и любого, кто мог сбить ее с пути, она продолжала торопливо двигаться вперед, пока не добралась до Дэйвис-Стрит и площади, где красивые дома Георгианской эпохи теперь были укрыты в черное, а их затемненные окна напоминали сонные глаза. Она знала этот дом и даже бывала внутри. Знала, что подвал используется как частное бомбоубежище, оснащенное электричеством и обеспеченное продуктами, мягкими матрасами и одеялами. Но сюда она пришла по другой причине. Она не собиралась оставаться здесь.

Светящиеся белые перчатки уполномоченного по воздушной обороне поманили двух женщин, одетых так, словно их только что вытащили с торжественного приема; они заковыляли за ним, когда он повел их в общественное бомбоубежище. Прижав крепче саквояж, она вжалась в кованую ограду дома и опустила лицо, чтобы скрыть его бледность. Когда эти трое исчезли, она с опаской двинулась вдоль забора, а затем отперла калитку. Осторожно спустившись по лестнице, она повернула дверную ручку, ни на секунду не задумавшись, что станет делать, если дверь окажется запертой.

Дверь открылась. Перед ней оказалось пустое помещение, заполненное лишь матрасами и диванными подушками, сваленными у окон и стен. В свете мерцающего огня уличного пожара она увидела закрытую дверь в дальнем конце помещения. Запомнив, где она расположена, она закрыла за собой вход, оставшись в кромешной темноте. Чем ближе она подходила, тем явственнее из-за двери раздавалось тихое бормотание. Она остановилась перед дверью и подняла руку, чтобы постучать, а затем замерла и одними губами прочитала старую, из детства, молитву к Богу, который, как ей казалось, уже не слушал ее. Закончив, она прошептала в темноту «Аминь», а затем отрывисто постучала костяшками пальцев по дереву.

Голоса смолкли; затаив дыхание, она прислушивалась к приближающимся шагам.

– Кто там?

Женский голос, звонкий и интеллигентный. Англичанка.

От облегчения у нее едва не подкосились колени.

– Это я. Откройте, пожалуйста, дверь.

Дверь рывком распахнулась, позволив ей разглядеть небольшую комнату с опрятными койками вдоль стен, небольшую хрустальную лампу, сверкающую на полированной поверхности круглого стола с изогнутыми ножками. Не будь она столь вымотана, она могла бы посмеяться над абсурдностью хрусталя и изысканной мебели в подобном месте, в подобное время, когда мир над ними густо покрывала кровь и пепел. Та, которой она когда-то была, повеселилась бы. Но она уже не была тем человеком.

Женщина вгляделась во тьму, словно ожидала увидеть там еще кого-нибудь в поисках убежища.

– Я одна. Больше никого.

На лице женщины отразилось понимание и печаль; она коротко кивнула и расправила плечи.

– Вы ранены, – произнесла женщина. Ее нежная кожа блестела в свете лампы, словно гипс. Протянув ухоженные руки с ярко-красным маникюром, женщина сказала: «Заходите. Скорее. У нас есть врач».

Она затрясла головой.

– Не могу. Я должна идти.

Впервые она ослабила пальцы, державшие саквояж. Поставив его на пол, она подняла ребенка, который сонно пошевелился в ее руках. Прижавшись губами к его мягкому лобику, она глубоко вдохнула, стирая смрад истерзанной ужасом ночи сладким ароматом новой жизни. Она подняла голову, затем передала малыша, пока не передумала и не погубила их всех.

Светлые глаза женщины удивленно распахнулись, а затем наполнились пониманием. Она приняла ребенка, прижала его к груди, а между ними в воздухе повис незаданный вопрос.

– Я должна вернуться. Он… – Она бесцельно взмахнула рукой. – Может, еще не поздно… – Отчаяние выплеснулось из ее груди, наполнив горечью рот.

– Но вы не можете уйти. Не сейчас. Там же воздушная атака.

– Я должна. Больше некому. – У нее встал ком в горле. – Я должна попытаться.

Ее взгляд опустился на шевелящийся сверток, но она усилием воли отвела глаза в сторону.

Женщина никак не отреагировала на эту новость, лишь коротко вздохнула. С напускным спокойствием она проговорила:

– Но вы ранены. Вы наверняка можете подождать еще пять минут.

– Нет. – Она тряхнула головой. – Я и так слишком задержалась. – Она шагнула назад в подтверждение своих слов. – Мне кажется, меня уже ищут.

– Тем более вы должны остаться тут. Мы сможем уберечь вас. Мы сможем помочь вам достать необходимые документы.

Она словно бы и не слышала женщину.

– Вы позаботитесь о малыше?

– Конечно, но…

– Хорошо.

Женщина выглядела такой очаровательной, стоя здесь, с отблесками света на стене за спиной и с ребенком в руках. Она сделала все правильно, придя сюда.

– Берегите себя, – проговорила женщина. – Но это не прощание. Мы увидимся снова, когда все это закончится.

– Надеюсь, – произнесла она, позволив себе еще раз бросить взгляд на бледную, словно луна, щечку малыша. Она сделала еще один шаг назад. – Когда все это закончится.

Она повернулась и через вторую дверь вернулась в израненную ночь.

Выйдя через калитку, она поспешила к перекрестку, но затем остановилась, оглядываясь, зная лишь одно – ей нужно продолжать бежать. Она позволила себе всего на секунду закрыть глаза, чтобы в последний раз увидеть личико малыша.

Резкий скорбный вопль разорвал воздух, заставив ее распахнуть глаза. Грудь сковало ударной волной от бомбы, попавшей в здание на противоположной стороне улицы; в воздух, словно надоевшие капризному ребенку игрушки, взлетели кирпичи, осколки стекла и штукатурка. Что-то тяжелое ударило ее в спину между лопаток, швырнув на тротуар. В голове промелькнула шальная мысль, что она никогда не сможет починить свой наряд. Лежа на земле, она наблюдала, как медленно, будто во сне, падали вокруг нее обломки, как опустился на тротуар и погас горящий кусок обоев в цветочек.

Она попыталась встать: боль обожгла, словно лихорадка, отогнав кровоточащие порезы на ладонях и лбу на второй план. Колено правой ноги согнулось не так, как положено. Нет, нет, нет. Только не сейчас. Только не так. Сделав глубокий вдох, она поползла обратно к убежищу; угасающий проблеск самосохранения гнал ее вперед, прочь от наступающей на пятки смерти.

В ее глазах плясала тьма, соблазняла, манила ее. Она сопротивлялась: подползла к калитке, дотянулась до щеколды – заставляя себя оставаться в сознании, пока не почувствовала, как та поддалась. Оттолкнувшись локтями, она покатилась вниз по ступенькам. Ее тело с грохотом врезалось в дверь, лицо запрокинулось к небу в молчаливой мольбе. На короткий миг она представила себе, что прогуливается по песку, а в воздухе слышен звук далекого моря. Дом. Он был там, как и всегда, вне досягаемости.

Пожалуйста. Слово эхом отдалось в ее голове, но с губ не сорвалось ни звука. Темнота поглотила ее, и небо кричало над нею множеством безответных молитв.

Глава 1

Лондон

май 2019 года

Самолет, вздрогнув, коснулся взлетно-посадочной полосы Хитроу. Привычный дождь серого лондонского утра забрызгал окна, робкое солнце изо всех сил пыталось пробиться сквозь облака. Качнувшись, самолет, наконец, остановился, и утомленные путешествием пассажиры, встав в проходах, принялись вытаскивать сумки из багажных отсеков над головами; звуки «молний» и защелок заполнили ряды, словно это была срежиссированная процедура, сообщающая об окончании путешествия. Я осталась сидеть, перебирая в мыслях свежий сон, воскрешая в памяти образы старой магнолии и больших белых колонн в доме моей тети Кэсси и тех красных цветов, которые она каждый год высаживала вдоль парадных ступенек в память о моей маме.

Вежливое покашливание отвлекло мое внимание к проходу, где очередь пассажиров ожидала, когда я выйду. Я поблагодарила кивком, схватила свой рюкзак из-под сиденья и двинулась на выход, мыслями все еще находясь в том месте, которое я звала домом первые восемнадцать лет своей жизни и которое я называла, когда люди слишком настойчиво спрашивали меня, откуда я родом. Что было глупо вообще-то. Я жила в Нью-Йорке уже семь лет, не была в Джорджии последние три года и не собиралась возвращаться туда в ближайшем будущем.

По пути к зоне выдачи багажа я включила мобильный телефон. Он тут же тренькнул, выдав пять сообщений: одно от моего отца; одно – от мачехи, Сьюзан; одно – от сестры Сары Фрэнсис; одно – от тети Кэсси; и самое последнее – от Арабеллы, моей подруги из годичной оксфордской программы обучения за рубежом и причины, по которой я сейчас оказалась в Лондоне.

Разблокировав телефон, я сначала прочитала сообщение Арабеллы и тут же улыбнулась про себя, увидев, что она отслеживала мой полет в приложении на телефоне, знала, что я уже прилетела, и ждала меня на краткосрочной парковке. Я должна была написать ей, когда пройду паспортный контроль, чтобы она могла встретить меня снаружи у Терминала 2. Это типично для Арабеллы – она из тех людей, чьи организаторские способности были одновременно полезными и раздражающими. Несмотря на успешную карьеру редактора мод в британском «Вог», казалось, что ее основная работа – это организация календарей общественных мероприятий и жизней для большого круга друзей.

Я сунула телефон в рюкзак, решив, что остальные сообщения могут подождать, и влилась в толпу людей, проходящих паспортный контроль и таможенный досмотр, а затем, выбравшись наружу, начала писать Арабелле. Едва я успела напечатать первое слово, как услышала резкие гудки клаксона. Подняв глаза, я увидела свою подругу в красном кабриолете «БМВ», перешедшем ей от ее мамы, на котором Арабелла ездила еще в колледже. Несмотря на хмурое небо, верх был опущен, и я сумела разглядеть ее кудрявые волосы, создающие белокурый ореол вокруг ее мальчишечьего лица. Она походила на куклу Барби – образ, который ей нравилось поддерживать хотя бы потому, что он скрывал ее острый ум и сногсшибательный интеллект.

Я бросила удивленный взгляд на огромного зверя на водительском сиденье, пытаясь переварить увиденное, но вспомнила, что британцы ездят на другой стороне автомобиля и по другой стороне дороги, и поняла, что пес на самом деле сидел не за рулем.

– Мэдди! – закричала моя подруга. Автомобиль со скрипом остановился, одновременно распахнулась дверь. Она подбежала ко мне с совершенно небританским восторгом и заключила меня в объятия.

– Сто лет тебя не видела. – Она еще немного пообнимала меня, затем, сверкая сияющей улыбкой, отстранила меня на длину вытянутых рук. – Все такая же красотка, Мэдди. И все так же носишь те же джинсы и рубашку.

Я отстранилась, ухмыляясь.

– Ты просто завидуешь, что мне по утрам нужно всего пять минут, чтобы собраться.

– О, Мэдди, – проговорила она с чопорным акцентом, который я любила изображать почти так же часто, как и она – мой южный акцент. – Что же мне с тобой делать? – Она посмотрела мне за спину и нахмурилась, увидев стоящий в одиночестве небольшой чемодан. – А где остальной багаж?

Я с завистью и восторгом окинула взглядом ее спортивный костюм с леопардовым принтом и туфли на шпильках. Я любила трендовую одежду – при условии, что ее носил кто-то другой. Пальцы моих ног заболели из солидарности, когда я оценила высоту каблуков.

– Мой ноут и камера в рюкзаке, а одежда – в чемодане. Не беспокойся. Все джинсы чистые, и я прихватила одно платье. Ты сказала, что это займет не больше двух недель, но я на всякий случай набрала нижнего белья на три.

– Ну, Жанна Дюбо работала моделью у Коко Шанель в Париже. Так что ты быстрее найдешь с ней общий язык, если будешь одеваться так, как будто тебя это заботит.

– А меня и заботит история, и как ее написать в меру своих способностей. А не во что я одета, когда провожу интервью. Кроме того, Жанне Дюбо – девяносто девять. Сомневаюсь, что она обратит на это внимание.

Арабелла открыла багажник, все еще хмурясь.

– Как бы там ни было, не зови ее старой. Это ей не идет. Я знаю ее всю жизнь и, даже когда была ребенком, никогда не считала ее старой. Но она же твоя родственница, так что ты, возможно, уже знаешь это.

– Очень дальняя родственница, и я ее никогда не видела, не забывай. Предки по ее линии переехали в Теннесси из Джорджии сразу после Гражданской войны, поэтому не скажу, что наши семьи близки. По сути, я бы так никогда и не узнала, что мы родственники, если бы сестра не провела одно из генеалогических исследований и не нашла их. Мисс Дюбо я прихожусь пятиюродной внучкой или вроде того, а это значит, что я уже прощена за то, что называю ее старой, ведь мы не просто семья, но еще и южане. Она скажет «Господь с тобой» и пойдет себе дальше.

Я положила чемодан в крошечный багажник, оставив рюкзак при себе.

– Ну, вообще-то я никогда не слышала, чтобы она говорила «Господь с тобой». Но слышала, как она говорила: «Ты уверена, что хочешь это носить?», чаще, чем хотелось бы. – Арабелла захлопнула багажник. – Ты, наверное, вымоталась. Давай я отвезу тебя к мисс Дюбо, чтобы ты немного вздремнула. Я хотела, чтобы ты остановилась у меня, но мисс Дюбо была непреклонна. У нее большая квартира, и она редко выходит. За ней круглосуточно ухаживают, так что тебе ничего не придется делать, кроме как расспрашивать ее о том, как она работала моделью, и о тех обворожительных старомодных нарядах, которые мы вместе вытащили из кладовой. И там в передней комнате есть очаровательный стол, за которым ты сможешь писать. Выставка в музее пройдет не раньше июля, и мне бы хотелось опубликовать статью одновременно с открытием. Еще не аврал, конечно, но лучше не терять времени. – Она сделала паузу. – Мэдди, мисс Дюбо не в лучшей форме, так что я подумала, что чем раньше, тем лучше. У меня уже есть название и для выставки, и для статьи, но писатель у нас – ты, так что сможешь поменять их, если тебе они не понравятся. – Она прочистила горло. – «Меха, платья и униформы: меняющаяся роль моды мира в войне».

– Немного громоздко, но что-то в этом есть, – проговорила я, обходя машину. – Я не пойму, пока не поговорю с мисс Дюбо и не начну писать. Но такое ощущение, что у меня будет достаточно покоя и тишины, и никто меня не потревожит, так что смогу все быстро закончить, моргнуть не успеешь. Я уже освободила свое расписание и сдала несколько других проектов раньше, так что никакой спешки не будет.

– Чудесно. Хотя есть еще кое-что… – Она остановилась, улыбнувшись.

– Еще кое-что?

– Ну да… – Она подошла к водительской двери и нырнула внутрь, а я уставилась на большого зверя на пассажирском месте – то ли лошадь, то ли собаку, сказать было сложно, – чей свисающий язык заставил меня держаться на почтительном расстоянии.

– Мне назад сесть? – спросила я поверх темно-коричневой головы.

– О боже, прости. – Она повернулась к этому чудищу. – Давай, Джордж. – Она повернулась и похлопала по кожаной обивке заднего сиденья.

Пес испустил что-то похожее на вздох, поднялся над приборной панелью, затем протиснул свою тушу между спинок сидений и уселся на ужасно маленькое заднее сиденье.

– Джордж? – спросила я, забравшись в машину со своим рюкзаком и накинув ремень безопасности.

– В честь принца Джорджа – они вроде бы как одного возраста. Колин решил, что у маленького принца и этого пса одинаковые выражения лиц.

– Колин? – спросила я с неожиданным удивлением, которое вызвало это имя. – Твой двоюродный брат Колин, наш одногруппник? Колин, который все время избегал меня?

– Вообще-то он мне троюродный брат. Его дед Дэвид – муж его бабушки по отцовской линии Софии – и моя бабушка Вайолет были братом и сестрой. – Она избегала моего взгляда, сосредоточившись вместо этого на рычаге коробки передач. – И не тупи, Мэдди. Колин тебя избегал только потому, что ты четко дала ему понять, что не хочешь иметь с ним ничего общего. Вы двое просто… Ну, вы были разные, как небо и земля, но мне кажется, что все проблемы были из-за языка.

– Ха. Как будто это у меня был акцент.

Арабелла искоса глянула на меня.

– Надо признать, он немного разозлился, когда ты уехала из Оксфорда, не попрощавшись с ним. Он думал, что уж прощание-то заслужил.

Я втянула ртом воздух.

– Я ни с кем не попрощалась – дело совершенно не в нем. Попрощалась только с тобой, потому что ты отвозила меня в аэропорт. Сомневаюсь, что он сейчас помнит это… или меня. Прошло уже семь лет.

– Ну, в общем, он уехал в Девон – в Салькомб, небольшой прибрежный курорт, – на неделю с друзьями и попросил меня присмотреть за Джорджем. А раз уж… – Она остановилась, словно внезапно поняла, что собирается сказать.

– Что «раз уж»?

Арабелла успешно изобразила сосредоточенность, встраиваясь в уличное движение и чуть не чиркнув такси. В целях самосохранения я позволила ей вырулить из аэропорта, дождалась, когда мы окажемся на шоссе А4, и только тогда повторила:

– Что «раз уж»?

Она помолчала немного, а затем слова безостановочно полились из нее, словно быстрая речь могла помешать мне уловить их смысл.

– Раз уж Колин живет с мисс Дюбо, я решила, что убью одним выстрелом двух зайцев: привезу и тебя, и Джорджа за один раз.

Холодный пот выступил у меня на лбу.

– Извини? Колин живет там? В квартире, где я собираюсь остановиться?

– Да. Они очень близки, он всегда считал мисс Дюбо второй бабушкой. Она постоянно с ним нянчится, он даже зовет ее «бабушкой».

Я не могла представить себе, чтобы Колин со своим каменным выражением лица называл кого-нибудь таким ласковым словом. Я, например, всегда была для него Мэдисон – между нами всегда стояла крепкая кирпичная стена, которую я вряд ли когда-нибудь перелезла бы.

Арабелла продолжила:

– София, бабушка Колина, владела этой квартирой. Когда она умерла, ее унаследовали родители Колина. Но даже при жизни Софии она позволяла мисс Дюбо жить там. Они были большими подругами еще до войны. Дело в том, что мисс Дюбо никогда не была замужем, и детей у нее нет, поэтому она относилась к семье своей лучшей подруги как к собственной. Когда она поехала в больницу в прошлом месяце и врачи сказали ей готовиться к худшему, она попросила Колина переехать к ней, чтобы они могли проводить больше времени вместе и уладить все финансовые вопросы. Это его специальность, так что это вполне разумно.

– Ты сказала, что она не в лучшей форме. Значит, она больна?

– Никакой особенной болезни нет, но ей же девяносто девять. У нее слабое сердце, врачи говорят, что ее тело вот-вот перестанет функционировать. Хотя выглядит она неплохо. Без обследования и не подумаешь.

– Значит, мисс Дюбо, сиделка, Колин и я будем жить в одной квартире. Вместе.

– Точно. И Джордж тоже, не забудь. Это очень большая квартира, и Колин часто работает сверхурочно, так что вы, возможно, ни разу не пересечетесь.

Она замолчала, словно больше не считала нужным объяснять еще что-то.

– И ты не собиралась упомянуть об этом пораньше? Например, с самого начала, когда я согласилась? Что сказал Колин, когда ты сообщила ему?

Арабелла не отрываясь смотрела перед собой на дорогу и хранила молчание.

– Серьезно? Ты не сказала ему, что это буду я?

– Сказала, что внештатный журналист, которого я наняла для интервью с мисс Дюбо, остановится в свободной спальне на пару недель. Он совершенно не возражал.

– Но ты не сказала ему, что это буду я.

Она покачала головой.

– К слову не пришлось.

– А представь, что он не знает, что приедет кто-то знакомый с его университетских времен.

Я закатила глаза, хоть она и не могла меня увидеть.

Она слегка ссутулилась под своим костюмом с леопардовым принтом.

– Просто мисс Дюбо очень настаивала, чтобы ты пожила с ней, и было бы сложновато просить Колина съехать. Всего пара недель – может, чуть больше, если захочешь остаться. Уверена, вы сможете обойтись без конфликтов столько времени.

Я прижалась головой к спинке сиденья и на секунду закрыла глаза.

– Надеюсь, он меня не вспомнит. Я даже не думала о нем ни разу за последние семь лет. – Это была не совсем правда, но я не собиралась говорить об этом Арабелле. Она обладала настолько буйным воображением, что сочиняла истории там, где их не существовало. Я всегда ей говорила, что роль редактора ей не подходит и вместо этого ей нужно писать детективные истории в стиле «ретро».

– Значит, Колин понятия не имеет, что я вот-вот появлюсь у него в дверях?

– Вот сюрприз будет, да? – проговорила она.

Я выразительно покачала головой.

– Нет. Это будет катастрофа. Мне кажется, он недолюбливает американцев. Или, может, южан.

Арабелла рассмеялась.

– Не тупи. Мисс Дюбо – тоже южанка, не забывай, и Колин ее обожает.

Мне не хотелось признавать, что я заинтригована этой долгожительницей-южанкой и тем, что мы с ней состоим в дальнем родстве и встретимся впервые в Лондоне. Мне не хотелось знать, что Колин обожает ее и зовет бабушкой. Мне хотелось повернуть обратно в аэропорт и вернуться в свою стабильную, скупую на события жизнь, которую я себе создала в Нью-Йорке, следуя по стопам тети Кэсси. Несмотря на то, что она работала в рекламном бизнесе, а я была внештатным журналистом, мы обе смахнули со своих туфель красную глину маленького городка в Джорджии, чтобы начать новые жизни в большом городе. Она протянула десять лет, а я имела твердое намерение побить ее рекорд.

Арабелла повернулась ко мне, ухмыляясь.

– Забавно будет.

– Или нет, – предположила я, но мои слова поглотил внезапный порыв ветра, когда Арабелла нажала на педаль газа, и маленькая машина, набрав скорость, с шумом помчала нас по шоссе.

Я закрыла глаза, вдыхая запах собачьего дыхания и шерсти, пока ветер хлестал меня по лицу. Не имело значения, насколько ужасной могла стать поездка до Лондона с моей подругой за рулем; она бледнела в сравнении с реакцией Колина Элиота на мое появление у него в дверях.

Глава 2

Когда мы пересекли городскую черту и из-за плотного уличного движения пришлось сбросить скорость, я ослабила хватку на дверной ручке. Всклокоченные ветром волосы Арабеллы походили на стальную стружку, а Джордж выглядел так, словно его наэлектризовали.

Арабелла протянула руку к большой сумке, стоявшей у моих ног, и вынула оттуда шейный платок «Эрме». Элегантно повязав им волосы, она произнесла:

– Маме Колина, тете Пенелопе, не терпится познакомиться с тобой. Мне кажется, она немного волнуется из-за того, что ты будешь жить с мисс Дюбо, но я заверила ее, что хорошо тебя знаю и что ты порядочная и добрая. Это ее, естественно, успокоило, но рано или поздно нам придется нанести ей визит.

– Конечно, – проговорила я.

Несмотря на то, что видела их лишь издалека, я смутно помнила, что семь лет назад родители Колина показались мне пожилыми – минимум на десять-пятнадцать лет старше родителей моих друзей, с которыми я общалась дома и в колледже. Колин был единственным ребенком, и его мама часто присылала ему посылки с витаминами, шарфами и толстыми носками, как будто он в отсутствие родителей забывал, как о себе заботиться. Я вспомнила, как смеялась, в первый раз увидев эту большую коробку, как сказала Колину, что была одной из шестерых детей и за обеденным столом в моей семье всегда выживал наиболее приспособленный. Я могла слегка приукрасить историю и рассказать ему, что иногда проливалась кровь и половина из нас теряли зубы в этих стычках.

Это все было неправдой – уж точно не с тем количеством еды, которую моя двоюродная бабушка Люсинда выставляла на стол, – но я редко получала посылки. Я вовсе не винила в этом отца или Сьюзан; у них имелось еще пятеро детей, о которых нужно было заботиться. Но глядя на носки и вязаные шарфы Колина, я ощущала возвращение старой горечи, которую я сложила и упаковала, прикрыв толстым слоем отрицания и долгих лет отсутствия. А еще я ощущала злость из-за того, что он мог пренебрегать заботой и любовью своей мамы.

Арабелла снизила скорость и, не включая поворотника, свернула на мощеную дорожку между железными воротами и внушительным многоэтажным зданием из песчаника времен Эдуардов с множеством входов. Очаровательные карнизы окантовывали линию крыши, как глазурь на торте. Высматривая место для парковки, Арабелла пробормотала:

– Обычно Колин занимает парковочное место бабушки, так как у нее нет машины. Но он сказал, что оставит его сегодня мне. – Она побарабанила длинным красным ногтем по рулю. – Нужно только вспомнить, где оно.

Я взяла рюкзак и выглянула наружу.

– Красивое здание.

Арабелла кивнула.

– Его называют Домом Харли, – произнесла она, повернув слишком резко и ударив бордюр. – Его построили в тысяча девятьсот третьем для ирландских слуг, которые работали в больших домах поблизости. – Она переместила машину подальше от бордюра. На тротуаре на безопасном расстоянии от нас остановился мужчина с собакой. – Забавно, да? Через несколько десятилетий он стал домом для многих ВИП-персон – вроде киношников, писателей. Кит Ричардс и Мик Джаггер однажды тут жили. И Джоан Коллинз, актриса. – Она ударила по тормозам, остановившись прямо перед черным «Ягуаром», выезжавшим с парковочного места, и мне пришлось прикусить губу. – Теперь он в основном заселен американскими эмигрантами и залетными русскими олигархами. – Она начала сдавать задом на парковочное место вдоль бордюра, едва протискиваясь между двух других машин. Я затаила дыхание, словно это могло помочь подруге. – Я очень надеюсь, что место правильное – не уверена, что смогу повторить такое еще раз.

Удовлетворенная тем, как припарковалась, она заглушила двигатель и повернулась, чтобы потрепать Джорджа за ушами.

– Тетя Прешес раньше жила в этой квартире, в начале тридцатых, до войны – уверена, она тебе расскажет. Мэрилебон тогда считался не таким фешенебельным районом, но он всегда имел идеальное расположение – близко к магазинам и ресторанам. И к Риджентс-Парку, естественно.

Арабелла отстегнула ремень безопасности.

– Прешес? – спросила я. – Судя по генеалогическому древу моей сестры, ее зовут Жанна Дюбо.

– Ой, извини, я думала, что уже объяснила. Прешес – прозвище мисс Дюбо. Ее настоящее имя Жанна. Рассказывают, что, когда она родилась, медсестра взглянула на нее и сказала, что она прелестна [4]. С тех пор ее все так и называли. Мне кажется, это довольно мило.

– Для ребенка – да, но я представить себе не могу, что буду называть старую женщину Прешес.

– Ты только не…

– …Называй ее старой, – закончила я. – Я помню. Просто будет сложно употреблять ее прозвище. Хотя, если подумать, я росла с Милашкой и Вонючкой, так что может быть, это будет не так сложно, как показалось поначалу.

Арабелла искоса взглянула на меня. Достав чемодан из багажника, я проследовала за ней и Джорджем ко второму входу и поднялась по широкому лестничному пролету, ведущему к двум полированным застекленным дверям темного дерева. Они располагались под широкой аркой между двух ионических колонн из крапчатого мрамора. Когда мы подошли ближе, из дверей вышел высокий мужчина.

Джордж громко взвизгнул и бросился вперед, выдернув поводок из руки Арабеллы и едва не опрокинув мужчину. Лапы легли мужчине на плечи, а огромный язык принялся вылизывать ему лицо. Я захлопала глазами, узнав эти рыжевато-белокурые волосы, которые грозили завиться в кудри, будь они чуть длиннее. И темно-голубые глаза, которые внимательно изучали меня, словно он не мог до конца поверить в то, что видит перед собой. Краткая вспышка удивления быстро сменилась знакомой настороженностью.

– Привет, Колин, – сухо произнесла я. – Давно не виделись.

Когда он не ответил, в разговор вмешалась Арабелла:

– Ты помнишь Мэдди Уорнер, да? Мы вместе учились в Оксфорде.

Настороженность никуда не делась, пока мы рассматривали друг друга. Его глаза казались еще голубее из-за загара, он выглядел по-прежнему худощавым и мускулистым. Я припомнила, что он занимался греблей во время учебы в Оксфорде; похоже, он продолжал это делать. Еще я вспомнила, как он любил собак и «Звездные войны». А еще был ярым приверженцем безопасности и всегда проверял, все ли пристегнули ремни, когда он за рулем. Хотя я никогда не показывала ему, что замечала все это.

– Мэдисон, – коротко проговорил он. – Конечно, я тебя помню. Смутно. Ты любила ледяное пиво, и у тебя был целый словарик необычных фраз, которые никто никогда не понимал. Ты вбрасывала их, как бомбы, в разговоры. Тебе нравились ребячьи проказы, как, например, насыпать соли в сахарницу. И, видимо, не очень склонна прощаться, поэтому ты этого и не сделала. – Он наклонился, чтобы почесать Джорджа за ушами, и его пристальный взгляд скользнул на Арабеллу. – Полагаю, она и есть журналистка, которая пишет статью о бабушке? – проговорил он тоном, прозвучавшим где-то посередине между притворной вежливостью и диким раздражением.

– Разве не чудесно? Получается что-то вроде мини-встречи школьных друзей. Я хотела сохранить все в секрете, чтобы удивить вас.

Он поднялся, взяв поводок Джорджа.

– Ну хорошо, я удивился. Хотя остается только догадываться, почему ты не позвала ее в то время, пока я был на каникулах. В квартире будет довольно людно, ты так не считаешь?

– Не говори глупостей, Колин. Там куча места. И когда я упомянула, что тут остановится журналистка, ты не возражал.

Его взгляд мельком скользнул по мне.

– Ну да, это потому, что я не был полностью осведомлен. Я рад, что решил поработать сегодня утром из дома, так что избавился от шока, если бы вернулся домой после тяжелого дня и увидел Мэдисон в моей квартире. – Он протянул мне руку, словно хотел, чтобы я пожала ее, и произнес:

– Позволишь?

Я смущенно глядела на него, пока Арабелла не вырвала у меня из рук чемодан и не передала его Колину.

– Ему все уши прожужжат, если его мама или тетя узнают, что он позволил тебе нести собственный чемодан, – сказала она.

Прежде чем я смогла что-то возразить, Колин открыл одну из входных дверей и стал ждать, пока мы пройдем мимо него в вестибюль.

В фойе нас встретили высокие потолки, большая бронзовая люстра и недействующий камин, обрамленный темным деревом. Перед нами возник старомодный подъемник – или «лифт», поправила я себя; когда ты в Риме [5] и все такое, – за маленьким прямоугольным оконцем наружной двери просматривалась пустая шахта.

Колин нажал кнопку вызова, и мы несколько минут ждали, прислушиваясь к кряхтенью и стонам древнего аппарата. Когда лифт, наконец, прибыл, Колин открыл дверь, затем оттянул в стороны черные металлические складные ворота и жестом показал нам входить в отделанную деревянными панелями кабину. К задней стене крепилось обтянутое кожей сиденье. Когда подъемник, трясясь, ожил, я мысленно понадеялась, что скамейка тут не для того чтобы вздремнуть, пока нас вручную тянут на верхние этажи. Мы двигались, как улитки сквозь кормовую патоку зимой.

– А почему мы не пошли пешком? – спросила я, вспомнив лестницу в вестибюле: один пролет слева от подъемника вел вверх, второй справа – вниз.

Колин сунул руки в карманы.

– Я думал, что американцы не любят напрягаться физически, и мне показалось, что лучше вызвать лифт.

– Ты же знаешь, что нужно делать, когда кажется, да?

– Прекратите оба! – произнесла Арабелла, встав между нами. – Мне не доставляет удовольствия изображать из себя няньку, так что буду признательна, если станете вести себя как взрослые люди.

Лифт тренькнул, хотя сквозь перекладины ворот было видно, что мы еще не доехали. Мы молча слушали, как древний подъемник старчески скрипел и охал. Лязгнув, он каким-то чудом сумел остановиться на третьем этаже.

– Прекрасно, – проговорила Арабелла в ожидании, пока Колин откроет дверь в середине короткого коридора с черно-белыми квадратами на полу, расположенными в шахматном порядке. Две массивные двери темного дерева с веерообразными витражными стеклами возвышались в обоих концах коридора. Арабелла прошла налево к двери с золоченым номером 64 в центре. – Запомните, – сказала она, повернувшись, чтобы посмотреть на Колина и меня, – ведите себя как следует. – Она нажала кнопку звонка. – Я по-честному предупредила, – добавила она, опуская руку.

Следом за собачьим лаем из-за двери раздался звук приближающихся шагов. Дверь распахнулась, и перед нами возникла симпатичная немолодая брюнетка в очках в черепаховой оправе и с сияющей белозубой улыбкой.

Небольшая пушистая серо-белая собачонка сомнительной родословной и с ушками, похожими на антенны, выбежала из-за ее ног и принялась с серьезным видом обнюхивать наши ноги, а Джордж стал рваться с поводка, повизгивая от радости.

– Оскар, – проворчала женщина, – они не принесли тебе еду.

С почти слышным вздохом собачка успокоилась и уселась у ног женщины.

– Лаура, – приветливо произнес Колин. – И, конечно же, Оскар.

Он присел на корточки и улыбнулся с теплотой, которой сегодня я еще не наблюдала по отношению к себе. Собачка запрыгнула ему на руки, словно они были старыми друзьями. Они улыбнулись друг другу с взаимным обожанием, и мне пришлось признать, что эта картина на самую малую толику улучшила мое мнение о Колине.

– Лаура, я бы хотела познакомить тебя с Мэдисон Уорнер, она журналистка, о которой я тебе рассказывала, – произнесла Арабелла, пройдя вперед, чтобы по-дружески поприветствовать Лауру. – Она приехала, чтобы взять интервью у Прешес.

Лаура кивнула.

– Приятно с тобой познакомиться. Гостевая комната уже готова. Прешес сегодня немного ворчливая, но я знаю, что она ждет не дождется встречи с тобой.

Арабелла махнула рукой.

– Ой, не беспокойся, Мэдди моментом улучшит ее самочувствие. Все любят Мэдди.

Я выбрала именно этот момент, чтобы погладить Оскара, который влюбленно пялился на Колина и лизал ему подбородок. Собака дернула головой и огрызнулась на меня.

– Не принимай на свой счет, – сказала Лаура. – Оскар любит Колина. Он, наверное, думает, что ты пытаешься их разлучить. Она протянула мне ладонь. – Я – Лаура Аллен, сиделка мисс Дюбо, хотя она предпочитает называть меня своим спутником, потому что от слова «сиделка» чувствует себя старой.

Она приветливо улыбнулась, и я подумала, что если бы мне потребовались друзья, то я хотела бы видеть ее среди них. Я пожала протянутую руку.

– Мэдди Уорнер, – сказала я. – Ты американка?

– Боюсь, что да. Такое ощущение, что мы везде. Я приехала, чтобы ухаживать за бабушкой Колина Софией в ее последние годы. Когда она умерла, Пенелопа попросила меня остаться присмотреть за мисс Дюбо. Хотя – сама увидишь – за ней не особенно-то и нужно присматривать, даже учитывая ее недавнюю госпитализацию и ухудшающееся здоровье. Так что не нужно ее спрашивать, как она себя чувствует.

– Поняла.

Я подавила зевоту, прикрыв рот рукой.

– Ты, должно быть, вымоталась, – проговорила Лаура, взяв меня под руку и проводив в квартиру. – Я как раз собиралась приготовить чай мисс Дюбо. Давай и для тебя тоже.

Мы прошли в большое фойе, в котором господствовал отделанный красным деревом камин – похоже, уже неработающий. Высокие потолки и вычурная лепка заставили меня вспомнить дом в стиле греческого Возрождения, в котором росли моя мама и тетя Кэсси. Тщательно отполированный паркет отражал свет бронзовой люстры, свисающей с потолочного медальона тонкой работы. Мой взгляд привлекло закрытое витражными стеклами углубление в стене, в котором приютился один-единственный стул и стол с дисковым телефоном.

Квартира была, несомненно, роскошная – так я себе и представляла лондонское жилье времен Эдуардов. На поверхностях не виднелось ни пылинки, и если бы я подошла поближе к сияющей бронзовой фурнитуре на дверях и светильникам, то, наверное, увидела бы в них отражение своего уставшего лица и темных кругов под глазами. И все же… Я оборвала поток своих мыслей, задаваясь вопросом, что же заставило меня думать о тех странных днях после смерти мамы, когда день и ночь смешались воедино в окутавший всех нас серый туман.

Да, вот оно. Атмосфера задержанного дыхания, предчувствие, похожее на миг перед тем, как включить свет в темной комнате. И старинная мебель, и телефон, казалось, ждали, что вот-вот что-то случится, кто-то появится. Позвонит. Кто-то войдет во входную дверь после долгого отсутствия.

Я почувствовала неясное напряжение в глазах, удивительно похожее на подступающие слезы. Но тут же вспомнила, насколько измотана и как от усталости мое воображение начинает скакать как табун диких лошадей – мама когда-то рассказывала мне, что, когда я была маленькой, ей из-за этого приходилось лежать со мной, пока я не усну.

– Ты в порядке? – спросил Колин, удивив меня прозвучавшим в его голосе искренним беспокойством.

– Просто акклиматизация. Мне действительно требуется кофеин. Или прилечь, как предложила Арабелла.

– В новом часовом поясе лучше оставаться на ногах до конца дня, – сказала Лаура. – Прешес так не терпится тебя увидеть. Уверена, ты оживешь, как только мы вольем в тебя немного кофеина. – Она указала в угол фойе. – Можешь оставить чемодан прямо там – Колин позже перенесет его к тебе в комнату, – и пойдем за мной.

Лаура отвела нас и собак в светлую кухню с высокими окнами, черно-белым плиточным полом и прелестным дубовым столом на козлах посередине комнаты. Холодильник, едва ли больше холодильничков в общежитиях, стоял рядом с раковиной, а в углу аккуратно приютились две синие подстилки для собак: большая и маленькая.

– Всем чай? – спросила Лаура, наполняя чайник. Она, должно быть, заметила разочарование у меня в глазах. – У меня есть холодный чай для мисс Дюбо, если тебе он больше нравится, Мэдди.

Я почувствовала себя так, словно меня обняли.

– С удовольствием. Он сладкий?

– О да, – произнесла Лаура, утвердительно кивнув. – Я всегда кладу две чайные ложки сахара в холодный чай мисс Дюбо, чтобы он был достаточно сладким, но можешь сама себе насыпать.

– Я… – Я замолчала, не желая показаться грубой. Ни один уроженец Юга не станет подслащивать чай, кидая сахар в стакан с холодным чаем. По правилу чай нужно было заваривать с сахаром. Я знала, что с возрастом вкус слабеет, и именно поэтому Прешес не возмущалась и не требовала сделать все по правилам. Или ее южные корни сделали ее слишком вежливой, чтобы сказать что-то, способное оскорбить чувства Лауры. Именно по этой причине я улыбнулась и сказала: – Да, прекрасно… спасибо.

Болтая с Арабеллой и Колином, она добавила заварки в разрисованный розами чайник и налила кипятка. И Колин, и Арабелла кивнули, когда она выставила перед собой небольшой кувшин, а затем налила довольно много молока в две пустые чашки. Ожидая, пока настоится чай, она достала из холодильника холодный чай.

– Лимон? – спросила она.

– Конечно, – ответила я, размышляя, как же выпью целый стакан обычного чая с плавающими кристалликами нерастворенного сахара.

– Идемте? – спросила Лаура, ставя тарелку печенья «МакВитиз» на поднос рядом с нашими разнообразными чашками и стаканами. – Хорошо, что ты здесь, Колин. Твое присутствие всегда поднимает настроение Прешес. Ты так много работаешь, что для нее праздник, когда она видится с тобой днем.

Колин поднял поднос.

– Она в своей гостиной?

– Да. Я открою дверь.

Лаура раздала собакам угощенья и оставила их на кухне. Мы двинулись за ней через створчатую дверь, ведущую из фойе в длинный коридор с дверями по обеим сторонам. Стены коридора оказались увешанными фотографиями в рамках. Я задержалась у одной, которая была больше других: черно-белый снимок фото с автомобилем, по всей видимости, тридцатых или сороковых годов с правым рулем. Элегантный стройный мужчина в смокинге и с зализанными назад темными волосами стоял возле задней двери машины, из которой выходила женщина в вечернем платье. Сосредоточившись на даме, он отвернулся от фотографа, тем самым скрыв свое лицо. Он протягивал ей руку; на ее длинном, стройном запястье не виднелось ни единого украшения. Одна изящная ножка в туфельке на высоком каблуке высовывалась из автомобиля, можно было разглядеть лишь тонкую лодыжку и бледное лицо над тяжелым меховым воротником. Но что это было за лицо! Меня покорила не его красота. Моя мачеха, Сьюзан, была профессиональным фотографом. Она учила меня, что делать фотографии так, чтобы большинство людей захотели посмотреть на них, не вдумываясь, несложно. Секрет профессионализма заключен в том, чтобы найти спрятанное под очевидной красотой и вычислить, что же именно притягивает взгляд зрителя.

Блестящие волосы и светлые глаза лучились энергией; постановка плеч и груди показывала уверенность, которой я обычно не замечала у столь молодых женщин. Но заставило меня остановиться и подойти ближе именно выражение ее лица. Рот был приоткрыт, словно она что-то говорила, и я непроизвольно подалась вперед, будто хотела расслышать ее слова. Приглядевшись к ее глазам, я подумала, что все же смогла расслышать: Помогите.

– Мэдди? Ты идешь? – обернулась Арабелла.

– Извини. Загляделась на фотографии.

Прежде чем отвернуться, я отметила изящную сумочку в форме коробки в правой руке женщины и бледность пальцев на фоне темной ткани.

– У тебя еще будет время полюбоваться ими. Ты видела дедушку и бабушку Колина на их свадьбе? Это происходило перед войной, его дед был в армейской форме, хотя, я уверена, он не служил. Но выглядел он довольно стильно. Колин, помнишь, как мы раньше играли в переодевания, и ты щеголял в этой самой форме?

– Хватит, Белла.

Колин обернулся и пристально посмотрел на свою двоюродную сестру.

Я двинулась за ними по коридору – мимо большой фотографии в золотой овальной рамке с невестой в белом и женихом в мундире. Они казались совершенными в своей красоте и невинности и выглядели такими молодыми и преисполненными надежд, что на них было почти больно смотреть. Жених держал головной убор в руке, демонстрируя густые темные волосы. Он склонился к своей невесте, словно не мог находиться вдали от нее. Ее маленькая кисть покоилась на сгибе его руки, прижатой к ее боку.

Я поспешила за Арабеллой.

– Он пережил войну?

И тут же пожалела, что спросила; если он не пережил, я не хотела слышать об этом.

– Дэвид? Ой, да. Слава Богу. У него и Софии был один-единственный ребенок, Джеймс – отец Колина, но все говорят, что они прожили долгую и счастливую жизнь.

– Это радует. – Моя радость выглядела чрезмерной, учитывая, что я никого из них не знала. И все же одна из причин моей любви к старым фото – истории, незримо присутствующие за ними.

Арабелла вошла вслед за Колином и придержала дверь для меня. Зайдя в комнату, я остановилась, моргая и стараясь привыкнуть к сумраку. Казалось, все было окутано темно-персиковым цветом, от шелковых обоев до тяжелых штор на высоких окнах. Даже толстый ковер был тех же мягких тонов, напомнивших мне дом моей младшей сестры Барби.

– Прешес говорит, что эти оттенки больше идут к цвету ее лица.

– Я, знаешь ли, прекрасно тебя слышу. – От тахты с мягкой обивкой под большим эркерным окном раздался мягкий голос с южным акцентом. Слова сочились, словно тающее масло; от знакомого акцента екнуло сердце и нахлынула тоска по дому.

Лаура распахнула шторы, открыв перила небольшого балкончика за застекленными дверями и осветив открытый проем в смежную спальню за тахтой. Колин поставил поднос на небольшой столик, а Лаура удалилась.

Я постаралась не пялиться на женщину на тахте, но затем решила, что она привыкла быть центром притяжения любой комнаты. Она была одета в длинный шелковый халат персикового цвета с покачивающимися перьями у шеи; на изящных скрещенных ступнях – персиковые атласные туфли с небольшими каблучками. Густые белокурые волосы идеальными волнами покоились на ее плечах, заставив меня задуматься, носит ли она парик, как моя тетя Люсинда, которая каждую ночь надевала свой на пластиковую голову, стоящую на комоде, или нет.

У нее были такие высокие скулы, как и у женщины на фотографии в коридоре, тот же аристократический нос и челюсть, хотя линии ее лица казались словно сглаженными шпателем. Еще она была худее, словно отдавала долг каждому прожитому году излишней кожей и тканями, превращаясь в женщину, которая на первый взгляд казалась изнуренной.

Или нет. Быть может, если бы я увидела ее с закрытыми веками, я бы в это поверила. Но ее светло-голубые глаза не выглядели глазами старухи, приближающейся к смерти. Они были как у кошки, взгромоздившейся на карниз и решающей: то ли подойти к незнакомцу, то ли раствориться в воздухе.

– Доброе утро, тетя Прешес, – произнесла Арабелла, наклонившись, чтобы поцеловать старую женщину в левую щеку.

Это определенно была та женщина, которая выбиралась из автомобиля на фотографии. Даже в ее годы черты лица и осанка, удлиненные конечности и изысканной лепки шея, почти безупречная белоснежная кожа все еще делали ее красивой женщиной. Я вспомнила книгу, которую читала на уроке литературы в старших классах, – о мужчине, который продал свою душу дьяволу, чтобы оставаться вечно молодым. Я всегда знала, что такого не бывает. Но сейчас, глядя в эти глаза, я почти поверила, что это возможно.

– Привет, бабушка!

Колин наклонился поцеловать подставленную щеку, и когда он выпрямился, Прешес взяла его за руку и крепко сжала.

– Сядь со мной, – проговорила она. – Чтобы я могла получше тебя разглядеть.

– Конечно, – ответил он. – Но позволь мне сначала представить тебе журналистку, которая будет брать у тебя интервью для статьи в «Вог».

– Я – Мэдисон Уорнер, – сказала я. – Друзья зовут меня Мэдди.

Я протянула руку, и она отпустила ладонь Колина, чтобы подать мне кончики пальцев, как в моих представлениях делала королева на встречах.

Прешес внимательно изучала меня. Интересно, она не носила очков из тщеславия или потому, что в них нет необходимости?

– Очень приятно, – протянула она, растягивая голосом слоги там, где этого не требовалось.

Я хотела выпустить ее руку, но она все смотрела на меня.

– Арабелла говорит, что мы родственники.

Она не предложила мне сесть, а Колин не сел бы, пока я и Арабелла не сделали этого, поэтому мы продолжали смущенно стоять.

– Да, родственники. Мы с Арабеллой случайно узнали об этом, когда учились в Оксфорде. Моя сестра прислала мне копию нашего генеалогического древа, а Арабелла увидела его и узнала ваше имя. Так я и выяснила, что вы были моделью до и после войны.

Она продолжала пристально изучать меня, и мне пришлось сдержаться, чтобы не заерзать на месте. Стоя так близко, я могла разглядеть пепельную бледность ее лица под макияжем, почувствовать хрупкие, как у птиц, косточки ее кисти. Это слишком сильно напоминало мне о маме, и мне захотелось отдернуть руку. Но она продолжала крепко держать ее, а глаза продолжали изучать мое лицо.

Наконец она отпустила мою руку.

– Я очень хорошо вижу людей, и, если бы меня спросили, я бы сказала, что у тебя самой есть что рассказать. Я это вижу в твоих глазах. – Прешес не стала дожидаться ответа. – Я передумала. Мэдди, сядь, пожалуйста, рядом. Колин, почему бы вам с Арабеллой не попить чай в гостиной, пока я познакомлюсь с Мэдди поближе?

Она не стала утруждать себя интонацией в конце предложения – это был не вопрос.

– Конечно, – весело произнесла Арабелла. – Мне все равно пора возвращаться на работу. Телефон уже дымится от сообщений. – Она наклонилась и чмокнула Прешес в щеку. Колин переставил стаканы с холодным чаем на стол, а затем взял поднос. Бросив мимолетный взгляд в моем направлении, он вышел из комнаты вслед за Арабеллой.

Внезапно я почувствовала себя так, словно меня выбросили из лодки без спасательного круга. Я задела столик, когда просовывала ноги под него, а когда задела еще и тахту, вовсе ощутила себя Алисой в Стране чудес. Интересно, как бы Колин с этим справился.

– Я рада, что ты приехала сюда, чтобы написать об одежде, а не обо мне. Не люблю говорить о своем прошлом, – произнесла Прешес без предисловий. Она потянулась слегка дрожащей рукой за стаканом с холодным чаем. Каким-то образом я поняла, что от помощи лучше воздержаться. – Хотя, наверное, дело во времени. Все говорят мне, что я умираю, поэтому я решила, что лучше прислушаться и рассказать свою историю кому-нибудь, пока не стало слишком поздно. Может, я просто ждала подходящего человека, которому я бы поведала ее.

Она наклонилась ко мне и пристально посмотрела на меня.

– Я действительно вижу семейное сходство. – Она скорее выдыхала слова, чем произносила, в ее голосе ощущалась тоска. Словно бы она желала, чтобы ее слова оказались правдой. Прешес откинулась назад. – Наверное, поэтому Арабелла и решила, что мы могли бы поладить, как бисквит и сироп.

Я смотрела, как она поднесла стакан к губам и сделала маленький глоток. Я подняла свой стакан и сделала то же самое, стараясь не сморщиться от пресного вкуса и не проглотить комочек нерастворенного сахара. Мы встретились взглядами в молчаливом понимании. Прешес смотрела в свой стакан на комочки сахара, плавающие по поверхности, словно маленькие айсберги.

– Бедная Лаура, она так любезна, что делает мне сладкий чай, но у меня не хватает духу сказать ей, что она делает его неправильно.

Поморщившись, она вернула стакан на стол. В ее глазах читалось облегчение: то ли из-за того, что смогла сделать глоток, то ли потому, что не уронила стакан.

– Ты должна кое-что обо мне знать – я очень хорошо подмечаю разные мелочи в людях. Почему Колин назвал тебя Мэдисон, если твои друзья называют тебя Мэдди?

Я собралась было уклониться от правдивого ответа, но помнила, что от ее острого взгляда ничто не скроется. Если я хотела от нее откровенности и открытости, мне следовало поступать так же.

– Потому что на самом деле мы не друзья.

Она приподняла свою изящную бровь.

– И почему же?

Я снова ощутила на себе ее проницательный взгляд, способный разглядеть правду за моей улыбкой. Я сделала глубокий вдох.

– Потому что я встречалась с некоторыми из его друзей.

Она нахмурилась.

– А Колин ни разу тебя не приглашал на свидание?

– Если честно, приглашал. Мы даже однажды ходили с ним на свидание.

Она промолчала, но продолжила смотреть на меня так, словно ждала от меня большего. Я вздохнула, решив оставаться искренней.

– Мы отлично провели время. Именно тогда я поняла, что Колин из тех парней, которых девушка может по-настоящему полюбить. Надолго. Поэтому я больше не ходила с ним на свидания, хоть он и просил. И не раз. А с его друзьями я не боялась появления чего-то постоянного.

Несколько секунд она не произносила ни слова – полагаю, переваривала мой ответ.

– А сейчас? – спросила она. – Ты все еще встречаешься с непостоянными мужчинами?

Я встретилась с ней взглядом.

– Да.

– В мое время было одно слово для девушек вроде тебя.

Я сглотнула ком в горле.

– Ну, если вас это смущает, то, уверена, Арабелла сможет найти другого журналиста.

Я стала подниматься с маленькой тахты и снова задела столик – на этот раз так, что пролила немного чая.

– Подожди, – проговорила она с напором, удивившим нас обеих. – Не уходи. Я – последний человек в мире, кто имеет право осуждать тебя.

Я остановилась и взглянула на нее, стараясь расшифровать эмоции, промелькнувшие на ее лице.

– Ты когда-нибудь теряла человека, которого любила? – спросила Прешес, и я поняла, что она говорит не о людях, в которых я ошиблась или которых оставила в прошлом. А еще задалась вопросом, не одна ли это из тех мелочей, которые она обычно подмечает?

– Да, – проговорила я. – Много лет назад.

Она кивнула.

– Тот, кто утверждает, что время лечит, – лжец. Горе – как призрак, не правда ли? Всегда следует за нами.

У меня защипало глаза.

– Извините, – произнесла я еще раз и встала, придерживая столик. – Я пойду. Было приятно с вами познакомиться.

– До свидания, Мэдди. Будь любезна, захвати чай и скажи всем, что я немного отдохну. Мы снова поговорим завтра после обеда. Тогда мы сможем поговорить об одежде. И как она изменила мой мир.

– Но…

Я остановилась. Прешес закрыла глаза, и, несмотря на то, что она не могла, пожалуй, так быстро заснуть, мне стало ясно, что с разговорами закончено.

Поняв, что освободилась, я подошла к двери, затем обернулась и снова взглянула на нее, восхищаясь прекрасными чертами ее лица и изумляясь историям, которые, я знала, прятались за этими закрытыми глазами. Горе – как призрак.

Да, там было множество историй. И я надеялась, что у меня будет время услышать их все.

– До завтра, мисс Дюбо, – сказала я ее неподвижной фигуре, а затем тихо закрыла за собой дверь.

Глава 3

Лондон

февраль 1939 года

Засвистел чайник, и Этель Молтби бросила по ложке концентрированного бульона «Боврил» в две чашки. Балансируя с чашками в руках, она старалась двигаться грациозно, не проливая ни капли, ставя одну ногу прямо перед второй, с ритмической точностью диктора «Би-би-си» по радио. Она почти не обращала внимания на то, что говорил этот человек, прислушиваясь к тому, как он говорил и насколько отчетливо он проговаривал слова.

Именно ради совершенствования произношения она со своей соседкой по комнате Прешес Дюбо раскошелилась на дневной сеанс кинофильма, который они уже смотрели в прошлое воскресенье, – «Леди исчезает». Тембр Маргарет Локвуд – вот к чему стремилась и чему обучалась Этель с тех самых пор, как она, двенадцатилетняя девочка, внезапно поняла, что йоркширский акцент всегда будет возвращать ее в мир стирки и штопки ее матери.

Этель аккуратно поставила чашки на небольшой стол возле кухонной плиты, который они использовали, чтобы есть, складывать почту и наносить макияж. Прешес громко чихнула, и Этель бросила на свою подругу встревоженный взгляд.

– Вот. Сейчас я уложу тебя в постель, положу на грудь горячий компресс и приготовлю тебе куриный бульон. Но сначала сбегаю в аптеку, куплю порошок «Сефоз». Поднимет на ноги в мгновенье ока – так говорят в рекламе.

Прешес чихнула, пристально глядя на свой «Боврил».

– Эх, если бы это был сладкий холодный чай, мне бы стало гораздо лучше. Но никто во всей этой стране, похоже, не знает, как его правильно готовить. Как только выздоровлю, научу тебя, чтобы хотя бы один человек знал.

– Жду не дождусь, – произнесла Этель. – А теперь, будь добра, выпей свой «Боврил» и тут же будешь в полном здравии.

Достав фланелевое покрывало и уложив Прешес в постель, Этель закрепила булавкой на голове шляпу. Застегивая пуговицы добротного шерстяного пальто, она бросила взгляд на свисающую с вешалки небольшую дамскую сумочку в форме коробки. Золототканые листья прорастали на темно-зеленом бархате, сверху крепилась такая же золотая веревочная ручка. У нее чесались руки потрогать сумочку, и вот она уже держала ее в руках и поглаживала мягкую ткань. Она постоянно касалась приятных на ощупь тканей в Доме Луштак, куда они с Прешес только что устроились в качестве моделей, но никогда не встречала сумочек, ни отделанных бархатом, ни в форме коробки. И уж, конечно же, она никогда не встречала чего-то столь изысканного в их квартире.

– Откуда она? – спросила Этель, повернувшись с сумочкой в руках, не в силах скрыть обвинительных ноток в голосе и перестать поглаживать мягкий бархат.

– Правда же, прелестная? Мадам Луштак повторила дизайн сумочки Эльзы Скиапарелли с показа прошлого сезона. Я не смогла удержаться. Заплатила за нее пять шиллингов, но если бы мы пользовались ей вместе, то вышло бы вдвое дешевле.

Прешес с надеждой посмотрела на Этель.

«Пять шиллингов!» – едва не вскрикнула Этель. Она не раскрыла рта, но ее пальцы никак не могли прекратить поглаживать мягкий бархат. Она представила себе, насколько нарядной будет выглядеть на улице, когда побежит в аптеку с этой прекрасной сумочкой, висящей на сгибе локтя.

– Ну, думаю, если ты так на это смотришь… – Она улыбнулась Прешес, приподняла подушки на кровати, не выпуская бархата из рук. Даже с красным носом и потускневшими глазами Прешес была прекрасна. Ее длинные золотые волосы – лишь самую малость светлее волос Этель – ниспадали на плечи, отражая свет прикроватной лампы; ее глаза, пусть влажные и воспаленные, были невероятного светло-голубого оттенка и казались бы ангельскими, если бы не находились на резко очерченном, точеном лице Прешес Дюбо.

– Ну, тогда я пошла.

Этель сбежала по трем лестничным пролетам, вдыхая запах вареной капусты и сосисок, перемешанный с другими кухонными ароматами, витающими, словно вонючий туман, по коридорам и лестницам их подъезда. У нее появилась привычка задерживать дыхание, сбегая на нижний этаж, чтобы не впитывать запахи рабочего класса. Она понимала, что профессия «бельевой прищепки» – как мадам Луштак называла своих моделей – в суждении большинства людей казалась весьма далекой от порядочности, но ей это представлялось гораздо благородней, чем стирать чужое белье. А если она продолжит заниматься речью и манерами, то когда-нибудь это изменит все к лучшему.

Она выскочила на улицу и сделала глубокий вдох. Несмотря на то, что было холоднее обычного, солнце отважно пробивалось сквозь нерешительные серые облака, а ледяной ветер удерживал гадкий туман на расстоянии. Пройдя четыре квартала, Этель остановилась, подождала, когда проедет красный автобус и два черных кеба, а затем перешла на главную улицу. Она вдруг поняла, что держит руку согнутой в локте, чтобы прекрасная дамская сумочка раскачивалась у нее на запястье во время движения, а золототканые листья отражали слабый солнечный свет. Ей хотелось верить в то, что все смотрят на нее – подняв голову и расправив плечи, она целеустремленно шла вперед, делая вид, что весь остальной ее наряд соответствует экстравагантности сумочки. Несмотря на свои поношенные – хоть и начищенные – туфли и вышедшее из моды пальто, она воображала, что могла бы быть Бетт Дэвис из кинофильма «Опасная».

Этель набрала все необходимое, затем аккуратно положила сумочку на прилавок и отсчитала монеты. Когда она брала протянутый пакет, аптекарь, пожилой мужчина, чья лысая голова была столь же круглой, как и его живот, произнес:

– Вам стоит поторопиться, мисс. Вот-вот польет как из ведра.

Этель бросила взгляд через витрину, с удивлением обнаружив, что солнце скрылось за темной дождевой тучей. Она забыла захватить зонтик и теперь – хоть ее шляпка и пальто могли выдержать промокание – она волновалась за сумочку.

– Благодарю вас, – пробормотала она, хватая покупки, а затем выскочила, не оглядываясь, на тротуар, с единственным желанием – обогнать дождь. Нагнув голову от летящих первых брызг, она краем глаза заметила, что рядом распахнулась еще одна дверь.

Она столкнулась с чем-то массивным и теплым, благоухающим добротной шерстью и сандаловым деревом. Две крепкие руки схватили ее за предплечья.

– Прошу меня простить, мисс. С вами все в порядке?

Глубокий голос бесспорно принадлежал мужчине и демонстрировал манеру говорить, которую Люсиль, швея из мастерской Луштак, живущая на востоке Лондона [6], назвала бы акцентом франта. Этель припомнила, что однажды подслушала беседу двух моделей о том, что социальный статус человека понятен с первых произнесенных им слов. Очевидно, что кем бы ни был этот мужчина, он гораздо выше ее по статусу.

Этель затрясла головой.

– Это моя вина, мне следовало смотреть, куда иду, но я боялась, что намочу свою сумочку.

Она осеклась, когда подняла взгляд и увидела мужчину, в которого врезалась. С очень загорелого лица из-под песочного цвета бровей на нее смотрели пронзительные зеленые глаза. Россыпь веснушек, украшавших переносицу и высокие скулы, придавали лицу очарования, а не ребячества. Его лицо было из тех, которые девушки запомнят; из тех, что заставляют верить в любовь с первого взгляда.

Этель снова взглянула ему в глаза; в них сверкнул огонек, похожий на насмешку, заставив ее думать, что он насмехается над ней. Из-за ее произношения? Понял ли он, что она еще отрабатывает правильное произношение и произнесла слово невнятно? Застыдившись, она попыталась вырваться, но почувствовала, что он сжал ее руки еще крепче и потянул ее к сводчатому входу в какое-то здание, прочь от внезапного ливня.

– Вашу сумочку? – спросил он; его благородной лепки губы изогнулись в улыбке, когда он взглянул на ее запястье. С рукава пальто свисали лишь ручки новой сумочки Прешес.

– О нет! Я ее потеряла! Я, должно быть, уронила ее в аптеке…

Она побежала было под дождь, но он удержал ее.

– Оставайтесь здесь, – произнес он. – Я заберу ее, если она в аптеке, и посмотрю вокруг, если она на тротуаре.

Прежде чем она смогла возразить, он натянул свою фетровую шляпу поглубже и выскочил под ливень. Этель отодвинулась назад; дождь, молотящий по тротуару, забрызгал ей чулки и туфли. Она представила, как ее волосы пошли кольцами от влаги, и почти испугалась, что незнакомец вернется и увидит ее в таком виде.

В этот момент он появился, прикрывая руками у груди что-то белое. Нырнув к ней под арку, он выставил предмет перед собой, и она узнала квадратную форму сумочки, завернутую в белый льняной носовой платок.

Она вздохнула с облегчением.

– Благодарю вас, сэр. Могу я вас?..

Она остановилась, чувствуя себя глупо. Она видела качественный пошив его пальто, дорогую обувь. Ему не нужен был шиллинг от нее.

Его губы изогнулись, словно он хотел улыбнуться.

– Для меня честь помочь прекрасной леди, оказавшейся в беде. Но если вы желаете отплатить мне, могу я попросить вас кое о чем?

Опасаясь того, что он может предложить, Этель лишь кивнула.

– Я разыскиваю Приходскую церковь Сейнт-Мэрилебон – старую, а не то огромное здание на Мэрилебон-Роуд. По-моему, оно когда-то использовалось в качестве церковного прихода, после того как было освящено новое здание.

– Так вы священник? – Слова сорвались с ее губ, прежде чем она смогла сдержать их или, по крайней мере, проверить их на предмет грубости. Она крепко сжала губы пальцами, будто наказывая их. Словно и не было всех этих часов, потраченных на просмотр кинофильмов и прослушивание Би-би-си.

Глаза мужчины блеснули, когда он улыбнулся. Его зубы выглядели ослепительно-белыми на загорелом лице.

– Нет, если честно, не священник, хотя не сомневаюсь, что моя мать пожелала бы для своего сына такой род деятельности взамен выбранного мной. Увы, я всего-навсего восхищаюсь архитектурой старых церквей. А поскольку мне выпала возможность оказаться в этом уголке Лондона, я решил, что мог бы ознакомиться с ней.

Этель покраснела; она обнаружила, что не может смотреть на него. Конечно же, он не был священнослужителем. Она могла бы это понять, стоило лишь увидеть его туфли.

– Вам сюда, – торопливо проговорила она, отведя взгляд и указывая нужное направление. – Как увидите заднюю сторону новой церкви, значит, вы пришли.

Спрятав сумочку под пальто, она вышла под дождь и побежала, не обращая внимания на сырость и желая одного – оставить в прошлом этого мужчину и свое унижение. Сбежать от уверенности, что ее мать была права, говоря, что Этель не сможет достичь большего, чем ей уготовано жизнью, для которой она была рождена.

– Я даже не знаю вашего имени, чтобы отблагодарить вас должным образом, – воскликнул он за ее спиной.

Этель заколебалась, а затем остановилась. Он хотел узнать ее имя. Конечно же, она не могла ему назвать его. Уж точно не имя, достойное какой-нибудь деревенской прачки. Она его никогда больше не увидит, но ей хотелось, чтобы у него в памяти остался кто-то с именем, уместным в тех кругах, в которых он, несомненно, вращается.

Она обернулась.

– Ева.

– Ева, – проговорил он, и это единственное слово в его устах звучало прекрасно. – Где я смогу увидеть вас, Ева?

Он шагнул к ней.

Она сделала вид, что не услышала его, и побежала, не останавливаясь до тех пор, пока не ворвалась в квартиру, заливая водой паркетный пол, которым так гордилась их домовладелица. Она бросила взгляд в угол: Прешес спала, повернувшись на бок спиной к двери. Только тогда она поняла, что платок мужчины до сих пор оборачивал сумочку. Отогнув уголок, она увидела вышитые темно-синими нитками инициалы «ГНС».

– Этель? Это ты? – пробормотала, не поворачиваясь, Прешес.

– Нет.

Она прикусила губу, чувствуя себя одновременно глупо и взволнованно.

– Это я… но теперь я хочу зваться Евой. Это звучит более благородно, чем Этель, как считаешь?

Сев на кровати, Прешес улыбнулась, ее глаза засияли.

– Да. Я в голове представляю себе совершенно другого человека, когда слышу «Ева». Как голливудская звезда. «Ева» может быть твоим псевдонимом, как «Прешес» у меня. У нас с тобой появится еще что-то общее. Разве что Ева – более особенное имя, ведь ты дала его себе сама.

– Ты так думаешь?

Прешес воодушевленно кивнула.

– Конечно. Ты перевоплощаешься, и поэтому вполне можешь взять себе новое имя. – Она высморкалась в салфетку, ее глаза тут же посерьезнели. – А твои родители не против? Это же они назвали тебя Этель.

Этель мало рассказывала подруге о своем прошлом – лишь то, что она жила на севере Англии с матерью, которая содержала их обеих, обстирывая богатые дома и работая швеей у состоятельных людей. Она сказала Прешес по секрету, что посылает матери деньги с каждой зарплаты, но так и не призналась, что не вкладывает туда письма, потому что ее мать не может ни читать, ни писать.

А еще она не упоминала о своем отце или его огромных кулачищах, или о том, как его отправили в тюрьму за то, что он чуть не до смерти избил человека в пьяной драке в баре, когда этот человек обвинил его в шулерстве. Она никогда не рассказывала Прешес о разбитом лице или сломанных пальцах своей матери, или о том, как они переезжали несколько раз просто на случай, если ее отец когда-нибудь выберется из тюрьмы и решится их разыскать.

Этель знала, что Прешес поймет ее, возможно даже, обнимет, чтобы показать это. Этель не рассказывала ничего подруге потому, что в ее сердце горел, словно живой, горячий стыд. В своей новой жизни в качестве лондонской модели она привыкла игнорировать его, как человек, который прикрывает маленькой заслонкой бушующий в печи огонь. Он никуда не делся, но пока она не смотрела на него, она могла жить своей жизнью, словно Этель Молтби вовсе никогда не существовала.

– Нет. Не думаю, что они против, – проговорила она, откалывая от волос вымокшую шляпку. – Пойду поставлю чайник, а потом займусь куриным супом для тебя.

Она сняла пальто, чуть не уронив сумочку, а потом поднесла платок мужчины к носу. Слабый аромат сандалового дерева навеял мысли о веснушках и глубокой ямочке на подбородке. О смеющихся глазах цвета полей, окружающих ее дом.

– Я встретила одного джентльмена на главной улице.

Не дождавшись ответа подруги, Этель повернулась к кровати и без особого удивления обнаружила, что Прешес снова заснула, прижавшись щекой к подушке.

Аккуратно свернув платок, Этель положила его в комод, на самый верх, чтобы видеть каждый раз, выдвигая ящик. Платок станет ее талисманом, напоминанием о дне, когда Этель Молтби перевоплотилась в загадочную женщину по имени Ева. И о мужчине, который спросил ее имя и заставил поверить в то, что мать могла ошибаться, что мир полон возможностей, которые она только-только начала рисовать в своем воображении.

Глава 4

Лондон

Май 2019 года

Я стояла возле телефона в небольшом алькове у входа в фойе. Сверкающие жемчужины солнечного света просачивались сквозь витражные стекла распашных окон и усеивали стены и пол, навевая мысли о призраках.

Горе – как призрак. Я представила себе годы призраков, заточенных в каждой пылинке и лучике света в старой квартире, ждущих, когда кто-нибудь освободит их. Изучая серый лист на стекле, я начинала видеть свое задание совершенно по-новому.

Я должна была взять интервью у девяностодевятилетней бывшей модели и написать статью о том, как повлияла Вторая мировая война на современную моду. Эта идея казалась очень понятной, и у меня было время, поэтому я согласилась. Арабелла планировала опубликовать мою статью в журнале параллельно с выставкой моды сороковых в Музее дизайна, для которой бо́льшую часть одежды предоставила Прешес. Все выглядело довольно обычным.

А затем я познакомилась с Прешес Дюбо и поняла, что задание оказалось не таким уж однозначным, как я представляла себе изначально.

Горе – как призрак. Быть может, Прешес Дюбо ждала все эти годы, чтобы выпустить некоторых из них.

Я зевнула, ощущая себя совершенно разбитой. Я так и не смогла заснуть после пяти часов – полночи по нью-йоркскому времени, – и не только из-за разницы во времени. Мой телефон тренькал с пяти часов из-за входящих сообщений от Нокси, в которых она просила меня позвонить ей. Я подозревала, что это все из-за секции таксидермии мелких грызунов, куда я записала сестру в качестве подарка на день рождения, и поэтому не торопилась перезванивать, даже если она просто хотела поболтать. Моя семья и Уолтон, штат Джорджия, казались такими далекими, словно фильм, который я смотрела и любила многие годы назад, а теперь он уже не имел значения. Именно так я хотела его воспринимать и именно поэтому я теперь жила в Нью-Йорке.

Глядя в телефон, я двинулась на кухню, испытывая острую необходимость в кофе.

Путь мне преградила крепкая грудь в накрахмаленной белой сорочке, от которой доносился еле уловимый запах мыла и собаки.

Я быстро шагнула назад и посмотрела в голубые глаза, то ли удивленные, то ли раздраженные – сложно было определить таким ранним утром и без кофе.

– Извини, – проговорила я. – Ты можешь мне показать, в каком направлении искать кофеварку?

– И тебе доброе утро, Мэдисон. Иди за мной.

Колин повел меня в кухню, а я послушно последовала за ним; телефон в кармане завибрировал от очередного сообщения. Дверь из кухни в маленькую спальню – как мне сказали, это бывшее помещение для прислуги, которое теперь занимали Лаура и Оскар, – была слегка приоткрыта, открывая вид на пустую комнату и заправленную кровать, из чего я сделала вывод, что сиделка уже находилась с Прешес.

– У меня кофейник. Надеюсь, тебя устроит. – Колин жестом предложил мне сесть за стол, пока он насыпал кофейные зерна в кофемолку и ставил чайник на огонь. На мой недоуменный взгляд он сказал: «Френч-пресс».

Я осмотрела кухонный стол за его спиной, чтобы убедиться, что там не стоит обычная капельная кофеварка или «Кеуриг».

– Меня устраивает, если там есть кофеин.

Слегка покачав головой, он зачерпнул кофе крупного помола и насыпал его в горячую воду, а затем придавил сверху крышкой.

– Похоже, хлопотное дело, – проговорила я.

– Некоторые вещи того стоят. Полагаю, именно поэтому фастфуд изобрели в Америке. Там важен не столько вкус и впечатления, сколько скорость, с которой это можно приготовить и съесть.

Он достал две кружки и пинту молока и поставил их на стол.

Я хотела поспорить с ним, но до первой чашки кофе обычно никуда не годилась. Да и, возможно, он был прав.

Прислонившись к кухонной стойке, он произнес:

– Я уже говорил с Арабеллой. Она не хотела беспокоить тебя, пока ты спала.

На моем телефоне завибрировало еще одно сообщение, и я подавила желание закатить глаза.

– Она скоро придет, чтобы посмотреть некоторые наряды, которые она отобрала для выставки, хотя она уверена, что у бабушки будет свое мнение, и она, скорее всего, попросит что-нибудь добавить или поменять. В кладовой внизу довольно много коробок, и я с радостью подниму их наверх после работы, но в комнате их для начала вполне достаточно. Арабелла подумала, что ты могла бы в качестве основы для статьи использовать воспоминания бабушки о том, когда она надевала ту или иную вещь и что происходило в Лондоне в это время. Это ее слова, а не мои.

Колин повернулся и налил молоко в кружку побольше, затем долил туда кофе и передал кружку мне. Я с благодарностью приняла ее и сделала глоток, после чего с удивлением посмотрела на него.

– Откуда ты знаешь, какой я люблю кофе?

Он посмотрел на меня поверх своей чашки.

– Наверное, у меня хорошая память.

Что-то в его голосе заставило меня отвести взгляд, словно меня только что отчитали.

– Почему ты решила стать внештатным журналистом? Ты же в институте не расставалась с камерой. Я думал, ты хотела стать знаменитым фотографом.

– Я и хотела. Когда-то. И до сих пор люблю фотографировать – я, собственно, прихватила с собой свой «Хассельблад» и собираюсь фотографировать Прешес и наряды для вдохновения. Знаю, Арабелла будет пользоваться услугами профессионалов из журнала до того, что попадет непосредственно в статью. Но фотографию я все еще люблю – даже не представляю, что прекращу этим заниматься. – Я сделала еще глоток, чувствуя, как пар щекочет мой нос. – Наверное, в какой-то момент я поняла, что иногда требуется печатное слово, чтобы закончить историю, начатую фотографией.

Я не стала сдерживать расползающейся по всему лицу улыбки.

– Удивлена, что ты помнишь такое обо мне.

Я едва не произнесла слово «смущена». Не из-за того, что он так много помнил, а из-за того, что я о нем помнила немного. И делала это намеренно. Потому что так много хотела помнить о Колине Элиоте и хранить это в себе. Или хранила бы, если бы жизнь сложилась иначе и мне суждено было иметь долгосрочные отношения.

– Как я уже говорил, у меня хорошая память. – Словно желая сменить тему, он продолжил: – Совсем забыл – несколько коробок со всякими вещами, принадлежащими моей бабушке Софии, хранятся в доме моих родителей в Кадоган-Гарденз. Документы, письма, может, несколько фотографий – все такое. Арабелла подумала, что они могли бы помочь тебе с твоей статьей.

Я с жаром кивнула.

– Несомненно. Они могут дать фон для той эпохи. Когда я могу их забрать?

– Будет проще, если я привезу их сюда – у меня до сих пор сохранился мой древний «Ленд Ровер».

Я удивленно улыбнулась.

– Я помню его… твои родители дали тебе его, когда ты пошел в университет. А это было практически до нашей эры, да? – Старые воспоминания накрыли меня с головой. – Я помню, меня не раз довозили на нем из местного паба. Мне кажется, ты всегда был трезвым водителем. – Я уставилась на него, вспомнив еще кое-что. – Ты выпивал?

Он забрал у меня пустую кружку и повернулся ко мне спиной, заново наполняя ее, чтобы я не увидела выражение его лица.

– Кто-то же должен был оставаться трезвым. Ты даже пинты пива не могла осилить без того, чтобы твои ноги не подгибались. А еще ты гораздо разговорчивее, когда выпьешь.

– Кто, я?

– А то кто же? – сказал он, снова повернувшись ко мне и вернув мне наполненную кружку. – Однажды ты обвинила меня в том, что я – женоненавистник, из-за того что я относил тебя в твою квартиру, когда у тебя ноги не работали как положено.

– Этого я не помню. А что еще я говорила?

Несколько секунд он молчал, раздумывая.

– Ты много говорила о ком-то по имени Роб. По-моему, ты была с ним помолвлена.

Свет на кухне словно потускнел, но я знала, что это никак не связано с потолочным светильником или облаками за окном. Это пришло изнутри меня, из темного места, которое я предпочитала прятать. До тех пор, пока кое-кто не сказал кое-что и не приглушил свет.

– Я тебе это говорила? – спросила я хриплым и неестественным голосом.

– Да, говорила.

Я отвернулась, заметив на столе возле раковины небольшой аквариум, в котором плавали две пухлые золотые рыбки, находящиеся в счастливом неведении, что они возвращались туда же, откуда начинали.

– Мы расстались.

– Я так и подумал.

– Сейчас он женат на какой-то девочке. Он, как и мой отец, работает учителем английского в старшей школе и тренирует футбольную команду.

– А ты так жить не хотела.

Я отодвинула стул, поднялась из-за стола и поставила пустую кружку в раковину.

– Нет, – тихо проговорила я.

Колин не спросил почему, словно знал, что я не отвечу. Он подошел к раковине и поставил свою кружку рядом с моей.

– Ну ладно. Мне пора на работу. Джордж с Лаурой и Оскаром, а Арабелла скоро придет. Увидимся вечером.

Я кивнула, не решаясь посмотреть ему в глаза и ожидая, когда в мои собственные глаза вернется свет.

Он остановился в дверях.

– Послушай, Мэдисон. – Он прочистил горло. – Я в таком же восторге от сложившейся ситуации, как и ты. Может, нам следует заключить перемирие, чтобы ты смогла делать свою работу и закончить ее?

– Конечно. Разумеется.

Я кивала, как китайский болванчик, не в силах остановиться. Напряжение между нами гудело, как невидимые радиоволны, бьющиеся о наши невидимые стены. Мне нужно было прекратить это, иначе я не смогу сосредоточиться.

– Итак… – начал он.

– Прости меня, – прервала его я, почувствовав необходимость выяснить отношения, чтобы ком вины не вставал у меня в горле каждый раз при виде него.

Он приподнял бровь.

– За то, что не попрощалась. Я не люблю прощаний, поэтому избегаю их. В этом не было ничего личного. И, если честно, я думала, ты и не заметишь.

– Буду иметь в виду, – произнес он. – И извинения приняты.

Он не улыбнулся, но, по крайней мере, больше не хмурился, глядя на меня.

Мы оба обернулись на звук открывающейся двери – в проходе стояла Арабелла, встревоженно оглядывая нас.

– Все в порядке?

– Кровь не пролилась, если ты об этом, – ответила я.

Она улыбнулась.

– Прекрасно. Тогда идем, Мэдди, посмотрим наряды. У меня всего полчаса, но ты дальше и сама справишься. Мне нет смысла стоять у тебя над душой. Моя помощница, Миа, свяжется с тобой попозже сегодня по поводу списка задач, которые я взяла смелость составить для тебя с людьми из музея. В том числе и историка – думаю, тебе будет приятно с ним познакомиться и поболтать. Ты, конечно, можешь спокойно говорить со всеми, кто тебе приглянется, но, думаю, этих для начала вполне хватит. А я с радостью передам тебе рычаги управления.

– Хорошо. С нетерпением жду, когда смогу с ними поговорить.

Я встретилась взглядом с Колином и поняла, что он сдерживается, чтобы не ухмыльнуться. Мы оба прекрасно знали страсть Арабеллы к группировке и расстановке по позициям друзей и остальных людей в границах своей сферы влияния, свойственную скорее профессиональному шахматисту.

Попрощавшись, Колин ушел, а Арабелла повела меня по длинному коридору с дверями, ведущими в спальни. Моя комната была в самом конце, возле комнаты Прешес, за всеми фотографиями на стене. Арабелла завела меня в первую из дверей по правой стороне. Как и все остальные двери в спальни, эта имела окно с витражным стеклом над ним, позволяющее свету из большого окна в дальней стене комнаты проникать в коридор, даже когда дверь закрыта. В небольшом скудно обставленном помещении находилась лишь железная двуспальная кровать, большой шкаф в стиле двадцатых годов и туалетный столик с табуреткой и закрепленным на нем трехстворчатым зеркалом, который смотрелся так, словно попал сюда из той же эпохи. За стеклом расцвели дымчатые тени, похожие на пигментные пятна на руках старика, искажая мое отражение.

– Ух ты!

Почти всю комнату занимали металлические стойки, почти не оставлявшие места для маневрирования между ними и мебелью. Это был гардероб мечты девочки: длинные платья со сверкающими камнями; целая вешалка, отданная под шубы – старомодные, из черно-белых кинофильмов, которые я смотрела с тетей Люсиндой, когда она разрешала мне не ложиться допоздна. На другой стойке висели платья из атласного шифона разных оттенков. Сшитые словно для Джинджер Роджерс, они, казалось, умоляли, чтобы их закрутили в танце.

– Ух ты, – повторила я.

– В те времена, до и после войны, когда тетя Прешес была моделью, тут, в Лондоне, а затем и в Париже, моделям разрешали оставлять себе некоторые наряды, которые они демонстрировали, или покупать их с большой скидкой. Это ее коллекция. Эти образцы очень ценные, но они задыхались среди нафталиновых шариков в кладовой, пока тетя Пенелопа – мама Колина очень сильно поддерживала Музей дизайна – не позвонила мне с идеей организации выставки. Я решила, что это восхитительно, и тут же подумала о тебе – не из личных интересов, а потому, что ты пишешь просто невероятно. Я знала, что ты сделаешь все по высшему классу.

Арабелла вошла за мной в комнату.

– Все эти платья и прекрасные ткани… – продолжила она. – Я иногда жалею, что мы так не одеваемся, но представить боюсь, сколько бы я отдавала за химчистку.

– И нет детей, которым это все можно оставить.

– Увы, нет, – проговорила Арабелла, покачав головой. – Я всегда удивлялась, почему она так и не вышла замуж. Из того, что я смогла узнать, у нее было множество воздыхателей. У тети Пенелопы множество увлекательных историй и из довоенного, и из военного времени – мисс Дюбо была настоящей героиней Французского Сопротивления, хотя сама об этом никогда не говорила. Все эти истории рассказала тете Пенелопе бабушка Колина София, так как они с Прешес близко дружили. Тетя Прешес никогда не проявляла желания разговаривать о своем прошлом. До сих пор, естественно. Полагаю, когда человек приближается к концу жизни, для него становится крайне важно передать свои истории, чтобы потомки не утратили их.

Она прошла мимо меня к ряду вечерних платьев; гроздья жемчуга и стразов переливались, словно морские стекла на пляже.

– Только взгляни на них! Представь, сколько они повидали. – Она аккуратно подняла длинный атласный рукав, расшитый бусинами цвета черного янтаря. – Я тут подумала, раз уж мы решили, какие образцы пойдут на выставку, то ты могла бы составить карточки с описанием, чтобы их использовали в музее.

Я кивнула, затем подошла ближе; до меня донесся слабый запах нафталина.

– Что с ними будет после выставки?

Меня поразила странная ностальгия. Такое же чувство я испытывала, просматривая альбом с вырезками своих первых восемнадцати лет жизни – тот, что начала моя мама, а Сьюзан закончила. Как и старые фотографии, эти платья являлись всего лишь слабой тенью бурной жизни, частью которой они когда-то были; застывшие напоминания о чем-то безвозвратно ушедшем.

Я отвернулась от них, ожидая ответа Арабеллы.

– Точно не знаю. Тетя Пенелопа старается утрясти этот вопрос. Она думает, что в одной из старых усадеб, которые теперь открыты для публики, могут заинтересоваться тем, чтобы принять их на хранение в качестве постоянной экспозиции. – Она одарила меня сияющей улыбкой. – Мне нужно бежать. А ты осмотрись и постарайся не истечь слюной. Ткани достаточно деликатные. И очень красивые.

Арабелла покинула меня, и я извлекла из рюкзака «Хассельблад», который мне подарила Сьюзан, когда я уезжала в колледж. Камера была старой, и ей не хватало современных технологий, но я все равно ее любила.

Я коснулась рукава твидового пиджака с толстым шалевым воротником, который выглядел скорее шелковым, чем шерстяным, и потерла его пальцами, наслаждаясь ощущением роскошной ткани. Я отпустила рукав, подняла камеру и принялась фотографировать наряды, равнодушно висящие на вешалках – они напоминали танцоров, ожидающих за сценой своего выхода.

Наконец, удовлетворенная, я присела и положила камеру в рюкзак. Когда я поднялась, отраженный от одной из вешалок свет привлек мое внимание. Я раздвинула несколько костюмов и обнаружила темно-зеленую бархатную сумочку в форме коробки, выглядывающую из-под шелковой подкладки женского пальто; с той же вешалки свисала золотистая цепочка.

В отличие от моих сестер Сары Фрэнсис и Нокси, меня не интересовали сумочки, но эта оказалась другой. Золототканые листья, казалось, росли прямо из бархата; ткань была немного мятой, но все еще мягкой. Пряжка из горного хрусталя – источник отражения, которое я увидела, – защелкивала крышку спереди. Я подняла сумку. Что-то в текстуре и выкройке золототканых листьев умоляло, чтобы я к ним прикоснулась. Сумочка, к моему удивлению, оказалась тяжелее, чем выглядела. Я коснулась пряжки, затем помедлила, чувствуя, что вторгаюсь в личную жизнь незнакомого человека. Мама учила меня другому.

Я отпустила сумочку, наблюдая, как она покачивается, снова ловя свет и будто подмигивая мне. В конце коридора открылась и захлопнулась дверь, после чего раздался перезвон собачьих бирок, провозгласивший приближение Лауры и собак. Я вышла из комнаты, почувствовав необходимость закрыть за собой дверь, словно желая защитить истории, витающие, словно моль, посреди старых тканей и внутри зеленой бархатной сумочки.

Глава 5

Лондон

февраль 1939 года

Ева сидела на мягкой скамье посреди хаоса из усеявших пол шелковых чулок, туфель и корсетов. Усталость после целого дня показов и беспощадных уколов во время подгонки нарядов для демонстрации весенней коллекции накрывала, и Ева с трудом держала глаза открытыми, пока ждала Прешес, чтобы вместе поехать домой на автобусе. Две модели, Одетта и Фрея, сидели на полу в своих пеньюарах, вытянув обнаженные ноги перед собой и разминая ступни.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Блиц» (англ. The Blitz) – бомбардировка Великобритании авиацией гитлеровской Германии в период с 7 сентября 1940-го по 10 мая 1941 года.

Вернуться

2

Перевод В. Рогова.

Вернуться

3

Ба́нши – в ирландском фольклоре и у жителей горной Шотландии феи, предсказывающие смерть.

Вернуться

4

Precious (англ.) – прелестная.

Вернуться

5

Отсылка к английской пословице When in Rome, do as the Romans do («Когда ты в Риме, действуй как римляне»).

Вернуться

6

Рабочий район Лондона.

Вернуться