Крюк
Экскременты космических лосей

Глава 1: Мыслитель и предприниматель

– Поднимайся, спящий красавец! – бодро воскликнул Бабельянц, ввалившись в комнату Гоблиновича. – Пришло время грандиозных свершений!

Стояло позднее утро. Гоблинович крепко спал, раскинувшись на старом диване. Он вышел из запоя совсем недавно, и вот вчера опять сорвался: об этом говорили пустые бутылки под столом. «Спящим красавцем» его назвал бы разве что полный маразматик. Вонючий и небритый, Гоблинович выглядел как рядовой провинциальный пьяница. Когда-то он был сероглазый брюнет; теперь же его волосы начинали седеть, а глаза сильно заплыли.

Однако под внешностью горького алкаша скрывалась неординарная творческая натура. Иннокентий Гоблинович был автором философской прозы, и его повести иногда печатали в альманахе «Таланты города Старокозлищенска». Писательство дохода не приносило, и волей-неволей Иннокентий вынужден был примерять на себя гораздо более приземлённые специальности: сторож, подсобный рабочий, водитель такси…

Отношения Гоблиновича с работодателем всегда складывались по одному и тому же сценарию: «труд – зарплата – запой – увольнение». После этого был период «творческого кризиса». Иннокентий выходил из него только тогда, когда денег совсем не оставалось. Последним местом, откуда его уволили, был театр. Там Гоблинович задержался дольше обычного, хоть ему и приходилось трудиться простым работником сцены. Его завораживал дух лицедейства, а образованные собутыльники служили приятной компанией. И пусть репертуар был избитый, а публика редела с каждым годом, святилище Мельпомены представлялось Иннокентию отдельным, праздничным миром.

Гоблинович так сильно полюбил свою работу в театре, что иногда приходил туда вовремя. «Если б ты ещё и пить меньше начал, – говорил ему Бабельянц, – то я бы решил, что у тебя роман с кастеляншей». Однако Гоблинович всё так же тяготел к алкоголю. В один прекрасный день он сорвался – сорвался, как и всегда, нелепо и трагично.

В театре его ждали из запоя. Работать там было просто некому. Осознав, наконец, что Гоблинович угодил обратно в лапы зелёного змия, администрация всё-таки уволила его по статье. Так и остался он снова безработным – писатель, философ и просто хороший человек.

– Вставай, богема! – требовал Бабельянц. – Пора нам, почётным жителям города Старокозлищенска, перевернуть эту галактику с брюха на ноги!

Приподнявшись, Гоблинович смотрел на товарища, не понимая ни слова. Наконец, он мало-помалу связался с реальностью.

– Афанасий, ты чего орёшь, как потерпевший? – спросил он, потянувшись за чайником. – Совсем оглох, старый шлагбаум?

– А, проснулся, голубчик! – торжествующе воскликнул Бабельянц. – Проснулся, выпивоха беспросветная! Давай-ка вылезай уже из своего запоя в реальный мир. Ты поможешь мне провернуть одно выгодное дельце.

– Ну и сволочь же ты, Афоня! – произнёс Иннокентий, отхлебнув из носика. – Мне, если хочешь знать, гораздо лучше в моём запое, чем в твоём реальном мире.

Гоблинович был натура созерцательная, в то время как Бабельянц обладал предпринимательской жилкой.

Город Старокозлищенск был расположен на планете Кривоцица, которая входила в состав Елдыринской Губернии. За свою историю Кривоцыца переживала разные времена. Молодость Бабельянца пришлась на тот период, когда в Елдыринской Губернии была запрещена свободная торговля. Однако хитрому Афанасию вовсе не хотелось работать на государство за маленькую зарплату. Мечтая о красивой жизни, он сделался «фарцовщиком» – продавцом иностранных товаров «из-под полы». Чего только не было у пройдохи! Контрабандные сигары, конфеты из жира головоногих сурикатов, модная одежда, запрещённые книги… Последним фактом Бабельянц гордился особенно. Ведь торговать заграничными нарядами – вполне себе обычное преступление, а распространять запрещённую литературу – уже диссидентство. Из-за этого Афанасий считал себя немного литератором и борцом с системой.

В молодости Гоблинович у Бабельянца постоянным покупателем. «Эх, Иннокентий, – мечтательно говорил Бабельянц, – мне выпало родиться не в ту эпоху… Вообрази, какие комбинации я мог бы проворачивать в каком-нибудь казино у тёплого моря! Или представь, дружище, какой бы из меня получился меценат – покровитель поэтов и балерин! Что же могло заклинить в причудливом движении судьбы, которая бросила меня здесь – на жуткой планете с уродливым названием Кривоцыца, в одноэтажном Старокозлищенске?»

Однако времена изменились. На смену запретам пришла эпоха вседозволенности. Информация стала доступной, а чтение – немодным. Зато на одном из спутников Кривоцицы нашли акакиевые месторождения. Несмотря на чиновничий произвол, жизнь в Старокозлищенске казалась сносной.

Бабельянц, человек расторопный и предприимчивый, открыл на местном рынке торговую точку. Бизнес шёл отлично; вскоре Бабельянц купил квартиру, куда стал водить друзей и любовниц. С «коллегами по цеху» он ограничивался лишь деловыми контактами; себя же Бабельянц относил к «просвещённым буржуа» – и компанию подбирал соответствующую: студенты-гуманитарии, художники, околобогемные дивы, полунищие литераторы… Бабельянц и его друзья распивали дорогие коньяки и обсуждали новинки элитарного кино. Купаясь в провинциальном блеске, Афанасий чувствовал себя по-настоящему счастливым.

Спустя некоторое время Бабельянц собрал приличную сумму и купил помещение, чтобы открыть магазин. Однако не тут-то было: вскоре выяснилось, что незадолго до покупки это самое помещение облюбовал мэр города. Старый хозяин, по-видимому, вовремя избавился от опасной собственности. Когда Афанасий понял, что прокололся, обратного пути уже не было.

Последовала городская инспекция. Проверка нашла в бухгалтерии у Бабельянца кучу несоответствий. Привычный к теневым схемам, он никогда не заботился о том, чтобы вести дела согласно букве закона. Решая проблемы взятками, Афанасий не любил пунктуальности и бумажной волокиты. Однако на этот раз обычная схема не сработала: знакомые контролёры отказались помогать коммерсанту. В итоге Бабельянц попал под суд – и хорошо ещё, что бедняга отделался условным сроком с конфискацией имущества.

К тому времени, когда Бабельянц потерял всё, в его двери уже стучалась старость, и поздно было начинать жизнь с нуля. Деловые контакты были потеряны, друзья и женщины растворились – так, будто их и не было. Только Гоблинович пожалел старого знакомого пустил его к себе пожить. Спустя какое-то время Бабельянц переехал в родительский дом на окраине города.

Работать пришлось на местной фабрике сельскохозяйственных дронов: Бабельянц подворовывал оттуда запчасти и торговал ими из-под полы. Не то, чтобы судьба ничему не учила его – но и жить он привык на широкую ногу. По старой привычке Афанасий выпивал – ровно столько, чтоб не уволили. Вскоре завод объявил себя банкротом; к счастью, Бабельянц не успел попасться на воровстве. Его старость спасло то, что всю жизнь он был фиктивно оформлен товароведом на складе, где заправлял его добрый знакомый. По старой дружбе Бабельянц дарил ему дефициты. Именно поэтому ровно к шестидесяти пяти годам старик мог рассчитывать на небольшую пенсию. Всё было не так уж плохо, и Бабельянц продолжал бодро идти по жизни. Правда, с годами его походка становилась всё более сгорбленной, а возраст всё чаще давал знать о себе внезапными приступами радикулита.

Бабельянц приходил к Гоблиновичу с различными бизнес-идеями. Чего только он не придумывал! Первой ласточкой была продажа реквизита для перфомансов; Афанасий собирал его на свалке. Будучи грамотным человеком, он называл это умным словом «ресайклинг». Потом были матрасы из чайных пакетиков, музей поношенной обуви, порнографические открытки с гусями… Каждая последующая идея была всё больше связана с тем, чего бы ещё отыскать на помойке; бизнес-планы всё чаще выдавали старческий маразм – однако старик не терял энтузиазма. Каждый раз, как впервые, он горячо рассказывал Иннокентию о том, на какую золотую жилу наткнулся.

Сейчас Афанасий был особенно воодушевлён: седые вихры на его голове победоносно торчали в разные стороны, а в тёмно-карих глазах, несмотря на конъюнктивит, горел огонь будущих завоеваний.

– Вперёд, мой друг, навстречу своему успеху! – восклицал Бабельянц. – Монетизируем, наконец, эту жалкую вселенную!

Оглядев тощую фигуру старика, Иннокентий узнал симптомы очередной коммерческой истерии. Поставив чайник на место, он вытащил из кармана сигареты, усмехнулся и закурил.

– Что, опять на свершения потянуло? – спросил Иннокентий, выпуская дым. – Рассказывай, старая акула, свой гениальный план.

– О, это нечто невообразимое! – ответил Бабельянц. – Бизнес нового формата, на такой уровень мы ещё не выходили. Даже идея с продажей свёклогусей в ночные клубы Нового старокозлищенска не была такой удачной. Вот увидишь: совсем скоро перед нами преклонятся монархи, фюрреры и прочие генералы! Самые красивые и дорогие женщины будут отдаваться нам совершенно бесплатно!

– Да уж, – вздохнул Иннокентий, – чтобы позволять себе дорогих женщин бесплатно, нужно иметь миллиарды… Или хотя бы притворяться, что имеешь…

– Хватит притворяться – давай же скорее их зарабатывать! – воскликнул Бабельянц.

– Зарабатывать – это хорошо, – отозвался Гоблинович. – А не работать и зарабатывать – ещё лучше…

– Работать не придётся! Мы ведь станем богаты!

– А вот это мне нравится. С этого места, прошу, подробнее…

Потирая руки, Бабельянц вприпрыжку приблизился к Иннокентию. Тот продолжал смотреть на него с насмешливым интересом.

– Будешь моим соратником в одном прибыльном деле, – заявил Бабельянц. – Надевай портки и поднимайся: нам понадобятся удача, вера в себя и корабль твоего племянника.

– Подожди, а племянник-то мой здесь причём? – удивился Бабельянц.

– Притом, что он доставит нас на Пищимуху! А ещё у него в гараже всегда есть чем опохмелиться. Так что пойдём, времени мало: богатство ждать не будет.

Пищимуха – один из спутников планеты Кривоцица. В течение многих веков туда свозили бытовые и промышленные отходы. В конце концов там стало вредно находиться; казалось, никакая форма жизни не может приспособиться к условиям мусорного полигона. Только самые проспиртованные гуманоиды решались выходить туда без химзащиты. Однако позже учёные обнаружили на Пищимухе целую экосистему. Помимо примитивных одно- и максимум двуклеточных организмов, планета была населена космическими лосями. Эти большие рогатые создания питались излучением и создавали кислород из углекислого газа. Животные обладали мощными конечностями, а в полёте использовали свои газы как двигатель. При выходе из атмосферы – когда уровень кислорода понижался – лоси покрывали морду естественным скафандром; перебирая копытами, они устремлялись ввысь – туда, где излучение было особенно сильным. Никто не мог сказать, как именно лоси попали на спутник. По официальной версии, они мутировали из помойных крыс, которых когда-то завезли с Кривоцицы.

Несмотря на то, что лоси были огромны, обнаружили их далеко не сразу. Это случилось только тогда, когда один лось подлетел и боднул пассажирский космический корабль. Открытие произвело фурор. На изучение лосей выделили крупные суммы из государственного бюджета. Однако со временем исследования приостановили: администрация планеты решила, что лоси не имеют хозяйственной ценности, и такое солидное финансирование им ни к чему. Кроме того, председателю местного Комитета Животных, господину Живодёрову, срочно понадобился особняк у озера Дохлая Конина… Программу свернули, оставив лишь минимум для отчёта руководству. Для лосей это было даже хорошо: их, наконец, оставили в покое.

Ни Бабельянц, ни Гоблинович в науке не разбирались. Насущной проблемой для них было то, где бы достать опохмелиться; по сравнению с этим даже галактическое господство занимало второе место в списке приоритетов. Собираясь на поиски, Гоблинович пытался натянуть правый носок.

– А зачем тебе, Афанасий, на Пищимуху понадобилось? – спросил он у Бабельянца. – Небось, опять свой ресайклинг на помойке искать собираешься?

– О нет, всё намного серьёзнее! – возразил пожилой делец. – Не знаю, безопасно ли здесь разговаривать… Вдруг нас услышат какие-нибудь шпионы? Они ведь только и мечтают, что выведать мой секретный план…

– Давай колись уже, конспиратор!

– Ладно, ладно…

На самом деле Бабельянц и вправду еле сдерживался, чтобы не похвастаться находкой. Однако, собираясь начать рассказ, он всякий случай он огляделся по сторонам: нет ли нигде шпионов? Убедившись, что они с Гоблиновичем в комнате одни, старик приблизился к дивану и таинственно заговорил:

– Короче, история такая: был я недавно в пункте приёма стеклотары. Там всегда много интеллигентных людей собирается. Познакомились мы с одним пожилым профессором. Он раньше в Академии наук работал, изучал альтернативные источники энергии. Сидим, значит, у меня дома, выпиваем культурно, а он мне вдруг и говорит: «Вы, – говорит, – человек бизнеса, то есть торговли, как я понимаю… В таком случае, не подскажете, где можно родину продать?» Я от таких разговоров опешил…

– Вот тебе и божий одуванчик! – заметил Гоблинович.

– И не говори! Я у него спрашиваю: «Как же это можно – родину продать? Она ведь вам не принадлежит! Хотя, если хорошенько задуматься… На границу, в Свободные Художники лететь надо. Или ещё дальше: там в галактике Серьёзные Щи есть империя Мундимора. Она вашу родину с удовольствием купит. У них, буржуев, ни стыда ни совести нет… Уж вы мне поверьте: я сам не первый год в бизнесе».

– Ну ты и чёрт! – рассмеялся Иннокентий.

– Ты послушай, что дальше было! Старикашка расплакался и давай мне на жизнь жаловаться: мол, затёрли его, бедолагу… «Я, – говорит, – великое открытие совершил, а они мне не верят! Это какой же переворот мог бы произойти, если бы они не отправили меня на пенсию, как какого-то маразматика! Недаром говорят: нет пророка в своём отечестве. Поэтому, голубчик, вся отечественная наука и сидит в глубокой заднице». Я спрашиваю: «А что за переворот? Какое открытие вы совершили?» И тут, Иннокентий, начинается самое интересное. Дедуля, вероятно, в сильном подпитии выдал мне все свои козыри…

Понизив голос, Бабельянц поведал Гоблиновичу о том, что в течение последних лет пожилой учёный наблюдал за пищимухинскими лосями. Он обратил внимание на то, каким способом они летают. Академик выдвинул теорию, согласно которой в помёте этих животных содержались частицы «какионы». Они могли быть разновидностью тахионов, способных развивать огромные скорости. Учёный утверждал, что фекалии лосей можно использовать как ускоритель и сырьё для топлива.

Академик поделился своими мыслями с научным сообществом. Увы, он не встретил поддержки со стороны коллег: те в открытую подняли его на смех. Вскоре стало ясно, что никто не воспринимает исследования лосиного помёта всерьёз. Тогда профессор впал в глубокий эмоциональный кризис, откуда был только один выход – на пенсию.

– Старик от обиды совсем спятил, – продолжал рассказывать Бабельянц. – Всё твердил о каких-то иностранных шпионах, которым он загнал бы тайну лосиного помёта по сходной цене – назло отечественным скептикам… «Пускай, – говорит, – моё открытие лучше врагам достанется, чем умрёт в неизвестности! Потомки простят мне то, что между моралью и наукой я выбрал последнее…» А сам, бедняга пьяненький, слезами обливается…

– Да уж, – участливо вздохнул Гоблинович, – жаль деда: ополоумел под старость лет.

– Вот и я говорю, ополоумел! – живо согласился Бабельянц. – Ну кто, спрашивается, в пункте приёма стеклотары инопланетных агентов ищет? Да и потом: нельзя быть таким моралистом, когда пытаешься торговать научными разработками!

Изменившись в лице, Гоблинович уставился на старика.

– Я, – рассуждал Бабельянц, – вижу ситуацию таким образом. Зачем вообще нужны иностранные агенты, если можно без посредников загнать лосиный помёт лидеру какой-нибудь космической державы? Взять хотя бы императора Мундиморы – это же идеальный покупатель! Здесь, как и в любом бизнесе, понадобятся дополнительные издержки: корабль твоего племянника, топливо, алкоголь, элитные куртизанки и прочее…

Иннокентий дивился всё больше и больше. В начале беседы он лишь частично понимал, к чему клонит Бабельянц. Теперь же обрывки сложились в единую картину, которая поражала своей гениальностью.

– Эх, и что бы он без меня делал – докторишка этот вшивенький? – рассуждал Бабельянц. – И где бы он без меня покупателей искал? Пусть ещё спасибо скажет, что я три процента от сделки ему предложил: можно было вообще не говорить, что я финансовый гений, а провернуть всё по-тихому и денежки прикарманить… Но, друг, хочешь не хочешь, а авторское право всё же блюсти приходится. Так что со старикашкой мы поделимся – если, конечно, он к тому времени ещё не скопытится…

Гоблинович снова закурил.

– Даже не знаю, Матвеич, что тебе и ответить… – вздохнул он задумчиво. – Помню, как-то раз ты свои собственные фекалии под видом удобрений толкнуть пытался – это ещё куда ни шло… Но везти лосиные какахи мундиморийскому императору – такого размаха мысли я даже от тебя не ожидал!

Бабельянц и сам был не против поскорее забыть тот случай с фекалиями. Это почти удалось ему из-за склероза.

– Все неудачные операции давно в прошлом, – с достоинством ответил старик. – Мы, наконец, дождались своего Шанса!

– Толковый ты мужик, Матвеич, – произнёс Иннокентий, затягиваясь. – Только вот не везёт тебе почему-то. Может, карма плохая… Чистить не пробовал?

– У меня нет времени на твои разговоры! Вперёд, навстречу большому успеху!

– Ладно, ладно… докурю и пойдём, – примирительно буркнул Гоблинович. В конце концов, большой успех мог послужить ему пищей для размышлений.

Глава 2: Пацанские посиделки

Путь к большому успеху лежал через дворы старокозлищенской Махнушки. В течение многих лет она носила почётное звание самого криминального места в городе. Со временем Махнушка уступила свой гордый статус более молодым и дерзким районам. В одном из них жил племянник Гоблиновича. Несмотря на близость к историческому центру, на Махнушке до сих пор не построили трассу для передвижения воздушного транспорта. Асфальтированная дорога, по обочине которой шагали Бабельянц и Гоблинович, была местами разбита. Одноэтажные здания, обрамлённые зеленью, создавали атмосферу тихой, заброшенной провинциальности. День был погожий, и кое-где на специальных турникетах сушились простыни. Иногда ветер доносил из окон запах жареной картошки.

– Вот гляжу я на эти дома, – рассуждал Гоблинович, – и просто не верится, что наша высокоразвитая, технологически продвинутая раса давно уже космос покорила…

– Хех, – усмехнулся Бабельянц, – насчёт домов не знаю, а вот глядя на то, какие у нашей расы пенсии, в это действительно верится с трудом.

– Тебе-то чего жаловаться, пройдоха? –заметил Иннокентий. – Да и вообще, Матвеич… не в пенсиях величие народа, а в силе духа!

– Ага, – отозвался старик, – только этот «великий дух» нужно каким-то образом поддерживать в теле. А с маленькой пенсией это сложно.

– Ничего ты, старый жлоб, не понимаешь! Страдания возвышают, укрепляют, обогащают внутренний мир. В этом, наверное, и есть особая миссия нашей расы – сочетать в себе телесную нищету и духовное богатство…

– Мне, Иннокентий, от этого духовного богатства ни жарко, ни холодно, – признался Бабельянц. – Поэтому давай-ка провернём нашу аферу и получим денежки.

Вскоре пейзаж изменился. В какой-то момент уютная Махнушка перетекла в заводской спальный район, где совсем не было зелени. Дорогу обступали серые бетонные коробки, которые отличались друг от друга лишь неприличными надписями на стенах. В этой части города почти не ходил воздушный транспорт; лифт с выжженными кнопками, который должен был возить пассажиров на остановку аэротрассы, имел пожизненную табличку «Не работает».

– Я вот ещё что думаю, Иннокентий, – деловито произнёс Бабельянц, – не следует, наверное, рассказывать твоему племяннику обо всём сразу. Ну, знаешь, ни один великий стратег не раскрывает подчинённым все детали своего плана. Он выдаёт их постепенно, по мере выполнения тактических задач…

– Ты что же, – усмехнулся Гоблинович, – моему племяннику не доверяешь?

– В бизнесе, голубчик, доверие – вещь губительная. Здесь, как говорится, доверяй – но проверяй. А если твой племянник захочет нас «кинуть»? Возьмёт корабль – да и провернёт всё один. И не докажешь потом, что лосиные фекалии – наша идея. Это только мы, порядочные, выделили академику целых два с половиной процента от прибыли…

– Не два с половиной, а три.

– Вначале вообще было все пять – это я сторговался. И дело здесь не в процентах, а в том, что деловые люди нашего уровня должны защищать свои инвестиции от посторонних интервенций.

От неожиданности Гоблинович умолк. Ему было сложно воспринимать бизнес-термины с похмелья. Догадавшись, наконец, что к чему, он внезапно зашёлся громким смехом.

– Ты что, совсем дурак? – спросил Афанасий, нахмурившись. – Мы, по-твоему, шутки шутим?

– Матвеич, – хохотал Иннокентий, обнажая отсутствие нескольких зубов, – мой племянник и слов-то таких умных не выговорит, как твоя интервенция! Он максимум что умеет – это коммуникатор отжать у какого лоха на районе.

Чтобы срезать путь, друзья спустились в мелкий овраг, за которым начиналась промзона. Овраг был сильно загажен. По мере того, как он углублялся, на его склонах было всё меньше мусора, а в самом низу – там, куда никто не мог добраться – белели дикие цветы. Противоположный берег оврага прилегал к наземному шоссе; от него отходила ветка в сторону заброшенной фабрики, которую теперь посещали разве что сталкеры бомжи. Заканчивался асфальт – и дорога переходила в насыпь из мелкого щебня, которая тянулась к гаражам.

– В который раз навещаю твоего племянника и всё удивляюсь: на кой чёрт ему понадобилось открывать автосервис в такой глуши? –проворчал Бабельянц, увязая в грунте.

– Не знаю, – пожал плечами Иннокентий. – Гараж по факту сестре моей принадлежит: купила, чтоб сын дурью не маялся. Говорит, пусть лучше копейку в дом принесёт, чем оболтусом на шее сидеть. А то будет как его дядька – алкаш безработный…

Автосервис носил креативное название «СТО Гараж Автозапчасти». Он находился на пустыре чуть поодаль от основной массы кооперативных строений. Племянник Гоблиновича Антоха работал здесь со своим другом Дюнделем. Друзья занимались ремонтом наземного транспорта; аренда участка обходилась дёшево. И пусть клиентов было немного, Антоха и Дюндель почти всегда оставались в плюсе. На районе ребят считали «владельцами автосервиса»; это помогало им клеить тёлок.

Вечером гараж превращался в тусовочное место: Антоха и Дюндель устраивали возле гаража дискотеки и рэп-баттлы. Главным рэпером на районе был Дюндель: все друзья знали, что у него талант говорить под музыку. Тексты, которые Дюндель сочинял едва ли не на ходу, описывали суровую жизнь реального бандита – несмотря на то, что знакомых бандитов у Дюнделя никогда не было. На районе высоко ценили его творчество. «Только такую музыку должен слушать нормальный пацан», – говорили друзья.

Рэп в Елдыринской Губернии был очень популярен. Существовали две группировки рэперов: «гламурные подонки» и «реальные пацанчики». Несмотря на то, что они почти ничем не отличались друг от друга, группировки враждовали – только потому, что понты «гламурных подонков» стоили чуть-чуть дороже. «Нормальные пацаны» завидовали «мажорам», а те презирали чернь. В основном елдыринские рэперы читали о своих гениталиях. Как только рэпер приходил к успеху, он тут же переставал считаться андеграундом. Переходя в группу «мажоров», перебежчик, как правило, становился кумиром девочек до десяти лет. Женщин в этой культуре не было: считалось, что форма их гениталий недостаточно крута и сурова. Впрочем, девушки могли выступать как атрибут статусного мачо.

Дюндель относил себя к «дворовым ребятам». Он писал настоящий, тяжело выстраданный рэп о том, как нелегко живётся реальному гангста (который в глубине души нормальный пацан). Главной проблемой реального гангста было то, что люди отказывались воспринимать его как реального гангста. Мечтая о большой сцене, Дюндель вкладывал душу в творчество. Словно Золушка, он верил, что его мечты сбудутся. При этом Дюндель знал: добившись успеха, он навсегда останется верен идеалам своей юности и баночному пиву «Саня Бумер».

Подходя к гаражу, Бабельянц и Гоблинович заметили, что металлическая дверь приоткрыта и подперта шиной. «Значит, хозяева где-то неподалёку», – подумал Гоблинович. Следы на песке говорили о том, что колёса какого-нибудь клиентского «Трахмана» побывали здесь как минимум пару дней назад. В высокой траве что-то застрекотало и тут же затихло. Возможно, местная фауна испугалась алкашей, не желая стать закуской. Прямо за гаражом начинался необъятный, первобытный пустырь, отграниченный от густо-синего неба ровной линией горизонта.

Приблизившись, Иннокентий остановился, рассматривая вывеску. Новенькая и яркая, она выделялась на фоне облезлых стен. Матвеич, который плёлся сзади, использовал эту паузу, чтобы отдышаться. Из гаража доносились обрывки разговора. Антоха и Дюндель, по всей вероятности, были внутри.

– …чё-т стремновато в этот раз получилось… – услышал Иннокентий, аккуратно переступая через шину. – Могли ведь местные видеть или ещё кто…

– Не нагнетай, – прозвучало в ответ, и теперь стало понятно, что говорит именно Антоха. – Дяди полицейские такими вещами даже не занимаются: у них дела об отжатых коммуникаторах годами лежат…

– Здорово, мужики! – воскликнул Иннокентий.

Гараж был освещён всего несколькими лампочками. Это помогало экономить и создавало нужную атмосферу. На диване в углу курили Антоха и Дюндель. Перед ними стояли мясные консервы, хлеб и несколько банок «Сани Бумера». Жестянка из-под дешёвой икры служила пепельницей и была переполнена. Диван был предназначен для отдыха клиентов, но чаще ребята сидели там сами. Глядя на них, Гоблинович подумал, что не хватало бы карточной колоды и пары пистолетов. Здесь же, на двухстоечном подъёмнике, располагалась чья-то «ласточка».

– Здорово, дядь Кеша, – удивлённо произнёс Антоха. – Неожиданно, однако, ты нарисовался…

Антоха – долговязый блондин с волевым подбородком и прямой линией носа. На районе он считался завидным парнем: привлекательная внешность, статус хозяина автосервиса и стиль поведения доминирующего примата делали его объектом девичьих мечтаний. «Слышь, у тебя лицо и таз ничего такие», – говорил он любой девке. Антоха был настоящий мастер подката. Темноволосый и полноватый Дюндель едва доходил ему до плеч. У Дюнделя были большие ясные глаза и приятные черты, однако на фоне красавца друга он казался неприметным толстяком. Ребята дружили с самого детства.

В молодости мать Антохи работала на заводе по производству цветной газировки «Убейсобака». Там она и познакомилась с будущим мужем. Расписались они только потому, что должен был родиться Антоха. Условия на заводе были почти такие же, как в лаборатории по изготовлению химического оружия – поэтому новоиспечённая супруга ушла в декрет на ранних сроках беременности. Имея единственного кормильца, семья нуждалась. Иногда кормилец заначивал зарплату и тратил её на посиделки с друзьями: «Молодой, погулять охота…» Отношения между супругами охладели; как только Антоха пошёл в детский сад, его мать устроилась на рынок продавать овощефрукты. Обвешивая покупателей, она стала приносить оттуда неплохие деньги. А поскольку баба, по всем законам природы, не имеет права зарабатывать больше мужа, уязвлённый отец Антохи запил ещё сильнее. Вскоре жена выгнала его из дома. «Сама виновата, – говорили соседи. – Не сохранила семью. Кому такая баба нужна, которая больше мужика приносит? А полы, небось, не мыты!»

Антоха был главным хулиганом школы. С малых лет он доставлял матери неприятности. Хотя, с точки зрения бытовой елдыринской морали, неприятностями это не считалось: именно хулиганом и должен был расти «нормальный пацан». Однако постоянные вызовы в школу изнуряли несчастную женщину, и Антохе постоянно «прилетало» от сердитой маман. Ей пришлось постараться, чтобы сын хоть как-то закончил школу. После серьёзного разговора с матерью Антоха поступил учиться на автослесаря. «Иначе будешь как твой папаша-идиот», – угрожала мать. Выучившись, он получил от неё в подарок тот самый гараж, где они с Дюнделем и устроили автосервис.

– Здрасте, Афанасий Матвеич! – поздоровался Антоха, завидев Бабельянца.

– Здрасте, здрасте… – откликнулся дед, пробираясь в полумраке и устало кряхтя. – Давненько не виделись…

Дюндель тоже поздоровался. К Бабельянцу ребята относились иронично-снисходительно. Чудаковатый старик выделывал нелепые штуки, и это было весело. Несмотря на то, что Бабельянца и Гоблиновича постоянно приходилось чем-то угощать, в гараже были рады их приходу. За интересные разговоры и уморительные выходки не жаль было никакого пива.

– Мы это… – произнёс Иннокентий, растерянно почесав затылок. – Здесь, в общем-то, мимо проходили… Решили вот зайти, поздороваться…

– Так уж и поздороваться! – усмехнулся Антоха. – Тебе просто опохмелиться нечем.

– Ну, может, и нечем, – рассудил Гоблинович. – Ты что, родному дядьке опохмелиться не дашь?

– Эх, дядь Кеша! – воскликнул Антоха. – Пьянь ты беспросветная, а не человек! Мог бы, между прочим, когда-нибудь и нам с Дюнделем пузырь притащить… А то всегда только мы наливаем… Хотел бы и я иметь такого племянничка!

– А ты детей заведи, – посоветовал Гоблинович. – Они тебе ещё быстрее нальют. Хотя немного подождать, наверное, всё-таки придётся.

Все, кто находился в гараже, закатились громким хохотом.

– Не слушай его, Антоха, – возразил Бабельянц, – детей только ради стакана воды перед смертью заводят. А племянники для того и нужны, чтоб чего покрепче наливать.

– Ах вы старые циники! – беззлобно произнёс Антоха. – Чего стоите? Проходите уже за стол!

Усевшись на диван, Бабельянц и Гоблинович получили по банке «Сани Бумера». Антоха расщедрился и прибавил к закуске банку морского болельщика. Дюндель припас её на особый случай; он пробовал было возмутиться, но Антоха объяснил ему, что быть жлобом не по-пацански. Товарищи выпили.

– К слову о семейных ценностях, – проговорил Гоблинович, – а как твоя мать поживает?

– Нормально поживает, – бодро ответил Антоха. – Ты это… сам бы к нам зашёл.

Иннокентий криво усмехнулся.

– Я б зашёл, – сказал он многозначительно, – да мне там не рады…

– Ещё как рады! – возразил Антоха. – Маманя всегда говорит: мол, хорошо, что этот забулдыга нигде под забором ещё не околел… Беспокоится, значит.

– На похороны денег жалеет? – спросил Гоблинович.

Бабельянц захихикал. Дюндель продолжал тянуть пиво, бессмысленно хлопая глазами.

– Ты, дядь Кеша, идиота не включай, – серьёзно произнёс Антоха. – Я тебя как человека прошу: зайди маманю проведать…

Отношения Гоблиновича с сестрой уже много лет были натянутыми: она совсем не жаловала его вредные привычки. И всё же, несмотря на разногласия, родственники общались. Иногда мать Антохи просила Иннокентия о мелких услугах: перетащить диван, помочь с сантехникой… Он брал у неё в долг, если приходилось туго. Когда Антоха был маленький, Гоблинович водил его на прогулки. Иногда одинокой женщине нужно было свободное время: каждый заслуживает праздник посреди серых будней… Тогда Гоблинович оставался с ребёнком, чтобы утром собрать его в школу.

Шли годы; Иннокентий всё глубже увязал в трясине алкоголизма и безработицы. Каждый раз, когда он наведывался к сестре, она ругала его за пьянство и неопрятность. Эти попытки наставить его на путь истинный оборачивались скандалами. В конце концов Гоблинович и вовсе перестал с ней видеться.

– Ты, Антоха, не быкуй, – спокойно сказал Иннокентий. – Зачем в бутылку лезешь? Твою маман лучше навещать в трезвом виде, а со мной такого не случается. Да и в гости с пустыми руками не ходят… А я, как всегда, временно безработный.

Наслаждаясь угощениями, Бабельянц не забывал следить за ходом беседы. Сцены семейной жизни мало интересовали старика. Он только и ждал подходящего момента, чтобы обсудить дела. Когда, наконец, наступила пауза, Афанасий загадочно проговорил:

– Кстати, для тех, кто хочет поправить финансы… Есть у меня одна довольно чистая работёнка…

Здесь он умолк, желая внести элемент интриги. Антоха и Дюндель уставились на него – и тут же закатились обидным, уничижительным смехом.

– С Вами, дед Афанасий, «чистых» работёнок не бывает, – произнёс Антоха. – То на помойку Вас вывези, то ещё чего похлеще придумаете… Помнишь, Дюндель, как они с дядь Кешей фекалии продавать пытались?

– Ага, было дело, – смеясь, отозвался рэпер. – Фекалии-химикалии!

– Я только помогал продавать, – буркнул Гоблинович.

– Ребята, ну что Вы как маленькие? – примирительно сказал Бабельянц. – Это ведь бизнес. Не важно, чем торговать – хоть говном, хоть цветочками. Главное – чтобы доход приносило. А это дельце – так и быть, открою вам коммерческую тайну – должно принести немалые барыши. И я готов ими поделиться, если, вы окажете мне небольшую услугу…

Звучало довольно заманчиво. Однако ребята не спешили обольщаться. Они уже много раз помогали деду с его безумными затеями – и всегда оставались без денег. Так получалось вовсе не потому, что у Бабельянца не было совести. Просто ни одно из предприятий себя не окупило, и на провальном деле не зарабатывал никто. Впрочем, ребята и сами знали, что вряд ли обогатятся на поношенной обуви. Они всегда участвовали, что называется, «по приколу». Увы, «приколы» стоили денег на топливо. Каждый раз подсчитывая убытки, ребята договаривались больше не соглашаться на предложения деда.

– Знаем мы, Афанасий Матвеич, ваши «прибыльные дела», – заявил Антоха. – Опять какое-нибудь кидалово…

– Да что ты такое говоришь?! – возмутился Бабельянц. – Когда я тебя обманывал?!

– Всегда вы меня обманывали. Скажи, Дюндель?

– Точно, – подтвердил рэпер. – Вы, дед Афанасий, тот ещё кидала.

– Ребята, ребята, ну всякие ведь бывают обстоятельства! – воскликнул Бабельянц. – Вы оба помните, что в прошлый раз я был невиновен… Кто знал, что хозяин свёклогусей найдёт меня так быстро? А я ведь уже почти научил их танцевать эротический буги-вуги! Хорошо ещё, что нас просто побили… А могли в полицию заявить.

– Да уж, – вздохнул Антоха. – И зачем, спрашивается, мы с Дюнделем в это ввязались?

– Ничего! – воскликнул Бабельянц. – Все неприятности позади! Обещаю: если в этот раз вы поможете нам добраться на Пищимуху, то я верну вам все долги, которые за мной водятся… Ну, что скажете?

После упоминания полиции Антоха помрачнел. Все, кто находился за столом, притихли.

– Так и быть, – произнёс он, многозначительно покосившись на Дюнделя, – поможем вам с дядей Кешей! Только, Афанасий Матвеич, кроме оплаты, есть у нас ещё одно условие…

– Какое такое условие? – насторожился Бабельянц.

Дюндель смотрел на Антоху, растерянно хлопая глазами.

– Условие, Афанасий Матвеич, такое, – медленно проговорил Антоха. – Если завтра к вам придёт полицейский, вы скажете, что на Пищимуху мы вас возили не сегодня днём, а, допустим, вчера вечером.

В воздухе повисла неудобная пауза. Соображая, Бабельянц переводил взгляд с Антохи на Гоблиновича. Тот печально вздохнул и потянулся за сигаретами.

– Не знаю даже, что и сказать, – усмехнулся Бабельянц. – Наверное, надо соглашаться…

– Мать узнает – прибьёт, – констатировал Гоблинович, закуривая. Антоха молчал, боясь посмотреть ему в глаза.

С отлётом решили не тянуть. Ребята хотели сделать так, чтобы к приходу участкового корабль оставался на месте, а следы путешествия не выглядели свежими.

Готовясь к старту, Антоха активировал приборную панель и системы жизнеобеспечения. Дюндель отодвинул шину внутрь гаража и принялся плотно задраивать вход. Необходимо было упаковать газонепроницаемый рукав по контуру специальной выемки, чтобы обеспечить герметизацию. У гаража совсем не было окон. Вместо них на внешнем корпусе располагались камеры, изображение от которых выводилось на мониторы приборной панели. Вывески «СТО Гараж Автозапчасти» и «Покраска Авто Недорого» тоже были несгораемыми элементами обшивки. Рядом с гостевой зоной находилась дверь в аппаратный отсек. Снаружи отсек выглядел небольшой пристройкой. Двигатели, баки с горючим и ёмкости с окислителем были расположены под кабиной. Если гараж садился на неустойчивую поверхность, они оказывались на уровне подвального помещения.

Для того, чтобы выводить свои корабли на орбиту, елдыринцы использовали оксикуркуль – дешёвое топливо первой ступени. Оно имело высокий удельный импульс. Когда аппарат оказывался в открытом космосе, необходимо было сделать полёт комфортным и управляемым. В этом помогал перзюзий акакия. На полу посреди кабины располагались шлюзы для заполнения топливных баков. Они работали так, что члены экипажа могли добавлять туда перзюзий прямо во время полёта. Это был простейший космический корабль. Хозяева более совершенных моделей не считали его за транспорт, однако на мегарынок в соседнюю звёздную систему Антоха и Дюндель добирались без проблем.

Когда все приготовления были окончены, ребята установили курс на Пищимуху. «Поехали!» – буднично сказал Антоха, и летающий гараж стремительно поднялся в воздух, оставляя за собой искромётный, дымящийся след на фоне яркого неба.

Глава 3: Путешествие на Пищимуху

Дорога на Пищимуху составляла триста восемьдесят эклов. Привычный к музыке в пути, Дюндель врубил прикольный рэпчик. Из динамика доносилось ритмичное описание огромного фаллоса, и его обладатель никак не мог разместить это счастье в своей «бэхе». Дюндель блаженно кивал в такт композиции. Всякий раз, когда слово «тачка» рифмовалось со словом «сучка», он ощущал наслаждение соразмерностью.

Молчали каждый о своём. Пряча неловкость перед Гоблиновичем, Антоха не отходил от мониторов. Бабельянц дремал, развалившись на диване. Должно быть, ему снились элитные куртизанки. Старик явно не мог решить, чем бы с ними заняться: вот уже много лет он был импотентом.

– Кстати, Афанасий Матвеич, – внезапно спросил Антоха, – а для чего вы опять на Пищимуху летите? Клад искать собрались?

Дюндель хихикнул: шутка показалась ему вполне забавной. Различив своё имя сквозь дремоту, Бабельянц вздрогнул. Понимая, что вопрос Антохи ему невыгоден, старик предпочёл казаться спящим.

– Дрыхнет Матвеич, – пояснил Дюндель. – От пива, видать, размяк…

Зажмурившись, Бабельянц представлял себе множество стаканов коньяка с лимонными дольками. Считая их, он вновь попытался уснуть, однако времени на отдых уже не было. Корабль вошёл в атмосферу Пищимухи, и оставалось лишь найти комфортное место для приземления. Это мог быть остов чего-то огромного или плато на одном из склонов пищимухинских гор.

«Пищимухинскими горами» назывались огромные свалки мусора. Даже взгорья самой Кривоцицы могли бы им позавидовать. «Велик и могуч елдыринский разум! – любил говорить Иннокентий. – Загадить то, что природа создавала многие эры – вот это мощь человеческого интеллекта!»

Посадка прошла удачно. Описав несколько кругов над поверхностью Пищимухи, гараж отыскал себе приличную равнину. С одной стороны от неё находилось поле бытового мусора, с другой – длинная гряда промышленных отходов.

– Приехали, – объявил Антоха. – Можете идти, собирать свои… Кстати, Афанасий Матвеич, вы мне так и не сказали, что вообще здесь хотите.

– Да вот, лосиные какахи идём искать, – проговорил Бабельянц, хитро улыбаясь. Пройдоха знал, что фразу воспримут как шутку и оказался прав: Дюндель тотчас же закатился громким смехом. Антоха с достоинством ухмылялся, приговаривая что-то вроде «Ну дед, ну приколист…»

– Что значит «идём»? – спросил Гоблинович. – Снова потянешь меня за собой? На твои, Матвеич, вылазки никакого остаточного алкоголя в крови не хватит!

Атмосфера Пищимухи была насыщена ядовитыми газами. Обычно гуманоиды не решались покинуть свой корабль без костюма химзащиты. Однако настоящие мужики говорили, что все эти прибамбасы только для маменькиных зануд. Достаточно лишь выпить сорокоградусной – и вот уже бравый елдыринец готов хоть с рептилоидами сражаться, хоть в радиоактивную шахту прыгать. В народе ходило мнение, что алкоголь защитит от любой напасти. Бабельянц и Гоблинович хотели бы этому верить.

– Мне нужна твоя помощь, Иннокентий, – деловито произнёс Бабельянц. – Кто потащит моё тело, если по дороге меня вдруг схватит радикулит?

– Давай хоть респираторы с собой возьмём, – предложил Гоблинович. – Может, они и впрямь от чего-нибудь защитят…

– Хе, – лукаво усмехнулся старик, – из нас двоих у тебя гораздо меньше поводов об этом беспокоиться!

– Брось, Матвеич, своё кокетство. Все знают, что мы с тобой одинаково проспиртованы. А ты, дед, ещё и на мумию смахиваешь.

Какахи планировали собирать в коробку из-под обуви. Хозяйственный Бабельянц снабдил её ремнями, чтобы носить за спиной. К ней прилагались лыжные палки – по одной на каждого елдыринца, а также совок и два респиратора. Елдыринцы надели утяжеляющие жилеты и ботинки, чтобы легче двигаться в условиях низкой гравитации. Когда друзья были готовы, Дюндель открыл им дверь – и вот уже пахнуло внутрь гаража дивным дыханием огромной свалки.

– Закрывай, закрывай скорее! – прокричал Антоха, как только Бабельянц и Гоблинович исчезли в проёме.

Это была равнина. Перед путниками простиралось разноцветное поле, которое незаметно переходило в белёсые холмы.

– Матвеич, а ты не боишься на лосей нарваться? – спросил Иннокентий через респиратор. – Они, говорят, здоровые…

– Сколько раз мы здесь бывали – и ни разу не нарвались, – беззаботно отозвался Бабельянц. – Их ведь не кишмя кишит… Если что – замаскируемся под мусор!

– А мы с тобой и есть биомусор, – усмехнулся Иннокентий.

Холмы, которые сперва казались такими близкими, теперь будто бы отдалялись. Запах местных испарений, который проникал даже через респираторы, пополнился новыми нотками. Опираясь на лыжные палки и увязая в трясине из отходов, елдыринцы просто двигались вперёд – к истокам своего непомерного богатства.

– Интересно, – рассуждал Гоблинович, – а как выглядят эти самые какахи? Мы, получается, даже не знаем, что ищем.

– Какахи должны выглядеть как какахи, – заявил Бабельянц. – Что-что, а фекалии всегда определишь!

Иннокентий хотел было пошутить, что многие люди до сих пор не научились определять фекалии: иногда они принимают их за кино и музыку. Внезапно поднялся ветер. Елдыринцев чуть не сбило с ног, и им пришлось отступить на несколько шагов. Друзья остановились, чтобы переждать особый разгул стихии. Бабельянц укутался в свой бежевый плащ и присел на корточки. Гоблинович, натянув на уши воротник, плотно зажмурил глаза и отвернулся. Сквозь шум он различал, как поднимаются в воздух огромные куски картона. Иногда ему в спину попадали мелкие предметы. «Интересно, а как переживают бурю космические лоси? – думал Гоблинович, изредка осмеливаясь приоткрыть один глаз. – Прячутся в низинах или, напротив, поднимаются над потоками воздуха? Это же настоящий зоологический триумф – такие вот универсальные животные!»

Буря утихла так же внезапно, как и началась. Теперь путники брели под «снегопадом» из оседающих пластиковых пакетов. Оба старательно смотрели под ноги: вдруг им попадётся то, что они ищут?

– Смотри-ка, здесь и приодеться можно! – воскликнул Бабельянц, заметив неподалёку прямое женское пальто. – Почти новое! Нужно организовать сюда шоппинг-туры…

– Пойдём, на обратном пути заберёшь, – угрюмо произнёс Гоблинович. – И вообще, Антоха запретил тебе таскать на борт всякое хламьё.

– Кому хламьё, а кому – полезная вещь, – проговорил Бабельянц, натягивая на себя обновку. – Пахнет, конечно, не цветочками, зато сидит идеально!

Застегнувшись на все пуговицы, престарелый модник принялся разглядывать себя. Пальто было тёмно-синее, потёртое, максимального размера из возможных. «Ни одной дырки!» – восхищался Бабельянц. Единственным недостатком было застывшее пятно на боку.

– Ну и вонь, – заметил Гоблинович.

– Ничего, отстирается! – отозвался старик.

Иннокентий подошёл ближе и пригляделся.

– По-моему, это какая-то моча, – озадаченно произнёс он. – Снял бы ты эту дрянь…

– Деревня, – огрызнулся Бабельянц. – Ты просто завидуешь, что я первым его увидел.

Иннокентий устало вздохнул: спорить с дедом было бесполезно. Он собрался уже идти дальше, как внезапно заметил у себя под ногами подозрительную субстанцию. Остановившись, он исследовал её острым концом своей палки.

– Слышь, Матвеич, может, это какахи? – спросил Иннокентий у деда.

– Нет, это точно не они, – авторитетно заявил Бабельянц, приглядевшись. – Уж ты мне поверь: я жизнь прожил!

– Я понимаю, что жизнь… просто здесь всё выглядит, как какахи лосей. Так и запутаться недолго…

Наконец, друзья оказались на вершине холма. Оттуда открывался вид на живописную долину. Судя по следам, там недавно стоял грузовой космический корабль. Это мог быть мусоровоз или частный аппарат каких-нибудь «старателей». Многие жители Кривоцицы промышляли тем, что добывали цветные металлы из выброшенных на помойку электроприборов. Где-то вдалеке виднелись мудрёные мозаики из мусора: холмы чередовались с низинами. Иногда сильный ветер создавал барханы из картона и пластика.

– Ух ты, здесь и речка имеется! – проговорил Иннокентий, указывая на тонкий мутный ручеёк на дне впадины.

– Ага, речка! – обрадовался Бабельянц. – Речка – это хорошо! Речка – это то, что надо!

Гоблинович удивлённо посмотрел на друга, опасаясь, не свихнулся ли старый.

– Ты чему это, дед, так радуешься? – подозрительно спросил он. – Пить из неё, что ль, собрался?

– Где есть речка – там обычно много лосиного помёта! – объяснил Бабельянц. – Это мне учёный сказал. Пойдём вдоль русла – только внимательно смотри под ноги!

С этими словами старик живо потрусил по склону мусорного пригорка. Его напарник, едва поспевая за ним, плёлся где-то сзади. Внезапно Бабельянц остановился и резко отпрянул назад.

– Ты чего? – успел было удивиться Гоблинович, как вдруг Бабельянц мгновенно упал на живот и заговорил испуганным шёпотом:

– Лоси, лоси! Маскируемся под мусор!

Недолго думая, Иннокентий бросился на четвереньки. Следуя примеру товарища, он начал быстро закапываться в отбросы. Лосей было не видать, но, судя по всему, животные находились в низине под холмами. «Если заметят – могут напасть», – лихорадочно думал Иннокентий. Устроившись в мусоре и едва дыша, он принялся следить за Бабельянцем. Старик находился впереди и мог наблюдать за лосями. Краем глаза Иннокентий заметил сбоку от себя нечто, похожее на сухие экскременты. Вытянув голову, он различил вдалеке огромное бурое животное с массивными рогами. Зверь настороженно принюхивался и смотрел по сторонам. Проклиная своё любопытство, Гоблинович вплотную притиснулся к поверхности отходов. Респиратор сполз на бок. Запах, к которому Иннокентий уже привык, внезапно стал выразительнее.

– Вот и выйди на такого с одной лыжной палкой, – чуть слышно бормотал дед. – Убьют нас эти твари – и плакали наши денежки…

– Засунь ты себе в задницу свою лыжную палку! – тихо сказал Гоблинович, боясь, как бы старик не вытворил ничего безумного. – Такого не то, что палкой – из ружья не уложишь.

Даже издали было понятно, что в холке зверь намного выше, чем Бабельянц или Гоблинович. Тело животного покрывала плотная, густая шерсть, на спине проступали зачатки крыльев. Лоси имели длинные конечности и широкие копыта – чтобы легче было передвигаться по горам отходов. На груди был кислородный пузырь, с помощью которого лось мог инкапсулировать морду в безвоздушном пространстве. Раскидистые рога имелись даже у самок. Это были истинные хозяева Пищимухи – прекрасные, величественные создания, которые посмели бросить вызов техногенной цивилизации.

Друзьям оставалось только ждать, когда лоси уйдут в другое место. Так, притаившись в засаде, Бабельянц и Гоблинович провели немало времени. «Интересно, – рассуждал Иннокентий, – а если Антоха и Дюндель улетят без нас, то как мы с Матвеичем здесь выживем?» Елдыринец невольно представил себе жизнь на Пищимухе. Как ни странно, он совсем не испугался. «Всё, вроде, есть – почти как дома. Иногда здесь даже продукты питания утилизируют… Одна беда – лоси. И выпить нечего. Нормальный человек в здравом уме алкоголь на помойку не выбросит… А без него, как ни крути, плохие из нас робинзоны…»

– Уходят, уходят! – возбуждённо проговорил Бабельянц.

Иннокентий мгновенно опомнился.

– Матвеич, – произнёс он как можно тише, – здесь возле меня какие-то фекалии… Наберём их в коробку и свалим отсюда к чертям собачьим, да поживее.

Аккуратно двигаясь, Бабельянц снял коробку с плеч. Ползая на животе и поднимаясь на локти, друзья торопливо складывали своё сокровище в картонную тару. Совок присвоил Матвеич; Иннокентию приходилось работать голыми руками. Когда коробка почти наполнилась, Бабельянц внимательно посмотрел туда, где ранее он видел животных.

– Порядок, – сказал старик, – эти твари далеко ушли.

К вершине холма добирались ползком, как военные разведчики в тылу врага. Когда же пик был пройден, друзья подумали, что лоси уже их не увидят. Оба, словно по команде, поднялись и побежали. Хотя сложно назвать бегом неловкое, затруднённое движение сквозь зыбучую трясину мусора.

Тем временем друзья остановились отдышаться. Бабельянц, громко охая, держался за спину: абсолютно не вовремя дал знать о себе его давний радикулит.

– А чтоб меня трансгрессия… – стонал несчастный старик. – Помру я здесь – и всё, конец мечтам! Не дождутся меня элитные куртизанки…

– Держись, Матвеич! – говорил Иннокентий, забирая у Бабельянца коробку с экскрементами. – Потерпи: немного уже осталось… Если хочешь, пойдём помедленнее. Нас наверняка никто не пресле…

Внезапно голос Иннокентия оборвался. Вдали, темнея на фоне пластиковых нагромождений, показалась фигура космического лося. В голове Иннокентия возникла единственная мысль – спасать свою шкуру.

– Матвеич, там лось! – оголтело заорал Иннокентий. – Бежим!

Бабельянц, который в это время сгорбленно стоял, мгновенно выпрямился, будто бы ошпаренный кипятком. Вытаращив глаза, он в ужасе уставился туда, куда смотрел его товарищ. Рогатая угроза неумолимо приближалась, опустив голову и отталкиваясь от поверхности всеми копытами.

– Да чтоб тебя! – выругался Бабельянц и, превозмогая невыносимую боль, сделал судорожное движение вперёд.

Гоблинович хотел было посадить его себе на спину, однако чуть не упал, накренившись под весом старика. Отбросив лыжную палку, Бабельянц изо всех сил двинулся вперёд. Елдыринцы знали: до корабля необходимо было добраться как можно быстрее – иначе мусорная свалка станет их могилой.

Вдалеке, словно спасительный маяк, показался гараж. Оборачиваясь, Иннокентий видел, что лось приближается. «Догонит нас эта махина, если не поддадим», – судорожно думал елдыринец. Иннокентий догадывался, что лося мог привлечь запах мочи: возможно, пальто пометил его конкурент. Сильно вспотевший, Бабельянц находился на пределе своих сил. Тяжело дыша и спотыкаясь, он начал отставать.

– Матвеич! – крикнул Иннокентий. – Сними тулуп!

Приостановившись, Бабельянц начал расстёгиваться. Иннокентий подскочил к нему сзади, взял пальто за воротник и, когда руки старика были свободны, отбросил его прочь. До гаража оставалось совсем немного – последний рывок. Боясь увидеть лося прямо за собой, Иннокентий снова обернулся – и внезапно ощутил радостное облегчение. Животное больше не гналось за елдыринцами, а стояло на месте, обнюхивая какой-то предмет.

Времени на разговоры не было. Оказавшись у цели, друзья принялись бешено колотить в дверь гаража и звать на помощь. Они слышали неторопливые шаги за дверью: флегматичный Дюндель спокойно разблокировал выход. Как только дверь была открыта, елдыринцы оголтело бросились внутрь корабля.

– Вы чего это? – спросил Дюндель, хлопая глазами.

– Мать его за ногу! – вопил, задыхаясь, Бабельянц. – Слава преподобной Авдотье Титечкиной!

– Ребята, – сказал Иннокентий, всё ещё не в силах прийти в себя, – там снаружи огромный лось. Мы едва ушли от него… думали, не вернёмся.

Антоха, который до этого отдыхал на диване, мгновенно вскочил на ноги.

– Едрит-адгидрид, – с ужасом проговорил он, – если эта штука пробьёт обшивку – нам конец… Дюндель, включай скорее внешние камеры!

Тем временем Дюндель уже успел задраить выход. Антоха бросился в кладовую и схватил ёмкость с куркулем. Во время старта куркуль соединится с жидким кислородом, образуя оксикуркуль, и выведет корабль на орбиту Пищимухи.

– Дядь Кеша, помоги открыть бак! – попросил Антоха, держа канистру обеими руками.

– Лось приближается… – в испуге произнёс Дюндель, глядя на мониторы внешних камер. – Ягодицын шмаровоз, они ж так быстро летают!

Обернувшись, Гоблинович увидел на мониторе лося: высунув язык, он мчался прямо по направлению к кораблю. На рогах у животного красовалось то самое пальто, которое они с Бабельянцем выбросили во время бега. Торопливо опустившись на корточки, Иннокентий с усилием открутил крышку люка в полу. Антоха, сняв защитку, наполнил бак горючей жидкостью.

– Заводи машину! – крикнул он Дюнделю, который находился у приборной панели. Тот, опустив рычаг, активировал механизм старта. Компоненты горючего первой ступени соединились в ёмкости двигателя. Гараж, словно пробка от гигантской бутылки шампанского, срыву двинулся вверх. Ещё немного – и поверхность неприветливой планеты была далеко.

– Амбивалентная капуста! – облегчённо воскликнул Бабельянц. – Слава Остапу Шаромыжникову и Кисе – проповеднику его!

– Это, что ли, мы с тобой? – усмехнулся Гоблинович. – Ты только и бредишь какими-то архаическими божествами!

– Вы с каких пор такой религиозный? – шутливо спросил Антоха. Он будто уже и забыл о пережитом приключении.

– А ты попробуй от лося пешком удрать – вообще фанатиком станешь, – отозвался старик. Боль, которая отступила на фоне опасности, начинала понемногу возвращаться.

Внезапно елдыринцы почувствовали, что тяга корабля заметно снизилась. Самодовольная ухмылка живо исчезла с лица Антохи. Оказавшись у приборной панели, он проверил параметры. Уровень топлива второй ступени был нулевым.

– Нужно подсыпать перзюзия, – сказал Антоха, открывая люк.

Дюндель отправился в кладовую за мерником горючего, однако вернулся с пустыми руками.

– Закончилось, – пожал плечами рэпер. – Последнее было в баке.

– Какого…?! – произнёс Антоха, в ужасе уставившись на Дюнделя. Тот, как ни в чём ни бывало, пялился в ответ.

Над кабиной воцарилось гробовое молчание. Иннокентий, который уж было поверил, что все невзгоды закончились, в испуге посмотрел на племянника. Гараж, покинув атмосферу Пищимухи, стал очень медленно перемещаться параллельно её экватору.

– Придурок ты, – раздражённо проговорил Антоха, – где, сука, горючее?!

– А я откуда знаю? – невозмутимо отозвался Дюндель. – Чуть что – сразу я виноват…

– Ты идиота не включай! Оно, по-твоему, что, испарилось?!

– Может, и испарилось. А ещё Корявый на прошлой неделе заходил – я и ему одолжил немного…

Антоха опешил – и спина его покрылась холодным потом. Он вспомнил, как на прошлой неделе тоже отсыпал Корявому пол-ящика твердокристаллического перзюзия. Понемногу паззлы выстроились в единую картину. Тем временем, гараж застрял над поверхностью враждебной планеты. «Придётся службу спасения звать, – с досадой думал Антоха. – Всё алиби коту под хвост».

– Матвеич! – окликнул он старика. – Вы, короче, скажете, что мы вас и вчера, и сегодня возили…

– Ребята, – тихо произнёс Иннокентий, кивая на монитор. – Гляньте-ка, что у нас прямо по курсу…

Обернувшись, Антоха и Дюндель так и обмерли. Старик выругался. Перебирая длинными конечностями, к гаражу подлетал тот самый лось, от которого елдыринцы, казалось бы, удрали. Животное двигалось за счёт собственных газов.

– Да чтоб тебя плющило! – внезапно воскликнул Бабельянц. – Иннокентий, коробка, коробка!

С этими словами старик поднялся, опираясь о стенку дивана. Потянувшись, он схватил коробку с фекалиями и в несколько рывков оказался у крышки второго люка. Винт, который до этого открутил Антоха, легко поддался усилию. Откинув защитку, Бабельянц высыпал в бак около трети содержимого коробки. После этого он закрутил вентили и беспомощно осел, пытаясь отдышаться.

– Ты что творишь?! – заорал Антоха, опомнившись.

– Включай, включай! – с одышкой проговорил Бабельянц. – Заводи эту дуру!

Антоха продолжал стоять как вкопанный, поражённо глядя на старика. Гоблинович видел, как приближается огромный лось. Внезапно он посмотрел животному в глаза – и ощутил странную тревогу: на него будто смотрела сама Вечная Пустота, которая вдруг обрела сознание… «Что ты такое?!» – пронеслось в голове у Гоблиновича. Корабль, друзья и он сам представились ему как бы со стороны – так, словно он спокойно наблюдал мизансцену из-за кулис.

– Не думай – делай! – заорал Бабельянц и тут же застонал от боли: будь он в состоянии добраться до рычага, то сделал бы всё сам.

Внезапно Дюндель, очутившись возле Антохи, взялся за рычаг. Ни встретив ни малейшего сопротивления, он повернул его вниз. «Ну и ну! – ошарашенно подумал Гоблинович. – Он, видать, вообще не думает». Теперь ему было ясно, почему незамысловатые натуры больше склонны к действию. Излишние раздумья только сдерживают неизбежный ход вещей.

Сначала всё оставалось так, как и было. Внезапно гараж начало трясти: энергия, выделившаяся во время реакции первой ступени, активировала «какионы» – частицы в фекалиях лосей, открытые профессором. Поддавшись чудовищной тяге, корабль сорвался с места. Гоблиновичу даже показалось, что в этот момент отключилась искусственная гравитация. Корабль вместе со своими пассажирами унёсся в Вечную Пустоту, а изумлённый лось – для которого аппарат попросту исчез в пространстве – так и остался висеть над Пищимухой, недоуменно хлопая своими большими, умными глазами.

Глава 4: Литературное кафе «Сингулярность»

Иннокентий очнулся на полу между стеной, противоположной панели управления, и дверью в аппаратный отсек. Голова гудела так сильно, будто бы он снова стал трезвенником и впервые перебрал со спиртным. Осмотревшись, Иннокентий увидел Бабельянца, который, охая, карабкался на диван. С другой стороны от двери, вытянув ноги и спиной опираясь на электрощит, сидел Дюндель. Он, очевидно, тоже приходил в себя. Антоха, который уже оклемался, стоял за панелью управления.

Пытаясь пошевелиться, Гоблинович обнаружил, что сильно ушиб левую руку. «Ну, по крайней мере стакан держать могу», – усмехнулся он. Стараясь не потерять равновесие, Иннокентий медленно встал на ноги.

– Жив? – спросил Антоха. – Нас, видимо, отбросило на несколько эризенов от Пищимухи. Повезло, что никуда не врезались.

В гараже царил жуткий беспорядок: вещи были разбросаны, а «ласточка» на подъёмнике неустойчиво опустилась вперёд фарами. Корабль двигался с большой скоростью, вокруг была лишь пустота. Гоблиновичу вдруг вспомнилась цитата о том, что на самом деле космос – довольно скучное, однообразное место.

– А где конкретно мы сейчас находимся? – спросил Иннокентий. – Что показывают приборы?

– Ничего не показывают, – хмуро отозвался Антоха. – Дичевтиратель сломан. Я включил радар: поищем что-нибудь сами.

– Послать бы сигнал бедствия… – предложил Иннокентий и тут же осёкся, понимая, что сигнал может перехватить патрульный шаттл. Тогда Антоха потерял бы правдоподобное алиби, а с ним и весь смысл полёта на Пищимуху.

Дюндель к тому времени уже совсем оклемался: на нём не было ни ушиба, ни царапины. Он встал, поправил одежду и вскоре оказался рядом с Антохой. Ребята принялись обсуждать, где именно их выбросило и куда следует двигаться.

Обернувшись, Гоблинович направился было к дивану – и тут же услышал из-за его спинки торжествующий смешок Бабельянца. Иннокентию показалось, что старик сошёл с ума.

– А говёшки-то, оказывается, непростые! – хихикал Бабельянц. – Мудрёные какахи, прав был докторишка! Вот продадим их мундиморийскому императору – и заживём по-человечески… Шубу себе куплю, как у дона Косячелло…

Старик лежал, обняв коробку двумя руками и мечтательно уставившись куда-то в потолок. Ему было абсолютно плевать на то, что корабль занесло непонятно куда, а кислорода осталось немного. Боль в пояснице давала о себе знать, но сейчас, на пороге новой жизни, это не имело никакого значения. Совсем скоро в распоряжении Бабельянца будут лучшие медики! Украдкой он даже подумывал о том, как бы восстановить потенцию. Нужно ведь и с элитными куртизанками пообщаться… Фантазируя, Бабельянц весело смеялся, словно ребёнок в ожидании праздника.

– Вы, дедуля, помолчали бы лучше, – раздражённо сказал Антоха. – Мы из-за вас встряли по самое не балуй, и как теперь выбраться – пёс его знает. Молитесь, чтобы по дороге нам попалась какая-нибудь планетёнка – запас кислорода пополнить. Иначе не понадобятся вам ваши денежки.

– Эх, Антон, – усмехнулся Бабельянц, – без меня твой корабль, избитый лосиными рогами, так и завис бы над Пищимухой… Поэтому скажи спасибо, что я вовремя засыпал какахи в бак. Сами вы и не поверили бы, что на говне корабли ходить могут.

– Очень даже поверили бы! – заявил Дюндель. – Такое уже было в сериале «Космодесант капитана Канта и злобные копирасты».

Гоблинович вспомнил, как однажды, придя к сестре в гости, он случайно увидел одну из серий этого шедевра. Капитана Канта играл перекаченный мужик в берете. Ему предстояло отыскать древний артефакт – «вещь в себе». В конце концов главный герой победил врагов, используя духовные скрепы.

– Вы, Матвеич, баклана-то из меня не делайте, – сердито сказал Антоха. – Из-за кого, спрашивается, мы вообще полезли во всю эту историю? Без Вас и Вашего лосиного дерьма ни я, ни Дюндель ни на какую Пищимуху бы не сунулись.

– В том-то и смысл, – отозвался Бабельянц, – что без меня такие люди, как вы с Дюнделем, так бы и потребляли на своём уровне.

Бабельянц говорил спокойно. Его маразматичная карикатурность внезапно превратилась в тень какой-то издёвки. Антоха остервенело пялился на старика, не в силах понять ни слова из его речи.

– Ты что, дед, – медленно произнёс молодой елдыринец, – совсем офонарел солянку гнать? Фильтруй поток, жадюга старый!

Бабельянц понимал Антоху примерно в той же степени, в какой Антоха понимал его. Старик хотел уже ответить что-нибудь высокомерное, однако его опередил Гоблинович.

– У тебя, Афанасий, бред величия, – произнёс Иннокентий. – Это благодаря профессору мы все имеем возможность потреблять на более высоком уровне, а ты просто придумал способ на этом нажиться.

Антоха с восторгом посмотрел на дядьку. Ему показалось, что Иннокентий наехал на друга за беспредел. «Вот это мужик! – с благодарностью думал Антоха. – Встрял за нормальных пацанов – и ничего, что с виду алкаш малахольный…»

– Всё верно, – заявил Бабельянц, – каждому своё. У профессора есть потребность заниматься наукой, а мне нужны шуба, коньяк и элитные куртизанки. Необходимо, чтобы существовали те, кто изобретает, и те, кто распространяет. Ведь без меня, по сути, этот вшивый докторишка со своим гениальным открытием так бы и помер в неизвестности.

– А он, скорее всего, уже и помер в неизвестности.

– Тем более! Зачем добру пропадать?

Гоблинович усмехнулся. Он понимал, что и сам был не прочь нажиться на чужой интеллектуальной собственности.

– А представь себе, Афоня, – произнёс Гоблинович, – что попалось бы тебе ценное произведение искусства – только вот его никто не купил бы задорого… Стал бы ты ему искать потребителя?

– Я что, по-твоему, совсем дурак?

– А раньше ты, Афоня, другим был. Поэтам всяким мечтал помогать…

– Послушай, к чему этот разговор? Причём здесь поэты, когда мы топливо продавать пытаемся? И вообще, художественная ценность – понятие относительное, а научно-технический прогресс – это то, на чём всегда можно хорошо заработать. Поэтому не к месту, Кеша, твои сравнения.

– Может, и не к месту. Просто я заметил, что раньше ты хотя бы уважал тех, на ком пытался заработать. А сейчас называешь профессора «вшивым». Это что, привычка мелких торгашей презирать интеллигенцию?

Бабельянц смущённо заёрзал. Глядя на него, Иннокентий вдруг понял, почему за последнее время на Кривоцице стало так много дешёвки – начиная с плохого рэпчика и заканчивая пошлыми фильмами. «Дешёвку ведь намного выгоднее продавать, – догадался Гоблинович. – Произвести её несложно, а покупатель всегда найдётся». Только вот как могут разумные создания платить за низкопробный продукт?

Дюндель решил «заморить червячка». Он поднял горбушку хлеба, вытер и принялся жевать. Наблюдая за ним, Гоблинович хотел было провести аналогии – но внезапно его оглушил сигнал радара.

Антоха бросился к панели управления. Дюндель, не переставая жевать, последовал за ним.

На экранах показался аппарат сферической формы, который двигался прямо позади.

– Гы, прикольно, – усмехнулся Дюндель. – Мандаринка сзади наяривает!

– Что ещё за мандарины? – бормотал Антоха, переводя свой взгляд с экранов радара на монитор. – Не видел я ни разу таких аппаратов…

Пассажиры необычного корабля даже не пытались связаться с гаражом. Да и Антоха не горел желанием ни с кем разговаривать. «Может, это вообще беспилотник?» – рассуждал он. Внезапно, словно удар о кирпичную стену, его осенила страшная догадка: что, если гараж занесло в Свободные Художники, и сейчас за ним гонится местный пограничный патруль?

– Мужики, – проговорил он, бледнея, – винтить отсюда нужно: это, походу, уже не Елдыринская Губерния…

– Чиво?! – воскликнул Дюндель, роняя кусок изо рта.

– «Чиво-чиво»! – передразнил Антоха. – Нас, говорю, в Свободные Художники сдуло, а чёртов мандарин – это мусора ихние, усёк?

Дюндель пробормотал какое-то ругательство или свой новый трек. Иннокентий взглянул на мониторы: инопланетный корабль становился всё ближе.

– Гони, гони! – заорал Бабельянц, сотрясая воздух обоими кулаками. – Эти сволочи заберут коробку!

Антоха, склонившись над панелью, попытался прибавить скорости, однако оторваться не удалось.

– Ёперный карась, да чтоб меня леший дрючил! – заорал Антоха. – Нужно подкинуть ещё дерьма!

Дюндель и Гоблинович одновременно бросились к отверстию бака и принялись откручивать винт. Бабельянц тотчас же подскочил к открытому люку и кинул туда часть фекалий.

– Отлично, – сказал Иннокентий, затягивая винт.

Антоха вновь попытался набрать разогнаться, но не тут-то было: корабль, не меняя хода, продолжал двигаться с прежней скоростью.

– Что за… – пробормотал Антоха, панически нажимая на рычаги. – Какого лешего оно сейчас не работает?!

В перспективе показалось бледное сияние. Будто очерчивая громадный объект, оно простиралось за пределы видимости. Внутри этого пространства не было ничего, кроме серповидной мерцающей полоски. Внезапно Антоху настигло прозрение: корабль неумолимо двигался навстречу одному из самых опасных и загадочных космических объектов.

– Всё, кранты, – в ужасе прошептал Антоха. – Это, мать его, жерло пространства-времени!

Обезумев от безысходности, покрывая ругательствами всё, что только можно себе представить, он стал ещё сильнее напирать на устройства управления; сообразив, что происходит, Дюндель принялся ему помогать… Елдыринцы знали: в туннель можно пройти, только если корабль двигается на определённом топливе – иначе живыми не выбраться. И этим топливом был вовсе не перзюзий акакия.

Старик, побледнев, застыл в обнимку со своим сокровищем. Корабль-преследователь остался далеко позади, но это теперь не имело никакого значения. Иннокентий подумал о том, что под занавес негоже суетиться. Мир показался ему гротескным, будто вылепленным из пластилина. Беготня, которой предавались Антоха и Дюндель, выглядела смехотворной. Появилось, однако, желание, чтобы всё закончилось поскорее. Внезапно, оглядывая кабину, Иннокентий увидел испуганные глаза Бабельянца. Старик, осунувшись, вопросительно смотрел, отказываясь верить происходящему.

– Не грусти, Афанасий, – приободрил его Гоблинович. – Возможно, внутри этой чёрной дыры мы найдём прекрасный мир с океанами коньяка… А на берегах из шуб там возлежат элитные куртизанки…

Бабельянц внимательно выслушал и даже не удивился. Он только пару раз в жизни слыхал о том, что в природе существуют жерла пространства-времени, через которые можно преодолевать тысячи эклов за пару часов. В Елдыринской Губернии не было ни одного такого объекта.

– Хотелось бы мне, Кеша, верить во все эти океаны коньяка и шубные горы, – задумчиво проговорил Бабельянц. – Но, боюсь, после смерти я ничего этого не заслуживаю.

Между тем гараж продолжал лететь прямиком в сияющую неизвестность. Внезапно корабль-преследователь появился снова и теперь спокойно летел за гаражом.

Антоха, бросив рычаги, повернулся к дивану. Взгляд его, полный отчаяния и ненависти, был устремлён на Бабельянца.

– Что, сука, доволен? – взбешённо проговорил елдыринец, сжимая кулаки. – Доволен, гад, что нормальных пацанов подставил?!

Старик был неподвижен. Его сморщенные пальцы продолжали сжимать коробку, оставляя на ней мелкие вдавленности. Выражение испуга на его лице сменилось какой-то стоической гримасой.

– Молчишь, сволочь? – не унимался Антоха. – Молчишь, падла?! Сам, небось, пожил в своё удовольствие, а нам, как скотам, теперь подыхать из-за тебя приходится?

– Оставь деда в покое, – произнёс Гоблинович. – Ты на всё это добровольно подписался – ещё и выгоду хотел поиметь. Так что веди себя достойно хоть напоследок, раз уж человеком достойным не вырос.

Антоха изумлённо посмотрел на дядьку. Внезапно корабль затрясло. Границы жерла пространства-времени, которые издалека напоминали расплывчатую полосу, приблизились. Теперь это была уже не полоса, а мерцающая туманность, куда погрузился гараж.

– Не втюхивай мне свои проповеди, – проговорил Антоха, резко обернувшись лицом к Иннокентию. – Я, может, потому достойным не вырос, что растил меня алкаш-неудачник!

Гоблинович усмехнулся: ответить было нечего.

Тем временем корабль оказался в гравитационном поле жерла пространства-времени. Гоблинович вспомнил, что где-то слышал об «эффекте макаронизации» – явлении, при котором любой предмет, укоторый находится у границ сверхмассивного объекта, бесконечно вытягивается в длину. Внимательно осмотревшись, Иннокентий не обнаружил ничего подобного. Корабль двигался прямо в пасть космического монстра.

Матерясь, Антоха предпринял последнюю – отчаянную и безнадёжную – попытку замедлить ход корабля. Разумеется, ничего не вышло. Содрогаясь от бессильной злобы, он вновь посмотрел на Бабельянца и двинулся к нему, готовый выместить на нём свою ярость.

– Ну всё, сука, молись, – мрачно произнёс Антоха. – Прибью, падла!

– Только давай побыстрее, – глухо отозвался старик. – Тебе и самому недолго осталось.

Антоха направился к нему – тут же отлетел назад: корабль вдруг рвануло с огромной силой. Вслед за Антохой к панели управления покатились Дюндель, Гоблинович, диван с обезумевшим Бабельянцем… Кабину осветила яркая, ослепляющая вспышка, после чего всё стихло – ошеломлённо и всеобъемлюще.

– Посмотрите, – прошептал Дюндель, указывая на монитор, куда подавалось изображение задней камеры.

Потрясённые, елдыринцы подняли глаза и обомлели: позади, на границе жерла пространства-времени, горел их собственный корабль. Горели они сами.

Бабельянц непроизвольно вскрикнул. Впереди – там, где находилось само жерло – зияла пространственная воронка, окружённая полусферическим сиянием. Корабль, накренившись, размеренно двигался в пробоину реальности – и одновременно погибал у горизонта событий жерла.

– Это что за чертовщина?! – испуганно произнёс Антоха.

Послышались тихие всхлипывания. Антоха обернулся и изумлённо посмотрел на Дюнделя. Тот, закрыв рот ладонью, плакал о своей несчастной судьбе.

– Полегли пацаны, – приговаривал Дюндель, вытирая щетину на подбородке, – не повезло, не фартануло…

Сбитые с толку, елдыринцы ошарашенно переглядывались.

– Дюндель, – осторожно произнёс Гоблинович, – так мы же, вроде бы, здесь…

– Какое «здесь»?! – воскликнул Дюндель, тыча пальцем в монитор: – Вы что, не видите?! Мы там!

Внезапно, словно бы появившись из ниоткуда, на мониторе показался тот самый загадочный корабль сферической формы. Елдыринцы молча следили за тем, как он, приблизившись к горизонту событий, раздвоился, оставив одну из своих копий гореть. Другая копия, отделившись, продолжала спокойно двигаться за гаражом.

– Вот же ё моё… – озадаченно произнёс Антоха.

Внезапно послышался сигнал радиосвязи. Антоха включил микрофон.

– Эй, вы, на непонятной посудине! – проговорил чей-то басище. – Немедленно назовите себя!

Фраза была сказана на общегуманоидном языке, который изучали на всех мало-мальски приличных планетах. Елдыринцы испуганно замерли. Оба аппарата летели друг за другом, не сближаясь и не отдаляясь ни на секунду. Внешний горизонт был пройден. Границы внутреннего горизонта смутно проглядывались впереди. Что-то подсказывало Антохе: стоит только перейти эту черту, и шаткое равновесие изменится в пользу незнакомцев.

– Мы знаем, что Вы там, – произнёс уже другой преследователь, голос которого был ближе к баритону. – Почему вы молчите? Вы что, мундиморийские шпионы?

Внезапно Бабельянц, кряхтя, подполз к устройству радиосвязи.

– Никакие мы не шпионы! – заявил он прямо в переговорную панель. – Шпионы, если хотите знать, летают на дорогих машинах и пьют мартини. А у нас на всё это пока ещё денег нет!

– Знаем мы вас, конспираторов! – скептически произнёс незнакомец. – Настоящий шпион никогда ни в чём не признается! Хотя корабль ваш и вправду слишком уж неказистый....

– А сами вы случайно не шпионы? – неожиданно спросил Бабельянц.

Незнакомцы, похоже, впали в недоумение.

– Погодите! – сурово проговорил первый, «контрабасовый», переговорщик. – Мы до вас ещё доберёмся…

– Это мы до вас доберёмся! – угрожающе отозвался Бабельянц. – Ух, доберёмся – мало не покажется!

Газовая дымка, приближаясь, открывала изумлённым путникам своё мягкое, почти сверхъестественное сияние. Внимательно приглядевшись, можно было заметить едва уловимое, зачарованное движение этой мерцающей пелены вокруг некоего скрытого центра. Затаив дыхание, елдыринцы ждали. Радиомолчание не сулило им ничего хорошего. Антоха и Дюндель напряжённо переглядывались. Бабельянц взволнованно тискал коробку, а Гоблинович всё смотрел, как постепенно их корабль погружается в светлые объятия внутреннего горизонта.

Внезапно елдыринцы ощутили лёгкий толчок. Движение гаража замедлилось. Из-за внешних границ огромным брюхом начал «выныривать» инопланетный аппарат. Он был больше гаража как минимум вдвое. Приблизившись к елдыринцам, он остановился, будто наблюдая за ними с издевательской ухмылкой. Оба аппарата, очевидно, попали в ту область жерла пространства-времени, где вновь стало возможным самостоятельное движение. Впереди сияло яркое кольцо. За ним проглядывался светлый, вращающийся коридор.

Внезапно одна из частей сферического корабля отодвинулась набок. За ней обнаружилась полость, и внезапно елдыринцы увидели что-то наподобие лазерного прицела. Обезумев от ужаса, они бросились под приборную панель; в ту же секунду гараж содрогнулся и, чуть накренившись, застыл… Далее последовала тишина.

– Ага, попались! – донёсся из радиоприёмника торжествующий баритон. – Ну, и кто здесь теперь кому покажет? Вы, дорогуши, пойдёте с нами!

– Мы не дорогуши! – завопил Бабельянц. – Мы крутые парни!

Сферический корабль направился к кольцу. Гараж повело в сторону и тут же потянуло вслед за ним. Теперь было ясно, что елдыринцы оказались в некоем «гравитационном лассо».

Пространство, которое их окружало, представляло собой коридор. Его стены вращались против часовой стрелки. Далеко впереди виднелся источник света – сияющее жёлтое блюдце с тёмной серединой. Сфера тащила гараж, словно пса на поводке, и «крутым парням» не оставалось ничего другого, кроме как ждать своей участи.

– Люди добрые, а куда вы нас везёте? – по-хорошему спросил Гоблинович.

– В литературное кафе «Сингулярность», – ответил «контрабасовый» незнакомец. – Будем вас просвещать и образовывать.

– Литературное кафе – это хорошо, – облегчённо вздохнул Иннокентий. – Я и сам, кстати, немного литератор…

– Представляться нужно было, когда спрашивали. А теперь сидите и молчите в своём сарайчике.

Сферический корабль свернул влево. Спустя несколько эклов – так, по крайней мере, показалось пленникам – вдалеке проступили силуэты тёмных строений. Они висели над сияющей бездной в одном из «карманов» расплывчатого коридора.

«Парящий город!» – восторженно подумал Иннокентий и тут же, приблизившись, осознал свою ошибку. Чудесный мираж оказался всего-навсего конструкцией из нескольких кораблей, пришвартованных друг к другу.

На подлёте к первому из кораблей в цепочке – грузовому гиганту – сфера остановилась. Догадываясь, что сейчас последует радиобеседа, Антоха попытался найти необходимую волну. Вскоре пленники услышали знакомый голос.

– «Фёдор Михалыч», я «Эрих-Мария», – говорил тот, что побасистее. – Прошу стыковки.

– Это, наверное, их имена! – воскликнул Дюндель. – Ну, в смысле, этих двоих…

– «Эрих-Мария», я «Фёдор Михалыч», – донеслось откуда-то с противоположной стороны беседы. – За счёт чего публикует свои произведения писательница Любовь Олеговна Богатыймуж?

– За счёт того, что она ортопед-стоматолог, – ответили с борта «Эрих-Марии».

– Принято, стыковка разрешена.

– Только откройте четвёртый шлюз: с нами пленники, – сказал баритон.

Елдыринцы молча наблюдали за тем, как неторопливо поднимается затвор шлюза. Необъятная громадина приготовилась употребить в себя два небольших судна.

– Они, видать, космическая мафия, – предположил Антоха. – А Фёдор Михалыч у них за главного.

– Конечно, мафия! – усмехнулся Иннокентий. – У них даже литературная гостиная имеется…

– Ребята, ребята, они ведь отберут коробку! – испуганно воскликнул Бабельянц. – Нужно срочно что-нибудь придумать!

Антоха покосился на него с выражением озлобленной досады. Пытаясь побороть в себе тошный страх, он надеялся как-нибудь договориться с «главным мафиози». Однако нужные слова всё не приходили на ум. Елдыринский корабль, войдя в шлюз, опустился на пол. Сфера продолжала парить в воздухе. Яркая полоса внешнего излучения под механическими воротами становилась всё меньше, пока, наконец, совсем не исчезла. На некоторое время пространство шлюза погрузилось в темноту. Путники ждали, когда откроется внутренний затвор. Он оставался герметичным до тех пор, пока внешние ворота не были полностью заблокированы.

Наконец глухая металлическая заслонка начала медленно подниматься. Взору пленников явилось огромное помещение с полукруглыми пристеночными нишами, где находились корабли сферической формы. Одна из ниш пустовала, и её тут же занял «Эрих-Мария». Гараж оставался на прежнем месте. В ту же минуту открылись очередные механические двери. Оттуда с автоматами наперевес появились гуманоидные существа – широкоплечие, здоровенные, с красноватой кожей и массивными щетинистыми подбородками. Было их порядка десяти или пятнадцати. Двигаясь один за другим в два ряда, они быстро окружили гараж и застыли, ожидая приказа.

– Пресвятой Герасим Остоженский! – воскликнул Бабельянц. – Вот так махинища!

– Это качкоиды, – проговорил Антоха, бледнея. – Видать, нам и правда конец…

«Эрих-Мария» опустил свой трап. Из кабины вышли двое: немыслимых размеров качкоид в рыжей куртке и худощавый кареглазый тип заурядной человеческой наружности. Приблизившись к гаражу, незнакомцы остановились прямо напротив вывески «СТО Гараж Автозапчасти».

– Это они! – произнёс Дюндель. – Эрих и Мария!

– Ага, – подтвердил Антоха. – Только вот Мария какая-то страшненькая…

«Эрих», похоже, что-то говорил, обращаясь в камеру. Ничего, разумеется, не было слышно. Время от времени качкоид ставил руки на пояс и как будто ждал ответа.

– Может, просто останемся здесь? – полушутя спросил Гоблинович. – Пускай сами нас вытаскивают, если им это интересно.

– Здесь, дядя, выпить больше нету, – отозвался Антоха. – Поэтому придётся тебе лезть наружу.

Гоблинович покосился на пустые банки, раскиданные по всем углам кабины. Тем временем «Эрих» показывал в камеру какой-то аппарат, угрожающе потрясывая им в воздухе. Елдыринцы тут же догадались, что это был инструмент для резки металла.

– Гараж резать не дам! – воскликнул Антоха.

Сорвавшись с места, он направился к выходу и принялся его распечатывать.

– Ребята, а как же коробка? – простонал Бабельянц. – Давайте скажем, что это удобрения!

Дверь гаража теперь находилась выше той поверхности, на которой он стоял. Держа обе руки над головой, Антоха спрыгнул. За ним, растопырив в воздухе короткие пальцы, уморительно плюхнулся верный Дюндель. Бабельянца, словно перепуганного кота, пришлось доставать одному из качкоидов. Последним шёл Иннокентий.

– Проверьте радужки, – приказал альфа-качкоид.

Один из солдат приблизился к пленникам и по очереди приставил иридосканер к правому глазу каждого из них. После этого елдыринцев построили в ряд, тщательно обыскали и снова провели над ними каким-то прибором. У Бабельянца грубо отобрали коробку – притом что он до последнего не хотел отдавать её в руки солдата. Тот, заглянув под крышку, оглядел какахи. Сбитый с толку, он вопросительно уставился на бледного, взъерошенного старика.

– Вы уж не серчайте, ребятки, – объяснил Гоблинович, – дед наш давно маразматик: вообще ничего не соображает. А в коробке лежат какахи его любимого овцеслона. Тот, бедняга, на позапрошлой неделе сдох…

Качкоиды, нахмурившись, устремили на Иннокентия подозрительные взгляды. «Эрих» что-то сказал им на непонятном языке, после чего трое или четверо полезли внутрь гаража. Худощавый тип направился за ними. Солдат, который отнял у Бабельянца сокровище, брезгливо сунул его обратно.

– Он теперь везде их за собой таскает – какашки эти засохшие, – продолжал Гоблинович, наблюдая за тем, как приближается к нему исполинская фигура альфа-качкоида. – Мы даже обещали отвезти его на Планету Клонирования Питомцев по Экскрементам… Только Вы не говорите ему, что такой планеты не существует.

Подойдя ближе, альфа-качкоид остановился. У него были тёмные волосы, бритые виски и чуть раскосые глаза.

– Такая вот история, – заключил Иннокентий. – А Вы случайно не Фёдор Михалыч?

Наблюдая за дядькой, Антоха болезненно напрягся. Видя, как запросто Иннокентий общается с «паханом» космических головорезов, молодой елдыринец снова почувствовал уважение. Дюндель тоже смотрел на Гоблиновича широкими глазами, вытянувшись из-за спины какого-то солдата. Бабельянц был неподвижен, словно восковая фигура.

– Нет, я точно не Фёдор-Михалыч, – проговорил альфа-качкоид, и Гоблинович тут же узнал «басистого» переговорщика. – Не нравится мне его мрачное морализаторство… А ты, умник, расскажи мне, кто вы такие и откуда взялись.

– Старокозлищенские мы, – как-то совсем уж по-деревенски произнёс Гоблинович, – планета Кривоцица, что в Елдыринской Губернии – может, слыхали? Там ещё неподалёку акакий добывают, и самогон там хороший… А сюда, в Свободные Художники, нас, видать, случайно занесло.

Качкоид изменился в лице. Смутившись этой переменой, Гоблинович заметил, что и солдаты пришли в какое-то странное недоумение.

– Ладно, – произнёс, наконец, качкоид, – разберёмся… Ведите их на «Айн Рэнд», у нас мало времени.

– Куда, простите? – испуганно спросил Гоблинович.

– К нашему лидеру.

Их путь проходил через весь грузовой корабль насквозь – длинными коридорами жилых сегментов, далее – в обход командного пункта, который находился в самом центре огромной конструкции. «Фёдор Михалыч» был предназначен для перевозки космических аппаратов меньшего размера. Основной объём корабля занимали открытые площади, подобные тому «ангару», в котором елдыринцы оказались сразу же после прибытия. Многие из них были переоборудованы, а пространства служили складами.

На глаза пленникам попадались гуманоиды различных рас: исполинские качкоиды, истинно люди – человекоиды елдыринской наружности, тучные смугловатые ниби, ириасцы с грубыми чертами, худощавые зумбуляне… «Ну и разнообразие!» – думал Гоблинович. Он едва мог поверить в то, что все человеческие расы – один и тот же биологический вид. Встречались и такие создания, чью расу невозможно было определить. Тогда Иннокентий понимал: это были метисы – плоды межрасового соития.

Иногда он замечал созданий с вытянутым черепом, глаза которых почти не имели белков. Ростом они заметно уступали качкоидам, но в среднем были выше истинно людей. Пропорции их тел отличались от елдыринских чуть удлинёнными конечностями и более узким расположением костей таза. Гоблинович знал: так выглядят мундиморийцы. «Неужели мы в Мундиморе?!» – дивился елдыринец.

Корабли соединялись при помощи специальных коридоров, которые Гоблинович мысленно окрестил «тамбурами». Во время взлёта они складывались внутрь. На протяжении всего пути он насчитал три «межкорабельных» коридора. Логово состояло как минимум из четырёх базовых кораблей и «москитного флота», который находился внутри. Остальные аппараты были меньше «Фёдор Михалыча», а «Айн Рэнд» и вовсе представляла из себя небольшой манёвренный крейсер. По дороге альфа качкоид то и дело переговаривался с кем-то через коммуникатор. Дюндель был абсолютно уверен в том, что его с товарищами ведут к какому-то дилеру. Обогнув командный пункт «Айн Рэнд», конвой свернул в небольшое помещение. Это и был кабинет главаря космической банды.

Пленников вводили по очереди, и первым из них шёл Антоха. Увидев того самого «лидера», которому подчинялись качкоиды, елдыринец испытал судорогу ужаса. «Всё, кранты», – подумал несчастный… Лидером оказалась баба.

Когда все пленники вошли в кабинет, женщина встала из-за стола, продолжая опираться на него фалангами своих длинных пальцев. Это была уже не молодая, но довольно статная темноволосая мундиморийка с тонкими чертами лица и яркими зелёными глазами. Наклонив голову, женщина внимательно рассматривала елдыринцев. Гоблинович заметил кобуру у ней на поясе поверх приталенного жакета.

– Вот, Хельмимира, привёл тебе пленничков, – сказал альфа-качкоид. – Летели прямо к базе. Говорят, случайно сюда занесло… А один вообще думает, что попал в Свободные Художники.

Отодвинув своё кресло, мундиморийка вышла из-за стола и приблизилась к Дюнделю, который приходился ей по плечи. Бедняга и не думал сопротивляться, когда она расширила веки его правого глаза и принялась разглядывать радужку.

– Похоже, это действительно человек… – вздохнула Хельмимира, отпуская свою жертву. – Они ещё не научились делать такие натуральные глаза для биороботов. Вы всех осмотрели?

– Всех. Они точно люди, – проговорил качкоид.

– Тогда устройство слежения где-то на корабле.

– Корабль сейчас обыскивают мои ребята. С ними остался Гардиальд.

– Этих людей тоже обыщите более тщательно.

– Да куда уж тщательнее!

– Нужно скорее понять, что с ними делать. Армия генерала Зугарда появится здесь раньше, чем я предполагала.

– Сколько времени у нас есть?

– Зугард окажется у входа в жерло через пять джоселинских минут. Учитывая искажение времени, у нас два часа, чтобы убраться.

На столе, помимо клавиатуры, находились ещё несколько предметов – небольших, овальных и гладких. «Интересно, что это?» – думал Гоблинович. Слушая разговор мундиморийки с качкоидом, он всё пытался вставить свои пять копеек. Ему хотелось убедить Хельмимиру в том, что елдыринцы безопасны и бесполезны. Он понимал, что жадность привела их с друзьями прямо в центр какого-то инопланетного конфликта. «Попали так попали, – сокрушался Гоблинович. – И как теперь свои шкуры спасти?» В глубине его души таилась смутная надежда, что при обыске ничего не найдут. Иннокентия мучил вопрос, где же они всё-таки находятся. А ещё сильнее ему хотелось узнать, почему это место называется литературным кафе.

– В материализаторах сейчас заканчивают сбор чистого энтузиазма, – сказала Хельмимира, всё ещё находясь возле скованного наручниками Дюнделя. – Выступаем через сорок минут, когда все баки будут наполнены… Кстати, а что в коробке у старика?

Притихший Бабельянц испуганно вздрогнул и покрепче прижал сокровище к себе.

– А в коробке у старика, представь себе, фекалии, – ответил качкоид. – Говорят, маразматик…

Хельмимира прищурилась и внимательно осмотрела Бабельянца. Тот попытался изобразить из себя сумасшедшего. Один глаз его начал дёргаться, и получилось довольно правдоподобно. Узкая дверь кабинета неожиданно открылась, и на пороге показался тот самый худощавый тип, который прибыл вместе с качкоидом.

– Ну как, нашли что-нибудь? – спросила Хельмимира.

Гоблинович помнил, что типа назвали «Гардиальд». Остановившись, Гардиальд многозначительно смотрел на пленников. Вид у него был смущённый и огорошенный, будто бы он только что увидел привидение.

– Да говори же! – нетерпеливо воскликнула мундиморийка.

– Их корабль… – в растерянности произнёс Гардиальд, переводя дыхание. – Там нет двигателя на чистом энтузиазме…

Над кабинетом повисла напряжённая пауза. Альфа-качкоид, который до этого стоял у стены в расслабленной позе, мгновенно изменил выражение лица и двинулся вперёд. Хельмимира резко обернулась к елдыринцам и по очереди обвела их цепким, испытующим взглядом. Остановив его на Гоблиновиче, она решительно двинулась к нему.

– Ты! – проговорила она, сверкнув глазами. – Отвечай: как вы прошли через внешний горизонт?

Теперь Гоблинович видел едва заметную морщину, которая зигзагом проходила между бровями женщины.

– Мадам! – элегантно обратился он к Хельмимире. – Всё началось с того, что мы летели за поросятами на ярмарку в Свободные Художники, и у нас неожиданно сломался дичевтиратель…

– Не заговаривай мне зубы! – бесцеремонно оборвала его Хельмимира. – Или ты добровольно скажешь, что сообщает вашему кораблю нулевую массу, или эту информацию достанут из тебя другими способами!

От ужаса Иннокентий готов был провалиться в нижний отсек «Айн Рэнд». Однако внезапно посреди тишины раздался высокий, резкий сигнал коммуникатора на груди Хельмимиры. Это заставило елдыринца вздрогнуть, а Хельмимиру – ответить на вызов.

– Сбор чистого энтузиазма окончен, – послышалось из динамика. – Обновились данные с разведывательных аппаратов. Генерал Зугард будет здесь через четыре джоселинских минуты.

– Наполняйте топливные баки на максимум, – сказала Хельмимира. – Пусть все экипажи займут свои места.

После короткого «будет сделано» связь прервалась. Хельмимира, приподняв подбородок, посмотрела на качкоида.

– Нужно выступать, – решительно заявила она. – Пленных возьмём с собой: допросим их по дороге или когда прибудем на место. Подготовьте их корабль для безопасной транспортировки: на борту должны быть ответы.

– Наверное, должны быть, – согласился Гардиальд. – Но мы пока нашли только перевёрнутую мебель и образцы отупляющего искусства…

– И говёхи в топливном баке, – исподтишка заметил кто-то из солдат, едва сдерживая скабрезное хихиканье.

Услышав последнюю фразу, Хельмимира невольно повела бровью.

– Давайте на всякий случай их разделим, – произнесла она, немного подумав, и, указывая на Бабельянца с Гоблиновичем, по-хозяйски добавила: – Эти двое полетят со мной в скрытом отсеке «Фёдор-Михалыча». Остальных поместите на «Айзека» и выделите им надёжную охрану.

Выходя из кабинета, Гоблинович думал о том, что в литературе сильные женские персонажи вызывают у читателя зависть и раздражение, а слабые – жалость и презрение. Во рту у него было сухо, и очень хотелось пить. Сзади, прижимая «ответы» к груди, семенил Бабельянц. За ним шагал невозмутимый Дюндель. Антоха на этот раз шёл последним. Он был обескуражен тем, что суровые качкоиды терпят бабу в качестве лидера. Пропустив конвой вперёд, альфа-качкоид также направился к выходу.

– Исаак! – окликнула его Хельмимира.

Обернувшись, он остановился.

– Пошлите разведывательный аппарат к выходу из жерла, – сказала мундиморийка. – Я снова хочу убедиться, что нам не готовят засаду.

– Ты параноик, – усмехнулся Исаак. – Мы уже несколько раз отправляли к гейзеру беспилотники.

– Отправьте их туда снова, – настойчиво произнесла Хельмимира. – И, знаешь, лидеру космических партизан просто необходимо быть параноиком.

Глава 5: Космические партизаны

С пленниками обращались довольно сурово, однако им всё же дали немного воды и средство для профилактики лучевой болезни. Хитрый Бабельянц выпросил ещё и противовоспалительную мазь. Оказавшись на «Айзеке», конвой разделился. Антоху и Дюнделя забрали на верхний ярус, в то время как Бабельянц и Гоблинович продолжили путь обратно на «Фёдор-Михалыча». Вскоре оба елдыринца оказались в потайной камере, которая была замаскирована под одну из генераторных кабин. Осмотревшись, Иннокентий посмел-таки спросить у конвоира:

– Уважаемый, а почему это место называется литературным кафе?

Вооружённый качкоид медлил, будто бы раздумывая, следует ли вообще разговаривать с пленником. Однако, вероятно, он всё же углядел что-то располагающее в облике выпивохи.

– Мы совершенствуем свой ум постоянным чтением, – произнёс охранник, помолчав.

– А это, простите, какая галактика? – продолжал допытываться Гоблинович.

– Галактика Серьёзные Щи. Хотя, если честно, не такие уж они и серьёзные…

Согласно плану Хельмимиры, корабли партизанского флота готовились расформировать «кафе» и отсоединиться от сингулярного реактора. Потом, двигаясь по цепочке, они должны были направиться к гейзеру – области, где из во внешнее пространство выбрасывается материя и энергия. У гейзера партизаны планировали остановиться и покидать жерло по одному, чтобы не привлекать к себе внимания. Так аппараты смогли бы рассредоточиться и в конце концов улететь на разные базы.

Грузовые суда – «Айзек» и «Фёдор Михалыч» – имели фиктивный груз на случай проверки в патрульных зонах. Остальные «базовые» аппараты «литературного кафе» были мундиморийские крейсера – быстроходные корабли в форме вытянутых сфероидов. Основную же часть «москитного флота» составляли мирные пассажирские суда. Ко всем из них были самостоятельно прилажены мощные двигатели и боевые орудия; партизаны позаботились о том, чтобы скрыть их всевозможными способами. Также приходилось прятать и гравитаторы – устройства наподобие того, каким «Эрих-Мария» тащил гараж на базу. Обычный гравитатор состоял из блокатора и гравитационной тяги. Блокатор создавал вокруг объекта специальное поле, из которого было не выбраться. Он работал на белиберде – редкой и очень дорогой субстанции. Помимо крейсеров, у партизан были и другие военные суда, в основном трофейные. Многие из них достались Хельмимире ещё в ходе восстания генерала Кермунда. С каждой серьёзной схваткой их оставалось всё меньше. Путешествовали партизаны под фальшивыми документами.

Когда все приготовления были окончены, флот партизан тронулся с места. Первым шёл «Айзек», за ним следовала целая эскадрилья аппаратов наподобие «Эрих-Марии», далее – «Айн-Рэнд» … Последним в цепочке был «Фёдор-Михалыч», на борту которого находилась Хельмимира. Ей не терпелось поскорее увидеть гараж и допросить пленников. Путь, который она выбрала, проходил вдалеке от важных объектов и патрульных зон. Внешность Хельмимиры, как врага империи, была известна каждому комиссару; путешествуя, мундиморийка часто пряталась в потайные каюты на кораблях, замаскированные под блок в аппаратном отсеке. Иногда она передвигалась на «Мэри Шелли» – своём личном аппарате.

Хельмимира тщательно осмотрела елдыринский корабль и сама перепроверила, нет ли от него подозрительных сигналов. Однако всё было без толку: проклятый сарайчик оставался невинен и молчалив. Тогда Хельмимира позвала нескольких толковых ребят, чтобы те разобрали панель управления; впрочем, внутри неё тоже ничего не нашлось. Кто-то предположил, что чудесная технология располагается в основании корабля, и его нужно приподнять; кто-то даже предлагал осмотреть двигатели – однако и для этого необходимо было было полностью разобрать судно… В конце концов, исследование отложили до прибытия на базу. Кроме всего прочего, Хельмимиру интересовал состав сплава, из которого был изготовлен гараж. «Если не получим информацию от этих гуманоидов – придётся доставать рентгенофлуоресцентный спектрометр», – думала Хельмимира, готовясь отправиться к пленникам.

Когда она вошла в каюту вместе с двумя своими охранниками, старик лежал на пристеночной койке, а Иннокентий рылся в выдвижном ящике жестяной тумбы. Услышав, что открываются двери, Бабельянц вскочил.

– Потеснитесь, господа, – заявила Хельмимира, усаживаясь на единственный стул в каюте. – Не вы одни сегодня путешествуете первым классом.

Понимая, что надо изображать невменяемого, Бабельянц тут же напустил на себя безумный вид. Смущённый, Гоблинович испуганно пялился на похитителей. В руках у него была небольшая вещица, похожая на половинку сливы; Иннокентий нашёл её в ящике за секунду до того, как на пороге появились партизаны.

– Что, книги интересуют? – спросила Хельмимира, кивая на странный предмет. – Здесь, по-моему, есть и мои публикации…

– Несколько запрещённых статей о деградации современной массовой культуры, – подсказал один из качкоидов.

– Точно, – усмехнулась Хельмимира. – Спасибо, Олаф.

– Я извиняюсь, а как их читать? – спросил Иннокентий. – Наверху только пара закорючек…

– Давай покажу, – буднично сказала мундиморийка, протягивая руку.

Иннокентий робко приблизился к Хельмимире и положил незнакомый предмет в её ладонь.

– Возможно, ты просто придуриваешься, как и твой приятель-симулянт, – произнесла Хельмимира, покосившись на Бабельянца. – Но если ты и вправду не умеешь этим пользоваться, то, смотри, здесь внизу есть кнопка активации…

Она поставила предмет на тумбу, и в то же мгновение из небольшой борозды на его поверхности появилась голограмма. Она изображала мундиморийский текст.

– Это называется «лайка» – портативный носитель информации. Перелистываешь, касаясь пальцем, – объясняла Хельмимира, в то время как в воздухе перед ней мелькали страницы.

– Вот так чудеса! – бормотал Бабельянц. – Это ж какое сильное колдунство!

Оба качкоида рассмеялись. Хельмимира продолжала искать переводы текстов на общегуманоидный язык. В отличие от мундиморийского, он считался разговорным наречием и был понятен даже выходцам из отсталых регионов.

– Вы старика не слушайте, – проговорил Иннокентий. – Сами мы старокозлищенские, а дед и вовсе малограмотный… Откуда нам понимать, колдунство оно или нет?

Качкоиды снова разразились громким хохотом. Иннокентий почувствовал, что вжился в роль. Невольно вспомнилась работа в театре. Хотя, сказать по правде, вся эта игра в неотёсанных мужиков не была таким уж лицедейством… Гоблинович пародировал себя самого – и это было забавно.

Внезапно раздался сигнал коммуникатора на груди Хельмимиры. Качкоиды прекратили смеяться и беспокойно переглянулись.

– В чём дело? – спросила Хельмимира, отвлекаясь от книги. – Что-то срочное?

– Пришли данные разведывательных дронов, – послышалось из динамика.

– Всё чисто?

На том конце повисла тревожная пауза. Качкоиды сосредоточенно застыли, навострив уши.

– Впереди нас ожидает засада, – проговорил невидимый собеседник. – На выходе из жерла пространства-времени замечен имперский флот.

Сердце Гоблиновича мгновенно ушло в пятки. Мелькнула надежда, что враги партизан могли бы освободить его и остальных елдыринцев из плена – однако опыт показывал, что милости от вооружённых людей ждать не стоит. Бабельянц сидел на лежанке, выпучив глаза.

– Сколько их? – спросила Хельмимира.

– Порядка ста аппаратов, – ответили из динамика. – Возможно и больше.

– Войска генерала Зугарда уже пересекли внешний горизонт?

– Да, Хельмимира. Мы окружены.

– Остановите корабли. Я поднимаюсь на мостик.

Свернув голограмму, Хельмимира встала. «Эти двое идут с нами», – бросила она качкоидам, указывая на елдыринцев, и, развернувшись, зашагала к выходу.

Командный пункт «Фёдор Михалыча» находился в самом центре корабля. За панелью управления сидели несколько пилотов; кабину охраняли вооружённые партизаны. Оказавшись на мостике, Хельмимира направилась к мониторам; те, кто пришли с ней, расположились возле. Бабельянц и Гоблинович робко стали в углу. Иннокентий ожидал встретить альфа-качкоида, которого он по наивности принял за Фёдора Михалыча, однако ни его, ни человека по имени Гардиальд елдыринец так и не увидел. Ни Хельмимира, ни её подручные не обращали внимания на пленников. В какой-то момент Гоблиновичу стало ясно, что они с Бабельянцем предоставлены сами себе.

– Вот попали так попали! – произнёс Бабельянц, едва не плача.

Хельмимира связалась с кем-то на другом судне, и Иннокентий различил знакомые голоса.

– …объявим эвакуацию на «Айзеке» и отправим его вперёд всего флота, – говорила Хельмимира. – За ним пойдут аппараты с наибольшей огневой мощью, которые прикроют остальных…

Замерев, Гоблинович внимательно слушал. От волнения мысле его путались; иногда он даже не мог различить слов – но кое-что всё же удалось понять. Хельмимира предложила следующее: корабли должны были стыковаться с «Айзеком» по очереди. Каждому из них предстояло забрать определённое количество пассажиров – исходя из грузоподъёмности. Тех, кто остался, решили вывезти на «Фёдор Михалыча» специальным челноком. Тот, кто будет покидать «Айзека» последним, направит его к выходу из жерла. Двигаясь на автопилоте, грузовой корабль послужит щитом, под прикрытием которого остальные аппараты получат возможность отстреливаться.

«Вот тебе и конструктор!» – дивился Гоблинович, думая о плане Хельмимиры.

– Начинайте! – приказала мундиморийка.

Из-за того, что «Фёдор Михалыч» шёл замыкающим, наблюдать рокировку было невозможно. Склонившись над переговорной панелью, Хельмимира контролировала процесс по радиосвязи. Наконец, все пассажиры «Айзека» оказались на других судах; тогда Хельмимира спросила, готовы ли орудия… Ответ был положительный, и Хельмимира приказала начинать операцию. «Айзек» не мог долго принимать на себя огонь – однако это обеспечило бы прорыв хоть какой-то части партизанского флота.

Иннокентий почувствовал, как «Фёдор Михалыч» тронулся с места. Елдыринец видел, что изображение на главном экране охватывало десяток аппаратов, которые шли впереди. «А что, если военных там вдруг не окажется? – представил себе Гоблинович. – Жерло, однако, меня намного меньше испугало…»

На мониторе показался кусок тёмного пространства, окружённый сияющим кольцом. В какой-то момент Иннокентий заметил, что впереди почти не осталось кораблей.

– Орудия на полную мощность! – приказала Хельмимира. – Готовимся выйти из гейзера!

Увидев первую вспышку, Иннокентий содрогнулся. За ней последовали вторая и третья… Впрочем, космические сражения представлялись ему намного более зрелищными. «Фёдор Михалыч» прибавил ходу, и гейзер начал стремительно приближаться. Показался остов разрушенного «Айзека», за которым прятались несколько кораблей. Это были те, кто обстреливал вражеский флот, чтобы дать уйти остальным… Сердце Иннокентия ёкнуло, и философствовать расхотелось.

Он посмотрел на Бабельянца. Старик, осунувшись, продолжал обнимать коробку. Почувствовав на себе взгляд, он поднял уставшие глаза. Надежда на то, что оба они останутся невредимы, таяла с каждой секундой.

– Мадам! – неожиданно для себя произнёс Гоблинович. – Позвольте кое-что вам сообщить…

Обернувшись, Хельмимира посмотрела в его сторону. Всё это время она пристально следила за радарами и отдавала короткие указания; кто-то из её подчинённых предложил ей эвакуироваться, на что она ответила неохотным «будет видно». Теперь она казалась Иннокентию особенно постаревшей: черты её лица приобрели болезненную остроту. В какую-то секунду Гоблинович подумал, что она уже не боится смерти.

– Чего тебе? – резко спросила Хельмимира.

– Мадам, – заговорил Иннокентий, пытаясь овладеть собой, – вы, кажется, спрашивали, что позволило нашему кораблю двигаться с огромной скоростью…

Взгляд Хельмимиры мгновенно оживился. Разомкнув руки на груди, она быстро повернулась к Иннокентию.

– Говори, – произнесла Хельмимира.

– Так вот, – продолжал Гоблинович, – технология прямо у деда в коробке. Если хотите выжить и спасти своих людей – добавьте её в топливный бак.

Не говоря ни слова, Хельмимира приблизилась к Бабельянцу, взяла коробку и открыла её. Однако, увидев содержимое, мундиморийка тут же захлопнула крышку и отдала коробку обратно деду.

– Эти двое и впрямь поехавшие, – пробормотала Хельмимира, возвращаясь к панели управления.

– Мадам, возьмите фекалии! – в испуге заорал Бабельянц, следуя за ней хромым шагом. – Иначе нам конец!

– Уберите его от меня, – спокойно сказала Хельмимира, обращаясь к подручным.

– Да послушайте же! – воскликнул Иннокентий, глядя, как двое партизан оттаскивают Бабельянца обратно на место. – Мы знаем, что всё это кажется полным бредом, но, клянусь: эти экскременты – универсальное топливо. Иначе как, по-Вашему, кусок говёхи оказался в баке нашего корабля?

– Приближаемся к выходу из гейзера, – сказал кто-то из партизан.

Обернувшись, Хельмимира вновь посмотрела на Гоблиновича. Впереди, словно огромное покусанное яблоко, виднелся «Айзек». Один из кораблей, которые находились позади него, был сильно повреждён.

– Хорошо, – сказала, наконец, Хельмимира. – Приказываю снизить ход.

Пилоты исполнили.

– Как работает ускоритель? – спросила мундиморийка. – Сколько нужно этому кораблю на сотню эризенов?

– Хорошо работает наш ускоритель! – отозвался Бабельянц. – Я треть коробки высыпал, чтоб до вас добраться!

– Олаф, – обратилась Хельмимира к одному из подчинённых, – возьми у деда коробку, спустись в аппаратный отсек и добавь это дерьмо в топливный бак с чистым энтузиазмом.

Олаф забрал коробку у Бабельянца и быстрым шагом направился к выходу из кабины. Хельмимира немедленно бросилась к переговорной панели и включила радиосвязь.

– Внимание всем кораблям, – громко объявила она в микрофон. – Приказываю немедленно явиться на «Фёдор Михалыча»!

Находясь в устье гейзера, «Фёдор Михалыч» был всё ещё защищён от вражеского огня. Корабли, которые следовали перед ним, немедленно выполнили приказ Хельмимиры. Однако суда возле «Айзека» не могли сделать это так же быстро: выброс энергии из жерла создавал для них преграду.

– «Островский», я «Фёдор Михалыч», – сказала Хельмимира. – Сейчас мы выйдем из гейзера с открытыми шлюзами. У вас десять секунд.

««Островский» – это вон тот корабль возле «Айзека»! – догадался Гоблинович.

– «Фёдор Михалыч», я «Островский», – донёсся из динамика чей-то голос. – Уходите. Позади скоро будут имперцы.

– «Островский», я «Фёдор Михалыч»! – воскликнула мундиморийка. – Вы там что, совсем идиоты?! А ну живо ко мне, пока нас всех не поджарили!

Собеседник пробовал даже спорить, но был обложен десятиэтажным матом. Из динамика послышалось, как кто-то на борту «Островского» назвал Хельмимиру «шальная бабень». Получив дополнительный нагоняй, партизаны повиновались.

Тем временем корабль двинулся прочь из гейзера. Какой-то вражеский беспилотник устремился было к нему, но не успел выстрелить и был сбит; несколько уцелевших партизанских кораблей также бросились к шлюзам… Иннокентий смотрел на них, содрогаясь от волнения. «Только бы успели! – мысленно повторял елдыринец. – Только бы получилось!»

– Стыковались, – произнёс один из пилотов. – Шлюзы заблокированы.

– Полный вперёд! – крикнула Хельмимира – и вот огромный корабль, разогнавшись, исчез в пустоте с небывалой скоростью.

Тем временем имперский флот, подобно удивлённому космическому лосю, так и остался недоуменно стоять у гейзера.

В тот самый момент, когда тяжёлый крейсер и несколько истребителей нацелились, чтобы одновременно открыть огонь по партизанам, Хельмимира крикнула: «Полный вперёд!»

Глава 6: Страшная правда

Гоблинович не помнил в своей жизни такого безумного путешествия. Пространство-время расширялось перед кораблём и сжималось позади него; находясь в кабине, Иннокентий слышал разговоры партизан; те обсуждали новый ускоритель. Было понятно, что управляемость «Фёдор Михалыча» не изменилась, однако теперь он мог позволить себе намного больше скоростей света, чем ранее. Потом, правда, случился курьёз: опасаясь погони, партизаны перелетели на тысячу двести эризенов дальше от того места, куда направлялись. Это оказалось им даже на руку: Хельмимира изменила место назначения, и теперь корабль держал курс на самую отдалённую базу во всей галактике.

Понемногу шумиха улеглась, а «Фёдор Михалыч» выровнял ход. Только тогда мундиморийка обратила-таки внимание на притихших пленников.

– Ну что, господа провинциалы, – произнесла она, испытующе глядя на Бабельянца и Гоблиновича, – так и будете изображать слабоумных или поговорим начистоту?

Измученный старик обескураженно молчал. Иннокентий невесело таращился на Хельмимиру; его радость от чудесного бегства куда-то улетучилась. Внезапно Гоблинович ощутил, как возрастает в нём беспокойство о судьбе племянника. Теперь елдыринцу было плевать даже на грубую силу качкоидов.

– Мадам, – проговорил Иннокентий, – с нами обращались, как с паршивой сволочью, притом что мы ни в чём не виноваты… Что ещё нам оставалось делать, кроме как изображать слабоумных?

– Отлично, – усмехнулась мундиморийка. – А мне, по-вашему, надо было просто отпустить вас на все четыре стороны!

В кабине находились пилоты, елдыринцы, Хельмимира и те самые охранники, что сопровождали её во время визита к заключённым. Только теперь Гоблинович заметил, что многие камеры выведены из строя. Аварийные лампочки мигали, извещая экипаж о том, что повреждены крайние отсеки. Побитый жизнью, но не сломленный, «Фёдор Михалыч» возвращался в партизанское логово зализывать раны.

Внезапно открылась механическая дверь кабины; Гоблинович видел, как резко повернула голову Хельмимира – и тут же глаза её расширились от волнения… На пороге стоял Исаак, за крупной фигурой которого виднелась макушка худощавого Гардиальда.

– Слава фундаментальным взаимодействиям, вы живы! – обрадовалась мундиморийка.

– Что здесь происходит? – спросил качкоид, без всяких церемоний заходя в кабину. – Поверить не могу, что нам удалось так легко скрыться!

– Об этом расскажут господа из елдыринской глубинки, – отозвалась Хельмимира, однако, опомнившись, настороженно произнесла: – Постойте-ка… Вы ведь должны были уйти на «Карло Гольдони»!

Смутившись, Исаак остановился. Гардиальд, который шёл за ним, сделал то же самое. Некоторое время они молча смотрели на возмущённую Хельмимиру. Её гневный взгляд не сулил ничего хорошего.

– Не злись, – произнёс, наконец, качкоид, – оно так вышло…

– Что значит «вышло»?! – не унималась мундиморийка, взбешённо сверкая глазами. – Как ты посмел действовать не по плану?

Внезапно Гоблинович понял: вместо того, чтобы уйти под прикрытием «Айзека», Исаак остался защищать остальные корабли. Теперь же качкоид молчал, глядя куда-то в пустоту. Гардиальд благоразумно прятался за его широкой спиной.

– Вас не было ни на одном из кораблей, которые мы подобрали у гейзера, – говорила Хельмимира. – И вас не было на «Карло Гольдони»… Вы что, были у «Айзека»?!

– Ну, предположим, были, – неохотно отвечал Исаак, тяжело вздыхая. – Послушай, всё ведь обошлось… И, к слову, «Карло Гольдони» вместе с теми заложниками достался Зугарду – если это тебя успокоит…

Внутри у Гоблиновича словно что-то оборвалось. Вздрогнув, он бессознательно двинулся вперёд, не в силах поверить словам качкоида. Заметив это, Исаак взглянул на него – и тут же отвёл глаза в сторону. Хельмимира, изменившись в лице, тихо выругалась.

– Это двое знали, как работает ускоритель? – обратилась она к елдыринцам.

Над кабиной повисла неудобная пауза. Иннокентий молчал, пытаясь осознать случившееся. Пульс отдавался в висках болезненными ударами; отрицая действительность, елдыринец всё ждал, что какая-нибудь третья сила опровергнет ужасные новости, и Антоха с Дюнделем окажутся живы-здоровы на отдалённой базе… Увы, чуда не произошло.

– Откуда им знать, как работает ускоритель? – подал голос Бабельянц, видя, что его друг окончательно выбит из колеи. – Этого, наверное, никто не знает, кроме профессора…

Понемногу оклемавшись, старик рассказал партизанам историю своей авантюры. Партизаны слушали с большим вниманием; Бабельянц изо всех сих пытался выставить себя скромным и обиженным, что добавляло его рассказу комичности.

– Не понимаю, – сказала Хельмимира, когда он закончил, – как вы вообще остались живы? Ваш аппарат был неуправляем!

– Возможно, существует неизвестное нам жерло пространства-времени, сквозь которое они случайно прошли, – предположил Гардиальд.

Иннокентий так и стоял, ошалело вытаращившись на Исаака. Внезапно в сознании несчастного елдыринца возникла страшная мысль о сестре – и ему сделалось гадко от того, с каким будничным неудовольствием Хельмимира приняла исчезновение Антохи… «Проклятая стерва!» – думал Гоблинович, содрогаясь от горя и бессилия. Весь мир должен был ужаснуться его несчастью – и тут же Иннокентия накрыло отчётливое, неотвратимое понимание того, что сам он во всём виноват… Похолодев, Гоблинович обернулся и посмотрел на Бабельянца. Тот заискивающе беседовал с партизанами.

– Не хотелось бы отвлекать вас по пустякам, – с горькой иронией произнёс Гоблинович, – но можете вы хотя бы сказать мне, какая судьба ждёт пленников?

Все, кто находился в кабине, умолкли. Какое-то время стояла тишина.

– Возможно, их просто депортируют восвояси, – предположил Исаак. – Они ведь с нами не связаны.

– Не утешал бы ты людей понапрасну, – возразил Гардиальд и, обращаясь к елдыринцам, добавил: – Зугард – самый молодой из имперских генералов, и при этом самый жестокий. Никто не знает, что он сделает с вашими друзьями… Молитесь, чтобы они не повторили судьбу моей сестры и ещё многих несчастных.

Что-то в груди Гоблиновича будто бы оборвалось и упало – на пол кабины, на нижний ярус «Фёдор Михалыча», в беспросветную бездну…

– Что с ними случилось? – тихо спросил он.

– Этот подонок применил оружие массового поражения против целой планеты. Моя сестра была там… вместе с остальными. И теперь её постигла участь хуже смерти.

Партизаны скорбно молчали.

– Исаак, – обратился Гардиальд к качкоиду, – покажи им запись.

Исаак недоверчиво посмотрел на друга: готов ли тот снова встретится со своей болью?

– Шёл бы ты отсюда, – сказала Гардиальду Хельмимира. – Ты нужен соратникам. И помни: ещё не всё потеряно. Ты знаешь, кто может нам помочь.

Не говоря ни слова, Гардиальд вышел.

– А вы уверены, что нам следует это видеть? – испуганно спросил Матвеич.

– Тебя здесь никто не держит, – усмехнулась Хельмимира. – Если хочешь, подожди в коридоре.

– Показывайте запись, – проговорил Иннокентий, бледнея.

Исаак достал из кармана транслятор – небольшое плоское устройство, внутри которого, тем не менее, стоял мощный процессор. Сам транслятор имел монитор и складную клавиатуру, но чаще всего жители Мундиморы подключали его к большому экрану. Транслятор использовали как устройство спутниковой связи. Также к экрану могли подключить лайку и клавиатуру – и получался полноценный компьютер. Подобные «трансформеры» были распространены по всей империи. Коммуникатор, в отличие от транслятора, носили на груди и использовали для радиосвязи на высоких частотах.

Исаак отыскал нужный видеофайл, подошёл к елдыринцам и включил воспроизведение.

Сначала монитор оставался пустым и тёмным. Вскоре там возникло изображение отвратительного существа – и Гоблинович невольно отпрянул в ужасе… Создание, вероятно, когда-то было человеком; теперь же оно не походило на представителя ни одной гуманоидной расы. Бровей почти не было; кожа имела болезненный желтовато-коричневый оттенок. Скулы отличались неестественными размерами, щёки были втянуты, а губы напоминали гигантских слизней. Судя по огромному вымени, это была самка. Длинные когти на её руках были выкрашены в кислотный цвет.

– Привет, с вами Гвендельфина Куколка, – проговорило нечто, шлёпая своими губами-слизнями. – В этом видео я расскажу, как правильно симулировать оргазм, чтобы получать шубы и драгоценности даже от нищебродов, и сколько денег должен зарабатывать мужчина, с которым не стыдно переспать на первом свидании…

– Элитная куртизанка! – с восторгом прокричал Бабельянц – и тут же умолк, заметив на себе косые взгляды.

Водрузив на стол своё гигантское, еле-еле упакованное вымя, блогерша подводила итоги какого-то конкурса. Подписчицы должны были прислать ей фото члена своего любовника на фоне его машины. Победила некая мадам, которая прислала фото самого длинного фаллоса на фоне самой дорогой «кобыловозки». В подарок она получила книгу «Стань богиней – работай вагиной: достаток и благополучие женщины». Автором бестселлера была, разумеется, сама Гвендельфина Куколка.

«В какой мучительной агонии, должно быть, умирали клетки её мозга!» – с ужасом думал Иннокентий. Заметив, что бедняга едва не умоляет о пощаде, Исаак убрал от него транслятор и выключил видео.

– Надеюсь, достаточно, – произнёс качкоид. – А то ещё скажут, будто мы пытаем пленников.

Бабельянц, бормоча восторженную околесицу, умолял включить видео снова. Его никто не слушал: партизаны думали, что дед со страху молится. Иннокентий молчал, пытаясь привести себя в чувства.

– Что скажете? – спросила Хельмимира и тут же сама ответила за елдыринцев: – Понимаю, никому не приятно видеть подобное. Однако без этого невозможно понять, с каким злом мы боремся.

– Вы боретесь с элитными куртизанками?! – возмутился Бабельянц.

– Мы боремся с Программой Всеобщей Дебилизации, которую пытаются внедрить император и его прихвостни, – ответила Хельмимира.

– Не могу даже представить, – ошеломлённо проговорил Иннокентий, – что за оружие способно сотворить с человеком такое…

– Отупляющий лазер, – пояснил Исаак. – Раньше у имперских солдат были винтовки с отупляющим лучом. Он вызывал распад связей между клетками головного мозга. Его использовали в тех случаях, когда, к примеру, опасного преступника нужно было взять живым… Не так давно имперцы построили «Потрошитель галактик» – военный корабль с отупляющим лазером огромной мощности. Такое оружие способно сделать идиотами население целой планеты.

– Теперь понятно, что случилось с сестрой вашего товарища, – задумчиво произнёс Гоблинович.

Он вспомнил про Дюнделя и Антоху. Ребята и так особым умом не отличались, а если ещё и лазер применить – вообще пиши пропало.

– Стефания была одной из нас, – проговорил Исаак, и на лице его появилась тень глубокой скорби. – Однажды ей не повезло оказаться на планете Макнамара. Там поднялось восстание против императора Брандомонда… Когда Зугард применил отупляющий лазер, она не успела спрятаться в убежище. В тот день отупела большая часть населения планеты.

Иннокентий догадался, что речь шла о Гвендельфине Куколке, которую когда-то звали Стефанией. Всё, что сказали партизаны, потрясло его до глубины души. Подумать только: разумное население целой планеты деградировало до уровня «гвендельфин куколок»! Теперь эти люди будут с вытянутыми губами фотографироваться в туалетах ночных клубов, а некоторые начнут писать плохой рэп. Повсюду появятся курсы личностного роста «Как стать настоящим мужиком» и «Замуж за миллионера». Одна половина пострадавших станет ведущими, а вторая – слушателями. Общество отбросит на множество лет назад. Научно-технический прогресс остановится. Неудивительно, если начнутся крестовые походы, бубонная чума, домострой… Представив эти ужасы, Иннокентий невольно содрогнулся.

После разговора в кабине пленников отвели в одну из кают. Иннокентий думал о Хельмимире.

«Интересно, – рассуждал елдыринец, – и как это она умудрилась стать лидером этой группировки? Возможно, у ней просто нормального мужика нет?»

Глава 7: История Хельмимиры. Часть 1

Хельмимира Лукреция Гелихард родилась в семье преподавателей истории и права на планете Эстер-Ледерберг. Планета считалась «университетской»: там было много учебных заведений. Рядом находилась главная планета империи – Джоселин-Белл-Бернелл, однако на Эстер стекались даже столичные абитуриенты.

Хельмимира выбрала Университет Общественных Наук и поступила туда учиться на журналиста. Она хорошо успевала по всем предметам, но не забывала и развлекаться. Организм Хельмимиры всегда вырабатывал много чистого энтузиазма: это вещество добывали из живых разумных созданий, и оно служило универсальным источником энергии. Каждый раз выходя из материализатора, Хельмимира не чувствовала даже лёгкой усталости. «Тобой можно города отапливать», – шутили подруги.

Однажды Хельмимира вызвалась работать волонтёром в местную библиотеку. Вместе с другими студентами она сортировала стихи, романы и повести, которые накопились там за много тысячелетий; волонтёры обрабатывали файлы и переводили их в голографический формат. Некоторые произведения так понравились Хельмимире, что она скопировала их для себя. Тогда мундиморийка ещё не знала, что скоро они будут запрещены: Айн Рэнд, Анна Ахматова, Аркадий и Борис Стругацкие, Умберто Эко…

На четвёртом курсе Хельмимира начала замечать странности в поведении преподавателей: учебную программу резко изменили; требования к студентам снизились. На занятиях по кинематографу теперь показывали развлекательные фильмы; то же самое происходило и с литературой, которую предлагали студентам. Образцы общегуманоидного искусства заменили на старинные мундиморийские тексты, где прославлялся культ силы и традиции.

– Традиция – это всего лишь многовековая привычка, и притом не всегда полезная, – сказала Хельмимира однажды на занятии, за что получила самый низкий балл.

Часы по имперской идеологии увеличили в два раза. Студентов убеждали в том, что каждому существу во вселенной по праву рождения уготовано определённое место, и нарушать этот порядок нельзя. Есть монарх – отец и светоч нации, есть воины, которые защищают страну от гнусного врага (имя врага не уточнялось), а есть народ, которому положено работать и не задавать лишних вопросов… Преподаватели, которые не хотели участвовать в пропаганде, увольнялись. Было очевидно: кто-то могущественный пытается отменить эволюцию общественной мысли, которая произошла в империи за много лет. Вскоре из библиотеки исчезли произведения древних гуманоидов. Спустя некоторое время их запретили.

Будучи уже старшекурсницей, Хельмимира воспринимала эти перемены с тревогой и отвращением. То, что говорили на лекциях по идеологии, шло вразрез с её понятиями о справедливости, и она не боялась обсуждать это вместе с другими студентами. Однажды Хельмимира показала друзьям романы и повести, которые когда-то нашла в библиотеке… Как же сильно отличались они от того, что навязывала имперская пропаганда!

– Мы должны распространить это среди студентов младших курсов, – сказала Хельмимира друзьям. – Иначе смысла нет учиться в этой казарме… Кто со мной?

Хельмимира создала и возглавила студенческий кружок любителей запрещённой литературы. Когда об этом узнал декан, мундиморийку едва не отчислили. Благо, родители Хельмимиры сумели найти нужные связи, и она всё же доучилась последний курс под их контролем. Сжав зубы, Хельмимира слушала увещевания матери и упрёки отца; а чего ей только стоило не перечить преподавателям! Закончив университет, Хельмимира решила, что с неё хватит: имея на руках распределение в местную газету «Агропромышленные новости», мундиморийка собрала чемодан и отправилась покорять столицу.

Это было время, когда на Джоселин-Белл-Бернелл ещё существовала свободная пресса. Хельмимира долго обивала пороги опозиционных изданий, пока в одном из них её не взяли младшим корректором.

– Беглянка, – усмехнулся главный редактор. – А как же «Агропромышленные новости»?

Так началась её карьера: в съёмных апартаментах на окраине зоны Джудит-Лав-Коэн и без единого космотугрика за душой. Однако, несмотря на скромную зарплату, несмотря на презрение большого мира к маленькому человеку, Хельмимира была полна решимости изменить вселенную.

Ей доверили раздел о новинках кино, и Хельмимира взялась за дело с энтузиазмом. Её статьи пестрили остроумными ремарками и отсылками к классическим произведениям; мундиморийка всегда умудрялась получать нужные интервью и приглашения на предпоказы фильмов. Спустя некоторое время её заметили и предложили редактировать информационный блок о событиях массовой культуры. Хельмимира согласилась, но свою колонку не бросила.

Карьера молодой журналистки шла в гору: новые знакомства, интересные встречи, работа допоздна… Вращаясь в околобогемной среде, Хельмимира замечала, как модные фильмы и книги становятся всё хуже и хуже. «Конечно, это вкусовщина, – убеждала себя мундиморийка. – Мне, наверное, сложно угодить». Однажды она познакомилась с молодым режиссёром, который сказал ей довольно странную фразу: «Сейчас, если хочешь пробиться в люди, нужно либо снимать абсолютный шлак, либо становиться придворным шутом».

Поговаривали, что Его Высочество Брандомонд – тогда ещё принц, сын императора Сигриса Гордетольфа – был поклонником «альтернативной» культуры. В один прекрасный день Хельмимиру пригласили во дворец на элитный показ какой-то картины. То, что увидела мундиморийка, потрясло её до глубины души: фильм был как будто снят в другой вселенной. «Отчего же он так хорош? – спрашивала себя Хельмимира. – Ведь нет ни особых спецэффектов, ни дорогой графики…» Зачарованная, она смотрела на игру актёров – и чувствовала, как сердце её тает от какое-то неимоверной теплоты, неимоверной искренности. Музыка была восхитительна. Все новинки современного кино казались Хельмимире фальшивкой – словно восковые муляжи рядом с живыми фруктами. «Что же в нём такого особенного? – рассуждала мундиморийка. – Может… душа?»

Когда приём был окончен, Хельмимира обратилась к организатору. Она спросила у него, покажут ли фильм в кинотеатрах. Тот посмотрел на неё свысока и презрительно усмехнулся: «Боюсь, это не для широкой аудитории».

Поражённая, она пошла прочь – мимо хорошо одетых гостей, которые обсуждали произведения литературы. Неожиданно для себя Хельмимира услышала название того самого романа, за который её чуть было не отчислили из университета… Придворные наслаждались прекрасными продуктами высокой культуры, в то время как массового зрителя кормили низкопробными шутками.

С тех пор колонка Хельмимиры стала ещё более ядовитой и хлёсткой. Когда же на экраны вышла очередная комедия, которую снял имперский режиссёр по фамилии Какашкинд, мундиморийка разнесла её в клочья. «Не проблема, что зрителя держат за жвачное животное, – написала Хельмимира. – Проблема в том, что после просмотра он может им стать».

Наказание последовало немедленно. Ещё до того, как номер оказался на сервере, главный редактор газеты вызвал Хельмимиру к себе в кабинет.

Оказалось, что её выходки давно всем надоели. Гадость, которую она написала о фильме господина Какашкинда, никогда не увидит свет. Инцидент во дворце Его Высочества бросает тень на доброе имя владельца газеты. Теперь издание станет более лояльным к политике императора.

– Если вы всё ещё дорожите своим местом, – проговорил главный редактор, – то напишите нормальную рецензию на фильм… И вообще, будьте поскромнее. Присмирите ваш борзый слог. Молодым девушкам не положено так сильно умничать – иначе мужа себе не найдёте.

Содрогаясь от возмущения, Хельмимира молчала. Ожидая, что молодая женщина испугается, главный редактор отпустил её «хорошенько подумать». Однако уходить она не спешила. В недоумении он поднял на неё глаза – и вот тут-то Хельмимира высказала ему всё, что накопилось в её отчаянной душе.

– Меня, – проговорила она, – просто вырвет, если я снова увижу хоть один фильм господина Какашкинда. Эта ублюдочная клоунада не имеет никакого отношения к хорошему кино. Я скорее отрежу себе руки, чем напишу о ней хоть одно доброе слово. И да, по поводу замужества… Я презираю трусов и тупиц, которые боятся остроумных женщин.

Бледное лицо главного редактора покраснело и покрылось испариной. Хватая губами воздух, он был не в силах выдавить из себя ни слова.

– Жаль, что так выходит, господин Ильфо-Ульфо, – грустно усмехнулась Хельмимира. – Когда-то и вы были настоящим журналистом, а теперь вот семью кормить надо… Не мне вас судить. Прощайте.

С этими словами Хельмимира вышла из кабинета. Она знала: работу в столице она больше не найдёт. «Сначала добейся, нахальная девка!» – орал ей вслед главный редактор. «Добьюсь, не переживайте», – мысленно отвечала ему Хельмимира, покидая приёмную.

Несмотря на неудачу, сдаваться Хельмимира не собиралась. У неё были сбережения и старый дом на родной планете бабки. Хельмимира собрала деньги, купила сервер и получила разрешение отправлять файлы на спутник, откуда они поступали на трансляторы подписчиков.

Успех пришёл далеко не сразу. Хельмимира так и назвала свою газету – «Свобода слова». Сначала денег на рекламу не было, и файлы приходилось рассылать бесплатно. Вскоре появились те, кто захотел оформить подписку. Хельмимира сама вела все разделы издания и занималась техническими вопросами. Приходилось экономить. Когда подписчиков стало больше, Хельмимира позволила себе расширить штат. Первым её сотрудником стал Исаак Бергдис Варда – охранник ночного клуба «Пафосная стерлядь» и начинающий писатель.

С ним Хельмимира познакомилась ещё тогда, когда работала на прежнем месте. В газете была рубрика «Творчество наших подписчиков». Скитаясь по изданиям, Исаак пытался пристроить свои рассказы, и однажды попал в приёмную господина Ильфо-Ульфо.

– Тебе чего, здоровяк? – спросил главный редактор, увидев качкоида на диване для посетителей. – Прости, но нам сейчас не нужны охранники.

Качкоидов считали туповатыми; обычно им доверяли несложные занятия. Несмотря на то, что качкоиды составляли основу пехоты мундиморийской армии, даже там они едва могли дослужиться до младшего офицера. Качкоид с высшим образованием считался большой редкостью – как, например, женщина-учёный. И то, и другое осуждалось. «В этом мире каждый должен следовать своему предназначению, а не каким-то глупым мечтам», – говорил император Сигрис Гордетольф.

– Я не ищу работу, – сказал Исаак, – а хотел бы опубликовать своё произведение в вашей газете.

Криво усмехнувшись, Ильфо-Ульфо оглядел его с ног до головы.

– Не знаю, чем тебе помочь, – произнёс редактор. – Мне не публикуем статьи о вкусной и здоровой пище – ну, или что ты там наваял? А вообще, обратись в журнал любительского творчества: там и домохозяек публикуют, и детей, и качкоидов…

С этими словами главный редактор удалился в свой в кабинет. Бедняга Исаак так и остался стоять в приёмной на глазах у остальных посетителей. По воле случая, среди них была Хельмимира. Бегом спустившись по лестнице, она догнала Исаака у самого выхода из редакции – когда, сгорая от унижения, он готов был навсегда оставить попытки стать писателем.

– Эй, парень! – окликнула его мундиморийка, не боясь выйти на холод в лёгком платье. – А ну стой!

Оглянувшись, он увидел за собой красивую молодую женщину: спортивные туфли, высокая причёска и горящие глаза… Пройдёт немало времени в различных системах исчисления, но именно такой Хельмимира останется для него навеки.

– Дай мне свои тексты, – решительно сказала она, приблизившись. – Если понравятся – помогу опубликовать.

Исаак оглядел её подозрительным взглядом: странная дамочка, возможно, хочет над ним поглумиться.

– Какое тебе дело до моих текстов? – огрызнулся качкоид.

– Такое дело, что я терпеть не могу социальные стереотипы, – ответила Хельмимира.

Исаак мгновенно понял всю подноготную этой красотки: ушлая баба явно спит с главным редактором и хочет заработать на очередное симпатичное платье.

– Денег, фифа, у меня нет, – заявил Исаак. – Так что поищи других претендентов на своё правдолюбие.

Несколько секунд Хельмимира внимательно смотрела ему в глаза, а потом спросила:

– Ты что, и впрямь тупой?

Уже будучи шкипером космических партизан, Исаак любил называть Хельмимиру «фифа» – всегда в шутку и наедине. «Никакая я уже не фифа», – грустно улыбалась Хельмимира, оглядывая свои грубые сапоги, постаревшие руки и пистолет на поясе.

В тот вечер она взяла его координаты, но так и не вышла на связь – ни на следующий день, ни после… Спустя некоторое время Исаак решился пойти в редакцию и узнал, что странную «фифу» уволили со скандалом. «Плакала моя лайка, – думал качкоид, горько усмехаясь. – А я, дурак, ещё на что-то надеялся!»

Выгнали Хельмимиру и вправду быстро: господин Ильфо-Ульфо оформил увольнение сразу после разговора в кабинете. Из-за всех этих злоключений Хельмимира совсем забыла о качкоиде; её увлекла новая борьба – и вот мундиморийка отправилась на другую планету, чтобы продать бабушкин дом и достать немного денег. Однако, вернувшись в столицу, Хельмимира заметила у себя на рабочем столе ту самую лайку с творчеством Исаака… Проклиная себя, мундиморийка тут же села за стол и принялась читать, хотя двое суток не спала в дороге.

Рассказы и повести качкоида оказались неожиданно хороши. «Какой интересный, необычный слог! – думала Хельмимира, переходя глазами от символа к символу. – Так самобытно, так свежо… Хотя есть, конечно, налёт каких-то дешёвых курсов писательского мастерства – но это неизбежное зло нашего времени…»

Сюжеты рассказов Исаака выдавали подробности его жизни. Хельмимире представилась рабочая зона планеты – одна из тех, например, что примыкают к Джоселинскому Промышленному Бассейну; грубое окружение, тяжёлая рутина и ненасытная жажда вознестись над обыденностью силой творчества…

Её догадки были близки к правде. Исаак действительно родился на Джоселин-Белл-Бернелл – в зоне, где добывали ихний. Отец качкоида работал на рудниках, мать – на скотобойне. Юный Исаак ходил в местную школу. Он отлично ладил со сверстниками, но иногда над ним подсмеивались из-за любви к книгам. Некоторое время после школы Исаак работал там же, где и его отец. А в один прекрасный день молодой качкоид попрощался с родными и уехал в Джудит-Лав-Коэн, где нашёл работу охранника.

«Ишь, какой царевич! – завистливо рассуждали знакомые. – Красиво жить – совсем не то, что здесь ишачить!» И хоть скромная Джудит-Лав-Коэн была отделена от шикарных Беатрис-Тинслей и Каролин-Порко чередой агропромышленных комплексов, для гуманоидов из рабочих зон даже она казалась верхом изящества и роскоши.

Однако Исаак уехал совсем не за красивой жизнью. С первой зарплаты он оплатил себе курсы писательского мастерства. Спасаясь от скуки, он много читал. А когда к нему пришло вдохновение, качкоид принялся творить запоем. «Нам с детства внушают, что наши мечты неосуществимы, а заработать можно лишь тяжким трудом, который обязательно ненавидишь», – напишет он в одном из своих рассказов.

…Поглощённая чтением, Хельмимира не заметила, как прошло несколько часов. Когда она закрыла последнюю страницу, небо за окном уже озарялось красноватыми лучами одного из джоселинских солнц – Сесилии-Пейн. «Обязательно напишу ему!» – думала Хельмимира, засыпая. Ей приснился необъятный океан – такой, какого не встретишь на Джоселин.

Проснувшись, Хельмимира написала Исааку и стала ждать. Однако время шло, а качкоид всё медлил с ответом. Сначала Хельмимира не беспокоилась, но вскоре поняла, что Исаак попросту её не дождался. «Как глупо всё вышло! – сокрушалась Хельмимира. – Может, поговорить с ним лично?»

Клуб «Пафосная стерлядь» находился в центральной части Джудит-Лав-Коэн, среди модных торговых центров и изящных кафе. Хельмимира подъехала туда наземным такси и, смущаясь, вошла внутрь. Было ещё слишком рано для посетителей, однако за одним из столиков уже веселились какие-то тусовщики. Осмотревшись, мундиморийка увидела двоих охранников и спросила об Исааке.

– В отпуске он, – проговорил какой-то качкоид и по-дурацки оскалился.

– В запое, уже с неделю, – уточнил второй охранник.

Хельмимира почувствовала неприятный укол в груди.

– Может, цыпа, это он из-за тебя квасит? – спросил первый качкоид, всё также глупо улыбаясь.

Изумившись тому, насколько прав он может быть, Хельмимира бессознательно подняла на него глаза.

– Может, из-за меня… – тихо произнесла мундиморийка и тут же, спохватившись, спросила: – Ты знаешь, где его найти?

– Как не знать! – попросту ответил охранник. – Здесь недалеко есть рюмочная «У дона Забулдыгина» – там его и ищи. Он, фифа, теперь оттуда не выходит.

– И спит в подсобке, – добавил второй качкоид.

Радуясь тому, что парни оказались такими болтливыми, Хельмимира поспешила в рюмочную – и там нашла Исаака прямо за барной стойкой.

– Хватит пить! – без всяких церемоний сказала она, приблизившись.

Ошеломлённый, Исаак повернул голову.

– Ты зачем сюда явилась, ненормальная? – спросил он.

Остальные забулдыги, вероятно, подумали, что Хельмимира – его бывшая.

– Хочу предложить тебе работу в моей газете, – уверенно сказала Хельмимира, игнорируя косые взгляды.

– Это там, откуда нас с тобой прогнали? – уточнил Исаак.

Несколько секунд Хельмимира молчала.

– К чёрту всё! – неожиданно проговорила она и, ко всеобщему удивлению, уселась прямо возле качкоида. – Бармен, три «Пилота в глубоком штопоре»!

Обалдев от такого поворота, Исаак рассмеялся. Мундиморийка рассказала ему о том, как её выгнали из редакции; о том, что она прочла все его рассказы – и они ей понравились; о том, что у ней теперь есть сервер и лицензия на распространение информации…

– Знаешь, мне было легко получить все эти разрешения, – похвасталась Хельмимира. – Я ведь женщина, а женщин они вообще всерьёз не воспринимают. Наверное, подумали, что я собираюсь вести журнал о домоводстве… Удобно, да? Теперь никому из них мало не покажется!

Исаак ответил, что ему никто не позволил бы вести журнал о домоводстве. Оценив шутку, Хельмимира посоветовала качкоиду не ломаться, а идти к ней работать. В конце концов, сколько можно смотреть на всю эту пафосную стерлядь?

Помимо Исаака, в штат сотрудников Хельмимиры перешли те, кого не устраивала политика господина Ильфо-Ульфо. Скоро в редакции «Свободы слова» работали восемь журналистов, два корректора и один специалист по техническим вопросам. Всё больше людей покупали подписку. «Сатира – мощное оружие», – говорила Хельмимира своим подчинённым.

«Низкая оплата женского труда – отличная попытка сохранить институт семьи и духовные скрепы. Очень трогательно и в духе имперской идеологии».

«Социальные гарантии высоки для военных и ничтожны для всех остальных. Предлагаю к каждому военному приставить две-три декретницы и одного инвалида».

«Имущественный ценз на выборах местных чиновников – очень «современный» шаг. Власти, наверное, думают, что умный человек не может быть бедным».

Через три с половиной джоселинских года «Свободу слова» читали во всех зонах столицы. Хельмимире приходилось нанимать новых сотрудников. У газеты был форум, и это добавляло ей популярности: далеко не все имперские издания любили обратную связь. Разумеется, всегда находились те, кто пытался взломать сервер и получить свежий номер бесплатно.

Однако свободной прессе приходил конец. Главным советником Его Величества по вопросам культуры стал маэстро Харальдюф. Именно он и внедрил Программу Культурной Доступности на всех планетах Мундиморы. Чуть позже Хельмимира окрестила её «Программой Всеобщей Дебилизации». Она заключалась в том, чтобы заставить народ поменьше думать. Для этого у Харальдюфа были свои цензоры; именно они решали, какой фильм выйдет на экраны, какая книга увидит свет, какое шоу появился в эфире… Главной их задачей было поддерживать имперскую пропаганду. Цензура пропускала только те произведения, в которых восхвалялись традиционные устои, патриархальная семья, культ войны и святость монарха. Необходимо было оградить мундиморийское общество от любого прогресса мысли. Однако не все «идеологически правильные» произведения выдерживали проверку. Например, если в книге был хороший слог, её не допускали до массового читателя. В прокат выходили фильмы без сюжета – зато со множеством клише. Имперские каналы показывали шоу о том, как правильно испражняться. Научно-популярные передачи были запрещены.

Читателям нравилось, с какой весёлой ехидцей Хельмимира высмеивала пропаганду. Однако и саму Хельмимиру критиковали без всякой жалости.

«Она зарабатывает себе на жизнь, поливая грязью чужие творения», – возмущались моралисты.

«Да возьмите её кто-нибудь замуж! – пытался шутить господин Какашкинд. – У ней просто мужика нет, вот и лезет в главные редакторы».

«Так женитесь на мне, – отвечала ему Хельмимира. – Рядом с вами я отупею и не смогу больше писать сатирические тексты».

Вообще, на одинокую бабу принято было смотреть с жалостью и презрением, как на что-то неполноценное. Считалось, что женщина может серьёзно заниматься любимым делом только потому, что у ней мужика нет. С лёгкой подачи Какашкинда Хельмимира получила позорное клеймо «сильной и независимой» – однако на самом деле всё было совсем не так, как злорадно думали неравнодушные.

Исаак в жизни своей не видел таких женщин, как Хельмимира. Его мать была сурова, немногословно и хозяйственна. Первая девушка, с которой он стал встречаться, жила в доме напротив и мечтала выйти замуж сразу после школы. Она даже пробовала забеременеть. Что бы ни говорили о качкоидах, у Исаака был достаточно высокий интеллект для того, чтобы этого не случилось. После разрыва её родители называли его подлецом и негодяем. Братья несчастной даже вызвали Исаака на бой, от которого сами потом отказались.

– Ты был её первым мужчиной! – в ярости кричали они.

– А она была моей первой женщиной, – отвечал Исаак. – И я не хотел бы ломать ей жизнь.

Вторая его пассия работала на заводе. Это была весёлая, трудолюбивая девушка – но как-то у них не срослось. Однажды Исаак признался ей, что мечтает стать писателем. Та подняла его на смех. Расставшись с ней, Исаак начал думать о том, чтобы уехать из родной зоны – подальше от устаревшей морали.

Он прибыл в Джудит-Лав-Коэн – и тут же был ослеплён множеством прелестниц. Одна красивая зумбулянка написала на салфетке свой номер и положила ему в карман, когда он был на смене в «Пафосной стерляди». Исаак сначала опасался, а потом не выдержал и позвонил. Он ездил к ней в приличный сектор неподалёку от клуба, а потом узнал, что её муж откуда-то там вернулся и мечтает его убить… Потом была одна недотрога, но Исаак связываться не стал: слишком уж странная. Была мимолётная подруга на курсах писательского мастерства – вот, пожалуй, и весь нехитрый список его отношений.

Хельмимира явилась для Исаака чем-то из ряда вон выходящим. Сначала он пытался держать себя в руках: в конце концов, мундиморийка была его начальницей. По всем законам природы мужик не имеет права спать с женщиной, которая выше него социально и больше зарабатывает. «Вот меня и догнала та самая устаревшая мораль», – смеялся Исаак, замечая за собой такие мысли. Обманывать себя было всё сложнее: качкоид и Хельмимира проводили вместе много времени. «Даже пытаться не стоит», – думал бедняга, оставаясь один на один со своей жгучей, бестолковой, неистовой страстью.

Когда в редакции появились ещё люди, он стал чувствовать себя особенно глупо. «Исаак, – говорила ему Хельмимира, – ты не поможешь мне сегодня? Хочу сделать видеосюжет и добавить в выпуск». «Исаак, я собираюсь в администрацию зоны брать интервью. Составишь мне компанию?» «Исаак, я еду покупать сладости в комнату отдыха. Боюсь, одна я всё не унесу». При этом Хельмимира была так хороша собой и так прекрасно пахла, что бедняга не смог бы отказаться, даже если бы захотел.

Всё это становилось невыносимым. «Уеду в родную зону!» – в сердцах думал Исаак и тут же понимал: на самом деле Хельмимира ждёт и улыбается. Строгая и требовательная к другим сотрудниками, она менялась, как только он переступал порог её кабинета. «Исаак, тебе нравится моя полупрозрачная блуза?» – нет, это его фантазии, на самом деле она сказала что-то другое… Однажды он достал и подарил ей запрещённую книгу. Хельмимира с радостью приняла подарок. «Знаешь, – сказала она, – мы с друзьями на выходных собираемся у меня дома смотреть артхаус. Ты тоже приходи». Когда все гости разошлись, а Хельмимира стояла у двери в спальню и улыбалась, Исаак схватил её и поцеловал. И плевать ему было на устаревшую мораль, вековые стереотипы и законы природы.

Время шло. Независимых изданий на Джоселин-Белл-Бернелл становилось всё меньше. Несколько раз в редакцию «Свободы слова» приходили с проверками. Потом власти Мундиморы приняли закон, согласно которому все предприятия и организации обязаны были каждый месяц сдавать государству по двадцать карло-саганов чистого энтузиазма на сотрудника. Тем не менее, дела у «Свободы слова» шли хорошо, и теперь её транслировали даже на соседнюю Эстер-Ледерберг.

– Я знаю, что меня читают мои родители, – говорила Хельмимира Исааку. – И я знаю, что они в ярости.

Иногда на её транслятор приходили странные файлы. Обычно она удаляла их как вирусные. Однажды Хельмимира всё-таки решилась открыть один из них и увидела довольно качественный короткометражный фильм. Было ясно: в империи существовали подпольные студии, которые распространяли своё искусство бесплатно, без лицензии. Хельмимира попыталась найти хоть одну такую студию на Джоселин, но не смогла.

Тем временем, странности продолжались. Однажды в редакцию «Свободы слова» зашёл университетский товарищ Хельмимиры по имени Флисиор – пригожий зумбулянин с необыкновенно бледной, почти голубоватой кожей и трагическим взглядом огромных тёмных глаз. Он искал работу. Хельмимира знала его как талантливого литератора и согласилась взять на испытательный срок. О своей прежней работе Флисиор почти не рассказывал – якобы какое-то независимое издание на Эстер-Ледерберг; о том, что привело его на Джоселин, он молчал вовсе.

Через несколько месяцев праздновали юбилей «Свободы слова». Хельмимира заказала столик в ресторане. Еды и напитков было немерено. Гости веселились на всю катушку и начали расходиться только тогда, когда на небе уже не было ни одного светила. За столом остались только самые стойкие: Исаак (он почти не пил), Хельмимира и Флисиор – причём последнему уже явно хватало. Товарищи решили проводить его домой.

Флисиор снимал жильё в той части Джудит-Лав-Коэн, где находился огромный лесопарк. Исаак выгрузил его тушку из аэротакси, положил её к себе на плечо и понёс по дороге вдоль зарослей раскидистого русланника. Хельмимира, сняв туфли, босиком шла по газону. Иногда, приходя в сознание, Флисиор смеялся, бормоча отрывистые фразы наподобие «Вы, ребята, много чего не знаете!» или «Я, ребята, могу такое вам рассказать!».

Вскоре все трое оказались на месте. В доме не было даже взлётно-посадочной площадки. Зато парковка наземного транспорта перед подъездом была забита. Когда Флисиора втащили в лифт, он внезапно очнулся и, глядя в глаза Хельмимиры абсолютно трезвым взглядом, произнёс:

– Они вербуют тех, кто им подходит. А когда он им надоедает – промывают мозги, чтоб ничего не помнил.

Ключи от квартиры пришлось искать долго. Зумбулянин шарил по карманам, а Исаак и Хельмимира поглядывали друг на друга: он – со снисходительной насмешливостью, она – удивлённо и настороженно. Когда, наконец, Флисиор открыл двери, все трое оказались в небольших апартаментах из двух жилых комнат, кухни и санузла.

– Ну всё, друг, приехали, – сказал Исаак, помещая нетрезвое тело на кровать. – Пора тебе хорошенько проспаться.

Неожиданно Флисиор, который начинал клевать носом, открыл глаза и мёртвой хваткой вцепился в руку качкоида.

– Они взяли меня на работу, – заговорил он быстрым, нервическим шёпотом, – я работал неделями, работал месяцами… У меня было всё… Всё, понимаете? А потом они просто избавились от меня, как от старой собаки… Они не думали, что я вспомню…

– Да кто – «они»?! – воскликнула, не выдержав, Хельмимира. – Говори уже нормально, раз такой болтливый!

Зумбулянин повернулся к ней и тихо произнёс:

– Харальдюф и придворные.

Исаак дал ему воды. Флисиор медленно уселся на кровать. Он рассказал о том, что после учёбы работал в заштатной газете на Эстер-Ледерберг и иногда издавался. Однажды ему предложили поучаствовать в одном конкурсе и обещали хорошую работу. Флисиор предоставил жюри свой последний, ещё не изданный роман. Вскоре с ним связались и пригласили на Джоселин. Сразу по прибытии его доставили в зону Беатрис-Тинслей, где жили император и придворные. Там его ждал маэстро Харальдюф – тогда ещё камердинер принца Брандомонда. Он усадил гостя за обеденный стол и долго беседовал с ним о жизни и творчестве. «Как вы смотрите на то, чтобы переехать на Джоселин?» – спрашивал маэстро. Всё это казалось Флисиору безумным сном: его, начинающего автора, приглашают работать в императорскую зону!

Флисиору сказали, что его книги будут издаваться строго ограниченным тиражом, однако гонорар пообещали баснословный. Вне себя от счастья, Флисиор подписывал какие-то бумаги о неразглашении, в которых не разбирался, а красивые девушки-биороботы продолжали подливать вина в его бокал… Вскоре Флисиор окончательно перебрался в Беатрис-Тинслей. Все его предыдущие публикации были изъяты из массовой продажи.

У него было всё, о чём только можно мечтать – кроме свободы. Просыпался он в то время, когда одно джоселинское солнце было уже высоко, а второе только появлялось на горизонте. Ожидая, когда подадут завтрак, он купался в огромном бассейне с тёплой минеральной водой. Потом следовал день, наполненный писательской работой. Для вдохновения разрешалось гулять в сопровождении охраны. Иногда Флисиор летал на Розалинд-Франклин – планету, сплошь покрытую водой. Там, на тёплых коралловых островах, находились виллы знати. Спокойная жизнь в комфорте и роскоши была похожа на сказку, однако зумбулянин быстро пресыщался всем, кроме творчества. Самым драгоценным, самым пронзительным наслаждением для него было творить – не отвлекаясь на бытовые проблемы, не отдавая никому свой чистый энтузиазм, не страдая от цензуры…

Иногда Флисиор бывал на светских вечеринках. Во время одной из них он случайно узнал о Программе Культурной Доступности. Зумбулянин даже чуть не подружился с другим писателем – белокурым ниби с планеты Нэтти-Стивенс – но тот потом куда-то исчез. Впрочем, возможно, люди маэстро, которые постоянно следили за «творцами по контракту», попросто не дали им общаться: Харальдюф не любил, когда его подопечные слишком ладили между собой.

Придворных красоток Флисиор едва ли ценил по достоинству. Его томная красота привлекала к себе женщин определённого склада; он выглядел роковым и загадочным, однако его натура была слишком холодной и невосприимчивой. Несколько раз он влюблялся, но быстро остывал – и снова ни одно живое существо не могло отвлечь его писательства. По приказу Харальдюфа, «творцов по контракту» развлекали девушки-биодроиды. Маэстро и сам отдавал им предпочтение. «От женщин всегда много проблем, – любил говорить Харальдюф. – Особенно от тех, кто слишком много думает».

Однажды Флисиор познакомился с принцессой Визулиндой – совсем ещё юной дочерью императора. Та, смущаясь, подошла к нему после киносеанса.

– Здравствуйте, – сказала она запросто. – Мне очень нравятся ваши романы.

Понимая, кто перед ним, Флисиор поклонился. Визулинда пригласила его на заседание книжного клуба благородных девиц – и с тех пор, несмотря на разницу в возрасте, между писателем и принцессой завязалась невинная дружба. Флисиор понимал, что нравится Её Высочеству – и эту детскую привязанность невозможно было воспринимать серьёзно. Друзья общались в присутствии гувернантки; Визулинда рассказывала, что собирается поступать Биотехнологический Университет на Эстер-Ледерберг. Они часто обсуждали его книги – и Флисиор отмечал, что Визулинда понимает их лучше чем кто бы то ни было. Не в силах побороть неловкость, зумбулянин держался отстранённо и с большим почтением. Визулинда весело смеялась, прося посвятить ей новую «Алису в стране чудес».

– Моя реальность не менее занимательна, – говорила Её Высочество.

Всё закончилось, когда одним утром Флисиор обнаружил себя в незнакомом месте. Сперва бедняга даже не понимал кто он; мысли роились в беспорядке – так, что невозможно было узнать даже знакомые предметы. Мир вокруг будто бы вращался; в этом вихре Флисиор искал хоть шаткую опору для осознанности – и не мог её нащупать; ему всё казалось, что он задыхается… Потом какая-то часть его разума всё же посветлела – и зумбулянин понял, что находится на общественном космодроме «Андреа-Гез», прямо в главном холле перед большим табло. Повинуясь бессознательному порыву, Флисиор запустил руки в карманы; там, на самом дне, лежали его удостоверение личности и билет на Эстер-Ледерберг. Внезапно он вспомнил дуло отупляющего ружья над головой – и это было единственное, что он мог воссоздать из последних событий. Содрогаясь, зумбулянин повернулся и зашагал прочь… На Эстер не тянуло. Наперекор всему, назло судьбе и тем, кто оставил его здесь, Флисиор спустился на нижний уровень космопорта, сел в электропоезд и вышел в зоне Мария-Кюри.

Он всё ещё плохо осознавал себя; каждая мысль, каждое решение давались с трудом. Несколько дней Флисиор бродяжничал, а потом устроился работать в буфет – и вот потекла для него странная, бессознательная жизнь.

Так проходили месяцы. Путешествуя из одной зоны в другую, Флисиор пытался восстановить в памяти то, что происходило с ним последние несколько лет. На каждом из мест работы из него извлекали чистый энтузиазм несколько раз в месяц по расписанию. Выходя из материализатора, он едва соображал, а потом страдал мигренью. Большого труда стоило бедняге оклематься. Вспомнив, наконец, основы своей профессии, он устроился консультантом в книжный магазин.

Это было время, когда Программу Культурной Доступности ещё не успели внедрить повсеместно. Существовали независимые издательства; в книжных магазинах можно было найти произведения, до которых не добралась цензура. Немногим позже монополистами книжного рынка стали только две крупных корпорации: издательство «Вялый обоснуй» и издательство «Издевательство». Первое занималось литературой для настоящих мужчин: бизнес-руководства, околонаучная фантастика и рассказы о бравых воинах различной степени адекватности. Второе издавало книги для дам: любовные романы, кулинарные энциклопедии и пособия Гвендельфины Куколки о том, как стать настоящей богиней. Поощрялось, чтобы книжный магазин был разделён на два отдела: мужской и женский. Если книга, написанная женщиной-автором, попадала на «мужскую» половину, то мог случиться скандал. Так в жителях империи поддерживались священные традиции гендерных различий.

Когда же Флисиор впервые переступил порог своего будущего места работы, такого порядка ещё не было. На полках царил хаос. Бедолага читатель, теряясь в названиях, просто не мог сообразить, какую бы книгу ему приобрести. Некоторые книги были даже без картинок. Женщины-авторы, которые не писали любовных романов, часто прятались под мужскими псевдонимами – чтобы не отпугивать аудиторию.

Зумбулянин проработал в магазине около двух лет, прежде чем стали появляться первые воспоминания. Всё это время он почти ни с кем не общался, а жил в мансарде. По долгу службы он много читал, и ему приходилось анализировать тексты. Однажды Флисиор изучал очередную книгу – и внезапно в его сознании вспыхнул мгновенный след прошлого: искусственный водопад посреди вычурного холла, пышные наряды гостей, любознательная дева, тощее лицо гувернантки… Флисиор вздрогнул и закрыл голограмму. Позже, овладев собой, он попытался соединить фрагменты. По мере того, как приходили воспоминания, мозаика всё дополнялась, пока частицы паззла не образовали полную картину… Завершающим штрихом стало то, что однажды в книгохранилище на глаза Флисиору попался его же роман – тот самый, который был опубликован ещё до встречи с Харальдюфом. Флисиор помнил далеко не все детали, однако теперь он точно знал, что именно с ним произошло.

Выслушав его историю, Исаак и Хельмимира ошарашенно молчали.

– Такие вот дела, – заключил Флисиор. – Всё было хорошо до тех пор, пока мою последнюю книгу не забраковали придворные критики… Проще говоря, от меня избавились, когда я надоел.

– Ты точно знаешь, что именно поэтому? – спросила Хельмимира.

– Да, я уверен, – ответил зумбулянин. – Я и раньше об этом слышал. Ходили слухи, что люди Харальдюфа «списывают» постаревших актёров и музыкантов… Я, если честно, не верил.

В комнате воцарилась тишина. Исаак и Хельмимира переглянулись.

– Если всё это правда, нужно срочно об этом рассказать, – произнесла, наконец, Хельмимира.

– За этим я и пришёл к тебе, – усмехнулся Флисиор. – А потом передумал…

– Почему? – удивилась мундиморийка.

– Думаю, будет лучше оставить всё как есть, – рассудил зумбулянин. – Если я заговорю, со мной расправятся…

– Ты хоть понимаешь, какую тайну раскрыл?! – воскликнула Хельмимира. – Ты не имеешь права молчать!

– Предлагаешь мне пойти против Харальдюфа?

– И против Харальдюфа, и против императора. К чёрту Программу!

– Ты ненормальная – больше и сказать нечего…

– Ненормальный тот, кто терпит над собой всё это скотство!

– Даже если расскажем – нам вряд ли кто-то поверит.

– Ещё как поверит! Подумай, скольких людей мы могли бы предупредить!

– Да, могли бы… А для тех, кого уже завербовали, они просто увеличат заряд – чтоб уж точно ничего не всплыло…

Хельмимира вновь умолкла, осекшись. Исаак тяжело вздохнул.

– Конечно, без твоего согласия я не стану ничего публиковать, – сказала Хельмимира, помолчав. – Но, знаешь, если поднять шумиху в прессе, Харальдюфу как бы то ни было придётся отвечать на обвинения – и вряд ли он посмеет что-либо с нами сделать… Так что подумай, Флисиор: мы могли бы изменить многое.

Было уже совсем светло, когда Исаак и Хельмимира оставили Флисиора одного. Ещё некоторое время после этого зумбулянин ходил на работу в редакцию «Свободы слова» – так, будто бы ничего не произошло. А потом он внезапно исчез, не вернувшись из поездки на Эстер-Ледерберг.

За несколько месяцев до своего исчезновения он говорил Исааку о том, что снова хотел бы написать роман – только ничего не выходит. Как и все граждане империи, сотрудники «Свободы слова» постоянно должны были отдавать свой чистый энтузиазм «на благо общества». Каждый раз выходя из материализатора, Флисиор жаловался, что чувствует себя разбитым. Его организм, в отличие от организма Хельмимиры, не мог вырабатывать много душевной энергии. Всё чаще он брал дополнительные выходные. Поначалу Хельмимира закрывала на это глаза, но спустя какое-то время стала вычитать из зарплаты.

Однажды Флисиор явился в редакцию на удивление рано. Бедняга, судя по всему, почти не спал; он казался бледнее, чем обычно; глаза будто впали. Его трагическая красота имела болезненный оттенок.

– Вчера кто-то прислал мне один из тех романов, что я написал для принца Брандомонда, – сказал Флисиор, когда поздним вечером пришёл в кабинет Хельмимиры.

Отвлекшись от вычитки статей, мундиморийка подняла на него удивлённый взгляд.

– И что бы это могло значить? – спросила она.

– Не знаю, – вздохнул зумбулянин, шумно опускаясь на бесформенное сидение перед столом. – Ты точно никому об этом не говорила?

– Ещё чего! – возмутилась Хельмимира.

– Может, Исаак проболтался?

– Довольно!

Голос Хельмимиры сделался резким; чуть наклонившись вперёд, она неотрывно уставилась на Флисиора.

– Ты что, так и будешь всю жизнь бояться любого шороха? – проговорила мундиморийка после паузы.

Флисиор вздрогнул и поднял взгляд.

– И что ты предлагаешь делать? – спросил он раздражённо.

– Я предлагаю поступить правильно, – без колебаний ответила Хельмимира. – Хватит молчать! Подумай об этом хорошо, Флисиор.

Спустя некоторое время зумбулянин стал вести себя спокойнее и даже повеселел, а потом попросился в отпуск на родную планету.

– Очень хочется увидеть отца с матерью, – признался он коллегам, покидая редакцию «Свободы слова». – Мы плохо расстались, и пришло время помириться.

Когда же Исаак и Хельмимира прибыли на Эстер-Ледерберг в поисках Флисиора, его родители приняли их довольно холодно. Супруги явно хотели поскорее избавиться от незваных гостей. Тем не менее, они позвали их в дом и заварили целый перколятор душистого кофечая. На все вопросы Хельмимиры они отвечали коротко и сухо. Отец Флисиора – пожилой зумбулянин в старомодном жилете из добротной шерсти – посоветовал гостям «не лезть в эту историю». Разочарованные, Исаак и Хельмимира попрощались и вышли прочь. Перед отлётом на Джоселин они всё же не поленились расспросить соседей о Флисиоре. Кто-то сказал, что недавно видел его у дома родителей – но мог и обознаться.

Несмотря на неудачу, Исаак и Хельмимира не собирались бросать расследование. Они узнали номер космического рейса, которым летел зумбулянин. Его также отмечали на контроле прибытия. Это говорило о том, что Флисиор действительно летал на Эстер. Потом удалось достать списки тех, кто прибыл на Джоселин за последнее время. Флисиора среди них не было. Не было его и среди тех, кто вылетал с Эстер-Ледерберг на другие планеты.

– Выходит, он до сих пор на Эстер, – говорила Хельмимира. – Если, конечно, он не путешествовал частным аппаратом.

Двигаясь в слепую, журналисты пытались собрать как можно больше фактов. Сразу по возвращении домой Хельмимира встретилась с хозяином квартиры, которую снимал зумбулянин. Флисиор остался должен, и Хельмимира заплатила необходимую сумму, чтобы осмотреть апартаменты.

Однако осмотр результатов не дал. Жилище выглядело так же, как и в тот раз, когда Исаак и Хельмимира были там впервые: кое-какая мебель, одежда, книги… Транслятор и клавиатуру Флисиор взял с собой. На столе, помимо недопитого кофечая, лежала открытая, практически пустая упаковка дорогих сладостей.

– Мне вот интересно, – рассуждала Хельмимира, когда они с Исааком шли через парк обратно к стоянке аэротакси. – Как ему удалось всё вспомнить? Говорят, действие отупляющего лазера необратимо.

– Технология новая, – ответил Исаак, подумав. – Скорее всего, мы до сих пор чего-то не знаем.

Заявление о пропаже Флисиора давно лежало в Комиссии Уголовных Расследований – и всё без толку. Его фото было в каждом номере «Свободы слова». Проходили месяцы, однако никаких новостей о журналисте в редакцию не поступало. Злые языки обвиняли Хельмимиру в том, что она спекулирует на чужом горе. Мундиморийка не обращала внимания. Гораздо больней было то, что поиски зашли в тупик. Вне себя от бессильной ярости, Хельмимира понимала: шансы найти Флисиора таяли с каждым днём.

Теперь она поставила себе новую цель: найти людей, с которыми случилось то же, что и с Флисиором. Это, разумеется, было непросто. Хельмимира решила действовать издалека. Она начала с того, что позвонила знакомому директору независимого издательства. От него она узнала имена писателей, чьи книги были изъяты из массовой продажи за последнее время. Никто из тех, кого он припомнил, не был родом с Джоселин. Никто из них больше ни разу не публиковался в столице.

Хельмимира навела справки и вышла на след одного писателя с планеты Нэтти-Стивенс. Его подруга работала в редакции журнала, владелец которого заключил со «Свободой слова» договор о взаимной рекламе. Девушка рассказала, что и она участвовала в конкурсе на место у приличного работодателя. Жюри высоко оценило её произведения. Однако потом ей сказали, что «предпочтения отдаётся писателям мужского пола», извинились и больше не звонили. Зато её друга, который по количеству баллов шёл сразу позади, довольно скоро пригласили в Беатрис-Тинслей. Спустя некоторое время она тоже переехала на Джоселин-Белл-Бернелл. Знакомые переписывались: девушка рассказывала писателю о том, как за небольшую плату работала корректором. Он, в свою очередь, хвастался своей роскошной жизнью в Беатрис-Тинслей. Чуть позже молодой мужчина перестал выходить на связь. Девушка, разумеется, решила, что баловень судьбы не изволит больше общаться с неудачницей. Когда же она прилетела к родственникам на Нэтти-Стивенс, то узнала, что бывший придворный писатель находится в психиатрической больнице в том же секторе, где она жила раньше. Хельмимира даже летала туда пообщаться – и нашла лишь тень человека. Бедняга страдал от тяжёлого эпизода депрессии и ничего не помнил.

Существовали и другие зацепки. Спустя некоторое время после путешествия на Нэтти-Стивенс Хельмимира нашла информацию о другом писателе – уже с планеты Ида-Ноддак. Его судьба была схожа с судьбой Флисиора. Хельмимира полетела на Иду и встретилась с его матерью. Пожилая женщина рассказала, что сын действительно работал в Беатрис-Тинслей. Когда же от него перестали приходить письма, она сама отправилась на Джоселин-Белл-Бернелл. В Комиссии Уголовных Расследований обещали помочь, и на этом всё закончилось. На приём к Харальдюфу она не попала.

Сопоставляя факты, Хельмимира понимала: Флисиор ничего не выдумал, и Программа Культурной Доступности действительно существует – как существует и «особая» культура, отличная от культуры масс. Всё чаще вспоминала она тот вечер, когда сама побывала в Беатрис-Тинслей на киносеансе для придворных. Тем не менее, в руках у неё не было ни одного доказательства. После каждой командировки она возвращалась домой с тяжёлым сердцем. Расследование длилось уже много месяцев – однако до сих пор Хельмимира не сумела собрать материал для статьи. Постоянное созерцание чужого горя оставляло в её душе болезненные раны, которые потом долго рубцевались, превращаясь в грубые полосы. Хельмимира как будто билась о кирпичную стену, за которой слышались голоса.

Когда Исаак ночевал у себя, Хельмимира то и дело просыпалась от малейшего шороха. Возвращаясь с работы, она стала бояться водителей аэротакси. Отпирая дверь собственной квартиры, мундиморийка отчётливо слышала позади себя пугающие шаги – и, оборачиваясь, не видела за спиной никого…

Рядом с Исааком было спокойнее, но не могла же Хельмимира везде таскать его за собой. Как-то раз качкоид признался, что здорово устал от всей этой «погони за призраками».

– Это не погоня за призраками, – сказала Хельмимира. – Это работа журналиста – докопаться до правды, рассказать её и призвать к действию.

Однажды Хельмимира купила себе личный пистолет модели «грэйс-хоппер». Это было небольшое легковесное оружие для стрельбы на близком расстоянии. Регистрируя пистолет Секции Уголовных Расследований, Хельмимира встречала недоумевающие взгляды.

– И всё же, – назидательно произнёс какой-то чиновник, – советую вам хранить эту вещь у мужа. Ему намного легче понять, как она работает.

– Обожаю социальные стереотипы, – ответила незамужняя Хельмимира. – А теперь у меня даже есть то, на чём я буду их вертеть.

Чтобы научиться стрелять, она заплатила одному ветерану – владельцу тира. Сначала старик был озадачен: мундиморийка любила платья и выглядела как «девочка». Потом он всё-таки сжалился над несчастной: у таких, как она, чаще всего просто мужика нет.

– Ничего, – подбадривал бабёнку отставной ефрейтор, – выйдешь замуж, и не понадобится тебе этот дружок.

– Вы говорите так, будто я не пистолет купила, а фаллоиммитатор, – отвечала Хельмимира.

Пытаясь охладить воспалённый разум, мундиморийка всё чаще наведывалась в тир. Старик обучал её новым приёмам. В конце концов, он проникся уважением к упорной «бабёнке» и даже различил в ней хорошего стрелка.

«Если за мной придут, то никакой пистолет мне не поможет», – думала Хельмимира каждый раз, когда возвращалась с тренировки. Однако с оружием было спокойнее. Приходя домой, мундиморийка продолжала работать над статьёй о Программе Всеобщей Дебилизации – несмотря на скепсис коллег.

Перед тем, как опубликовать статью, Хельмимира официально уволила всех сотрудников газеты, включая даже Исаака. В одно прекрасное утро очередной выпуск «Свободы слова» отправился на спутник, после чего оказался на трансляторах подписчиков. Реакция на форуме была неоднозначной: кто-то обвинял Хельмимиру во лжи, кто-то посмеивался над странной теорией заговора, кто-то благодарил за расследование… Находились и те, кто думал, что статья – просто шутка в стиле Хельмимиры. «За это мы вас и любим, госпожа редактор: интриги, скандалы, расследования и качественная сатира». Однако большинство читателей согласились с основной мыслью статьи: отгораживать себя от «мусорных» продуктов культуры – не такая уж и плохая идея.

Спустя некоторое время шумиха вокруг статьи улеглась, и жизнь покатилась своим чередом. Немного успокоившись, Хельмимира взяла небольшой отпуск и потратила его на дорогом курорте. Вернувшись, она решила официально взять своих сотрудников обратно в штат. Всё выглядело стабильным, обыденным, спокойным… А однажды, в один пасмурный выходной, кто-то прислал Хельмимире красивую коробку.

Случилось это ближе к закату Веры-Рубин. Хельмимира задремала за чтением – и вдруг услышала сигнал почтового дроида. Квартира мундиморийки находилась на семнадцатом этаже; беспилотник спокойно приблизился и завис прямо перед воротами на посадочную площадку. Заметив его, Хельмимира открыла ворота и вышла. Никаких посылок она не ждала, и первой мыслью было вернуть подношение обратно отправителю. Беспилотник влетел на террасу; мундиморийка уже собралась нажать на сенсорной панели значок «отклонить», как внезапно обнаружила, что операция невозможна. Тем временем дроид, оставив коробку у её ног, благополучно скрылся. Ругаясь последними словами, Хельмимира побежала обратно в квартиру и захлопнула дверь.

«Этого ещё не хватало! – думала Хельмимира, поглядывая на подарок сквозь стекло. В её памяти всплывали истории убийства неугодный журналистов – и от этого становилось не по себе. «А, впрочем, зря я паникую, – пыталась успокоить себя Хельмимира. – Это может быть и от Исаака – извинение за сцену в такси…» Судя по специальному штемпелю, почтовая служба сканировала коробку на наличие взрывных устройств.

«Что ж, – усмехнулась Хельмимира, – возможно, там находятся самые красивоупакованные нейротоксичные споры за всю историю биологического оружия… Надену-ка респиратор».

Копаясь в недрах аптечки, она вспомнила, что где-то уже видела точно такую же коробку. Снова оказавшись на террасе, мундиморийка надела не только респиратор, но и медицинские перчатки. Будучи экипированной, Хельмимира, наконец, решила приступить к делу: присела на корточки, сняла полимерную ленту и, приготовившись к чему угодно, подняла крышку… Внутри лежали изысканные сладости.

Захлопнув коробку, Хельмимира осмотрелась. Немного погодя она открыла её снова, и, чувствуя себя Пандорой, запустила туда несколько пальцев. Её внимание привлекла упаковка большой конфеты, которая лежала сверху… На ней были нацарапаны символы.

«У Вас мало времени», – говорилось в записке. – Через несколько часов к Вам придут, чтобы арестовать по ложному обвинению. На стоянке у большого торгового центра рядом с Вашим домом есть летательный аппарат (номер ячейки и код прилагаю). Координаты уже в навигаторе. Вас встретят. Позывные – «Вера Рубин – Карл Саган». О товарищах не беспокойтесь: нужны только Вы. С уважением, подписчик».

Хельмимира перечитала текст. Кровь прилила к её голове. «Всё это либо глупая шутка, либо жалкая провокация!» – возмущённо думала мундиморийка. Она не помнила, как вновь оказалась в квартире; пытаясь взять себя в руки, Хельмимира принялась ходить из комнаты в комнату – и тут же осознала, что её сотрясает болезненный страх… Внезапно, словно резкая пощёчина, явилась мысль о том, что всё это правда. «За мной уже выехали!» – пронеслось у Хельмимиры в голове. Вне себя от ужаса, мундиморийка схватила коммуникатор, чтобы связаться с Исааком – но тут же подавила этот порыв. «Если всё правда, то и звонки отслеживаются, – подумала она. – Нельзя, чтобы Исаак пострадал из-за всей этой борьбы с системой… В конце концов, мы друг другу никто». У любого из сотрудников «Свободы слова» всегда оставалась возможность отречься от всего, что делала и писала главный редактор. Под самыми скандальными статьями всегда стояло только её имя.

Хельмимира накинула тёплый кардиган, схватила сумку и собрала всё необходимое: пистолет, обёртку от конфеты, деньги, лайки, ключи, респиратор… Транслятор и коммуникатор, по которым её могли бы вычислить, мундиморийка оставила на своём столе. Одному из знакомых она написала, что собирается ехать в редакцию.

Недалеко от дома находилась зона отдыха. Хельмимира спряталась в самой дальней беседке и стала ждать. Несколько часов, о которых говорилось в тексте, были преувеличением: совсем скоро к дому подъехала машина, из которой вышли двое в штатском; Хельмимира узнала их по особой выправке. Содрогнувшись, мундиморийка посмотрела вверх. На уровне семнадцатого этажа к дому подлетел ещё один аппарат и припарковался на посадочной площадке её квартиры… Всё, о чём предупреждал неизвестный, было правдой. И теперь не оставалось ничего, кроме как спасаться.

Хельмимира подождала, пока сотрудники Тайного Комитета окажутся в подъезде, и вышла из беседки через противоположный ход. Не оборачиваясь, она быстрым шагом направилась к стоянке торгового центра. Сердце её бешено колотилось, в руке был зажат заветный фантик. Хельмимира чувствовала себя голой, босой, одинокой, беззащитной… Отчаянный страх отдавался в её висках гулкими ударами. Уже почти бегом Хельмимира достигла нужной ячейки. Вид бегущей дамы никого не смутил. Комиссар правопорядка даже уступил ей дорогу… Он вряд ли знал, что через пару часов её объявят в розыск по всей империи.

Хельмимира вошла в торговый центр, поднялась на стоянку, нашла нужную ячейку и набрала указанные символы. Ячейка с шумом открылась; внутри стоял аппарат – небольшой, двухместный, овальной формы – идеальный вариант для близких путешествий. Ключ находился у входа в кабину. Волнуясь, Хельмимира села за штурвал. Загорелась панель управления: полный бак, все системы исправны, координаты конечной точки определены… Двигаясь к шлюзу по длинной трассе, Хельмимира всё думала, что вот сейчас – у выхода – за нею вслед устремится патрульный шаттл… Этого, к счастью, не произошло. И в то самое время, когда агенты Его Величества, должно быть, искали Хельмимиру в здании редакции, мундиморийка покинула атмосферу Джоселин-Белл-Бернелл; в её сумке – тут же, на соседнем сидении – находились древние тексты, когда-то скаченные в университетской библиотеке.

Пролетая мимо обзорных спутников, Хельмимира чувствовала дрожь в коленях. Джоселин осталась далеко позади, но перепуганной беглянке всё казалось, что вот-вот её настигнет эскадрилья патрульных шаттлов. Наконец, Хельмимира поставила на автопилот и бессильно откинулась в кресле; постепенно доходил до неё тот факт, что всё кончено, и летит она в неизвестность, которая разверзлась прямо под ногами. Сдавленной истерикой билось внутри сожаление об Исааке; губы Хельмимиры дрогнули, и вот уже готова она была превратиться в ту ревущую, беспомощную бабёнку, которую видит за штурвалом любой женоненавистник… Однако посреди отчаяния само собою вдруг появилось жгучее, нестерпимое отвращение к собственной слабости – откуда-то изнутри, из глубины естества, из Вечной Пустоты, которая окружала кукольную капсулу. Перед Хельмимирой обнажилась одна простая истина: необходимо выжить любой ценой, а для этого нужно иметь твёрдую руку и холодный рассудок. Уныние безысходности превратилось в истошное лихачество. Теперь Хельмимира вовсе не смиренно вступала в неизвестность, а бросалась туда с разбегу. Она перевела на ручное управление, крепко взяла штурвал и повела свой аппарат к едва наметившемуся абрису планеты Эстер-Ледерберг.

Глава 8: История Хельмимиры. Часть 2

«По-моему, я уже близко», – подумала Хельмимира, глядя на дичевтиратель. Конечный пункт, предусмотренный нечаянным спасителем, находился не на самой Эстер, а на её квазиспутнике Джошуа – прибившимся астероиде, который не имел хозяйственной ценности. Приближаясь к нему, Хельмимира нервничала всё больше. Обогнув спутник несколько раз, она не заметила ничего необычного. Однако, снизившись, мундиморийка различила в одном из кратеров силуэт шарообразного корабля. Почти сразу после этого раздался резкий сигнал бортового устройства связи. Вздрогнув от неожиданности, Хельмимира поняла: с ней пытаются связаться.

– «Вера Рубин», я «Карл Саган», – внезапно послышалось из динамика, – у нас мало времени.

В течение нескольких секунд Хельмимира изумлённо молчала, не веря собственным ушам. Голос переговорщика показался ей до боли знакомым… И тут же она вспомнила: утро после весёлой пирушки, разговор в кабинете, долгие поиски…

– Флисиор?! – спросила мундиморийка, забыв о безопасности.

– Я открою главный шлюз, – проговорил зумбулянин. – Стыкуйся.

Содрогаясь от мысли о предательстве, Хельмимира всё же направила свой корабль в зияющий проём на тучном теле большого судна. Вечностью показалось для неё время, когда герметизировались первые ворота и открывались вторые. Наконец, она посадила капсулу в парковочное гнездо. Казалось, люди в штатском вот-вот готовы были появиться из-за механической двери… Опустился лифт. Флисиор, вопреки опасениям, встретил Хельмимиру один.

– Здравствуй, – проговорил он запросто. – Рад, что тебя не схватили.

Не в силах произнести ни слова, Хельмимира продолжала изумлённо пялиться на Флисиора: тот вёл себя так, будто бы вчера они виделись в редакции.

– Пойдём в кабину управления, – предложил зумбулянин. – Познакомлю тебя с пилотами.

Пилотами оказались двое молодых людей: брат и сестра. Войдя, Хельмимира увидела только их затылки: у девушки были тёмные волосы, заплетённые в высокий хвост, а её брат был побрит почти налысо. Увлечённые тем, как бы поскорее уйти от Эстер, ребята даже не заметили нового пассажира.

– Они ещё только учатся водить эту махину, – объяснил Флисиор. – И да, на всякий случай… спасательные шаттлы в соседнем отсеке.

Хельмимира лишь усмехнулась: за последние часы она испытала столько страха, что была уже не способна волноваться о каком-то там кораблекрушении.

– Куда мы летим? – спросила мундиморийка.

– На Нэтти-Стивенс, – отозвался Флисиор. – В имение важной персоны.

– Какой ещё персоны?!

Флисиор назвал имя и титул. Изумлённая, Хельмимира вновь потеряла дар речи.

– Вот такие люди читают «Свободу слова», – весело произнёс Флисиор.

– А ты-то что? – спросила Хельмимира, опомнившись. – Где ты пропадал всё это время?

– Там же, – ответил зумбулянин. – Дом большой, места много: хватит и мне, и тебе, и этим ребятам…

Хельмимира снова умолкла – на этот раз от возмущения. Мундиморийка вспомнила всё, что пережила после исчезновения Флисиора – и тут же почувствовала острую злобу.

– Сукин ты сын, – произнесла она после паузы. – Ты хоть знаешь, сколько народу тебя искало?!

– Знаю, – неожиданно резко ответил Флисиор. – А ещё я знаю, что ты обнародовала мою историю.

– Что мне оставалось?! Молчать я не могла!

– Неужели? А ведь обещала не публиковать ничего без моего согласия…

– Я была уверена, что тебя похитили! Я даже не знала, жив ты или нет!

– А был бы я жив, то что бы со мной сделали после твоей публикации?

Хельмимира осеклась. Несколько секунд они с Флисиором продожали смотреть друг на друга.

– Я не просил меня искать, Хельмимира, – сказал зумбулянин. – И не просил меня спасать.

С этими словами он повернулся и устремил взгляд на мониторы. Ошарашенная, Хельмимира ещё некоторое время неподвижно стояла, не в силах поверить собственным ушам; немного погодя она медленно отошла в угол кабины и уселась на пол. Брат и сестра продолжали всё так же невозмутимо пилотировать, словно бы и не слыхали разговора.

Остаток пути Хельмимира провела в тягостных раздумьях. Уверенность, которую она почувствовала там, внутри капсулы, вновь уступила место отчаянию. Мундиморийка всё ещё не верила, что навсегда потеряла дом, газету, Исаака; побег с Джоселин до сих пор казался ей очередным приключением, после которого она обязательно вернётся домой и напишет интересную статью… Но чем дальше продвигался корабль в глубины космоса, тем острее Хельмимира осознавала своё горе и одиночество. Содрогаясь от боли, она думала о том, как будет искать её Исаак – и старалась не разрыдаться. «Лучше оставить его навсегда, – твердила себе мундиморийка – и тут же понимала, что всё ещё надеется хоть как-то связаться с любимым. В какой-то момент она и вправду чуть не заплакала; Флисиор, который стоял за спиной пилотов, обернулся и посмотрел в её сторону… Заметив его взгляд, Хельмимира сжала зубы, втайне мечтая поскорее остаться наедине с собой. Тем временем дорога тянулась неимоверно долго – и от этого хотелось застрелиться.

Обессиленная, Хельмимира сама не заметила, как задремала – и вновь её преследовали, а она убегала длинными коридорами какой-то больницы… «Снижаемся», – услышала она сквозь сон – и тут же, вздрогнув, очнулась.

– Переведи в местную систему координат, – сказал пилот, обращаясь к сестре. – Вообще не понимаю, где мы…

Хельмимира вскочила, уставилась на мониторы – и тут же поняла, откуда взялся сон про больницу. «Я ведь уже бывала здесь раньше», – подумала мундиморийка, вспоминая бедолагу-писателя. Который попал в психушку. Однако вскоре Хельмимира поняла, что не узнаёт местности. Мониторы обзорных камер показывали гряды гор, тогда как в прошлый раз была равнина. С каждой секундой пейзаж внизу становился отчётливее: то тут, то там виднелись озёра и богатые дома. Снизившись ещё немного, корабль направился в огромный особняк на широком плато. Заводя махину в ангар, брат и сестра громко ругались, обвиняя друг друга в «косорукости»; в конце концов корабль всё-таки задел ворота – и тогда оба спорщика испуганно умолкли…

– Полёт окончен, – объявил брат, когда, наконец, корабль оказался в специальном гнезде. – Выходим.

Вся эта суета не вызывала в душе Хельмимиры ни малейшего отклика: боль и отчаяние сменились апатией. Спускаясь в дом, брат и сестра продолжали спорить; Флисиор и Хельмимира шли следом.

– Я живу на втором этаже, – говорил Флисиор. – Стефания – этажом ниже, а Гардиальд – возле гостиной. Тут ещё много комнат: выбирай, какую хочешь…

Желая спрятаться подальше, Хельмимира заползла в самый тёмный, самый отдалённый угол – и там, на протяжении многих часов, лежала, то засыпая, то плача, то погружаясь в невесёлые мысли. Время от времени Стефания – так Флисиор назвал девушку-пилота – приносила ей воду. Когда же она – спустя примерно трое суток по джоселинскому счёту – вновь пришла в комнату Хельмимиры с графином, та вдруг сказала: «Ну всё, хватит киснуть! Покажи-ка мне дом, дорогая».

Так началась для Хельмимиры странная, размеренная жизнь в фамильном особняке богатых аристократов. Дом был запущенный, однако неухоженность придавала ему спокойную, мягкую красоту: фасадная штукатурка местами отвалилась, обнажив красный кирпич. Сутки на Нэтти-Стивенс длились намного дольше, чем на Джоселин; ночи в горах были невероятно холодными, а дни – невероятно жаркими. Совсем скоро Хельмимира перебралась из своего угла в гостиную: там стоял аккумуляторный обогреватель. Специальные элементы накапливали солнечную энергию за день и расходовали за ночь.

На террасе водились большие насекомые. Днём они питались мхом, а на ночь залезали в глубокие норы. В доме была библиотека, которая состояла из книг по физике и биологии. Часть её хранилась в виде голограмм, а другая часть находилась на сервере в кабинете бывшей хозяйки – престарелой герцогини. Потом, как говорил Флисиор, усадьба перешла её дочери и зятю. И только после несчастного случая на Розалинд-Франклин имение досталось нынешней владелице.

Почти сразу по приезде Хельмимира узнала историю ребят-пилотов. Будучи студентами, они сняли сатирический фильм об имперской идеологии, и их исключили из университета. От обиды ребята взломали сервер университетского издания и поместили туда своё детище. Фильм стал популярен среди молодёжи, а какой-то поклонник и вовсе отправил его на Джоселин. Эта выходка дорого стоила: брата и сестру скоро вычислили. Хакерство подпадало под уголовную статью, и юным киноделам грозил реальный срок. Избежать ареста им помог тот же, кто спас Хельмимиру.

Бытом в усадьбе никто не занимался; пищу принимали везде где только можно. Чтобы достать первое необходимое, ребята и Флисиор отправлялись в какой-нибудь посёлок и обменивали там вещи. Парализованные своим положением, квартиранты-нелегалы ждали одного: поддельных документов, которые обещали им покровители с Джоселин. Так проходили долгие недели.

Оклемавшись, Хельмимира решила не сидеть сложа руки.

– Неплохо бы наведаться в деревню, – сказала она ребятам. – Куплю продуктов и приготовлю что-нибудь вкусное. Если хотите пообедать со мной, то наведите порядок. Особо страждущим достану сигареты.

Обитатели усадьбы встретили её слова без особого энтузиазма. Однако мысль о домашней еде соблазнила их умы и желудки. Гардиальд попробовал спорить: уборка – не мужское занятие. Тогда Хельмимира подняла его на смех: «Ты что, и впрямь боишься, что у тебя пиписька отвалится?» Стефания напомнила брату о том, что они не в родительском доме.

Ребята отыскали уборочный инвентарь, вставили туда батарейки и привели в порядок ту комнату, где раньше находилась столовая. Не участвовал только Флисиор: ему было плевать на кормёжку, болтовню и другие мелочи жизни. Питался он чем попало и мог подолгу не есть. Когда нужен был чистый энтузиазм, Флисиор давал ничтожно мало энергии по сравнению с остальными жителями усадьбы. Всё, чего он жаждал – написать новый роман, опубликовать его и начать жизнь заново.

Хельмимира была не ахти какой поварихой, однако голодные студенты пришли в восторг от её стряпни. Впервые за долгое время беглые гуманоиды ели чинно, собравшись вместе за большим столом. Чтобы не привлекать внимания, ужинали при тусклом свете настенных канделябров. Это было очень романтично и позволяло экономить энергию. Мундиморийка рассказывала о том, как сама была бунтаркой в студенчестве; брат и сестра делились планами: ребята хотели отправиться в Свободные Художники. Хельмимира лишь грустно улыбалась этим наивным мечтам: юных гуманоидов, скорее всего, депортировали бы довольно скоро. Хельмимира понимала, что и ей, и этим несчастным студентам было попросту некуда идти.

Быт в усадьбе стал понемногу налаживаться. Для Хельмимиры это было отличное средство не свихнуться от тоски, неизвестности и безделья. Каждые сутки кто-то из обитателей усадьбы должен был помогать Хельмимире на кухне, а кто-то поддерживал чистоту санузла. Не удалось привлечь только Флисиора: это был на редкость непритязательный в быту и абсолютно замкнутый гуманоид, который ненавидел всякую дисциплину.

Отношения с ним у Хельмимиры складывались непросто. «И как только можно быть таким эгоистом? – мысленно возмущалась мундиморийка. – Он вообще о ком-нибудь думает, кроме себя?!» Впрочем, Флисиор и Хельмимира почти не виделись – за исключением тех дней, когда зумбулянин спускался поесть за общим столом.

– Вы только посмотрите, кто к нам явился! – шутила тогда Хельмимира. – Садись, дорогой, поешь… Потом поможешь нам всё убрать.

– Убирать он не любит, – нередко замечал Гардиальд. – Только есть.

– В таком случае, – говорила Хельмимира с улыбкой, – на террасе есть вкусные насекомые…

Хельмимира знала, что Флисиор сбежал на Нэтти-Стивенс вместе со студентами; знала она и то, что его попросили «не трепаться». «Так было нужно, чтобы ничего не сорвалось», – объяснил зумбулянин. Однако, несмотря на это, Хельмимира всё равно презирала его за дезертирство и безразличие. Себя, впрочем, она ругала не меньше: «Сама устроила шумиху – сама же и получила по голове!»

Флисиор, казалось, всё понимал – и поэтому избегал общества своей бывшей начальницы. И всё-таки однажды случился между ними разговор с глазу на глаз – неожиданно откровенный и душевный. В один из долгих вечеров после ужина, когда Гардиальд ушёл читать на веранду, а Стефания уже спала, Флисиор и Хельмимира снова остались наедине.

Было уже темно. В хозяйской кладовке удалось найти несколько бутылок домашней настойки; она была простоватая и терпкая, но Хельмимира смаковала её с упоенным наслаждением. Флисиор полулежал в кресле позади стола. Мундиморийка знала, как действует на него даже небольшая доза алкоголя, и поэтому следила за тем, чтобы он совсем не «наклюкался». Однако, наблюдая за ближним, Хельмимира как-то позабыла о себе.

– Ты, наверное, осуждаешь меня, – внезапно проговорил зумбулянин. – Я понимаю, как всё это выглядит… Хочешь знать, почему я сбежал?

Выйдя из раздумий, Хельмимира подняла на него насмешливый взгляд.

– На работу ходить не хотелось? – спросила она.

– Не хотелось, – честно признался Флисиор. – А ещё не хотелось отдавать свой чистый энтузиазм правительству.

– О да, – с насмешкой воскликнула Хельмимира, – намного лучше жить в чужом доме, питаясь насекомыми с террасы!

– Зря смеёшься, – мрачно отозвался зумбулянин. – Знаешь, после всего, что случилось, у меня начались панические атаки… Только здесь прошло.

Хельмимира вновь хотела съязвить, но одёрнула себя. Некоторое время молчали.

– Я ведь пропащий человек! – внезапно произнёс Флисиор, горько усмехнувшись. – Попробовал на вкус невероятную жизнь – и теперь вот не могу иначе… Не могу, как все.

Хельмимира слушала, опустив голову на согнутый локоть. Один из канделябров на стене погас: у него, вероятно, перегорела спираль.

– Ты мог бы, – сказала Хельмимира, подумав, – удачно жениться на какой-нибудь состоятельной леди.

– А как же общественное мнение? – усмехнулся Флисиор.

– Надо было родиться женщиной. Тогда никто не осудил бы тебя за то, что ты пытаешься присесть на шею.

– Да ты, мать, пьяна.

– И что? Я, может, страдаю в разлуке.

– А я вот ни о ком не страдаю, – сказал зумбулянин. – Привык, наверное, что женщины в меня влюбляются. Взять хотя бы нашу маленькую патронессу… А вообще, развелась бы со мной любая богатая вдова, как только бы я охладел к ней. Иногда мне кажется, что моя внешность – это какая-то ошибка природы.

Ночь была тихая. Опустив голову на обе ладони, Хельмимира почему-то напомнила себе «Любительницу абсента».

– Скажи мне кое-что, – попросила она. – Я думаю, это имеет большое значение.

– Что именно?

– Меня давно беспокоит один вопрос… Как тебе удалось вспомнить, что именно с тобой случилось? Говорят, последствия лазера преодолеть невозможно.

Флисиор задумался. В коридоре что-то загремело, и тут же послышалась ругань: по дороге в свою комнату Гардиальд споткнулся в темноте.

– А этот малый, оказывается, пытался за ней ухаживать, – усмехнулся зумбулянин, кивком указывая туда, где промелькнула фигура молодого человека. – Она, правда, так и не ответила ему взаимностью. После этого Стефания выгнала её из шайки, чтобы брат не мучился. А она потом простила, и теперь эти студенты здесь… Иронично? У ней большое сердце.

– Давай по делу, – оборвала его Хельмимира.

– Хорошо, – вздохнул Флисиор. – Ты спрашиваешь, как я сумел всё вспомнить… Мне, сказать по правде, и самому это интересно. Глупо было бы надеяться, что я один такой избранный…

Он допил содержимое своего стакана и откинулся на спинку кресла.

– Когда я только оказался на космодроме, мне было очень трудно думать, – продолжал Флисиор, прикрыв глаза. – Любая работа мысли была мучительна. Это продолжалось довольно долго. Транслятора у меня не было, денег на подписку – тоже. Когда я работал в закусочной, мне попалась книга о хранении продуктов. Её текст показался мне очень мудрёным, однако я попробовал его осилить. После этого я заметил, что думать становится легче, и брал читать всё подряд. Со временем я начал воспринимать и более сложные тексты… Тебе смешно, а для тупого гуманоида это настоящий успех – выудить из набора букв его истинный смысл.

Хельмимира и не думала смеяться. Поднявшись с кресла, зумбулянин взял свой стакан и побрёл к столу. Хельмимире показалось, будто он собирается допить вино, однако вместо этого Флисиор взял себе воды.

– Всё это очень сложно описать словами, – произнёс он после паузы. – Каждый день в твоём мозгу идёт кропотливая, тягостная работа, и ты ощущаешь её почти физически… Так, например, я вспомнил, что когда-то занимался литературой, и решил поработать консультантом книжного магазина. Сперва, конечно, приходилось нелегко: я работал с такими текстами, которые не всегда можно было понимать буквально. Когда попадалась научная литература, у меня мозги закипали… Я ведь, как и ты, гуманитарий. Наверное, эти усилия и помогли мне восстановиться. Помню, когда я читал один роман…

– Какой? – взволнованно спросила мундиморийка.

– Название у него было дурацкое – «Солярис»… Так вот, я был у себя в мансарде, и делал кое-какие пометки. Внезапно меня как будто ослепило – и тут же появились обрывки воспоминаний: какая-то вечеринка во дворце, нарядные гости, принцесса, Харальдюф… За этот изначальный кусок цеплялось всё остальное. Теперь я понимаю, что связи между клетками мозга способны восстанавливаться даже после лазера.

Флисиор умолк и посмотрел на часы. Прошла только малая часть местной ночи.

– Не знаю, насколько вообще верны эти умозаключения, – усмехнулся Флисиор. – Понятия не имею, как это работает, хотя мне, впрочем, теперь не важно. Учёные напишут ещё немало трудов по этому поводу… Наш маленький меценат, к примеру, тоже интересуется этой темой.

Хельмимира слушала, стараясь ничего не упустить; откровение Флисиора потрясло её до глубины души. Впрочем, в ту ночь зумбулянин не сказал больше ничего интересного. Заболтавшись, он стал говорить о «маленькой патронессе»; из его рассказа Хельмимира поняла, что Флисиор и хозяйка дома когда-то имели связь. Мундиморийка почти не удивилась: из всех обитателей усадьбы именно Флисиор переписывался с покровителями и доносил новости до остальных. Свои послания он маскировал под «письма дядюшки» и изъяснялся кодовыми фразами. Его, в отличие от Хельмимиры и студентов, не преследовали власти – зато сам он боялся прошлого и хотел спрятаться от него подальше.

После своей ночной исповеди Флисиор, казалось, стал избегать Хельмимиру ещё больше. Его теперь совсем не видели за столом; иногда Стефания беспокоилась, всё ли с ним хорошо.

– Не волнуйся, – отвечала Хельмимира. – Он погружён в творчество.

В свободное время Хельмимира тоже пыталась написать хоть несколько абзацев – и всё не могла найти в себе силы. Весь энтузиазм шёл на освещение комнат и готовку, а остальные душевные порывы сжигала тоска об Исааке.

Каждая вылазка за продуктами напоминала шпионскую операцию. Иногда на Хельмимиру находили припадки мучительного страха за тех, кого она оставила на Джоселин-Белл-Бернелл. Чтобы не оставаться наедине с собой, мундиморийка искала общества студентов. Пытаясь хоть как-то заинтересовать ребят, она предложила им тексты, которые привезла в сумке. Произведения так понравились молодым людям, что они даже поставили сцену из «Пигмалиона» в общей гостиной. Хельмимира была единственным зрителем пьесы. Она думала о том, что не вся молодёжь ещё отупела из-за Программы Всеобщей Дебилизации. «Возможно, у империи даже есть достойное будущее», – рассуждала мундиморийка.

Они – Хельмимира, Стефания и Гардиальд – обсуждали творчество и говорили о жизни. На столе стоял горячий перколятор; вместо кофечая заваривали сушёный мох. Однажды студенты показали Хельмимире свой фильм. «Да я ведь уже смотрела его раньше! – удивлённо воскликнула мундиморийка. – Он как-то пришёл ко мне на транслятор…»

Однажды Хельмимира не удержалась от того, чтобы поговорить о наболевшем.

– Дома остался кое-кто очень дорогой для меня, – сказала она друзьям в один прекрасный, неимоверно долгий вечер. – Мне безумно хочется перечитать все его повести, которые я сюда привезла, но я не решаюсь.

Гардиальд немедленно захотел ознакомиться с творчеством Исаака: он давно искал приличного современного автора. Стефания рассказала о том, что её возлюбленный тоже остался на Эстер.

– За последнее время я кое-что поняла, – тихо произнесла девушка. – Чтобы создать что-то стоящее, нужно жертвовать. Ты делаешь то, что должен – хоть и знаешь, что наказание неизбежно.

Завязался спор о том, стоит ли творчество свободы, любви и жизни.

– А не хотели бы вы, – спросила Хельмимира, – творить, не боясь расплаты за инакомыслие?

– Ещё бы не хотели! – усмехнулся Гардиальд. – Каждый хотел бы… Только это, наверное, невозможно…

– Если не бороться – то ничего не возможно, – сказала Хельмимира. – Вот вам и искусство, и жертва.

В один прекрасный день пришли новости с Джоселин – и тихой, размеренной жизни Хельмимиры в усадьбе пришёл конец. Мундиморийка и студенты, как обычно, обедали в столовой, когда внезапно туда ворвался Флисиор – взъерошенный и бледный. В руке у него был транслятор; зумбулянин не произнёс ещё ни слова, однако Хельмимира мгновенно поняла, что случилось ужасное. То, что сказал Флисиор, только подтвердило её худшие догадки.

– Нужно убираться отсюда, – объявил Флисиор. – Она арестована.

Новость повергла обитателей усадьбы в шок. Впрочем, им повезло, что другие покровители успели предупредить их об опасности. Содрогаясь от волнения, Флисиор зачитал письмо целиком; оно состояло из кодовых фраз.

– Документы сделать не удалось, – продолжал переводить Флисиор. – Нам советуют не медлить: совсем скоро сюда явится Комитет.

– Это не за вами, – пробормотала Хельмимира. – Это я им нужна.

– А нам куда деваться? – спросила Стефания.

Несколько секунд Флисиор медлил, вглядываясь в монитор. Хельмимира быстро поднялась со своего места, подошла к Флисиору и перечитала письмо.

– А что означает фраза «моя жизнь идёт привычным ходом»? – спросила она, указывая на первый абзац.

– Ничего, – отозвался Флисиор. – Это «дежурное» вступление.

– А вот это о чём? – не унималась мундиморийка. – «Рада, что вы с вашей новой возлюбленной вот-вот отправитесь в путешествие…»

– Это и есть сигнал. Нужно срочно бежать.

– А что значит «Мои детские фото Вы найдёте среди газет, которые читала покойная тётушка»?

Флисиор умолк, продолжая вчитываться. Несколько секунд он медлил; Хельмимира нахмурилась, пытаясь понять смысл фразы. Брат и сестра недоуменно переглядывались.

– Архив, – внезапно произнёс зумбулянин. – Если что-то есть, то только там.

Зумбулянин и Хельмимира тут же двинулись в кабинет на втором этаже; брат и сестра поспешили за ними. Флисиор включил сервер; мгновенно загорелись лампочки и заработала система охлаждения. Оборудование было старое но, похоже, работало исправно. Не теряя времени, зумбулянин подключил к серверу свой транслятор.

– Ты знаешь, где искать информацию? – взволнованно спросила Хельмимира.

– Не имею понятия, – признался Флисиор, перебирая файлы.

– Проклятье, времени мало! – в сердцах воскликнула мундиморийка.

– Мы подготовим корабль, – сказала Стефания.

Когда брат и сестра ушли, Флисиор и Хельмимира ещё некоторое время перебирали документы, пытаясь найти хоть что-то, похожее на номера старых газет. Наконец, им улыбнулась удача: на одном из дисков лежала целая папка со множеством сохранённых газетных статей. Они были рассортированы по изданиям – и в первом же из них случайно обнаружились две фотографии белокурой девочки.

– Ну, и что она хотела этим сказать? – возмутилась Хельмимира. – Нет, чтобы изъясняться точнее!

– Не знаю, – сокрушённо проговорил Флисиор. – Это же сколько надо информации перелопатить…

– Она что, не знала в каком положении мы будем это читать? Нет, нужно убираться немедленно!

Хельмимира уже повернулась и направилась к выходу, как внезапно Флисиор тихо произнёс:

– Постой-ка… А ведь она и вправду не хотела, чтобы мы всё это читали…

– Не хотела, тогда зачем отправила нас на сервер? – раздражённо воскликнула мундиморийка. – Нельзя было загадать загадку полегче?

– Газета называется «Пятый угол»… Где-то я уже это слышал…

– Естественно слышал! «Пятый угол» принадлежит ву-цзяньсюнскому медиамагнату Ульфу Бертехельму. Офисы по всей империи.

Несколько секунд Флисиор молчал – и вдруг его лицо озарила неожиданная догадка.

– Это и есть ответ, – проговорил он уверенно. – Лети к Бертехельму за помощью.

Когда Флисиор и Хельмимира явились в ангар, дроиды уже успели погрузить на борт запасы чистого энтузиазма и сырьё для генерации кислорода. Брат и сестра стояли тут же, оба с небольшими сумками. Хельмимира испытала чувство дежавю: ей уже приходилось убегать прямо из-под носа Тайного Комитета.

– Ну что, бойцы, готовы? – спросила она у ребят. – Стефания, активируй входную дверь!

– Надо глянуть, нет ли патруля снаружи, – заметил Гардиальд.

Флисиор, который до этого стоял позади всех, буднично произнёс:

– Всё, ребята. Дальше без меня.

Разом обернувшись, гуманоиды устремили на него взгляды. Стефания смотрела с грустью; её брат, казалось, был равнодушен.

– И куда теперь? – спросила мундиморийка.

– Да, в общем-то, куда угодно, – пожал плечами Флисиор. – Я ведь не в розыске. Найду себе тихий городок и работу сторожа. Напишу роман и буду искать издательство.

Хельмимира ненавидела прощаться. Ей всегда казалось, что в любом расставании есть что-то гнетущее и пронзительное. Даже теперь она чувствовала болезненный комок в горле. Флисиор не был ей особенно близок, однако вместе с ним она провожала далёкое, дорогое прошлое. Брат и сестра стали подниматься на борт; мундиморийка пожелала зумбулянину удачи и последовала за ними. «Скорее бы закончилась эта слезливая сцена! – досадовала Хельмимира, едва ли не содрогаясь от нахлынувшей тоски. – Ненавижу, ненавижу прощаться!» Она была рада тому, что ей не довелось прощаться с Исааком.

Наконец, корабль вырвался в небо. Поспешно, пока не заметил патруль, ребята запустили двигатели на полную мощность – и вот уже неслись они, меняя топографию пространства-времени, за множество эризенов от своего прибежища. Это было понурое, будничное бегство: никакой погони на хвосте, но пронзительное ощущение неотвязной тревоги – и снова мучительная неизвестность.

Молодые люди сокрушённо молчали. Хельмимира молчала тоже. Вскоре стало ясно, что они оказались достаточно далеко от Нэтти-Стивенс. Гардиальд, который находился за панелью управления, перевёл корабль на малую скорость и обернулся к Хельмимире.

– Поздравляю, – сказал он с грустной иронией, – теперь мы официально космические бомжи.

Путники принялись обсуждать, что же делать дальше. Стефания предложила лететь в систему Нандини-Харинат: говорили, что там можно устроиться на работу без документов.

– Ну уж нет! – воскликнула Хельмимира. – Я скорее отдалась бы в руки Тайного Комитета, чем полетела бы в систему Нандини-Харинат!

Мундиморийка вспомнила, как брала интервью у беженцев из Нандини. Все они рассказывали о том, что на планетах системы царит произвол: местная Комиссия Уголовных Расследований срослась с криминалом.

– Наш всемогущий император закрывает на это глаза, боясь поссориться с местными князьями, – сказала мундиморийка. – Ему-то что? Они ведь отдают энтузиазм!

– Всё это очень убедительно, – произнёс Гардиальд. – Но что же Вы предлагаете?

– А предлагаю я вот что…

Хельмимира рассказала ребятам о странной находке в архиве. Выслушав, брат и сестра переглянулись.

– Вы точно уверены, что правильно поняли? – спросил Гардиальд. – Может, она имела в виду что-то совсем другое.

– Думаю, Флисиор прав, – ответила Хельмимира. – По крайней мере, стоит рискнуть: ву-цзянсюнцы имперцев не жалуют…

– Вот именно, не жалуют! – воскликнул Гардиальд. – А вы ещё и мундиморийка!

Ву-Цзяньсюн была присоединена к Мундиморийской Империи относительно недавно. Она находилась неподалёку от планет Забархан-шахада, и в прошлом на неё часто нападали соседи. С приходом мундиморийской армии набеги прекратились, однако плата была высока: Ву-Цзяньсюн потеряла независимость и право иметь собственную армию. Именно поэтому, несмотря на внешнюю покорность, среди ву-цзяньсюнцев сохранялись антиимперские настроения. Существовали даже патриотические клубы сторонников былой независимости. По мере того, как повышались поборы чистого энтузиазма, ву-цзяньсюнцы всё менее охотно терпели имперские гарнизоны на своей территории. Время от времени случались восстания, которые кто-то финансировал. Тогда становилось понятно, что ву-цзяньсюнские князья вели двойную игру.

– Акститесь, – увещевал Гардиальд. – Неужели вы думаете, Бертехельм не выдаст вас императору?

– Не выдаст! – заявила Хельмимира. – Он, как и я, ненавидит его политику.

– Из-за вас мы тоже рискуем!

– К Бертехельму пойду я одна. Вы, если хотите, ждите меня на корабле.

Раздражённый, Гардиальд умолк.

– Боюсь, ничего не выйдет, – вздохнула Стефания.

– Бойся, это нормально, – сказала Хельмимира. – Но, главное, не сиди при этом сложа руки.

Глава 9: История Хельмимиры. Часть 3

Встретиться с таким человеком, как Бертехельм, оказалось непросто. По пути на Макнамару – главную планету системы Ву-Цзяньсюн – беглецов настиг патруль, и они спрятались в жерло пространства-времени. Жерла были изучены крайне плохо: перемещаться на чистом энтузиазме мундиморийцы научились всего пару десятилетий назад. Стандартное топливо стоило в разы дешевле, однако на нём невозможно было пересечь горизонт событий.

– Здесь точно нет охраны? – спросила Хельмимира, когда корабль уже приготовился выйти из жерла.

– Точно нет, – отозвался Гардиальд. – Этот туннель не имеет хозяйственной ценности: расстояние маленькое. Он даже на карте не отмечен.

Для того, чтобы выйти на Ульфа Бертехельма, мундиморийка использовала свои старые контакты с журналистами. Наконец, встреча состоялась. Гардиальд пошёл туда вместе с Хельмимирой. Бертехельм давно был в курсе того, кто она такая и что с ней случилось. Он даже оговорился, что некоторые номера «Свободы слова» доставляли ему особой почтой. В итоге Хельмимира действительно получила работу, и довольно грязную: искать компроматы на мундиморийских чиновников и военных. Гардиальда и Стефанию она взяла к себе в штат. Беглецы-нелегалы раскапывали пахучие подробности чужих пороков. Свои находки Хельмимира публиковала под псевдонимом «Г. С. Мымриков».

Бертехельм обеспечил Хельмимиру и её друзей поддельными документами; беглецы работали за еду и безопасность. Однако такая жизнь продолжалась недолго: вскоре началось восстание генерала Кермунда.

Кермунд был одним из имперских генералов, чьи гарнизоны стояли на территории Ву-Цзяньсюн. Заручившись поддержкой князей, он попытался совершить государственный переворот в свою пользу. По всей Ву-Цзяньсюн существовали подпольные заводы, где производили оружие. Кроме того, силы империи в тот момент были сосредоточены в Свободных Художниках: Мундимора помогала соседям в борьбе с террористами из «Творческого кризиса». Это повышало шансы повстанцев на победу. Двигаясь к столице, Кермунд без особого труда захватывал одну планету за другой.

Опираясь на ресурсы Ву-Цзяньсюн, Кермунд пообещал князьям автономию и снижение поборов чистого энтузиазма. Ульф Бертехельм поддержал восстание. По мере того, как мятежники брали очередную планету, им нужно было привлекать её население на свою сторону. Для этого Бертехельм снаряжал специальные экспедиции. Сначала это были челноки – наподобие почтовых – которые сбрасывали информацию на орбиты захваченных планет. Затем появились «передвижные редакции» – боевые корабли, в экипажи которых входили журналисты. Когда повстанцы взяли планету Виви-Уоррен, Бертехельм предложил Хельмимире возглавить одну из таких редакций. Так Хельмимира получила свой первый боевой корабль и вооружённый экипаж.

Работать Хельмимира умела. Вскоре на Виви-Уоррен появилось несколько газет под её руководством. Многие местные жители присоединились к армии Кермунда. По всей территории планеты создавались тренировочные лагеря. Журналистов охраняли солдаты, но Хельмимира настояла на том, чтобы её сотрудники также проходили военную подготовку – независимо от пола. Каждые сутки они отрабатывали смену в газете, а потом обучались управлять военной техникой. Хельмимира тренировалась наравне с остальными. Вскоре она стала отправлять на фронт военных журналистов из своей команды. Часто она сама ездила по горячим точкам. Агитаторы писали статьи, поддерживали боевой дух повстанцев и посылали сигналы на орбиты ещё незахваченных планет.

Однако в своей борьбе Хельмимира пошла дальше, чем остальные руководители «передвижных редакций». Зная о существовании Программы Культурной Доступности, она призывала разумных гуманоидов игнорировать отупляющее искусство. В противовес ему повстанцы распространяли запрещённые фильмы и книги. Чтобы поддержать независимых творцов, создавались целые мастерские. Любой желающий мог отправить своё произведение в штаб Хельмимиры. Гардиальд, Стефания и другие активисты вместе подбирали материалы в печать.

Спустя какое-то время Хельмимира уже командовала десятью «редакциями». Вокруг неё собралось немало гуманоидов, которые были преданы идеям борьбы за свободу. Именно тогда Хельмимира выдвинула теорию о том, что чтение помогает излечиться от лазерной идиотии. Однако без научных данных это утверждение ничего не стоило. Многие доктора относились к нему скептически. Желая доказать свою правоту, Хельмимира устраивала массовые чтения в госпиталях и оставляла там книги. В тех палатах, куда приходили чтецы-энтузиасты, лазерные больные поправлялись чаще. «Всё это нетяжёлые пациенты, – говорили врачи. – А вот пусть она попробует вылечить кого-нибудь посложнее».

Однако вскоре удача отвернулась от мятежников. Армия генерала Альдагора, чьим протеже был Зугард, остановила шествие Кермунда к столице. Началось отступление, в ходе которого повстанцам приходилось сдавать планеты.

Хельмимира не спешила убегать в тыл. Она и близкие к ней журналисты работали в полевых условиях. Не единожды она спасала солдат Кермунда благодаря своему чистому энтузиазму, помогая целым батальонам скрываться в жерлах пространства-времени. И всё же становилось понятно, что армию генерала Кермунда ждёт неминуемое поражение. Отступая назад на Макнамару, силы мятежников редели; боевой дух падал, и уже никакая агитация не могла вернуть измождённым воинам прежней веры в победу.

Однажды стало известно, что Кермунд погиб, а Ульф Бертехельм и другие ву-цзяньсюнские князья бежали. Зугард находился на подступах к Ву-Цзяньсюн. Новость о том, что восстание обезглавлено, посеяла в его рядах смуту. Армия уже не была единым целым: вместо неё существовали отдельные отряды, которые постепенно уничтожались войсками императора Сигриса Гордетольфа.

Среди всеобщей сумятицы Хельмимира знала, что делать. На астероиде в глубине Ву-Цзяньсюн был расположен подпольный завод военной техники, до которого ещё не успел добраться враг. Там руководил один из подручных Ульфа Бертехельма. Хельмимира взяла своих сторонников и отправилась туда. Она связалась с заводом по радиосвязи попросила открыть ей ворота, однако получила отказ. Понимая, что завод прекрасно охраняется, а силы её невелики, Хельмимира отступила.

Фронта больше не существовало; командиры генерала Кермунда вместе со своими войсками находились в бегах. К одному из них, полковнику Эниброну, Хельмимира пришла за помощью. Она рассказала ему о заводе и предложила атаковать его как можно скорее.

– Мы можем укомплектовать новый флот, – говорила мундиморийка. – Мы соберём остальные силы и продолжим борьбу.

Эниброн, казалось, был заинтересован. Он последовал за Хельмимирой, и вместе они взяли завод штурмом. Выяснилось, что подручный Бертехельма обещал продать какому-то иностранному князьку большую партию военной техники. Нажившись, он собирался бежать из империи, но не успел: совместные отряды полковника и Хельмимиры ворвались на завод, и ушлый делец был казнён как предатель.

Однако Хельмимира совсем недолго радовалась победе. Эниброн заявил, что сам продаст князьку обещанные корабли и сбежит в Забархан-Шахад вместе со своими ближайшими товарищами. Её, Хельмимиру, он звал с собой. Поражённая, мундиморийка не хотела верить своим ушам… Однако следовало всё-таки признать грустную правду: у тех, кто поддержал восстание, не оставалось больше надежд на победу.

– Что ж, – сказала Хельмимира, – отдай мне часть флота, как договаривались, и на этом разойдёмся. Солдаты, которых ты бросаешь, останутся со мной.

Эниброн усмехнулся, пряча неловкость и стыд под маской высокомерия.

– Ты, как и все бабы, глупа, – надменно проговорил он. – Да и кто признает тебя как лидера? Люди не станут слушать женщину. Погибнешь ни за что – вот и вся твоя история.

– Возможно, погибну, – ответила Хельмимира. – Но, знаешь, есть вещи и похуже смерти.

Под «вещами похуже смерти» Хельмимира имела в виду жизнь в Забархан-Шахаде, где у женщин не было прав. Они, к примеру, не могли выйти на улицу без сопровождения мужчины. При этом каждая женщина обязана была носить на себе коробку с дырочками для носа и глаз. В особо ортодоксальных регионах женщин зашивали в специальные мешки и таким образом переносили по улице. Если женщина появлялась на людях без мужчины, с ней разрешалось делать всё, что вздумается. Если же она смела показаться кому-либо без мешка или коробки, её забивали камнями. Женщине воспрещалось получать образование и говорить то, что может не понравится мужчине. Все эти красивые обычаи пришлись бы по вкусу многим мундиморийкам, но Хельмимира предпочла бы скорее сдохнуть, чем жить в Забархан-Шахаде.

Позади была империя, где повстанцев казнили; впереди была унизительная, неприглядная «бабья» участь… Что ещё оставалось Хельмимире, кроме как продолжать борьбу? Войдя во вкус, Хельмимира следовала порывам своей решительной и властной натуры. Одна только мысль повести за собой армию вызывала в ней странное возбуждение. Посреди откровенной безнадёги она ощущала нездоровое веселье. Это пошло ей только на пользу: отчаянная бодрость мундиморийки была так заразительна, что многие солдаты воспряли духом.

Основной костяк сторонников Хельмимиры составляли журналисты – такие, например, как Гардиальд и Стефания – а также подчинённые Ульфа Бертехельма, которые не сумели вовремя покинуть Мундимору. По дороге на завод к ним присоединялись участники подпольных ву-цзяньсюнских движений, беглые военнопленные и те, кого могли репрессировать имперские власти. «Не войско, а сброд», – говорили имперцы о партизанах.

Понимая, что сопротивление хочет возглавить женщина, многие были в недоумении. Кто-то говорил, что всё безнадёжно, и дезертировал. Многие надеялись на то, что мятеж возглавят мужчины – младшие офицеры Эниброна, которых мундиморийка взяла в союзники. Мало кто верил, что женщина способна руководить солдатами. Однако Хельмимира пресекала любые попытки указать ей на её место. Она нещадно высмеивала всех, кто заикался о «женском предназначении». Она осаживала шутников, которые намекали на «женский ум» и «неженское дело» – за словом в карман не лезла. Она спорила с теми, кто всерьёз говорил ей уйти из главного штаба. «Я уже сделала достаточно, чтобы здесь находиться», – говорила Хельмимира. Она заставляла людей отвечать за свои слова – и те сдавались, когда у них заканчивались аргументы. И в конце концов её признали: Хельмимира стала одним из лидеров мятежа. Офицеры больше не смущались, когда она присутствовала в главном штабе и обсуждала решения. Воины больше не ставили её авторитет под сомнение, а журналисты гордились ею.

Хельмимира давно привыкла брать на себя ответственность за людей. Теперь же это были не просто люди, а солдаты, которые, несмотря на вековые предрассудки, распознали в ней лидера. Она понимала, что не может позволить им хоть на минуту усомниться в себе. Полковник бежал, бросив своих воинов на произвол судьбы. Хельмимира же не только осталась, но и вселила в них страсть к победе.

Она не была профессиональным полководцем и только-только начинала осваивать навыки боевого командира. Поэтому, несмотря на пылкие речи и громкие лозунги, Хельмимира вовсе не спешила вести свои отряды в бой. Каждую свободную минуту она посвящала тому, чтобы почитать какое-нибудь руководство по военному делу. Избегая встречи с противником, партизаны учились воевать бок о бок и вести подпольную борьбу. Иногда им всё же приходилось отбиваться. В этих потасовках они получали опыт. Местные жители многих планет помогали партизанам. На планетах, где в период восстания работали «передвижные редакции», появилось много тайных групп, которые поддерживали Хельмимиру.

Двигаясь по территории Ву-Цзяньсюн, Хельмимира надеялась отыскать других командиров, чтобы объединить усилия. Она знала, что полковник Ротигерн всё ещё продолжает борьбу с имперскими войсками. Разведка докладывала, что он командовал двумя гаргрифами, которые состояли из нескольких родов войск. Однажды Хельмимира узнала, что армия Ротигерна попала в окружение у орбиты Виви-Уоррен. Пользуясь случаем, мундиморийка попыталась прийти ему на помощь, но пробиться не удалось. Вместо этого партизаны отступили. Укрывшись в одном из жерл пространства-времени, флот Хельмимиры подсчитывал потери и готовился к новым, ещё более суровым, испытаниям.

Пытаясь объединить свои войска с войсками Ротигерна, Хельмимира сама оказалась под прицелом. Она понимала: её уже ищут и собираются атаковать. Находясь внутри жерла, партизаны копили силы. Их аппараты имели мощные системы генерации кислорода, а дополнительным источником энергии служила сингулярность. И всё же Хельмимире следовало быть начеку: в любой момент могли появиться войска империи.

Расположившись в кают-компании одного из кораблей, лидеры сопротивления обсуждали план действий. В самый разгар дискуссии в каюту вошёл Гардиальд.

– Есть срочные новости, – доложил он Хельмимире. – Только что у горизонта событий задержали имперский челнок. Внутри только один солдат – скорее всего, дезертир… Похоже, вы знакомы.

– Как его зовут? – спросила Хельмимира.

– Исаак. Исаак Бергдис Варда.

В одно мгновение Хельмимира побледнела.

– Прикажите ему стыковаться с патрульным кораблём и обыщите, – сказала она. – Если всё будет в порядке, то привезите его на базу.

– Ну уж нет! – запротестовал кто-то из офицеров. – Вы хоть понимаете, что это опасно?!

– В моей газете работал качкоид с таким именем, – твёрдо возразала Хельмимира. – Это был преданный, мыслящий сотрудник. И теперь мы должны узнать, зачем он явился.

Ожидая, когда приведут пленника, она оглушённо молчала. Гардиальд, который когда-то читал Исаака, разумеется, всё понял; для остальных же Хельмимира изо всех сил пыталась казаться спокойной. В это время двое офицеров продолжали спорить между собой… Хельмимира не слышала ни слова из того, что они говорили. Никто, наверное, не заметил, как блестели её глаза. Умопомрачённая, она прятала от всех своё непутёвое, пылающее, беспредельное счастье.

Наконец, он вошёл – похудевший, гладко выбритый, одетый в форму имперского солдата. Благодушно возвышаясь над своим конвоем, он смотрел на Хельмимиру со странным, ироническим спокойствием. Они не видели друг друга целую вечность.

– Ну здравствуй, Исаак, – спокойно произнесла Хельмимира. – Не думала, что встречу тебя снова. Зачем пожаловал?

– Хотел бы присоединиться к партизанскому движению, – ответил качкоид, словно по нотам. – Разделяю ваши ценности. Привёз данные, которые могут вам понадобиться.

– Да ты, я вижу, просто псих, – заявила мундиморийка, глядя Исааку в глаза. Внутри неё всё ликовало.

Кто-то из конвоиров сказал, что у перебежчика изъяли актуальную карту жерл пространства-времени.

– Если принять на веру слова этого качкоида, – произнесла Хельмимира, торжествующе оглядывая офицеров, – остальные жерла могли бы служить нам прибежищем.

– Карты постоянно обновляются, – скептически заметил кто-то из её подручных.

Проигнорировав его реплику, Хельмимира вновь посмотрела на Исаака пристальным взглядом.

– Судя по тому, что ты здесь, – произнесла она, – имперцы о нас знают?

– Они знают, – подтвердил Исаак, – и готовят операцию по зачистке. Батальон, в котором я служил, сейчас находится на планете Лиза-Мейтнер. Там около гаргрифа имперских солдат вместе с боевой техникой. Командиры ожидают подкрепления и, когда оно прибудет, собираются атаковать вашу базу.

В штабе Хельмимиры на Исаака смотрели враждебно и с недоверием: он прибыл из тыла врага, его мотивации были расплывчаты. Всё это выглядело так странно и глупо, что качкоида следовало бы попросту пристрелить. В глубине души Хельмимира знала, что он не врёт, но разве может настоящий лидер слепо верить эмоциям?

Партизаны вычислили самый короткий путь, по которому к Лизе-Мейтнер могло подойти подкрепление. Они встретили его прямо в открытом космосе. Сработал эффект неожиданности, и несколько имперских гаргрифов были разбиты наголо. Перед этим партизаны обесточили все спутники связи, по которым на Лизу-Мейтнер мог прийти сигнал бедствия. Хельмимира следила за тем, чтобы ни один челнок не ушёл с поля боя.

Не теряя времени, партизаны отправились на Лизу-Мейтнер. Теперь в их распоряжении были дополнительные корабли и пленники. Партизанский флот было невозможно отличить от имперского. Сначала военные на Лизе-Мейтнер приняли их за подкрепление и подпустили к себе. Правда всплыла только тогда, когда часть партизан принялась обстреливать аппараты на орбите Лизы-Мейтнер, а другая часть напала на главный военный космодром. К тому времени, как со стороны Нэтти-Стивенс пришли ещё два имперских гаргрифа, Лиза-Мейтнер и её орбита оказались под контролем партизан.

Пройдёт ещё немало времени, прежде чем имперцам удастся вернуть Лизу себе. Её мирные жители поддержали партизан. За то время, пока на планете находилась Хельмимира, там была организована самая крупная во всей галактике сеть подпольных ячеек.

Информация, которую привёз Исаак, подтвердилась. Однако партизаны всё ещё держали его под стражей; Хельмимира дождаться не могла удобного случая поговорить с ним. Однажды, когда в её блоке объявили отбой, она вышла из каюты и направилась в камеру, где находился заключённый. Солдат, который стоял у входа, посмотрел на неё с удивлением.

– Открывай, – приказала ему Хельмимира.

Рассудив, что начальству виднее, партизан повиновался.

– Жди меня здесь, – произнесла Хельмимира, видя, что охранник намерен идти вместе с ней. – Хочу одна допросить этого пленника.

Дверь захлопнулась – и сердце Хельмимиры дрогнуло; расположившись на узкой лежанке, Исаак поглощённо читал. Не говоря ни слова, Хельмимира сделала несколько шагов вперёд и остановилась посреди каюты. Выйдя из оцепенения, качкоид закрыл голограмму и встал с кровати. Несколько минут они молча смотрели друг на друга, как бы не веря, что всё это происходит на самом деле.

– Ты зачем сюда явился, ненормальный? – тихо спросила Хельмимира, пытаясь удержать себя последним усилием воли.

– К тебе, фифа, явился, – ответил Исаак, пожав плечами.

Хельмимира подошла к нему вплотную и, уткнувшись в его камуфляжную куртку, глухо зарыдала. Не существовало больше ни опасности, ни смерти. Вселенная вдруг приняла гармоничную и правильную форму, и всё в ней теперь было идеально. Бережно обнимая возлюбленную, Исаак гладил её по волосам. Когда-то она вдохнула смысл в его жизнь и душу в его творчество – а теперь она вдохновляет миллионы живых созданий на борьбу с несправедливостью.

Он рассказал ей о том, как долго искал её; не нашёл – запил. Вначале ему казалось, что Хельмимиру арестовал Тайный Комитет. Однако после того, как сотрудников «Свободы слова» вызвали на допрос, Исаак вообще перестал что-либо понимать. Он бывал на Эстер-Ледерберг, на Нэтти-Стивенс и ещё много где, пока надежда совсем не угасла. После этого он окончательно опустился: перестал писать, иногда подрабатывал где придётся и топил своё отчаяние в дешёвом алкоголе. «А что? Могу себе позволить, – скажет он своему другу Гоблиновичу. – У меня, в отличие от тебя, прекрасное здоровье».

Когда столицу всколыхнула новость о восстании Кермунда, Исаак остался безучастен. Однажды он услышал имя Хельмимиры – и тут же подумал, что ошибся. Когда же бедняга понял, что это действительно она, она сумела повести за собой стольких гуманоидов, сомнений не оставалось… Качкоид записался добровольцем в армию Его Величества. Основные войска империи находились на тот момент в Свободных Художниках. Имперские рекрутёры поспешно набирали солдат из мирных жителей. Такого здорового качкоида была рада заполучить к себе любая дивизия. Пройдя короткие курсы бойца, Исаак отправился на фронт.

Сначала приходилось очень тяжко. Непосредственная цель казалась почти недосягаемой. Множество раз Исаак чуть было не погиб и чуть было не отчаялся. Наконец он узнал, что армия империи готовится уничтожить шайку недобитых повстанцев.

– Это люди Эниброна, – говорили имперцы. – С ними какая-то журнашлюха-пропагандонка. Она якобы придумала способ лечить лазерную идиотию и теперь пудрит всем мозги.

Будучи охранником одного из старших офицеров, Исаак услышал много важной информации. Командиры говорили на литературном мундиморийском, даже не подозревая, что качкоид может его знать. Перед тем, как совершить своё подлое бегство, Исаак оглушил нескольких сослуживцев. Когда дезертира хватились, он был уже далеко.

Слушая качкоида, Хельмимира немного успокоилась. Наконец, наступила её очередь рассказывать свою историю. Они с Исааком уселись друг напротив друга. Хельмимира взахлёб говорила обо всём, что случилось; иногда она прерывалась для того, чтобы снова обнять его и убедиться, что он реален… Так продолжалось до тех пор, пока в каюту не заглянул охранник.

Вскоре Исаака выпустили из-под стражи и позволили присоединиться к партизанам. Смущаясь, они с Хельмимирой держали свои отношения в тайне. Он вращался среди обычных солдат, она – среди командования. Новенький быстро нашёл общий язык с другими качкоидами. Мундиморийка мечтала сделать Исаака своим личным телохранителем, но почему-то стеснялась соратников. Спустя некоторое время он стал командиром небольшого отряда.

В один прекрасный день партизаны объединились с остатками армии полковника Ротигерна; действуя сообща, союзники заняли несколько планет. Вначале Хельмимира очень радовалась такому альянсу, однако не тут-то было: совсем скоро ей пришлось узнать Ротигерна поближе – и это знакомство оказалось не из приятных.

Ротигерн был ещё молод: высокие звания в военное время раздавались щедро. Из всех людей Хельмимиры полковник уважал только офицерский состав, а остальных считал сбродом. Саму же мундиморийку Ротигерн и вовсе не воспринимал всерьёз: ну какой, спрашивается, из бабы предводитель? Хельмимира знала, что в мечтах Ротигерн видел себя новым Кермундом; однажды кто-то из её подручных подслушал разговор полковника с одним из офицеров – и выяснил, что Ротигерн собирается встать во главе повстанцев. «Бабу выбросим на какой-нибудь планете, – говорил Ротигерн. – Ну, или пусть с нами летает…»

Хельмимира прислушивалась к Ротигерну в том, что касалось тактики и стратегии. Ротигерн же, напротив, обращался с Хельмимирой презрительно и свысока. Пытаясь переманить офицеров на свою сторону, он неумело фамильярничал. Пытаясь вызвать лояльность простых солдат, он рисовался и пытался произносить пафосные речи. Тех, кто не был военным, Ротигерн попросту не принимал в расчёт. Глядя на всю эту клоунаду, Хельмимира думала о том, что же делать с наглым компаньоном. Ротигерн был нужен ей ради победы – и в то же время представлял опасность. Она слишком много вложила в партизанское движение, чтобы вот так просто отдать его первому встречному.

Глядя на нового лидера, партизаны были озадачены. Мужественный полковник выглядел и вёл себя как человек, способный возглавить сопротивление. Находилась те, кто готов был его поддержать. Однако многие из партизан всё также были верны Хельмимире. «С одной стороны, она, конечно, баба, – рассуждали они. – Но ведь это она придумала, как лечить идиотию. Она не бросила своих людей, когда Эниброн бежал. Она собрала костяк сопротивления из тех, кто не был военным. Значит, не такая уж она и баба».

«Воспринимайте любого лидера критически», – написала Хельмимира в одной из своих статей.

Однажды после взятия планеты союзники устроили пирушку в каком-то разграбленном дворце. Там, где когда-то был большой парадный зал, накрыли стол для командования. Закусывая чем придётся, ключевые фигуры сопротивления по-фронтовому пили. Алкоголя было в достатке; захмелев, бражники разделились на группы и переговаривались между собой, не обращая друг на друга никакого внимания. Хельмимира сидела во главе стола и, закинув ногу за ногу, вальяжно курила; Исаак стоял позади неё в качестве охранника. Ротигерн и несколько офицеров сидели справа от Хельмимиры и оживлённо общаясь. Внезапно полковник презрительно произнёс что-то наподобие «бабам никогда нельзя доверять ничего серьёзного», после чего с неприятной ухмылкой посмотрел на Хельмимиру. Та, выпустив дым, усмехнулась.

– Эй, Ротигерн, – окликнула она его так, чтобы все слышали. – Ты говоришь, бабам нельзя доверять ничего серьёзного?

Услышав громкую фразу, партизаны умолкли. Ротигерн, продолжая скалить свои ровные зубы, с нахрапом уставился на Хельмимиру.

– Я всегда это говорю, – произнёс он с вызовом, – и сейчас могу повторить.

Неторопливо выпустив дым, Хельмимира сделала паузу.

– Тогда скажи мне, – спокойно обратилась она к полковнику, – член свой ты кому доверяешь?

За столом послышались разрозненные смешки. Притихшие партизаны слушали нетрезвую перепалку с ехидным интересом.

– Тебе могу доверить, – заявил Ротигерн, глаза которого начинали наливаться яростью.

– Ты, вижу, смелый парень, – одобрительно произнесла Хельмимира. – Но что-то не сходится. Для таких щеглов, как ты, нет ничего серьёзнее собственного хрена.

Последняя фраза вызвала за столом громкий хохот. Ротигерн перестал улыбаться и продолжал смотреть на мундиморийку с остервенением.

– Не будь у тебя охраны из качкоидов, – злобно проговорил он, – не была б ты такая языкастая!

Выпустив дым, Хельмимира печально вздохнула.

– А знаешь, Ротигерн, чем быдлоид от приличного гуманоида отличается? – спросила она. – Тем, что быдлоид ведёт себя нормально только тогда, когда боится получить по морде.

С того дня противоречия между Хельмимирой и полковником обострились ещё сильнее. Это привело к нескольким неудачам подряд. Видя откровенное презрение, мундиморийка уже в открытую спорила с Ротигерном на заседаниях штаба. Полковник хотел, чтобы она ушла; офицеры не спешили его поддерживать, хоть и Хельмимиру не защищали. В один прекрасный день вышло так, что Ротигерн и Хельмимира не договорились. Желая доказать превосходство над глупой бабёнкой, Ротигерн вместе со своей армией двинулся в наступление… и проиграл.

Понеся большие потери, его флот возвращался на базу. Специальный подъёмник привозил экипажи из ангара. Покидая кабину, солдаты один за другим отправлялись на обработку в санитарный отсек. Хельмимира вместе с группой своих людей стояла у выхода из лифта, подсчитывая уцелевших и раненных. Она была в ярости. Наконец, из-за механической двери показался Ротигерн. Заметив это, Хельмимира тотчас же двинулась в его сторону.

– Много народу погубил, герой? – резко спросила она.

Ротигерн молчал. Его смуглое мужественное лицо искажала гримаса бессильной злобы. Одержав победу, он поставил бы нахальную бабищу на место и забрал бы себе её армию… Однако этого не случилось, и приходилось терпеть её жалкие проповеди. Коридор опустел: солдаты, что прибыли с Ротигерном, уже находились в санитарном отсеке, а остальные корабли ещё не стыковались.

– Что ты понимаешь в войне, посудомойка? – глухо прохрипел полковник.

– Ты угробил половину флота из-за мелочных амбиций, – произнесла Хельмимира. – Будешь и дальше называть меня посудомойкой?

Крыть было нечем. Побагровев ещё больше, Ротигерн сжал кулаки.

– Старая подстилка, – свирепо произнёс он, теряя контроль над собственным гневом. – Будь ты мужиком – я проучил бы тебя в честном бою. Но ты всего лишь позорная шлюха – и я даже не знаю, что с тобой делать. Хочешь поиграть в командира? Валяй, только это не для бабьих мозгов. Ты посмотри на себя: твоё место в солдатском борделе. Ты…

Договорить он не успел: Хельмимира достала пистолет и пристрелила его на месте. Адъютант полковника мгновенно бросился к ней и попытался выбить оружие из её руки, однако тоже был застрелен. Всё произошло в течение нескольких секунд; направив пистолет на оставшихся спутников Ротигерна, Хельмимира стояла, готовая снова выстрелить в любого, кто двинется с места. Говорить она не могла: в горле застрял огромный ком.

Никто, казалось, не ожидал ничего подобного. Оглушённые, спутники Ротигерна стали поднимать руки вверх. Постепенно Хельмимира осознала, что партизаны, которые находились позади неё, также взяли их на мушку. Внезапно её затрясло; на полу, прямо перед ней, находились двое: у одного была прострелена голова, у второго – грудная клетка, не защищённая бронежилетом. Первый лежал неподвижно; второй был в агонии.

Сомневаясь в том, что её барабанные перепонки целы, Хельмимира вызвала подкрепление. К этому времени адъютант, очевидно, был уже мёртв. Партизаны скрутили помощников Ротигерна; пытаясь не смотреть на пол, мундиморийка поместила пистолет обратно в кобуру и обернулась к подчинённым.

– Уберите трупы, – приказала она двум качкоидам, и тут же, обращаясь к остальным, продолжила: – Подготовьте несколько отрядов. Когда люди Ротигерна стыкуются, заберите у них оружие и отправьте в санитарный блок. Возьмём их под стражу. Вам всё понятно?

Отходя от шока, партизаны молчали. Недоуменно глядя на своих подручных, женщина повторила вопрос.

– Понятно, возьмём их под стражу, – внезапно произнёс Исаак, – а что дальше?

Не понимая, к чему он клонит, Хельмимира подняла на него удивлённые глаза.

– Дальше – в материализатор, – убеждённо ответила она. – Нужно собрать их чистый энтузиазм.

– А потом? – не унимался качкоид. – Потом ты что с ними сделаешь?

Хельмимира смотрела на него так, будто видела впервые.

– Думаю, им нужно раздать винтовки и отпустить свободно гулять по базе, – насмешливо проговорила она. – Чтобы они подняли мятеж и расправились со мной за своего лидера.

Несколько секунд Исаак задумчиво смотрел ей в глаза.

– Хельмимира, отмени приказ, – негромко, и в то же время твёрдо произнёс качкоид. – Нужно поговорить с этими людьми и убедить их перейти на нашу сторону.

– Хочешь, чтобы я спустилась в ангар? – с вызовом спросила Хельмимира.

– Тебе нельзя: ты в ярости.

Ошеломлённая, она была возмущена и сбита с толку – но всё же понимала, что Исаак, в сущности, прав. Внезапно её охватил панический страх.

– Ты никуда не пойдёшь! – заявила Хельмимира. – Они убьют тебя раньше, чем ты успеешь им что-либо доказать!

– Давай-ка без эксцессов, – ответил качкоид. – Ничего они со мной не сделают.

С ним вызвалось идти ещё двое. Хельмимире хотелось спуститься в ангар самой, но она знала, что всё бесполезно; глядя на то, как Исаак переговаривается с подручными, Хельмимира готова была удерживать его любыми способами… Вместо этого она просто стояла, опустив руки вдоль тела, и смотрела переговорщикам вслед.

Исаак долго беседовал с людьми Ротигерна. В результате они присоединились к армии Хельмимиры и присягнули ей на верность. Многие пожелали вступить в отряд Исаака, признавая в нём своего лидера. Впервые качкоид заявил о себе как о шкипере космических партизан – первом помощнике Хельмимиры.

На обед каждому партизану выдали дополнительный паёк. Оправляясь от потрясений, Исаак и Хельмимира пили в отдельной каюте. Она сидела на полу, опершись о стену; он возился у стола, разливая вино: себе – в металлическую кружку, ей – в гранёный стакан.

– Этот подонок, видно, решил, что у меня там косметичка, – усмехнулась Хельмимира, указывая на кобуру.

– Такие вот вы, женщины, импульсивные, – шутливо отозвался Исаак. – Убьёте ненароком – и имени не спросите.

Приблизившись, он протянул ей напиток. Мундиморийка взяла стакан, сделала несколько глотков и вспомнила о заброшенном горном поместье: тогда она едва бы поверила, что вновь увидит любимого… Подумать только: он бывал на Нэтти-Стивенс в то самое время, когда она так сильно о нём тосковала! Это было иронично и жутко. Больше всего на свете она боялась потерять его снова.

– Осуждаешь меня? – спросила Хельмимира.

– Нет, почему же, – ответил качкоид. – Если б ты его не пристрелила, я свернул бы ему шею.

– Я говорю не об этом.

– А о чём?

– О том, что было после… Мне страшно смотреть, во что я превращаюсь.

Исаак, который до этого ходил по комнате, остановился напротив Хельмимиры.

– А по-другому и не получится, – сказал он, подумав. – Обратной дороги у нас больше нет.

– Тогда зачем ты остановил меня? – спросила Хельмимира. – Зачем не позволил расстрелять его людей?

– Затем, чтобы тебе потом жить было легче.

С того времени партизанское движение стало намного более организованным. Дисциплина и субординация усилились. Хельмимира избавлялась от всех, кто мог составить ей конкуренцию или ставил под сомнение её авторитет. Спустя какой-то время в главном штабе остались только её сторонники.

«Иногда женщине приходится действовать жёстче, чем мужчине», – говорила Хельмимира. – Иначе её не воспринимают всерьёз».

Объединив войска, Хельмимира перенимала опыт профессиональных военных. Дух вольного братства стал покидать отряды, однако и в такой обстановке многие из партизан продолжали заниматься творчеством. В какой-то момент Хельмимира официально запретила отупляющее искусство среди своих соратников. Собрав последний силы, партизаны отстояли занятый ими регион. Однако, несмотря на достижения, исход войны был очевиден: огромное войско империи против кучки недобитых повстанцев. План объединить армию Кермунда провалился. Союзников не осталось, ресурсы иссякли. Отбросив ненужные иллюзии, Хельмимира осознала: для того, чтобы выжить, партизанскому движению следует уйти ещё глубже в подполье.

На каждой захваченной планете появлялась тайная ячейка сопротивленцев. Даже если планету не удавалось удержать, Хельмимира знала: семена посеяны, основа заложена. Среди подпольщиков были крупные чиновники, сотрудники Комиссии Уголовных Расследований, преподаватели, врачи… Все они тайно помогали движению и распространяли искусство партизан.

Хельмимира активно продвигала свою доктрину о том, что чтение и анализ могут защитить разум от идиотии. Каждый из партизан обязан был прочесть все книги, которые она привезла когда-то с Джоселин. Иногда неравнодушные доносили на подпольщиков. Тогда имперские власти арестовывали их и облучали без суда и следствия. Однако после этого многие облучённые оставались в здравом уме. Это ещё раз доказывало то, что методы Хельмимиры были и вправду эффективны.

Официально война окончилась в пользу имперцев, однако подпольное и партизанское движение распространилось вплоть до ядра империи. Со временем Хельмимира наладила связь с ву-цзяньсюнскими магнатами, которым удалось избежать репрессий. Потом появился ещё один источник финансирования, который контролировала сама Хельмимира. Говорили, что это был кто-то при дворе.

Партизаны нападали на почтовые челноки, выводили из строя спутники связи и отправляли свои сигналы на трансляторы пользователей. К тому времени, когда их удавалось обнаружить, они скрывались. Иногда происходили стычки между партизанами и военными.

Имперские газеты ласково называли космических партизан «тоталитарной сектой». Злые языки твердили, будто Хельмимира поклоняется Дядюшке Ю-Ю – древнему божеству мундиморийского пантеона. Его изображали как бородача в огромных очках верхом на чёрной собаке. В руках у Ю-Ю была гитара, которой он поражал демоническую сущность, одетую в поющие трусы. Особливо суеверные гуманоиды верили, что Хельмимира давно продала ему душу и призывает его с помощью мантры «Что такое осень». Имперские газеты писали, что партизаны проводят свои ритуалы там, где в море тонет печаль. Оккультисты возражали: «Ю-Ю завещал «Не стреляй», а стерва Хельмимира только этим и занимается».

Глава 10: В гостях у генерала

Генерал Зугард был очень расстроен и зол: не так давно его бросила любимая, а теперь ещё и Хельмимира ушла прямо из-под носа. «Не везёт мне с женщинами в последнее время, – думал мундимориец, находясь в командном пункте своего флагмана. До прибытия в столицу оставалось ещё пять джоселинских часов.

Было совсем не сложно подсунуть противнику неправильную информацию, а потом подстеречь его у жерла пространства-времени. Зугард любил такие манёвры. Помимо практической пользы, он находил в военных ухищрениях какую-то неестественную, чрезмерную приятность. Однако в этот раз всё пошло совсем не по плану. Флот противника понёс кое-какие потери, но в общем операция провалилась. Многим из партизан удалось бежать, а корабль Хельмимиры ушёл с аномальной скоростью. Догнать его не удалось. Обдумывая, что же могло пойти не так, Зугард перебрал все возможные и невозможные варианты. Мысль о том, какая же технология способна была обеспечить Хельмимире прорыв, ставила генерала в тупик и лишала его покоя.

В конце концов Зугард решил, что на сегодня с него достаточно. Он отправился в свой кабинет, где в сейфе была припрятана одна его тайная страстишка… Всё дело в том, что военачальник давно страдал мучительной графоманией. Избавиться от недуга не удавалось, и время от времени генерал соблазнялся написать очередной шедевр. Сначала это были оригинальные, совсем не заезженные истории о простых ребятах, которые внезапно становятся крутыми. Главный герой – весь такой обычный – живёт своей обычной жизнью. В один прекрасный день ему в руки попадает меч-кладенец, который переносит его в Княжество Пердеслав, где никогда не видели Марти Сью. Сначала он слаб и жалок, но длится это недолго: сила и знания приходят уже в третьей главе. В некоторых запущенных случаях герой вообще оказывается избранным. Становясь первым парнем на деревне, он имеет моральное право на все вагины, которые видит – а зачем ещё, спрашивается, нужна крутизна? Отодрав сотню эльфиек, парень возвращается домой настоящим мужиком. Если бы Зугард осмелился показать кому-нибудь свои повести, то стал бы любимым автором спермотоксикозных мальчиков всех возрастов.

Следует отдать генералу должное: повзрослев, он устыдился многих своих творений и уничтожил их без всякой пощады. Однако страсть к писательству не угасла. С каждым годом его произведения становились всё более ироничными. Сейчас, после расставания с Визулиндой, они вообще состояли из сплошного цинизма, сатиры и странностей.

В последнее время Зугард усиленно работал над романом «Все идиоты, а я просто сволочь». Роман был в какой-то степени автобиографический. Лайка, где находился файл с произведением, обычно лежала среди секретных документов. Очередную главу можно было писать с таким видом, будто печатаешь рапорт государственной важности.

Именно этим и собрался заняться генерал. Он запер дверь, активировал голограмму и стал перечитывать то, что написал ранее. Свежим взглядом он видел, что получилось из рук вон плохо. Визулинда, наверное, подняла бы его на смех за такое количество штампов…

«Я думаю, Зугард, что нужно предлагать читателю пакет для рвоты, когда пишешь о спасении красавиц».

«Алые паруса» туда же отнесёте, Ваше Высочество?»

«Пожалуй, нет. История, в которой наивная девочка уплывает неизвестно куда вместе с первым встречным, скорее тянет на жестокую драму…»

Неожиданно в дверь постучали. Зугард поспешно закрыл документ, кинул его обратно в сейф и принял свой обычный генеральский вид. Через несколько секунд он опомнился и разблокировал дверь.

– Разрешите войти? – спросил адъютант, заглядывая.

– Разрешаю. Чего тебе?

– На одном из захваченных кораблей нашли двух елдыринцев. Партизаны, судя по всему, держали их в заложниках. Они говорят, у них для Вас есть важная информация. Просят личную встречу.

– А приём у императора они не просят? – усмехнулся генерал.

Смутившись, адъютант переступил с ноги на ногу.

– Они, вообще-то, к нему и направлялись, – произнёс он, помочав. – А потом их захватили партизаны. Теперь, говорят, решили с вас начать. Уж лучше, чем просто сидеть в камере…

Такой ответ развеселил генерала.

– А что за пленники? – спросил он, смягчившись.

– Молодые мужчины, истинно люди, документов при себе не имеют.

– Ладно, веди их сюда.

«Информаторов» немедленно доставили на флагман. Антоха, который шёл впереди, старался держаться с достоинством. Для него это был уже второй полководец за последнее время. Оказавшись в кабинете, он сильно удивился: Зугард абсолютно не соответствовал его представлениям о космических генералах. Вместо почтенного старца в парадном кителе перед ним предстал довольно молодой широкоплечий мундимориец с голубыми глазами. «Второй разрыв шаблона, – подумал Антоха, оглядывая рослую фигуру военачальника. – Ну, хоть не баба, и то хорошо». Дюндель наивно пялился по сторонам. Генеральский кабинет выглядел солидно: узорчатый пол, массивная мебель и герб империи.

– Что хотели? – спросил Зугард, и по его тону ребята поняли, что с генералом шутки плохи.

– Мы, короче, эта… – увесисто произнёс Антоха. – Держим райончик на планете Кривоцица…

– Я в курсе, из какой дыры вы прибыли, – оборвал его мундимориец. – Что у вас за информация?

Обескураженный, Антоха немного сдулся. Тем не менее, гордость не позволила елдыринцу выдать свою обиду перед генералом.

– Короче, здесь вот какое дело, – с достоинством продолжал он, – подвязались мы отвезти к вашему императору одного старикашку…

Далее Антоха рассказал генералу о том, что старик открыл какую-то новую технологию сверхсветового перемещения. Они с Дюнделем согласились помочь ему добраться до Мундиморы, а дядя Кеша полетел за компанию. По пути на них напали космические бандиты. Ими управляла какая-то ведьма. Там был ещё Фёдор Михалыч, но и он в итоге оказался подкаблучником. Негодяи захватили гараж, дядю Кешу и деда вместе с секретной технологией. Потом их с Дюнделем хотели посадить на какого-то «Гольдони». Ребята сопротивлялись: путешествовать на корабле с таким названием было не по-пацански. Однако, получив прикладом по морде, они вынуждены были взойти на борт.

Слушая рассказ елдыринца, генерал пытался определить степень его кретинизма. «Идиот или всё же лазутчик?» – рассуждал Зугард. Впрочем, одна деталь заставляла сердце генерала биться так часто, будто он снова видел принцессу Визулинду. Речь шла о технологии. Сами провинциалы и их запутанная история выглядели несуразно. Однако тот факт, что Хельмимира вырвалась из окружения неведомым образом, нельзя было списывать со счетов.

– Мы, начальник, сразу поняли, что Вам такая бадяга понравится, – проговорил Антоха. – Не думайте, мы не стукачи… Просто дядьку и корабль жалко. И домой очень хочется.

Задумавшись, генерал вышел из-за стола и прошёлся по кабинету.

– А почему это ты решил, что мне твоя бадяга понравится? – спросил он, пытаясь не выдать возбуждения. – Что в ней такого особенного? У нас в ангаре, может, ещё круче бадяга есть.

Антоха был смущён и обескуражен: генерал попался явно не простой и какой-то слишком уж привередливый.

– Не знаю я, что там у вас в ангаре, – произнёс елдыринец, – но двести тысяч эризенов мы с этой штукой прошли как нечего делать… И в жерла пространства времени она пускает.

Улышав последнюю фразу, генерал резко остановился. Все знали, что никакое топливо, кроме чистого энтузиазма, не может обеспечить переход через жерло пространства-времени. Краем глаза Антоха заметил, как вытянулось лицо адъютанта.

– А ты, дурила, ничего не попутал? – спросил Зугард. – Знаешь, что за такие шутки бывает?

– Обижаете, начальник, – заявил Антоха. – Провалиться мне на месте, если вру!

«Прапорщик Залупенко тебе начальник, – сердито подумал Зугард, продолая задумчиво расхаживать по кабинету. – Этот болван, похоже, сам верит в то, что говорит».

– А ты эту технологию видел? – спросил он Антоху. – Как она выглядит?

– Видел какое-то вещество у деда в коробке, – расплывчато ответил елдыринец. – А вообще, мы пацаны простые и в научных штуках не смыслим ни черта… Теперь вот попали, как лохи.

Генерал задал пленнику ещё несколько наводящих вопросов. Было очевидно, что именно елдыринская технология позволила Хельмимире скрыться. У Зугарда было отличное чутьё на всякие выгодные авантюры. Сейчас оно подсказывало генералу, что эти двое балбесов ему точно пригодятся.

Разыгрывая комедию перед генералом, Антоха вдруг понял, что лицедейство – фамильная черта Гоблиновичей. Вот также и его дядька недавно строил из себя деревенского дурачка перед партизанами… Воспоминание о недавней ссоре отозвалось в сердце елдыринца болезненным уколом. Понимая, что вляпался в историю, он сильно переживал за мать. Она, должно быть, уже все морги обзвонила. Антоха надеялся, что имперцы помогут ему спасти Гоблиновича из лап Хельмимиры. Старика же он до сих пор считал виновным во всех своих злоключениях – просто потому, что нужно было кого-то обвинять. Отдавая секрет лосиных какашек, елдыринец чувствовал странное удовольствие: вроде бы и деду насолил. «Попаданцы хреновы, – злился он, ворочая в голове свои невесёлые мысли. – Чувствую, прибъёт меня маманя, если гараж не верну».

Тем временем Зугард принял своё генеральское решение.

– Так и быть, – обратился он к пленникам. – Я доложу о вас императору. Думаю, скоро мы найдём ваших товарищей и отобьём их у повстанцев. Но учтите: вы должны в точности следовать моим указаниям. Иначе план сорвётся.

Не веря своему счастью, Антоха и Дюндель обрадованно переглянулись. Наблюдая за ними краем глаза, генерал остался доволен: эти двое явно купились на его уловку и теперь будут сотрудничать. Никакому императору он, естественно, докладывать о них не собирался… Помимо графомании, у Зугарда имелись и другие гнусные секреты.

– Необходимо, – проговорил он, – чтобы вы немного побыли у нас под присмотром: вокруг партизанские шпионы, и вас могут устранить как сведетелей. Кроме того, вы поможете в поисках.

– Нас что, в тюрьму посадят? – испуганно спросил Антоха.

Мундимориец задумался. Он едва ли рискнул бы посадить пленников на гауптвахту. Остальные генералы могли узнать о них и наверняка полезли бы не в своё дело. Отправить Антоху и Дюнделя в лагерь для военнопленных он тоже не мог: тогда вместо полезных информаторов он получил бы два овоща. К тому же, с помощью своих новых знакомых он планировал расположить к себе изобретателя секретной технологии. Сейчас, находясь на флагмане, Зугард предпринял всё, чтобы избежать утечки информации. Однако он понимал: по прибытии на Джоселин-Белл-Бернелл ситуация изменится.

«Что бы такое придумать? – спрашивал себя Зугард, изо всех сил напрягая свою бурную, нездоровую фантазию. – Куда бы засунуть этих дебилов? Тайный Комитет о них быстро пронюхает: у него везде свои люди. Да и коллеги всегда рады настучать… Хоть дома у себя их держи, ей-богу!

Внезапно ему в голову пришла одна смелая идея.

«А если, – рассудил он, – поселить их где-нибудь под присмотром? Ну, скажем, в Джудит-Лав-Коэн – чтоб наверняка подальше от императора? Или в Каролин-Порко – чтобы одновременно у меня на виду…»

Сперва мысль показалась ему безумной, однако он всё же допустил её. Двое гуманоидов – иголка в стоге сена по меркам густонаселённой планеты. Ну что, в сущности, будет стоить ему прокормить двух елдыринцев? Копейки. Если не выпускать пленников из дома и постоянно держать их под контролем, получится довольно-таки комфортное и безопасное заключение.

– Кстати говоря, – произнёс генерал, как бы опомнившись, – а что вообще вы умеете делать? Чем занимались на своей планете?

– Мы автослесари, – ответил Аноха.

– Авто кто? – переспросил Зугард.

– Автослесари, – повторил Антоха. – Чиним наземный транспорт.

– А, механики, значит… – потянул мундимориец и снова задумался о чём-то своём. Профессия этих несчастных интересовала его лишь как дополнительная информация.

– А ещё я читаю рэп, – собравшись с духом, произнёс Дюндель. От неожиданности Антоха испуганно уставился на друга.

– Идиот, – усмехнулся Зугард. – Я спрашивал о роде занятий, а не о том, какие книги тебе нравятся.

– А я и не про книги говорю, – сказал Дюндель. – Рэп – это такой крутой пацанский музон.

Ещё ни разу в жизни Зугард не видел такой кристальной непосредственности. Это было слишком интересно, чтобы игнорировать.

– А ну изобрази, – неожиданно проговорил Зугард.

– Что, прямо здесь? – смутился Дюндель.

– Нет, мать твою, в созвездии Гидроксилажа, – серьёзным тоном заявил генерал.

Над кабинетом повисла изумлённая пауза. Все смотрели на Дюнделя, а Дюндель смотрел на Зугарда.

Дюндель никогда не боялся публики. Уверенный в собственной крутизне, он с удовольствием выступал перед пацанами с района. Обычно все они встречали его рэпчик «на ура». Дюндель жаждал настоящего драйва; главной наградой для него была не слава, а возможность излить свою суровую – и в то же время романтичную – душу зритетелям… Он часто побеждал в рэп-баттлах.

Оказавшись перед лицом генерала, Дюндель почувствовал себя не в своей тарелке. Спустя какое-то время он оклемался, и предложение Зугарда показалось ему довольно лестным. Дюндель не был особенно тщеславен, однако трепет честолюбия всё же всколыхнул его сердце. Никому из его знакомых ещё не доводилось вживую выступать перед настоящим генералом. Думая о том, что скажут пацаны на районе, он почувствовал возбуждение.

– Йоу, камон, – пафосно произнёс Дюндель, – Эм-Си Суровая Мошонка здесь, пипл… Погнали!

От неожиданности Зугард автоматически схватился за пистолет. Антоха заметил, что лицо адъютанта снова вытянулось – причём теперь почти в два раза. К счастью, Зугард успел взять себя в руки и теперь просто стоял, уставившись на елдыринца. В это время Дюндель, находясь в состоянии художественного аффекта, самозабвенно читал свои гениальные строки:

У меня всё по-пацански, хулигански,

Берегись меня!

Дорогие шлюхи, наркота,

бандитская фигня!

Я чисто с братками

Кулаками

Всё решаю сам!

У меня нет мозга,

Но зато есть пушка – бам-бам-бам!

На районе пацаны

Все меня уважают,

Ведь на всяких там шалав

Я их не меняю!

«Вот это по-пацански!» – с гордостью думал Антоха. Пытаясь помочь другу, он принялся издавать ртом специфические звуки – те, что иногда сопровождают импровизированные рэп-выступления. При этом он время от времени поглядывал на мундиморийцев… Те явно были в шоке.

Бухаем с пацанами,

Наши сучки с нами:

Лучшие шкуры района,

Элитное бабьё, на****!

– Что это он там гундосит на своём плебейском наречии? – тихо спросил Зугард, обращаясь к адъютанту. – Это какой-то особый язык для гуманоидов с отрицательным интеллектом?

– Не могу знать, – ответил тот. – Полагаю, это какой-то ублюдочный диалект общегуманоидного языка. Возможно, тупиковая ветвь…

– Я меня клетки мозга умирают.

Я бунтарь,

В жопу мне фонарь!

Но встретил тебя – и нет пацана…

– Хватит! – воскликнул Зугард. – Прекратить холуйские песнопения!

Обиженный словами генерала, который сам был «ещё пацан», Антоха захотел набить его напыщенную морду. В его глазах Дюндель оставался гением, гордостью района – даже несмотря на то, что иногда Антоха подавлял его своим нахрапом. Сам же Дюндель был в недоумении: что, спрашивается, могло не устроить генерала? Хотелось поспорить, но правильные слова всё не шли ум… Вот если бы это была рэп-битва, тогда другое дело: Дюндель расправился бы с генералом своими неточными рифмами. Когда-нибудь он всё-таки напишет ответ и исполнит его речитативом, а пока остаётся лишь молча стоять, глотая обиду.

– Ладно, господа, не обижайтесь, – смягчился Зугард. – Кстати, слово «господа» вас не очень смущает? Или вы называете себя исключительно «пацаны»?

Генерал явно издевался. Сжав кулаки, Антоха разъярённо пыхтел: окажись Зугард у них на районе, ему бы не поздоровилось. Дюндель, в отличие от него, оставался безразличным: «господа» звучало в новинку, но вполне нормально.

– Ну, не будем тратить время попусту, – деловито продолжал Зугард. – Чтобы найти ваших друзей, мне нужно знать, как они выглядят. А ещё лучше, давайте-ка составим фотороботы…

По прибытии на Джоселин елдыринцев отделили от общей массы военнопленных и быстро увезли под предлогом депортации. Несколько часов они, уставшие и голодные, обретались в каком-то изоляторе. После этого их доставили в надёжное место, которым оказалась большая квартира в Каролин-Порко. Там было шесть комнат и несколько санузлов. Простые пацаны не верили своему счастью: такие апартаменты они видели разве что в кино. Помимо Антохи и Дюнделя, в квартире поселились ещё двое мундиморийцев. Они должны были охранять гостей и не давать им общаться с внешним миром. Оба они были голубоглазые шатены и чем-то походили на самого генерала.

«Лучший способ спрятать человека – это поместить его в жилой комплекс какого-нибудь мегаполиса», – пошутил Зугард, прощаясь с пленниками на борту своего шаттла.

Мебели в квартире было немного, и от этого она казалась просторной. Когда Дюндель впервые перешагнул порог своей комнаты, он так и обомлел от восторга. У стены стояла огромная кровать, где он поместился бы как минимум с пятью девушками. Напротив висел монитор, который занимал почти всю стену. Комната Антохи выглядела так же круто. Елдыринцам выдали трансляторы. Можно было подключать их к монитору и смотреть всё, на что была оплачена подписка. Пленники должны были есть, спать, смотреть развлекательные передачи и вести себя смирно до тех пор, пока люди генерала не найдут их товарищей.

– Вот это сладкая жизнь! – говорили мундиморийцы.

Сами же они обустроили для себя спортзал и проводили там много времени.

Мундиморийские каналы были потрясающи. Там день и ночь крутили порно, музыкальные клипы, развлекательные шоу. В пакет входили каналы известных рэперов – и Дюндель смотрел их днями напролёт. Иногда рэперы снимали фильмы о собственной крутизне. Там было всего несколько типов персонажей: «крутой», «плохой», «клоун» и «тёлка». Сюжет всегда сводился к тому, что «ровные» пацаны побеждали «неровных», ведь главное в жизни – это пацанская дружба и пацанские понятия. В конце, когда пацаны обнимались на фоне заката, Дюндель едва не плакал.

Остальное мундиморское кино недалеко ушло от рэперских шедевров. Антоха и Дюндель с удовольствием смотрели канал господина Какашкинда. Его фильмы отличались новизной и свежестью мысли. В каждом из них была заложена идея «потребляй побольше, но главное – это семья». Как можно с этим не согласиться? Только полный отморозок не умиляется на традиционно-благочестивые ценности.

Комедийные сериалы были уморительны: все они учили, как стать проституткой. Каналы светской хроники рассказывали о том, какого цвета трусы у очередной знаменитости. Рекламные блоки привлекали аудиторию до пяти лет. Цветастые ролики можно было смотреть хоть круглосуточно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.