И зверя нет страшней, чем человек
Лидия Платова

© Лидия Платова, 2021

ISBN 978-5-0055-1768-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

И зверя нет страшней, чем человек.

Рассказ

Огромные железные ворота женской колонии номер один открылись.

– Широкова, на выход! – скомандовали в спину.

Сделав неуверенный шаг вперед, я остановилась.

– Давай, давай. Не задерживай, – уже мягче добавила надзирательница, сопровождавшая до выхода. – И не возвращайся сюда больше!

– Да уж, – хмыкнула я, и натянула капюшон куртки поглубже на голову.

Ворота, гулко стукнувшись, закрылись за спиной. Свобода.

Оглядевшись, я втянула носом прохладный октябрьский воздух так сильно, насколько хватило легких. Осужденных, конечно, выводили на прогулку регулярно, но воздух за воротами тюрьмы был свежее, слаще и пах по-особенному. Закинув рюкзак с нехитрым скарбом на плечо, я двинулась в сторону дороги. Дойду до автобусной остановки, доберусь до ближайшего города, оттуда и до родного города N можно добраться. Нужно будет найти телефон и позвонить матери, предупредить о приезде.

Сколько слез было пролито ею в зале суда! Каждое заседание мама билась в истерике, умоляла отпустить меня и уверяла всех в моей невиновности. Но когда суд вынес обвинительный приговор, посчитав мою вину полностью доказанной и определив срок наказания в восемь лет лишения свободы, маму словно подменили. Она сидела каменным истуканом, цвет ее лица становился то белый, то серый. Когда на моих руках застегивали наручники, я звала ее, плакала, умоляла присмотреть за Светочкой, но мама даже не поворачивала головы. Лишь когда меня повели к выходу из зала суда, она бросилась ко мне. Вокруг словно свет загорелся. Я, как могла, направилась телом навстречу. Знала, что приставы не позволят обняться, но очень хотелось почувствовать ее тепло хоть на секундочку. Мой порыв мама прервала резко и грубо, влепив пощечину. Я отпрянула назад, удивленно вытаращившись.

– Светочку? – прошипела она, – я-то присмотрю, а ты о ней забудь! Ребенку не нужна мать уголовница!

Окинув меня презрительным взглядом, она развернулась и вышла из зала суда. Я смотрела вслед и не могла поверить, что эта ледяная женщина только пару дней назад яростно бросалась на мою защиту.

– Еще помиритесь, – тихо сказал пристав, взяв меня под локоть, – отойдет, мать все-таки. Пройдемте.

Опустив голову, чтобы не было видно слез, я молча проследовала за ними. Весь путь до машины мы шли в тишине, а когда меня усаживали в автозак, пристав посмотрел на меня и полушепотом произнес:

– Вы все сделали правильно.

Я кивнула.

За время отсидки мать ни разу не приехала и не отвечала на звонки. Лишь однажды, спустя год, мне передали конверт без обратного адреса. Внутри лежала фотография дочери. Света стояла с большим букетом хризантем на фоне вывески «В добрый путь, первоклассник!».

Моя милая, улыбчивая девочка совсем выросла, а мамы нет рядом. В такой важный день я не смогла проводить ее во взрослую жизнь. Утирая слезы, я гладила пальцем фотокарточку и повторяла, как мантру:

– Все будет хорошо. Все наладится. Все обязательно наладится!

Сунув руку во внутренний карман куртки, я вытащила заветное фото. Казалось, вся моя жизнь была полностью посвящена этой фотографии, на ней теплится душа моего ребенка. Единственное, что поддерживало во мне жизнь и давало силы.

Изображение потускло от времени, фото немного истрепалось от постоянной носки в кармане, но это – самое дорогое, что у меня было.

– Скоро увидимся, – шепнула я и аккуратно убрала фото в карман.

Старый, грязно-желтый ПАЗик остановился передо мной и открыл скрипящую дверь. Из урчащего нутра пахнуло затхлостью и бензином.

– Тьфу, гроб на колесах, – встав на первую ступеньку, подумала я.

Потертые сидения с потрескавшимся дерматиновым покрытием выглядели так неопрятно, что садиться не хотелось. Сколько ехать до города я не знала, плюхнулась на первое попавшееся сидение, поставив рюкзак на соседнее. Никаких табличек с указанием стоимости проезда не было, поэтому я приготовила пятидесятирублевую купюру и, натянув воротник водолазки на нос, откинулась в кресле.

Кондуктор не спешила с обилечиванием, я была единственным пассажиром. Она стояла возле водителя, живо о чем-то с ним беседуя. О чем, я слышать не могла из-за шума и лязга разваливающегося автобуса, но по выразительным взглядам, бросаемым в мою сторону, догадывалась, что речь обо мне. Кондуктор быстро говорила, эмоционально размахивая руками и периодически поднимая указательный палец вверх. Водитель, поглядывая на меня в зеркало заднего вида, согласно кивал.

– Рада, что своим появлением скрасила ваш скучный рабочий день, подумалось мне. Что ж, привыкай, Широкова. Клеймо зечки всегда будет идти рука об руку с косыми взглядами и осуждением.

Плюнув на парочку сплетников, я натянула капюшон поглубже на лицо и отвернулась к окну. У меня целая куча своих проблем, которые нужно решать.

Во-первых, нужно найти телефон, позвонить матери, предупредить о приезде, купить билет до N…

После этих размышлений мой живот заурчал, давая понять, что в списке важных дел явно не хватает обеда.

Когда в далеке начали появляться первые высотки, кондуктор оторвалась от разговора, и направилась ко мне.

– Здравствуйте, – как можно вежливее поздоровалась я, – скажите пожалуйста, сколько стоит проезд?

– Тридцать два рубля, – Кондуктор смерила меня презрительным взглядом.

– Один, пожалуйста, – я протянула ей купюру, изобразив на лице самую приветливую улыбку.

Никак не отреагировав, она взяла купюру в руки.

– Вижу, что один, не слепая. Помельче нет? У меня сдачи не будет.

Я отрицательно мотнула головой.

– У меня сдачи нет, – повторила она почти по слогам и уставилась на меня.

– Давайте тогда без сдачи, – согласилась я, все понимая.

Понимая, что в их глазах я даже не человек, а грязь. Понимая, что она меня презирает только за то, что я сидела. Считает меня ничтожеством. Да и плевать. Ее мнение меня мало волнует.

Оторвав билет, она бросила мне его на раскрытую ладонь и, развернувшись, торопливым шагом направилась к водителю, где уже через минуту снова что-то бурно обсуждая, кривляясь в улыбке.

Автобус остановился напротив старого, видавшего виды, кирпичного здания с выцветшей и покосившейся надписью «Копылино».

Закинув рюкзак на плечо, я встала у задних дверей, ожидая, что их откроют. Но водитель открыл только передние, наблюдая с кондукторшей на мою реакцию. Ладно, я не гордая. Проходя мимо них, буркнула «спасибо», особо ни к кому не обращаясь.

– Зечка, – бросил водитель и сплюнул в открытое водительское окно.

На секунду я замерла. Наглый боров откровенно меня провоцировал.

Развернувшись, я посмотрела на него – отвратительная ухмылка расплылась по его сальной роже.

– Да пошли вы, – сказала я, и улыбнувшись во весь рот, спрыгнула со ступенек автобуса.

Самый важный урок, который я вынесла за последние восемь лет – не вестись на провокации.

II

В единственную билетную кассу стояла очередь. Заняв место, я достала кошелек и пересчитала наличность. Не густо, но на дорогу должно хватить. Кто-то дернул меня за рукав.

– Теть, купи билет! – конопатый мальчишка лет двенадцати переминался с ноги на ногу.

– Какой билет?

– Ну, до Москвы.

Ответить я не успела. Крупная женщина в форме охранника схватила его за ухо и, с силой вывернув, потащила к выходу из здания вокзала.

– Ай, пусти! – Кричал мальчишка и ужом извивался в крепкой хватке охранницы.

– Как вы мне надоели! Чеши отсюда, попрошайка, пока ментов не вызвала! – открыв дверь, женщина с силой вытолкнула его наружу.

– Дура!

– Поговори мне еще! – Погрозила она кулаком и закрыла дверь.

– Правильно, – поддержала ее старушка, стоявшая передо мной в очереди, – напросят так, потом бегут в магазин и бутылку покупают.

– Да вы что! – я была искренне удивлена – какой бутылкой? Он же ребенок еще!

– Что ты, – замахала она руками, – знаешь, какие они сейчас, дети эти? И курят, и пьют. Я по телевизору видела. Даже родителей из дома выгоняют. Вон, Мишка, сосед мой из 44 квартиры, – старушка перешла на шепот, -здоровый лоб, почти двадцать лет, а не работает! Точно наркоман!

– Ваша очередь, – я мягко подтолкнула ее к билетному окошку, благодаря всех богов, что подошла ее очередь. Слушать о проблемах пьянства и курения среди подростков было невыносимо.

Оплатив свой билет, я сунула его в карман и обратилась к кассиру:

– Не подскажете, у вас есть телефон, которым можно воспользоваться?

Девушка в окошке, не поднимая головы, указала рукой вправо от себя и вернулась к подсчету мелочи.

– Спасибо.

Таксофон выглядел так, словно не работает лет сорок. Сняв трубку, я приложила ее к уху. На удивление гудок был. Быстро набрав домашний номер матери, подождала три гудка и повесила трубку. Дыхание сбилось, руки мелко дрожали. В принципе, ничего не произошло, просто к разговору с мамой надо подготовиться. Выдохнув, я снова сняла трубку. На этот раз бросила трубку после первого гудка. Нет, не смогу. Что со мной происходит? Я стала переосмысливать, почему не решаюсь ей позвонить? В чем причина моих переживаний? Наверное, чувство вины, чувство вины за все содеянное? Но мне не в чем раскаиваться и не у кого просить прощения. Может все же есть у кого? У мамы и у Светы? Присев на металлическое сидение, достала фото Светочки. Синие, как васильки глаза смотрели прямо и уверенно. Интересно, она меня помнит? Может она ненавидит меня за то, что оставила ее, что не была рядом? Простит ли она когда-нибудь? Слезы наворачивались, но выплакать их я не могла, была в таком напряжении, что не могла дать волю эмоциям.

Электричка до моего города будет только вечером, настроюсь и попозже позвоню, решила я. Подхватив рюкзак на плечо, я направилась в зону ожидания. Часы ожидания жутко утомили. От запаха чебуреков из кафетерия уже тошнило. Подхватив рюкзак на плечо, вышла на улицу – покурю и немного разомну затекшие мышцы.

На улице, спустившись по старой, разбитой лесенке в три ступеньки, я направилась к лавочке, стоявшей под раскидистым деревом. Поставив сумку, поднялась на цыпочках, изо всех сил потянулась, глубоко вдохнув. Хорошо! Немного помяв затекшую поясницу, достала пачку сигарет.

– Бей гада! – донесся до меня выкрик. Повернув голову, увидела, как из-за угла железнодорожного вокзала вывалилась стайка подростков. Самый высокий из них держал уже знакомого мне мальчишку за шиворот, как шкодливого котенка.

– Я тебе говорил, все до копейки вернешь или здоровьем заберем! – Он швырнул его на землю и, сильно занеся ногу, ударил в живот. Мой недавний знакомый согнулся и глухо вскрикнул, закрываясь руками. Удар. Еще удар. С каждым замахом бьющий все сильнее заносил ногу, все злее становился.

– Не лезь. Главное не вмешиваться – убеждала я себя, – это не мое дело, сами разберутся. Я здесь не при чем.

Разум мой советовал мне встать и отойти в другое место, но я продолжала сидеть и смотреть на драку. Хотя, какая же это драка. Это избиение.

– Лежи, – уговаривала я мальчишку мысленно, – главное не вставай. Как только начнешь сопротивляться, разозлишь его еще больше.

После череды ударов, длинный взял лежащего за волосы и приподнял голову.

– В четверг, понял меня?

Взгляд. Вот что удивило меня помимо жестокости в этом длинном. На вид ему лет двенадцать, но такого хищного, звериного взгляда, я не видела даже у матерых сиделиц.

– Понял, сука? – Крикнул он, склоняясь к лежащему и ухмыльнулся, наслаждаясь своим превосходством. Тот что-то промямлил, видимо согласился.

Длинный отпустил его волосы и, замахнувшись, ударил ногой в лицо. Голова мальчишки запрокинулась, и я увидела, как красным облаком брызнула кровь.

Остальные, стоявшие до этого момента за спиной предводителя, как по команде бросились на лежащего. От захлестнувшей меня ярости, с моих глаз словно слетела пелена – я побежала в их сторону, кричала что-то нечленораздельное, махала руками. Они были от меня метрах в ста пятидесяти, но мне казалось, что я бегу слишком долго и никак не могу добежать.

– Шухер! – Крикнул бритый наголо мальчишка, заметив меня, и все кинулись врассыпную, как утки из камышей. Избитый лежал на боку, спиной ко мне, не двигаясь. Подойдя к нему, я дотронулась до его плеча.

– Эй, ты как? Живой?

Заглянув ему лицо, я увидела разбитые губы, из которых сочилась кровь.

– Нормально, – дернул он плечом, скидывая мою руку. – Отвали.

Обойдя его, с другой стороны, я села рядом на землю.

– Встать можешь?

Не удостоив меня ответом, придерживая одной рукой живот и опираясь на другую, приподнялся. Я видела, как он морщится от боли, но помогать ему не стала, все равно не примет помощь.

Сделав последний рывок и шумно выдохнув, он уселся рядом. Потрогал нос, тихонько выругался, сплюнул кровь и вытер рот тыльной стороной ладони.

– За что они тебя так? – Достав пачку, я закурила новую сигарету.

– За то, что хер больше! – Он зло хохотнул и взгляд его остановился на сигарете, – Слышь, дай закурить?

Я протянула ему пачку и зажигалку. Читать морали сейчас не самый подходящий момент. Да и я не подходящий человек.

– Ты из-за них хотел уехать? – Я первой нарушила молчание.

– Нет, – лицо его моментально помрачнело, – Из-за бати.

– Поругались?

– Бухает. А как набухается, то вспоминает, что у него есть сын – то ногами отлупит, то проводом угостит. Последний раз досталось ножкой от табуретки, еле убежал.

– А мама? Не заступается?

– Мама умерла год назад, – голос у него дрогнул. Он отвернулся от меня, не желая продолжать разговор.

Господи, он же совсем еще ребенок. Ему бы гонять футбол во дворе, ходить на рыбалку, строить плоты на речке. Но вместо беззаботного детства ему слишком рано пришлось стать взрослым.

– Куда хотел ехать?

– У мамки сестра в Москве есть, тетка моя. Когда она на похороны приезжала, звала меня к себе жить. Говорила, что квартира у нее двухкомнатная, живет одна, места хватит. Но батя не пустил. Якобы я единственное, что у него осталось, что он без меня не сможет. Тетя оставила свой адрес и уехала, а батя запил. Мне там деньги платят за потерю мамы, но я их не видел никогда, батя все пропивает.