# Княжич

Алексей Янов

Год 1237. Фонтанирующая кровью Русь перед нашествием Орды… и наш попаданец в тело умирающего смоленского княжича. Осталось четыре года до нашествия татаро-монгольской орды на Русь, раздираемую княжескими междоусобицами, в которых активно участвует отец княжича, князь Смоленский. Успеет ли княжич подготовить свою панцирную пехоту и вооружить рать новым оружием, ведь он отлично знаком с процессами литья чугуна и стали, а химия вообще его конек?

© Алексей Янов, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

## Введение

(к прочтению необязательное)

Описываемый в романе исторический период из-за недостатка сохранившихся письменных источников крайне туманен. Смоленские летописи, повествующие о XIII веке, попросту до нас не дошли, поэтому историкам приходится черпать информацию из других, иногородних летописных списков, а они дают о Смоленске крайне скудную и зачастую противоречивую информацию. До сих пор даже не понятна и вызывает споры родословная некоторых смоленских князей, как, например, Изяслава Мстиславича – одного из главных действующих лиц в произведении. Что уж в таком случае говорить о боярах и других менее важных лицах – они исторической литературе если и известны, то лишь на уровне мифологизированных слухов, как некто Меркурий Смоленский, противостоящий монгольским отрядам, возвращающимся с Новгородчины. Поэтому все местные, «смоленские» действующие лица в книге, будь то княжич, бояре, дружинники или иные горожане, являются не более чем авторским вымыслом. Но и с реальными персонажами из других княжеств тоже не все чисто с исторической точки зрения, присутствуют в некотором количестве авторские допущения или даже произвол. Но это всё-таки не учебник истории, а жанр попаданческой фантастической альтернативной истории.

Возвращаясь к князю Изяславу Мстиславичу, необходимо, чтобы в дальнейшем не возникло недопонимания, кое-что пояснить. В исторической литературе до сих пор ведётся спор о том, кем он был – князем Смоленским или Новгород-Северским. Разные летописи дают диаметрально противоположные ответы на этот вопрос.

В большинстве исследований он признается сыном Владимира Игоревича, княжившего в Галиче около 1206–1207 годов (Карамзин, 1991. С. 635, примеч. 347; Соловьев, 1993. С. 129–131, 321–322; Андрияшев, 1887. С. 165; Феннел, 1989. С. 113; Dimnik, 1978. Р. 107–170; Dimnik, 1981. Р. 74; Гумилев, 1992. С. 504; Котляр, 1997. С. 101; Майоров, 2001. С. 542, примеч. 83). На отсутствие оснований для такого отождествления указывала другая группа исследователей, для которых более верным представляются прямые указания источников на происхождение Изяслава от Мстислава Романовича (Грушевский, 1900. С. 149; Грушевский, 1991. С. 282, примеч. 2; Пашуто, 1950. С. 214–216). Промежуточное положение занимает гипотеза А. А. Горского о том, что Изяслав был сыном Мстислава Мстиславича Удалого, то есть одним из тех детей Мстислава, которым Даниил в 1231 году передал Торческ (Горский, 1996 (1). С. 14–15).

В Ипатьевской и Новгородской первой летописях отчество Изяслава не указано (ПСРЛ, II, 770–774; НПЛ, 74, 284). Однако в большинстве других сводов он именуется Мстиславичем (ПСРЛ, I, 457, 513; V, 214; VI, 287; Татищев, 1995. С. 229), причем иногда уточняется, что он был сыном Мстислава Романовича Старого, погибшего на Калке (ПСРЛ, VII, 236; Х, 104; XV, 364; XXV, 126). Ориентируясь именно на эти летописные указания, Изяслав Мстиславич в дальнейшем будет указываться со смысловой пометкой «Смоленский», то есть ведущий свою родословную из династии Ростиславичей.

## Глава 1

Смоленское княжество. Город Зарой.

Февраль 1233 года[1]

Второе кряду мое пробуждение в XIII веке в эмоциональном плане выдалось куда менее драматичным первое. Я проснулся впотьмах. Скудно рассеиваемый сумеречный зимний свет с трудом пробивался через тусклое слюдяное оконце. И вновь я проснулся в теле тринадцатилетнего подростка, которое неведомо каким образом оказалось занято моим сознанием, переброшенным сюда прямиком из XXI века. Душа мальчика, по всей видимости, покинула свое телесное обиталище. Во всяком случае, в своей новой телесной оболочке присутствие каких-то посторонних сущностей я не чувствовал. Все указывало на то, что этот подросток оказался целиком и полностью, по чьей-то прихоти или волею случая, в полном распоряжении духа пришельца из будущего – или, может, параллельного мира?

Вчера весь день я пребывал просто в шоковом состоянии. Первые несколько секунд, лежа на спине, я бездумно пялился в бревенчатый потолок, все никак не мог понять, где я и что здесь вообще происходит…

– Оклемался княжич! – Первое, что я услышал – это был чей-то невнятный возглас с каким-то странным акцентом, резанувшим мой слух.

Я медленно повернул голову на звук. Перед глазами вдруг все сразу закачалось, словно я оказался на корабле в штормовую погоду. С трудом зафиксировал взгляд на чьем-то усатом лице. Рядом всплыли другие явно встревоженные бородато-усатые, незнакомые физиономии.

– Владимир Изяславич! Наконец-то очухался! – искренне обрадовался первый увиденный мною здесь усач.

– Я Михаил! – ответил я и тут же сам поразился своему непривычно звучащему голосу.

– Истинно так, княжич, то твое крестильное имя! Сейчас твой отец придет, его уже позвали! Вот радость-то у князя будет!

– Кто ты? Какой еще князь? – изумился я, еле-еле раскрывая ссохшийся рот, с трудом шевеля обезвоженным языком.

– Опамятовал! – лицо усача побледнело.

Тут в комнату влетел еще один ряженый мужик, лет пятидесяти.

– Сыне! Очнулся! – радостно взревел вошедший и полез своими руками ко мне, с явным намерением обнять.

– Тихо, княже! – одернул князя усач.

– Что ты, Перемога?! В своем ли ты уме? – голос князя от негодования буквально окутал всех здесь присутствующих леденящим холодом.

– Я-то, Изяслав Мстиславич, слава богу, в своем разумении, да вот беда, сын твой никого не признает! Видать, напрочь обеспамятовал от хвори!

– Сыне, верно ли твой пестун рекёт?

Я молчал, обдумывая ответ. Явно ведь, что угодил я в какую-то чертовщину – уже успел бросить мимолетный взгляд на свои руки, которые оказались вовсе и не моими!

Князь, наверное, прочитал ответ по моему беспомощному взгляду.

– Плевать! Заново всему обучим, главное – жив остался! – с этими словами отец моего нового тела приподнял меня, крепко сжимая в объятиях.


Проснувшись во второй раз все в той же средневековой комнате, я принялся вновь и вновь перекручивать в голове мысли, нагрянувшие воспоминания. Тело затекло, и я постарался тихо потянуться под тёплой медвежьей шкурой. За спиной послышалось чье-то пыхтение, очевидно, в комнате я был не один. Поскрипывая досками, я перевернулся на другой бок.

На соседней лавке сосредоточенно наматывал на свои ноги полотняные, давно не стиранные обмотки мой свитский. Вчера он вроде как назвался странным именем или прозвищем Тырий, я так толком и не понял. Сильно не разлепляя глаз, вгляделся в его сгорбленную фигуру. Выглядел паренёк лет на пятнадцать, то есть на пару лет постарше моего нового телесного обиталища. Он обладал запоминающейся внешностью – рыжий, худой, с веснушчатым лицом. Только я не понял, на черта он здесь спал, вроде бы вчера я засыпал в одиночестве? Надо бы аккуратно, в моём случае немногословно, прояснить этот вопрос. А то, знаете ли, с трудом удаётся понимать местный кривичский диалект старославянского языка. Вдобавок меня так и подмывает сказануть что-нибудь этакое, на современном мне русском, что для слуха местных обитателей звучит как нечто тарабарское и непонятное. Вот и вчера мне приходилось натуральным образом «фильтровать базар», подстраиваясь под местную «мову», запоминая новые слова, фразеологизмы и обороты речи.

Ситуацию вживления в личину реципиента облегчали два обстоятельства. Во-первых, раньше Владимир Изяславич – именно так зовут княжича, куда меня забросила нелёгкая, сильно заикался. В момент первого «пробуждения», когда я здесь неожиданно очнулся, мне об этой особенности княжича ничего не было известно. Поэтому, пребывая в полушоковом состоянии, я сразу начал чисто, но маловразумительно говорить с окружающими, отвечая на обрушившийся на меня поток вопросов. Они беспрестанно сыпались от суетящихся у моего ложа лекарки, князевых людей, от самого князя, участливо и весьма озабоченно взирающих на происходящее. В разговоре с ними сразу стал придерживаться простой легенды – дескать, ничего не помню кроме отдельных слов, да еще в моей голове появились какие-то новые слова, которых никто здесь и не слыхивал. Пришел княжеский, а заодно и мой духовник. В незнакомых словах он опознал неправильно произносимые, исковерканные мной слова из болгарского, латинского, греческого, польского и немецких языков. Я от этого безапелляционного заявления ученого священнослужителя лишь облегченно перевел дух, пусть будет так! Как говорится, хоть чугунком меня называйте, только в печь не ставьте!

Лишь под вечер отец княжича Изяслав Мстиславич, успокоительно гладя меня по голове, сообщил, что хоть сын и обеспамятовал, но нет, дескать, худа без добра – перестал заикаться. В тот момент, уже окончательно разобравшись, где и в ком я нахожусь, мог лишь молча про себя зло сплюнуть. Сейчас бы мне этот изъян княжича пригодился, до момента, пока бы я в достаточной мере не пополнил свой словарный запас.

А выяснить из ведшихся вокруг разговоров, пусть даже и будучи по большей части в роле пассивного слушателя, мне удалось вот что. Оказывается, княжич, то бишь я, вместе с некоторыми другими членами княжеской семьи серьёзно болел какой-то заразной болезнью, обрушившейся на Смоленские и Новгородские земли. Судя по редким оспинам, оставшимся на теле, похоже на оспу.

И вот сейчас, глядя на проворно одевающегося Тырия, я решил не тратить время в пустых рефлексиях и самобичеваниях. Пока нет взрослых, надо пользоваться моментом, побольше разговаривать с приставленными ко мне «дворскими», или «дворянами», по-разному их здесь называли.

– Эй, – прохрипел я своим ломающимся голосом, – ты чего тут делаешь?

– Сызнова опамятовал! – испуганно всплеснул руками мой незваный сосед по комнате. – Это же я, Тырий, твой спальник!

– Да помню я! Только не пойму, что – тебе больше спать негде, кроме как в моих покоях?

– А где же еще мне почивать прикажешь?! Я, да Корыть, да Веруслав – все твои спальники, спим поочереди с тобой.

Как-то двусмысленно прозвучало. Одно радует, что хоть не в Древнюю Грецию забросило, там гомосятины сплошь и рядом хватало, один Александр Македонский со своими воеводами-любовниками чего стоит!

– А девок почему среди спальников нет! – я шуточно возмутился, от чего Корыть тихо хрюкнул, боясь громко засмеяться.

– Дык отец твой, наш князь Изяслав Мстиславич, такого не позволит тебе, ублюдков-то с девицами приживать, – и, чуть задумавшись, дополнил: – Да и мал ты есчо, до четырнадцатилетия тебе еще год остался! На днях, когда ты, Владимир Изяславич, болезный в горячке был, тебе токмо тринадцать лет сполнилось.

Понятно, значит, здесь что-то вроде совершеннолетия в четырнадцать лет наступает, это, откровенно говоря, радует. Меньше всего я себя ощущаю и желаю оставаться сопливым подростком, когда над страной сгущаются грозовые тучи: во вчерашнем разговоре с духовником мне удалось установить точный год от Рождества Христова – тысяча двести тридцать третий! Это значит, что до монгольского нашествия на Русь оставалось меньше пяти лет! Но эти годы еще надо суметь прожить, а значит, следует вживаться в новый образ. Кажется, из уст спальника прозвучало что-то про ублюдков, надо бы прояснить…

– А ублюдки кто такие?

– Ну как же? – удивился Тырий. – Дети незаконнорожденные или от рабынь – рабиничи. Вот, к примеру, твои меченоши Вертак и Вториж, спальник Корыть – все как есмь ублюдки и рабиничи! Но лучше их так не называть, обижаются.

– А ты, Тырий, случаем, не ублюдок? – подавляя смех, спросил я, не в силах скрыть улыбку. Ну смешно мне, когда люди сами себя всерьез считают ублюдками.

– Не-а! Я своего отца знал, десятником у нашего князя Изяслава Мстиславича был, пока ноныча от морового поветрия не сгинул! – Тырий подозрительно шмыгнул носом. – Но ты, княжич, этого всего верно не помнишь? – с толикой надежды в голосе на мое выздоровление спросил Тырий.

– Забыл я обо всем этом!

– Так слушай! – оживился спальник. – У меня есчо и брат есть, на год тебя молодше. Как подрастет, тоже в гридни пойдет! Мечом деревянным машет – только свист стоит, не хуже тебя, Изяславич!

Ага, подумал я, слушая Тырия, взахлёб повествующего о своей семье. Тот еще из меня мечевик выйдет! Никогда и никаким холодным оружием, кроме кухонного ножа, я не владел. Да и нож использовал лишь по прямому предназначению и не более того. Разве что, может, какая-нибудь телесная память осталась? Чего гадать, скоро все само собой выяснится! И словно в подтверждение моих мыслей, неожиданно прозвучало:

– Ты сегодня, княжич, никак лучше себя чувствуешь?! – и, не дав мне слова вымолвить, Тырий продолжил: – Давай тогда одеваться будем, Изяслав Мстиславич уже вставши!

Прозвучало так уверенно, что и язык не поворачивался как-то возражать и отказываться. Вот я и насимулировался! Придётся вставать и будь что будет, решил я про себя, решительно вскакивая с лавки. Тырий выглянул за дверь, и в комнате сразу нарисовалась еще парочка спальников. Видать, под дверью, подлецы, караулили!

Минут за десять общими усилиями меня умыли и облачили в дорогие, попугайской расцветки одежды. Кафтан был ниже колена малинового цвета, его воротники, рукава и подол были наведены золотом. Подпоясался золотым ремнём, натянули на ноги востроносые кожаные сапоги зелёного цвета, а на голову – синюю шапку с красными наушниками. В таком наряде сразу почувствовал себя каким-то скоморохом.

Вышли из комнаты. Встречная дворня при моем появлении замирала и склоняла головы в поклонах. Пара босяков, лет десяти-одиннадцати, возящихся у печки, вовремя не среагировала на княжича подобающим образом, за что тут же получили затрещины от сопровождающих меня дворян. Раскланивались со мной не только челядь, но и встречные дружинники, бросая в мою сторону оценивающие взгляды. Дескать, в своём ли уме княжич прибывает или того… свихнулся в конец. Видать, приключившаяся со мной амнезия ни для кого не была секретом.

Так, шествуя по коридорам и переходам, мы набрели на князя, являющегося по совместительству еще и отцом княжича Владимира Изяславича. Одет он был так же безвкусно, как и я. Щеголял князь в зелёном кафтане, а сверх него было надето синее корзно с красным подбоем, застегнутое на правом плече, подпоясан золотым поясом с четырьмя концами. Свитские при виде князя разом склонили головы, я, чуть подумав, тоже последовал их примеру, слегка качнув головой.

– Ну как, сыне, – Изяслав Мстиславич, тряся длиннющими усами, свешивающимися ниже подбородка, приобнял меня своими лапищами за плечи, – поздорову ли тебе?

– Телесно вроде здоров, но память так и не вернулась, ничего не помню!

Изяслав Мстиславич тяжело вздохнул.

– Ладно, сыне, иди кушай, а потом ступай к своему дядьке-пестуну – Перемоге. Займёшься с ним ратным учением. Вот, глядишь, так понемногу и обрастешь новой памятью, какие твои годы! Там тебе и забывать-то было особо нечего!

– Слушаюсь, отец! – В мыслях я возблагодарил всех святых за здравомыслящего родителя, попавшегося на моём новом жизненном пути.

– После Перемоги зайдёшь к нашему духовнику – отцу Варламию. Он тебя не токмо духовно окормлял, но и учил грамоте и цифири. Не вспомнишь – заново учить зачнёт, я уже распорядился. Ныне же вечером по случаю твоего выздоровления устроим пир! А теперь ступай.

Мы вместе с дворянами еще раз поклонились и пошли завтракать. А я перевёл дух. По крайней мере, Изяслав Мстиславич признаёт меня за сына, на костре сжигать вроде тоже не собираются. Значит, можно жить!


Долгими зимними вечерами Изяслав Мстиславич часто уединялся со своими соратниками – некоторыми воеводами, дружинниками и ближними боярами. Обсуждал князь со своими помощниками все мелочи предстоящего трудного дела – возвращения смоленского стола. Одни советники предлагали князю не спешить, подождать, другие побуждали его действовать немедленно.

– Княже, дружина брата твоего от мора сильно истаяла, треть уж в земле лежит, а еще столько ж болящих! – убедительно доказывал князю недавно приехавший из Смоленска его доверенный боярин Дмитр Ходыкин.

Дмитр мало походил на классический образчик боярина – хоть он и обладал высоким ростом, но был весьма тощ. Голова была не выбритая, а именно что лысая, хотя Дмитру было тридцать пять лет. От ведшегося с князем разговора он излишне горячился, а потому принялся расстёгивать полы своей куньей шубы, хотя в нетопленой комнатенке было довольно прохладно.

– Откуда знаешь? – обычно невозмутимое лицо князя, с бросающимися в глаза длинными висячими усами, слегка напряглось.

– Бояре, что сейчас в городе сидят, но по-прежнему верные тебе, доносят.

– Хм… – Изяслав Мстиславич с металлическим шелестом поднялся и подошел к слюдяному оконцу, вперев в него задумчивый, невидящий взгляд. Металлический шум издавали ламеллярная кольчуга с позолоченными пластинами (наплечники и нарамники) и крупной позолоченной бляхой, похожей на умбон щита, что красовалась на груди. Князь лично выезжал за город, встречать боярина, прискакавшего с важными вестями.

– Выступать надоть, смоленский люд тя поддержит. Особливо купцы, полочане очень уж их торговлишку придушили, как только их князь, а твой брат, на двух столах сел.

Изяслав Мстиславич продолжал безмолвствовать, попрежнему смотря задумчиво в оконце.

– Ступай, боярин, отдохни, завтрева продолжим…

Выпроводив боярина Ходыкина, Изяслав Мстиславич приказал гридням, сторожащим у дверей, вызвать к себе Перемогу. Прежде чем принимать какие-то серьезные решения, князю хотелось узнать, что называется, из первых рук, как там себя чувствует его наследник.

– Что нового скажешь, друже мой Перемога? Как там Владимир, лучше ему не стало? – князь сразу, без всяких предисловий, обратился к расположившемуся на лавке пестуну своего сына.

– На поправку идет княже. Только он каким-то после болезни сердитым стал, неразговорчивым, больше двух-трех слов и не молвит.

– А, – махнул князь рукой, – тринадцать лет исполнилось, детские забавы уж не к лицу ему. Эта болезнь княжичу еще и на пользу пошла! Слава богу, что от заикания излечился! А то какой с него князь был бы – слова на людях молвить не мог. Слава тебе, Господи! – Изяслав Мстиславич встал и перекрестился на икону, Перемога все в точности повторил за своим князем.

Смоленский князь в изгнании Изяслав Мстиславич уже заметил, что его сын после перенесенной болезни сильно изменился, но старался не заострять на этом обстоятельстве внимание своей дружины, мало ли что в их дурные головы придет. Князь знал на своем богатом жизненном опыте, что если у кого память отшибло, то такой человек сразу во всем меняется, ведь он, по сути, заново жить начинает. Но для Изяслава Мстиславича самое важное было в том, что его единственный наследник все-таки выжил, в отличие от не перенесших мор жены и дочери. А вразумить заново его еще успеется, ведь ему даже четырнадцати лет не исполнилось. За год, дай бог, его сынок заново во всем освоится, а может, и память вернется.


С прискакавшим в городок Зарой смоленским боярином и своими ближниками Изяслав Мстиславич продолжил разговор на следующий день сразу после обеда, на пока еще трезвую голову.

– С дружиной выступим через пару-тройку седмиц, а то как бы самим этот проклятущий мор не подхватить. Успеется! После сильных морозов моры обычно прекращаются. – Князь с тяжким вздохом продолжил: – Как раз через восемь дней справим здесь, в Зарое, сорокадневную тризну по моим покойным женушке и дочери, унесла их эта моровая язва, а уж потом я вплотную займусь своим братом-аспидом!

– Как повелишь, княже! – воевода княжей дружины Злыдарь лишь покорно склонил голову. Его посеребрённый чешуйчатый панцирь еле уловимым перезвоном стальных пластин поддержал своего владельца.


У меня был послеобеденный отдых. Поупражнявшись вместе с приставленным ко мне дядькой-пестуном на мечах и сулицах (коротких копьях), я ушел к себе в комнату покемарить. Но сон не шел, я все время размышлял о судьбе-злодейке, забросившей меня в подростковое тело смоленского княжича. Последнее, что я запомнил из некогда прожитой мною жизни в личности Михаила Николаевича Комова, мужчины шестидесяти шести лет, жившего в начале XXI века, было воспоминание о так называемой «тихой охоте». Я спокойно собирал в лесу грибы, причем грибы самые обыкновенные, галюциногенными никогда не баловался, и на этом всё! Дальше, что называется, память стерта. Следующее воспоминание, как мне неопределенного возраста травницы протирают едко пахнущими тряпками лицо, что-то при этом приговаривая на малопонятном языке. Это воспоминание длилось всего несколько секунд. Вполне осмысленно я в себя пришел лишь на следующие сутки.

В результате ли переноса сознания или по какой еще неизвестной причине, моя память обострилась до крайности. Все то, что я, будучи Комовым, когда-либо видел, слышал, читал, сейчас мог при желании довольно ясно вспомнить. Достаточно лишь было сосредоточиться – и из ее глубин услужливо всплывала вся имевшаяся в ее недрах информация по заинтересовавшему меня вопросу или какой-либо иной проблеме. В этом свете меня занимал вопрос, как обострившуюся или проявившуюся память правильно называть: фотографической или абсолютной? Что ни говори, а бонус полезный подкинула судьба или высшие силы, переместившие мой разум в пространстве и времени.

От самого княжича, что продемонстрировали недавние занятия с Перемогой, мне досталась в наследство, не оставив и следа каких-либо личных воспоминаний, только мышечная память. Что тоже не мало, и за это отдельное спасибо, уж не знаю кому! Как накануне выяснилось, я могу без труда держаться в седле, стрелять из лука, махать мечом и тому подобное. Раньше Михаил Николаевич Комов, военный инженер-строитель, успевший в девяностые поработать на химпроизводстве, а в нулевые заняться собственным строительным бизнесом, вышеназванными способностями ни разу не обладал.

Таким образом, ситуация разрешилась для моей новой тушки вполне благополучно. Насколько я мог судить, Изяслав Мстиславич был счастлив, главное, что его сын все-таки выжил, а память – дело наживное, тем более в столь юные годы. Пестуном у меня был самый доверенный княжий человек – Перемога Услядович, верно прошедший вместе с князем через многие его жизненные перипетии. В его обязанности вменялось не только продолжение уже ранее начатого обучения княжича мастерству сечевого боя, верховой езды и другим воинским наукам, но и самим князем были поставлены и новые, дополнительные задачи – научить сына заново правильно разговаривать, подобающе княжьему роду себя вести.

Мудрое решение Изяслава Мстиславича начать заново воспитание и образование сына меня устраивало на все сто! Что ни говори, а у зашуганных челядинов, даже при всём на то желании, вряд ли чему-то путевому научишься, патриций плебею, как и гусь свинье, не товарищ!

Я понимал, что и в разговорах мне по-прежнему надо быть крайне осторожным, незачем лишний раз палиться по поводу и без. Если потеря памяти для местных вещь хоть и редкая, но в принципе возможная, то взявшиеся из ниоткуда знания вполне могут посчитать происками нечистого. Поэтому лучше быть заторможенным «скудословцем», про которых говорят «из него слова щипцами не вытащишь», чем разговорчивым краснобаем в закрытом монастыре. По крайней мере, я для себя решил придерживаться подобной тактики, пока окончательно со всеми и во всём не разберусь.

Еще очень тревожило время, в которое меня занесло. Подумать только, 1233 год! Уже через несколько лет, если не врали в будущем историки, в декабре 1237 года на Русь должны обрушиться монголо-татарские орды. Спасти Русь от татар, в плюс к правильно организованному и многочисленному войску, могло лишь огнестрельное оружие. Во всяком случае, иного выхода я не видел. Это значит – надо создавать ВПК, реорганизовывать дружину и ополчение, но сейчас начинать дергаться по этим вопросам тоже не дело, так как пока я ноль без палочки. Да и Изяслав Мстиславич, скрываясь от своего брата – полоцкого князя Святослава, захватившего минувшим летом Смоленск, тоже сейчас подрастерял все свое влияние и вес.

Мои раздумья прервал осторожный стук в дверь.

– Княжич! – в дверном проеме нарисовалась усатая физиономия Перемоги.

Ну у них тут и имена, в который уже раз подумалось мне, стоило лишь окинуть мысленным взором свой круг общения. Что уж тут говорить про других, ведь, как оказалось, у меня-то самого тоже «рыльце в пушку»! Мое христианское имя, данное, как не сложно догадаться, при крещении, вовсе и не Владимир, а Михаил. А причиной подобных глупостей и неразберих было отсутствие в византийских церковных святцах имен славянского происхождения, зато греческих, латинских и еврейских до фига и больше. Для полного счастья человеку помимо крестильного и мирского (славянское имя, а также кличка с прозвищем) давалось еще и третье, секретное «молитвенное имя», о котором не знал никто, зачастую и сами владельцы забывали свои молитвенные имена, как в моем случае. Но все это делалось, оказывается, не просто так! Как мне намедни растолковали, вся эта хренотень с именами спасала от сглаза и иных «магических» воздействий. Лично мне на весь этот «именной винегрет» было плевать, я уже начал привыкать к имени Владимир. Подумать только, даже внутреннее отторжение вызывало, когда ко мне отец Варламий обращался, называя Михаилом! Но пока на такое обращение вслух высказать священнику «фи» я не решался.

Остальной же народ, с кем я уже успел перезнакомиться, по этому поводу не заморачивался, проявляя чудеса демократизма. Кто-то предпочитал именовать себя на христианский манер, кто-то на славянский, многие вообще были счастливы, обходясь прозвищами собственного происхождения или родовыми. Короче говоря, в этом вопросе, в том числе и среди князей, какого-либо единообразия не было.

Сегодня же, на пятый день моего пребывания в этом мире-времени, мне предстояло при помощи бывшего дьякона дворцовой церкви и по совместительству княжеского духовника, отца Варламия, «вспомнить» грамоту и цифирь, что ранее святым отцом усердно преподавалась княжичу. Вот я потопал вслед за Перемогой в поисках знаний, главное, старые не забыть, новые, чувствую, мне особого интеллектуального прибытка не сулят.

У нашего общего с Изяславом Мстиславичем духовника в дворовой церкви я застал нескольких молящихся. Они, не замечая никого вокруг, усердно кланялись, крестясь на образа. Заприметив меня, попадья всплеснула руками.

– Княжич явился! Проходи, Владимир Изяславич, отец Варламий у себя в читальне, тебя поджидает!

Духовник сидел за столом у слюдяного оконца, внимательно читая какие-то пергаментные пожелтевшие листы. Зайдя внутрь, я уже привычными телодвижениями перекрестился на иконы, освещаемые мигающими восковыми свечами.

– Вот, батюшка, княжича к тебе привела, – попадья подтолкнула меня в спину.

– Здравствуй, честной отче!

– И тебе здравствовать, Михаил!

От упоминания своего крестильного имени я сморщился, а Варламий, не обращая на мое неудовольствие ни капли внимания, встал со скамьи и подошел ко мне, осматривая при этом с ног до головы.

– Вспомнилось ли тебе что-нибудь?

– Ухватки боевые, которым учил меня Перемога, вспомнил, так сказать, в процессе, может, и с грамотой так же выйдет…

– Говоришь, «в проце-ессе»… – растянул последнее слово Варламий, – я погляжу, ты и мои уроки не позабыл!

– К сожалению, честной отче, твоих уроков я не помню.

– Но ведь латинянское слово «processus» то есмь «продвижение» ты вспомнил?

– Действительно! – стукнул я себя по голове, коря про себя за свой язык без костей, который в очередной раз меня подвёл. – Это как-то само собой вырывается, на автомате.

– Вот опять! – изобличающе ткнул в мою сторону пальцем Варламий. – На автомате, – повторил он вслед за мной, на что я лишь пожал плечами.

Чуть подумав и насупившись, он грозно спросил:

– Помнишь ли ты, отрок, наш символ веры – молитву «Отче наш»?

Это как раз была единственная молитва, которую я знал еще по прежней жизни, причём в староцерковном исполнении. И здесь мне ее один раз слышать уже довелось, благодаря чему я сделал необходимые поправки в тот вариант, который был мне ранее известен. Поэтому прочёл молитву смело, с выражением.

Выслушав меня, Варламий с неудовольствием сморщил лоб.

– Говор у тебя какой-то странный стал, такой бывает у чужеземцев, для коих славянский язык не родной. Не понятно, откуда ты только таких слов поднабрался, вроде схожих с ляшскими, но я не уверен… Изяслав Мстиславич кивает на мою сторону, но я тебя такому не обучал, ибо сам западнославянские языки не шибко разумею. Да и слова греческие и латинские ты раньше сплошь и рядом не употреблял. Действительно у тебя что-то в голове перемешалось!

А Варламий не прост! Все за мной подмечает, но вроде по этому поводу воду не мутит. Детектив грёбаный! С этим фруктом ухо надо держать востро. Я на этот спич ничего не ответил, лишь похлопал ресницами да пожал плечами. Ты жираф, тебе и видней, а я беспамятный, и точка!

Варламий в бутылку тоже лезть не стал, но, чувствую, окажись я простым смертным, а не сыном князя, просто так от его подозрительности в свой адрес я не отделался бы.

Через пару минут как ни в чём не бывало он уже выкладывал перед моим носом пергаментные листы с малопонятными письменами.

– Чти! – повелел он мне.

– Пэ-мэ… эээ, – заблеял я, не в силах разобрать эту абракадабру, написанную смутно знакомыми буквами, да вдобавок без пробелов между слов.

Варламий, услышав это, лишь махнул рукой, опять зарывшись в свои сундуки. Оттуда на свет Божий он извлек пару книг. Одна из них была на греческом языке – это было понятно по своеобразному написанию букв. Понятное дело, прочитать я ничего не смог. Следом мне была предъявлена еще одна книженция на латинском. В ней буквы были прописаны раздельно, с пробелами между словами. Я с лёгкостью прочитал про себя пару строк, но вслух, дабы не вызвать лишние подозрения, не произнёс ни слова, лишь бессильно развёл руками.

– Ох, грехи наши тяжкие! – искренне огорчился Варламий. – Сызнова все придется учить!

Опять нырнув в свои сундуки, он выудил оттуда лист, на котором были написаны все буквы старославянского алфавита.

– Сия буквица есмь аз, повтори – А-а-а-з!

– Аз, – буркнул я, чувствуя себя полным придурком, но тем не менее, стараясь запомнить чудное, с завитушками написание этой буквы.

Здесь стоит сказать вот о чём. Память моей прежней ипостаси в лице Комова Михаила была для меня нынешнего абсолютно полностью доступна. Поднатужившись, я мог припомнить в малейших деталях даже школьные уроки начальной школы, ну и всю его/свою взрослую жизнь соответственно тоже. А вот новые знания, получаемые в теле княжича, частью запоминались, частью забывались – все как у обычного человека. Поэтому приходилось прилагать усилия, чтобы запомнить и усвоить новую информацию.

А Варламий меж тем продолжал поучать.

– Изречено в заповедях Господних, данных Моисею: «Аз есмь Господь Бог твой». Повтори!

Я покорно повторил.

– За буквицей «аз» следует буквица «буки». Зри, как она начертана. В слове Бог первая буквица – «буки».

Таким макаром за пару часов мы изучили весь этот алфавит. Проблемы с запоминанием у меня возникли лишь с исчезнувшими из современного мне алфавита буквами – всякими «фитами», «ятями», «ижицами». Тем не менее через пару уроков я уже смог с легкостью читать все предложенные Варламием тексты. Правда, с осмыслением прочитанного возникали проблемы, уж очень заковыристо и с непривычными оборотами речи все это писалось.

Освоить латинский язык тоже не составило особого труда. Через несколько уроков я вышел на тот начальный уровень, что раньше знал княжич. С греческим дело обстояло заметно хуже. В той жизни я с ним вообще не сталкивался, разве что с отдельными словами эллинского происхождения, ставшими в мое время интернациональными. Поэтому на прежний уровень княжича я смог выйти только через пару-тройку месяцев.

С исчислениями я вообще не дружил! Ну претило всему моему естеству использовать буквы вместо цифр. Из Византии пришли на Русь начатки математических знаний. Таблица умножения называлась «счет греческих купцов», а числа записывали на греческий манер, с помощью букв. Варламий, слава богу, имел представление об арабо-ииндийском исчислении, этой лазейкой я нагло и воспользовался, полностью отказавшись от старославянской записи цифр буквами, перейдя, при вялом неодобрении Варламия, исключительно на «басурманский счет».

Несколько позже в процессе учёбы выяснилось, что у моего учителя была весьма странная библиотека. Единственный книгой, содержащей естественно-научные знания, была книга Иоанна экзарха Болгарского «Шестоднев». Она содержала сведения по различным областям знаний: астрономии, астрологии, географии, ботанике, зоологии, анатомии и физиологии человека. Понятно, что многие знания в ней были ошибочными, поскольку базировались на трудах Аристотеля, Платона и Демокрита. Так же как в Греции, самым популярным чтением были жития святых – этой литературы у Варламия в частности и вообще в монастырях было более чем достаточно! Русь продолжала питаться греческой культурой, и монахи – главные проводники знаний – ездили учиться в Грецию. Какой-либо сугубо практичной литературы, при прочтении которой можно найти богатое месторождение руды, выкопать шахту, построить завод, начать какое-либо производство, изготовить оборудование, или, как вариант, книги о ремёслах – ничего подобного здесь не было. Плюс к этому, совершенно недостаточно были развиты такие науки, как химия, математика, физика, астрономия. Эти упущения со временем следовало начинать исправлять.


На следующий день состоялся помин по случаю «сороковин» – сорок дней назад от морового поветрия скончались мать, а за три дня до этого младшая сестра княжича. Я этих дам совершенно не знал, но на пиршестве, состоявшемся по этому поводу, пришлось держать подобающую случаю скорбную мину лица. Присутствовали все воеводы, бояре и простые дружинники, оставшиеся, несмотря ни на что, при князе, пусть даже и в изгнании. При помощи Перемоги и наушничающих дворян я с большинством из них был уже заочно знаком, с некоторыми даже за последние дни успел перезнакомиться по новой, лично.

На пир, что был уже в разгаре, меня привел Перемога. На это праздничное мероприятие я несколько припозднился, так как после выматывающей тренировки, устроенной мне моим же наставником, еле подволакивая от ломящей усталости ноги, я отправился в баню. О чём почти сразу же пожалел. Топилась банька по-черному, в помещении было темно и дымно, прям до удушливости. Помывшись на скорую руку, или, лучше сказать, растерев грязь по телу, я при помощи вездесущих дворян облачился в предбаннике в одежды. На меня были натянуты льняные рубахи, портки, полушубок мехом внутрь, а поверх всего этого нацепили нарядный «скомороший» кафтан. На улице мороз пощипывал разгорячённое тело. Впотьмах подворья, тускло освещаемого факелами дежурных стражников, ежеминутно поторапливаемый Перемогой, по крутому крыльцу я поднялся на второй этаж терема, сразу оказавшись в гриднице, густо усеянной чревоугодничающим, пьющим и веселящимся народом.

Я устроился на лавке по правую руку от Изяслава Мстиславича, Перемога приземлился рядом со мной. Изяслав Мстиславич встал, произнёс короткую речь во здравие поправившегося сына, разгорячённая публика в ответ шумно заголосила, опрокидывая в глотки содержимое своих кубков, и прерванное пиршество как ни в чем не бывало продолжилось с новой силой. На молодого княжича перестали обращать внимание, тем самым дав мне возможность не только насытиться вкуснейшей убоиной, источающей непередаваемые ароматы, но и внимательно приглядеться к собранному здесь самому цвету местного воинства – к дружине смоленского князя.

И здесь Перемога оказал мне помощь, заочно знакомя меня с дружинниками – многочисленными гриднями, детскими, отроками и редкими боярами князя. Абсолютное большинство бояр осталось в Смоленске, за Изяславом Мстиславичем в изгнание последовали лишь самые верные и преданные его сторонники.

Сожрав прям-таки со зверским аппетитом лебяжью лапку, шмат кабаньего окорока и подзаправившись пивом, Перемога принялся меня просвещать на предмет «ху из ху» из здесь присутствующих.

Относительно самого Перемоги Услядовича, своего воспитателя, я особо распространяться не буду. Для княжича он был подобно второму отцу, щедро одаривал его, а с недавних пор меня, всеми своими знаниями и умениями без всякой утайки. Как говорится, с таким человеком готов пойти в разведку!

– Главного воеводу нашего князя, Злыдаря, ты уже знаешь, – просвещал меня Перемога, нашёптывая в ухо.

«Да уж, наслышан!» – подумал про себя. Злыдарь – главный воевода княжеской дружины. Ему было около сорока лет. Это был приземистый коренастый человек с грубыми чертами лица. Его лицо отражало душу – хоть и грубую, но зато храбрую и прямую. Дружинники любили своего предводителя, потому что он был таким же простым рубакой, как и они сами.

Дождавшись от меня согласного кивка головой, Перемога продолжил шептать мне в ухо.

– Видишь вон того воя, со шрамом на ухе и золотой гривной на шее? – я перевёл взгляд на здоровенного бочкообразного мужика лет сорока. – Это Малыть – «правая рука» Злыдаря.

Сотник во многом был под стать своему командиру, но все эти черты в нём присутствовали в ретушированном виде.

– Рядом Анфим… – продолжал меня просвещать Перемога. – Флотоводец, кормчий, участвовал в сражениях на речной воде и в Варяжском море. Неизменный глава судовых ратей, буде такие князем собираются. – Мореман, одним словом, правда, со своей кровавой средневековой спецификой. Рядом с ним всегда тусуются его замы-подельники, отъявленные пираты. Осляд – дружинник «детский» князя, служил в купеческих «детях». И его старший двоюродный брат Вышата – дружинник «детский» князя, служил в купеческих «детях».

Братья, несмотря на свою пиратскую деятельность, показались мне людьми прямыми, без второго дна, но не в меру жестокими. Для них человека убить – что комара прихлопнуть.

Да и остальные десятники и большинство простых дружинников были еще теми отъявленными головорезами. Вообще, внутренние взаимоотношения в дружине имели специфику, более всего свойственную дореволюционным казакам. Взаимоуважение, субординация, готовность погибнуть за други своя, ну и тому подобное… Во взаимоотношениях между дружинниками, несмотря на довольно специфический контингент, не было фальши, жестокости, излишней дедовщины. Царили если не дружба, то приятельство и взаимовыручка. Вот такая получалась большая семья, в которой князь играл роль ее главы и непререкаемого авторитета. Воеводы же воспринимались рядовыми бойцами просто как атаманы и старшие товарищи – на поле боя им беспрекословно подчинялись, а в быту могли и поспорить и малость поругаться, но без фанатизма. Зарплата простого дружинника равнялась трём гривны серебра в год, плюс кормление за счёт князя.

– Боярина Дмитра, приехавшего из Смоленска, ты уже знаешь. Чутка поодаль сидит боярин Воибор Добрынич, видишь, как он шамкает челюстями? У него больше половины зубов выбито.

Дмитр был худее и выше Воибора. Очертания лиц бояр прятались в бородах.

Сидящий рядом боярин Жирослав Олексич выглядел весьма колоритно. Смуглолицый, с немного крючковатым носом, иссиня-черными волосами и бородой.

Рядом с ними восседал заройский наместник князя, именем Онфил – грузный мужчина с одутловатым лицом.

Фёдор – второй сотник, сидел с другого края стола. Ему было тридцать лет, он возглавлял отряд конных стрелков князя, будучи сам отменным лучником и наездником. Малк, десятник, имел весьма зловещую внешность из-за неправильно сросшихся шрамов на лице. Бронислав, десятник, обладатель длинных усов и ежика полностью седых волос на голове, хотя ему еще не было и тридцати лет. Аржанин – десятник. Его имя означало «ржавая солома». Это был крупногабаритный рыжеволосый детина. Правда, левая рука его была малоподвижна из-за разрубленных на ней сухожилий, но эта инвалидность вполне компенсировалась, как говорится, «одной правой».

К рядовым дружинникам я тоже стал присматриваться, их было около сотни. Стараясь при этом выявить наиболее терпеливых, смекалистых, способных в будущем взяться за обучение пехотинцев. На общем фоне выделялся Клоч – рядовой гридень, черноволосый парень лет двадцати с хорошо читаемыми следами интеллекта на лице.

Дело в том, что у меня в голове уже не первый день рождались, перемешиваясь в разнообразных построениях, греческие фаланги, римские легионы, колонны немецких кнехтов, щедро сдобренные английскими лучниками, генуэзскими арбалетчиками и русскими стрельцами. Потому как нынешняя организация войск, их структура и вооружение были никак не способны ни быстро объединить Русь, ни в последующем противостоять монголам. В ближайшее время я подумывал взяться за изготовление немецкого воротного арбалета, прикидывая в уме, а потом и в чертежах, угольком на бересте, его устройство.

В гриднице, помимо всей этой военщины, присутствовали также и высокопоставленные княжьи слуги. Зуболом – придворный палач, оказался тучным человеком с густой бородой, торчащим брюхом и лысой башкой. Свое прозвище он заслужил по праву, так как являлся мастером заплечных дел. С особым усердием пытал и истязал языков, шпионов и всех тех, от кого, по приказу князя, нужно было добыть некие сведения.

Ключник княжеский Ждан – был пожилым, седоволосым мужчиной, почти не имел зубов, отчего речь его была шепелявой и невнятной. Писец княжий Федорко являл собой довольно тучного мужчину, недавно разменявшего полтинник, с подслеповатыми, постоянно прищуренными глазами. Хранитель княжеских печатей, а теперь еще и постельничий Михалко был ровесником Федорки, имел запавшие щёки и частично поседевшие волосы, приобрётшие в результате неопределенный русо-серый цвет.

Не прошло и часа, как изрядно подвыпившая «гопкомпания», под маловразумительное тренькание и пение присутствующих здесь же гусляров, устроила танцы. Дружинники, повыскакивав с лавок, принялись акцентированно ударять ногами об пол, прихлопывать в ладоши, попутно подпевая гуслярам – в общем, все те, кто видел передачу «играй, гармонь», поймут, смогут представить и по достоинству оценить разыгравшееся на моих глазах действо. Визжащие служанки-челядинки, пребывавшие в явном количественном дефиците по сравнению с мужским контингентом, пользовались повышенным спросом последних. Их облапливали, зацеловывали, пытались задирать юбки. Слава богу, до публичного совокупления прямо в пиршественном зале дело пока не доходило. Некоторые разнополые парочки удалялись с пира, под сальные шуточки остальных участников застолья.

Хоть из спиртного я и выпил только один бокал пива, но меня, несмотря на шум и гам вокруг, начало сильно клонить в сон. Заметив мое квёлое состояние, Перемога передал меня «из рук в руки» – под опеку моих дворян, все это время тусующихся в коридоре за дверьми. Дворяне, довольные оказанным им доверием, восприняли поручение Перемоги с энтузиазмом и торжественно сопроводили, а затем, предварительно раздев, спать уложили своего юного шефа.


Опять внезапно наступает утро… Опять меня аккуратно трясут за плечо… Опять, разлепив глаза, я наблюдаю опротивевшие рожи спальников. Прямо день сурка какой-то…

– Подымайсь, Владимир Изяславич! Петухи уже прокричали! – бодрым до изжоги голосом будит меня спальник Веруслав.

– Да плевать я на них хотел! – при этих словах я натягиваю одеяло на голову.

– Чего, княжич? – вопрошает второй голос, похожий на голос Корытя.

Всего спальников у меня три человека: Корыть, мой ровесник, Тырий – старше меня на два года и боярич Веруслав, старше меня на год. Помимо спальников в штате моих дворян состояли три меченоши: Вертак, младше меня на год, Вториж, старше на два года, и боярич Нерад – мой ровесник, а также трое конюших – ровесник Усташ и два боярича – Лют и Борислав, старше меня на год и на два соответственно.

– Зачем так рано вставать, темень еще! – сон у меня стремительно проходит, но выползать из теплой постели нет никакого желания.

– На то и зима нам дана! Холодно, тёмно… – глубокомысленно отозвался заглянувший в комнату Нерад.

– Да вы, я посмотрю, прям философы!

– Кто это?

– Дед Пихто!

– Не слыхал о таком. – Нерад обернулся к Корытю. – А ты знаешь этого деда?

– Тьфу ты, – вставая я, скинул с себя одеяло. – С вами и пошутить нельзя. Давайте по-быстрому облачайте меня, иначе я окочурюсь.

– Счас, княжич, счас! – засуетились мои няньки.

Скинув длиннополую ночную рубаху, я стал при помощи дворян переодеваться в местный костюм.


На гульбище[2], выходящее во двор, накинув на плечи теплый кафтан с позументами, вышел Изяслав Мстиславич. Любил он иногда понаблюдать со стороны за тренировками своих воев. Но сейчас его интересовал его собственный сын, день ото дня все больше отходящий от болезни – приходящий в себя, восстанавливающий память и воинские навыки.

Сначала князь выхватил взглядом мощную фигуру наставника, возвышающегося среди своих учеников, а затем глаз князя быстро выцепил из толпы собственного сына, выделяющегося на фоне дворских своими богатыми одеяниями.

Перемога в данный момент учил княжича стрельбе из лука. Лук княжича специально был сделан для подростка – внешне почти неотличим от взрослого, но не такой тугой. Изгибы лучины лука с внешней стороны усиливались сухожилиями, а с внутренней – роговыми пластинами, прикрепленными к лучине прочным рыбным клеем. Рукоять лука и его концы имели костяные накладки. На концах они были с отверстиями, куда крепилась тугая тетива. На стрелы были насажены трехгранные железные наконечники, тыльные концы стрел оканчивались двумя коротко, наискось обрезанными соколиными перьями.

Княжич брал стрелы из покрытого бархатом колчана и пускал их в обведенный угольком кружок на доске, прислоненной к забору в тридцати шагах. Княжич старательно целился, но в доску в пределах круга впились пока лишь всего две стрелы, остальные в круг не попадали. Но и этот результат был просто отличным, если сравнивать с показателями недельной давности, когда княжича пришлось, по сути, заново учить стрелять из лука. Тогда дядька Перемога сильно разозлился, показывая княжичу, как надо держать правильно лук и целиться. В тот день князь не выдержал и сам подошел к сыну, взял у него лук и стал показывать, как класть стрелу, тянуть тетиву. Объяснял, что надо прикрывать левый глаз, а правым надо сразу вместе увидать перо стрелы, жало наконечника и тот кружок на доске, а затем, не виляя луком поднять его с наложенной стрелой немного кверху. Ведь стрела летит не прямо, а падает по дуге. До доски тут шагов тридцать, значит, лук надо поднять самую малость, а если будет сто шагов, то больше. Если сбоку ветер дует, то лук надо повернуть немного к ветру. И только выполнив все эти нехитрые правила, можно пускать стрелу в полет. После подробных отцовых объяснений княжич с ходу поразил мишень, чем очень порадовал отца!

Князь с любовью смотрел на своего наследника, сказал сам себе чуть слышно, но горделиво:

– Надежа моя! Вот только какое наследие я ему оставлю? Зарой, Смоленск, а может… Киев?!

Его мысли вновь вернулись к нелегким думам о своем княжестве, ныне отторженном от него его же собственным родным братом Святославом Полоцким. Он вспомнил, в каком отчаянно тревожном и горестном смятении вернулся осенью из Смоленска – взбунтовавшегося, а затем и охваченного мором города. Его тогда одолевали и поныне одолевают тяжкие думы. Сколько бессонных ночей Изяслав Мстиславич провел за последние месяцы в этих тяжких раздумьях! А теперь на горизонте опять замаячил Смоленск, медленно, но верно выскальзывающий из цепких рук Святослава.

– Скоро уж все и решится! – произнес вслух князь. – Нет, нипочем не устоять Святославу Полоцкому!

Увидев подходившего боярина Дмитра Ходыкина, Изяслав Мстиславич тихо произнес с заговорщицким видом:

– Ну как, боярин, готов? Скакать тебе надобно завтра же, не мешкая.

– Как есть готов, княже!

Изяслав Мстиславич дал последние наставления боярину и отпустил его.

– Все сполню, княже, – покорно, с поклоном уходя, попрощался Дмитр.

Изяслав Мстиславич проводил взглядом уходившего боярина. Князь собирался отплатить брату той же монетой: при помощи несших убытки смоленских бояр и купцов подбить смоленский люд на открытой бунт против полоцкого захватчика.

Вернувшись в горницу, князь завалился спать. А сразу при пробуждении гаркнул на детского из сторожевого отряда, охраняющего княжеские покои:

– Владимира Изяславича ко мне вызови!


День сурка продолжался, следуя своему привычному графику. Легкий завтрак, тренировки до изнеможения, послеобеденная сиеста. Не успел я задремать, как был бесцеремонно разбужен княжеским дружинником. В неизменном сопровождении пары дворян я поплелся к Изяславу Мстиславичу.

Князь завел привычку регулярно просвещать своего обеспамятевшего сына относительно военно-политического расклада сил на Руси, о родственных связях между князьями и многом другом. Тринадцатилетний княжич, несмотря на потерю памяти, становился, по мнению Изяслава Мстиславича, день ото дня все более разумным, иногда Изяславу даже казалось, что не с дитем он разговаривает, а с взрослым мужем. Учитывая все эти изменения, князь сделал вывод, что, сообразуясь со словами местной лекарки, болезнь в мозгах княжича выплавила из них всю детскость раньше положенного срока. Что, в общем-то, не плохо, учитывая, что ближайшие родичи сыну спокойно княжить в Смоленске не дадут.

– …поэтому, сыне, через пару недель так вдарим по твоему стрыю[3], что навеки дорогу в наш град забудет, – задумчиво поглядывая на сына, вещал ему Изяслав Мстиславич.

– Неужели, отец, у тебя в Смоленске нет верных людей, чтобы в Святослава Полоцкого стрелу из-за угла пустить. Не станет его, так Смоленск к нам сам как перезрелое яблоко в руки упадет, – спросил я у князя.

– Не вздумай об этом никому говорить и даже думать забудь об этаком злодеянии! – Изяслав Мстиславич воровато оглянулся по сторонам. – За столь подлое братоубийство ты и весь твой род навеки изгоями станут. Да сами горожане тебя за такие дела выгонят, а на Руси тебя ни один князь не примет. Думаю, что и немецкие крули подле себя такого Каина тоже держать не станут, а значит, две дороги у тебя будет – в монастырь, грехи замаливать, или к немцам наемником, скрывая всю жизнь свое княжье происхождение. Даже если кто, не дай бог, – Изяслав Мстиславич перекрестился на икону, – и лишит тебя отчего княжества, никогда не опускайся до братоубийства. Всегда сможешь себе найти другое княжение, на крайнем случае в кормление какой-никакой город враги изгнавшего тебя князя всегда дадут. Тот же Новгород чуть ли не каждый год князей у себя тасует.

Слушая эти откровения, я лишь скептически про себя хмыкал, думая об излишней порядочности Изяслава Мстиславича, вспоминая при этом слова «победителей не судят».

– Кроме того, помни, что и рода мы не захудалого, а, пожалуй что, самого завидного на всей Руси. Пращур всех смоленских князей Ростислав Мстиславич – внук самого Владимира Мономаха, сын великого князя киевского Мстислава. Бабка Ростислава – принцесса Гида, дочь английского короля Гарольда II Годвинсона. А мать – принцесса Христина, дочь шведского короля Инге Стенкильсана.

– Батюшка, напомни мне, моя мать откуда родом?

– Матушка твоя усопшая – двуродная племянница хана Котяна. Тоже, случись что, хан может нам посодействовать, чем помочь, – покрутив свой длинный ус, Изяслав Мстиславич добавил: – Пусть земля ей пухом, – Изяслав Мстиславич перекрестился на висящую в углу икону, я продублировал это действие.

Знакомый персонаж, хан Котян, подумалось мне. Помнится, перед битвой на Калке он умолял русских князей помочь отбиться от появившихся из-за Кавказских гор монголов. Из-за несогласованных действий князей и союзников-половцев все это дело закончилось разгромом русских ратей. А хан, сука, в самом начале битвы сбежал, внеся дезинтеграцию в и без того неорганизованные действия русских войск.

Тут я обратил внимание на свою внешность, некоторые из историков считали самих половцев монголоидным народом, но ничего подобного в своей физиономии я не обнаруживал. Перед мысленным образом не раз виденного мной отражения в оловянном зеркале предстало лицо славянского, европейского типа, с серыми глазами и темно-русыми волосами. Из дальнейших расспросов Изяслава Мстиславича на эту этнографическую тему я выяснил, что половцы – это конгломерат степных народов, главным образом индоевропейского происхождения, с тюркскими, венгерскими и кавказскими элементами. Это все объясняло и взаимную неприязнь двух народов – половецкого и монгольского, – и в данном конкретном случае мою совсем не восточноазиатскую наружность.

– Половцам у тебя веры быть не должно, – продолжал разглагольствовать Изяслав Мстиславич, поучая сына. – Они трусливы и продажны. Много зла они чинят русским землям, в том числе и далекому от степей Смоленску. Семь десятков лет тому назад явились копчёные под стены Смоленска и увели тьму[4] народа!

Изяслав Мстиславич, с грустью вздохнув, тихо проговорил:

– Давай, сыне, всех наших родных помянём, – и налил во второй стакан бордового цвета мутноватую жидкость, – выпей со мной фряжского винца.

Приходилось мне где-то читать или слышать, что византийцы делали свои вина с использованием свинцовой посуды, а также в само вино свинец добавляли для придания вину то ли пикантности вкуса, то ли для лучшего хранения – не суть важно. Поэтому я сразу же после того, как очнулся в XIII веке, от импортных напитков решил наотрез отказаться. Помирать от отравления лет в тридцать-сорок или сойти с ума, типа Ивана Грозного, совсем не хотелось, а потому пришлось проигнорировать предложение Изяслава Мстиславича.

Тут я спросил отца, думая при этом, как бы вывести его из себя, чтобы он, наконец, перестал уговаривать выпить с ним свинцового вина.

– А ведь те же Владимир Мономах или Ярослав Мудрый, когда всю Русь к своим рукам прибрали, тоже много Рюриковой крови пролили?

– Молчи? остолоп! – Изяслав Мстиславич моментально взъярился. – То совсем другое, когда князья ратятся, то в сшибке могут случайно погибнуть, и то намеренно князей не убивают, а стараются их полонить. Выкинь из своих дурных мозгов эти глупости, решил, дурень, с Мономахом да Ярославом равняться…

– Да я к слову…

– Кому сказано молчать? – Изяслав Мстиславич за словом в карман не полез и влепил мне увесистого леща. – По княжескому уговору, какие б злодеяния князь ни совершал, но он не может быть умышленно лишен жизни. Если кто умыслит князя убить, то весь род того выродка уничтожат. В бою, на поединке – другое дело, но не по-воровски исподтишка. Уяснил, дурная голова?

– Да, батюшка. Предок всех смоленских князей Ростислав Мстиславич, я так понял, приходится тебе дедом?

– Не дедом, а прадедом! – вздохнул с грустью Изяслав Мстиславич. – Моим дедом является его сын Роман Ростиславич, а мой отец – Мстислав Романович, звавшийся Старым, был великим князем Киевским, пока не погиб в битве на Калке от басурман татарских.

Только теперь я смог полностью выстроить свое генеалогическое древо. Про Мстислава Старого, который оказался моим дедом, и о битве с монголами на Калке я ранее многое читал, осталось лишь восстановить прочитанное в памяти.

– Ладно, – разочарованно махнул рукой Изяслав Мстиславич, – иди, гуляй по своим делам.

Приглаживая взъерошенные волосы на затылке, я скоро удалился из палаты.

Покинув новоявленного «политрука» в лице Изяслава Мстиславича, я быстрым шагом вышел на дворню, хотел было прогуляться по Зарою, но был тут же завернут домой появившимся откуда ни возьмись Перемогой. Свои действия пестун мотивировал тем, что никак не мочно княжичу по городку передвигаться пешкодралом, да еще и в столь простецком домашнем платье.

– Если хошь, княжич, прогуляться, то пожалуйста,новерхом на коне и в добром наряде, иначе никак, ты уж прости.

– Да я хотел только за ворота хором выйти, постоять, посмотреть…

– Так что, – продолжал настаивать Перемога, – прикажешь переодеться и коня седлать?

– К батюшкиным гридням сходить можно?

– Они вчера что-то всю ночь праздновали, сейчас, наверное, только просыпаться начали, нехай тебе у них делать.

Мне осталось лишь обреченно махнуть рукой:

– Ну, тогда я к себе пойду, подремлю! – И направился в выделенную мне комнатенку, из-за плохого освещения больше похожую на чулан.

– Правильно, княжич, а как проснешься, перед ужином опять с тобой поупражняемся, – довольно щурясь, заключил Перемога.

«А сам, как пить дать, сейчас же к дружинникам попрется, байки с ними травить и пивком их запивать!» – подумал я, растягиваясь на своем топчане.

Ну и черт с ней, с этой дружиной, я на этих бандитского вида бухающих субъектов и так уж насмотрелся. Нет, они все, конечно, люди преданные «трону», если можно так сказать, но уж больно, мягко говоря, лихие. Кроме как о насыщении чрева, рубки и половых сношениях больше ни о чем не думают, во всяком случае, большая их часть. Из интеллектуально-возвышенных мыслей присутствует лишь желание «срубить бабла», получить от князя в кормление или в вотчину деревеньку и, как следствие, превратиться из гридня в боярина, то есть перейти из Младшей дружины в Старшую.

А вот у меня, в отличие от дружинников Изяслава Мстиславича, в мыслях крутились вещи совсем иного порядка. В своей прошлой ипостаси я длительное время занимался строительным бизнесом, правда в Тульской области, и буквально наизусть знал местонахождения и глубины залегания тульских полезных ископаемых, причем далеко не только строительных материалов. Тульская область по размерам и разнообразию природных ресурсов по праву была самой богатой областью Центральной России. Смоленская область по сравнению с ней и рядом не стояла. Те же самые столь необходимые железные руды в Смоленской области, в отличие от Тульской, представлены только низкокачественными болотно-озёрными и луговыми рудами. Столь богатые тульские земли сейчас целиком входят в состав Черниговского княжества, а значит, смоленскому князю будут недоступны, по крайней мере, водораздел рек Ока и Упа черниговцы без боя точно не отдадут. Для моих стратегических планов ресурсный голод наследуемого мною княжества – это очень существенный минус.

Из плюсов можно назвать выгодное экономико-географическое положение Смоленского княжества. Это обстоятельство способствовало развитию транзитной торговли, а следовательно, и высоким доходам от нее княжьей казны (с транзитных купцов взимали «поминки»). По княжеству протекал не только Днепр (местные называли его «Непррека») – главная водная артерия пути «из варяг в греки», но, что не менее важно, Смоленщина сосредоточила на своей территории множество волоков, соединявших Днепр с Ильмень-озером, Западной Двиной, Волгой и Окой (через реку Угра). Земли в среднем течении Москвы-реки были утеряны еще в начале этого века, они вошли в состав Владимирского княжества.

Неспешный поток мыслей княжича прервал стук в дверь.

– Входи! – крикнул я. В проходе тут же нарисовался Вертак. Хоть он и был на пару лет младше, но тем не менее занимал при княжиче должность меченоши. Вслед за ним в комнату проскользнул спальник – пятнадцатилетний Тырий.

Как я уже успел для себя выяснить, княжья дружина состояла из трех частей: бояр, гридей, или старшая дружина, и дворян (другие названия «отроки», «детские», «кмети»), или младшая дружина.

Дворяне в данный исторический период на Смоленщине – это собственная прислуга князя, состоящая по большей части из воинов. Детские (производное от слова детинец) – это слуги вольнонаемные, а отроки – холопы. Младшая дружина, дворня и прочая челядь – вроде тиунов – постоянно были при князе, в его доме, дворце, сопровождали его в походах. Они несли дворцовую службу, воевали, судили, скакали гонцами в чужие земли, сопровождали посольства, объезжали далекие погосты за податями, закалывали из-за угла княжеских соперников, заковывали их в цепи, присутствовали на поединках, организовывали псовую и соколиную охоту, вели учет княжескому хозяйству и многое другое. В мирное время им всем находилось дело в обширном княжестве, где государственное переплеталось с лично княжеским, домениальным, а во время войны они уже могли составить основное ядро княжеской рати, конницу «молоди».

Дворяне разделялись на «старших» и «младших». «Старшие дворяне» – это взрослая прислуга князя. А «младшие дворяне» – это несовершеннолетние, прислуживающие княжичу-наследнику. «Младшие дворяне», занимающие должности при княжиче, были лицами вольными, и они являлись либо официальными, либо внебрачными детьми дружинников (гридей и бояр) князя Изяслава Мстиславича.

Кроме меченошей и спальников, название которых указывает на их факультативный род занятий (главное – это воины), к Владимиру были приставлены и другие недоросли вроде «конюших» и «стольников». Причем на каждой из этих должностей – меченош, конюших и так далее – состояло на службе при княжиче сразу несколько подростков.

Часть женатых дружинников забрала с собой в изгнание свои семьи – жен и детей. Сыновья дружинников при княжем дворе проходили воинское обучение коллективно, под постоянным и строгим надзором гридей, старших дружинников. Лучшие мечники учили их бою клинковым оружием, лучшие меткие лучники – бить врага стрелами, умелые наездники – укрощать коней и вести схватку верхом, используя копья и сулицы, опытные дозорные – особенностям сторожевой и разведывательной службы, умению выслеживать и преследовать врага, искусные кормчие – прокладывать путь ладьи по речным фарватерам и волокам, озерным и морским просторам, мимо опасных порогов, скал и мелей.

Большая часть моих малолетних дворян как раз и были официально признанными сыновьями или бастардами тех самых дружинников, состоящих при князе.

За размышлениями незаметно для себя уснул. Не знаю, сколько продолжался сон, но вот заскрипела дверь, и в проеме нарисовались парочка моих дворян. Оба вошедших поклонились. Тырий тут же принялся молча поправлять и сбивать перину, а Вертак меж тем затараторил:

– Тебя, княжич, во дворе Перемога дожидается, уже начал наших учить. А Борислав Вторижу знатно так руку мечом засушил, может даже и кость сломал! – разливался соловьем, докладывая последние дворовые новости, меченоша. – Так потом его подручный Перемоги так славно обругал, знаешь, какие я новые слова услыхал…

Индивидуальное мастерство подросших витязей оттачивалось во время воинских игрищ или «игрушек», некоего аналога западноевропейских рыцарских турниров. Состязания русских воинов были менее формализованы, чем рыцарские забавы, не имели службы герольдов, специального турнирного оружия и доспехов. Участвовавшие в «игрушках» воины использовали боевое оружие, однако старались действовать им не в полную силу, что, впрочем, не избавляло от несчастных случаев.

Во время обучения и воспитания будущего воина формировался набор нравственных качеств: преданность князю и его родне, личное достоинство, стремление к славе и страх позора за ненадлежащее исполнение своих обязанностей. Слава или бесчестие, прежде всего коллективное, были главным страхом в жизни каждого воина – князя, воеводы, витязя-богатыря, простого дружинника или дворянина. Героические деяния и подвиги запечатлевались в дружинном, а порой и народном фольклоре, сохраняясь в людской памяти спустя многие столетия после своего свершения. С принятием христианства нравственные представления воинов дополнились осознанием жертвенности их предназначения: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих».

– Тырей! – я остановил лившийся словесный поток одним словом. – Беги к Перемоге, а потом к конюшим, хочу по городку верхом прогуляться, пока не стемнело.

– А как же занятия на мечах? – встрял Вертак.

– Закрыл пасть! – рявкнул я на Вертака и тут же вызверился на Тырия: – Чего застыл? Бегом исполнять!

Оба тут же исчезли. Старик Комов, имевший богатый жизненный опыт, в отличие от молодого Рюриковича, небезосновательно считал, что слуг надо держать в ежовых рукавицах, а потому время от времени устраивал им подобные взбучки. В дверях через полминуты появился еще один спальник, именем Корыть, и осторожно спросил:

– Княжич, давай помогу облачиться к выезду?

Я важно кивнул головой и расставил руки в стороны. Корыть и подоспевший к нему на помощь последний, третий спальник Веруслав, сын боярина Давыда, выслужившегося из простого гридня, принялись расторопно, но одновременно со всем тщанием переодевать своего господина.

На меня надели мой «любимый» красный кафтан, немногим ниже колен, от чего я сам себе показался похожим на стрельцов эпохи Ивана Грозного. На голову напялили высокую зеленую шапку, с красными наушниками. Не забыли навесить золотой пояс и инкрустированный драгкамнями меч. «Ну, чисто клоун!» – мягко говоря, не слишком высоко оценивал я свой выездной костюм, стоящий по здешним меркам целое состояние.

Насколько я понял, время от времени мне дозволялось нарушать заведенный распорядок, приказывать что-то княжичу Перемога не мог, лишь исполнял волю князя. Поэтому запретить выезжать из этой временной княжьей резиденции княжичу Владимиру мог только его отец, но он на редкие проказы сына, иногда отлынивающего от занятий, смотрел сквозь пальцы, что меня очень даже устраивало!


Конюшие Борислав и Лют подвели оседланного коня и, «припахав» заодно и Усташа, помогли мне вставить ногу в стремя и вскочить в седло. В это самое время на крыльце нарисовался Перемога с самым суровым видом. Пришлось притормозить и еще некоторое время объясняться с ним. Своим распоряжением наставник усилил наш конный отряд целым десятком гридней, вооруженных мечами, щитами и луками с тулами, полными стрел. Дворовые охотничьи собаки, радостно и нетерпеливо взвизгивая, крутились под копытами коней. Охотничьи отряды, иногда во главе с князем, выезжали на промысел лесного зверя практически ежедневно, иначе было бы сильно накладно кормить сотню здоровых мужиков вместе с тремя десятками прочей дворни и челяди. Псари громко закричали, успокаивая и разгоняя собак. Ворота распахнулись, и под свист, гиканье и улюлюканье не совсем трезвого десятника Твердилы, вскоре подхваченное всем отрядом, мы выехали на заснеженную улицу.

Приграничный городок Зарой (и вся его ближайшая волостная округа) входил в число домениальных (личных) владений великих смоленских князей. Но здесь и сейчас Изяслав Мстиславич был вынужден квартировать вместе с дружиной не по своей воле, а вынужденно. Сюда он сбежал вследствие захвата Святославовыми полочанами Смоленска и обрушившегося вслед за этим на столицу страшного мора. Здесь князь провел всю зиму, и пока что, слава богу, рука полоцкого узурпатора досюда еще не дотянулась.

Зарой был небольшим городком – немногим больше двух сотен домов, окаймленных земляным валом с деревянным частоколом. Княжий детинец окружали мощные дубовые стены, выполненные в виде срубов и заполненные землей. Около речной пристани на реке Ипуть располагались местный рынок и купеческие склады. Зимой подобные Зарою городки у меня ничего помимо мрачного уныния не вызывали, жизнь здесь, казалось, впадала в зимнюю спячку.

Местные жители с интересом поглядывали в сторону богато разодетой конной кавалькады, при этом продолжая заниматься своими немудреными делами. Мужики снимали шапки и кланялись только в непосредственной близости от конного отряда. Разместившаяся на набережной рыночная площадь, по причине надвигающейся ночи, уже полностью обезлюдела, торговые ряды неспешно заносил влажный февральский снег. Лязгая железными засовами, купеческие холопы закрывали на ночь хозяйские торговые лавки и амбары. Купцы посматривали на это дело со стороны, подгоняя окриком работников, выдавая время от времени «ценные указания».

Стремительно темнело. По посаду мела поземка, разгоняя и поднимая вверх хлопья свежевыпавшего снега. На обратном пути, при въезде в городские ворота я заметил у одной избы столпившихся и внимательно, с живым интересом, наблюдавших за нами ребятишек восьми – девяти лет. «Вот как раз для них у меня одно дельце найдется, – осенило меня внезапно пришедшей в голову мыслью. – Самому заняться этим – засмеют, дворянам если прикажешь – обидятся, а для этих чумазых малышей в самый раз, да еще и подзаработают!»

– Эй, хлопцы, – я приглашающе махнул рукой, – живо ко мне!

Пяток чумазых оборванцев, заинтригованных вниманием к их скромным персонам самого княжича, опасливо подошли к моему коню. Достав из кармана сверток, я соскочил с коня. Подойдя к оторопевшим пацанятам, медленно развернул платочек и показал выпучившей глаза ребятне его содержимое.

– Что это за белый порошок у тебя, княжич? – тут как тут за спиной встал озадаченный происходящим Твердила, обдавший меня волной перегара. Впрочем, не он один, недоуменными выглядела вся свита княжича.

– Это вещество, Твердила, называется китайский снег, или селитра. Оно мне надо будет для одного дела, так как хорошо горит.

– Хм… – только и смог произнести десятник.

– Ну, так что, хлопцы, хотите подзаработать?

Дети неуверенно кивнули головами.

– Вот такой нарост, – из кармана я достал и развернул еще один сверток, поднеся его вплотную к слушателям, – образуется на стенках нужников и в скотницах. Так вот, его надо оттуда соскоблить и принести мне. Куплю у вас его по цене десять ногат за пуд, – не долго думая, я установил расценки на до того неведомый всем товар.

– Поэтому наказываю вам, – продолжал я говорить, – все нужники людские и скотские в городке обшарьте, насобирайте селитры и через пять дней всё, что найдете, мне принесите, я куплю. Всё, исполняйте поручение! – последние слова я произнес, вскакивая при помощи самого расторопного конюшего Усташа на своего коня.

– А откель ты этот порошок с наростами взял, княжич? – десятник догнал меня на коне и при этом подозрительно так уставился, глядя прямо в глаза.

– На конюшне нашей нашел, – соврал я, не моргнув глазом. Хотя на самом деле, был грех, с людского нужника белые кристаллы срезал.

– Ты говоришь, огонь хочешь от этого порошка разжигать, а зачем тебе это надо, Изяславич? – продолжал допрос Твердислав.

– Думаю, – на миг я сделал вид, что задумался, – что для ратных дел может селитра сгодиться, к примеру, вражии лодии поджигать иль города на копье брать. Над этим стоит подумать, а там видно будет!

Десятник замолчал, но продолжал поглядывать на меня весьма скептически.

«Как пить дать князю доложит!» – подумал я, оценив кидаемые на меня взгляды.

Тем временем, пребывая в задумчивости, вся кавалькада подъехала к княжьему подворью. Воротная стража князя, наблюдавшая за приближением княжича, еще издали с надсадным скрипом открыла перед наследником ворота.

Не дожидаясь остальных, соскочив с коня, я поднялся по крутой лестнице и направился в свою часть хором. Хотелось переодеться и отправиться ужинать. Однако толком даже не успел помыться, так как в комнату приперся боярин Воибор; слегка склонив в поклоне голову, он прошамкал своим беззубым ртом:

– Княжич, батюшка князь тебя к себе зовет.

«Твердила уже успел князю стукануть!» – я сразу понял причину отцовского интереса к своей персоне.

– Пошли, боярин, – я понуро потащился за разодетым в бобровую шубу боярином.

В пути задавался вопросом: почему я все-таки решился так поспешить, рискуя выставить себя не в лучшем свете? И ответ был – до пришествия монголов оставалось всего несколько лет. Поэтому если сейчас не организовать производство селитры, которая зреет в буртах не меньше двух-трех лет, то потом окажется поздно, и купить селитру вряд ли где получится – ее азиатские природные месторождения уже сейчас частично под монголами. В Европе же ситуация с селитрой не лучше, чем на Руси, хотя вру, там, в гористых районах, должно быть много пещер с естественными отложениями данного вещества.

Не прошло и минуты, как я оказался в уже знакомой просторной светлице, что занимал Изяслав Мстиславич. Хоть и называлась это комната светлицей, но, на мой взгляд, была она не такая уж и светлая. Маленькие, заставленные цветными непрозрачными стеклами оконца плохо пропускали дневной свет.

При появлении наследника Изяслав Мстиславич озадаченно уставился на него.

– Садись, – князь указал на стоящую вдоль стены широкую лавку. Изяслав Мстиславич после известия, сообщенного ему Твердиславом, думал лишь об одном, уж не сошел ли его сын с ума.

Я покорно и беззвучно приземлился на указанное место.

– Это какое, сыне, баловство ты вздумал с говном учинять? – испуганно округлив глаза, спросил Изяслав Мстиславич.

– Этот порошок, – я показал захваченную с собой селитру, – образуется около компостных ям, скотных дворов и людских нужников. Вот с этим порошком я хочу опыты поставить…

– Да рассказал мне уже Твердислав, но что-то мне не верится, что эта дрянь навозная гореть будет.

С этими словами Изяслав Мстиславич выхватил из моих рук платок с селитрой и ссыпал ее в первую попавшуюся глиняную посудину. Поднес горящую лучину, и тут же яркая вспышка осветило лицо князя, правда, только на доли секунды, тут же погаснув. Князь был приятно удивлен, скорее не тем, что порошок загорелся, а из-за того, что его сын все-таки в юродство не впал. Действительно, этот белый порошок прекрасно горел, во что Изяслав Мстиславич еще минуту назад не верил. Чуть успокоившись от увиденного файер-шоу, он сказал:

– Горит-то твой «навозный снег» хорошо, – вот так легкой руки (или языка?) Изяслава Мстиславича селитра переименовалась в «навозный снег», – да только быстро очень! Им и запалить ничего не успеешь, так что, сыне, зряшная эта твоя выдумка.

Почуявший перемену в настроении отца, словно акула в океане, взявшая кровавый след, я принялся дожимать князя:

– Дозволь мне, отец, в кузне трубу железную заказать, а потом ты увидишь, что я с этим порохом измыслил сделать! Скажу тебе по секрету, должна очень полезная вещь для ратных дел из моей задумки выйти.

– Порох, говоришь, что сие слово означает?

Я тут же прикусил язык, понимая, что сболтнул лишнее, однако быстро выкрутился.

– Порокстены крепостные разрушает, а я думаю, что мой порохеще лучше стены рушить сможет.

– Как же это? – удивленно наморщил лоб князь.

– Ежели много бочек с… навозным снегом, как ты его обозвал, батюшка, прикопать ночью, например, под крепостной стеной, а потом его с расстояния зажечь, то порошок взорвется! И стену любой крепостицы разрушит, сделает пролом, а в него уж ратники войдут, да и те же ворота можно взрывом выбить.

– Не верится мне в твою придумку, – упорствуя, не сдавался князь, – что из нее что-то путное выйдет. Уже люд насмешил, только еще раз насмешишь, и вся недолго…

– Поверь мне, отец, я предлагаю вещь стоящую. Как только мне кузнец выкует железную трубку, покажу тебе, как из нее пулять буду.

– Чем пулять? – не понял Изяслав Мстиславич.

«Блин, опять засада, что ему ответить, пулями? Так слова такого в этом времени я еще не слышал!»

– Свинцовыми шариками, они мягкие, железный ствол не повредят, а назвать их можно пулями, от слова «пулять», – в очередной раз нашелся я с ответом.

– Сыне, скажи мне, в последнее время головка твоя не болит, вроде на поправку пошел, память возвращаться начала, а сейчас опять с тобой что-то непонятное! Откуда у тебя только подобная бурда в голове завелась!

«Может, поначалу у него мозги оплавились, а теперь уж и киснуть начали», – с жалостью подумалось Изяславу Мстиславичу, подобного творчества от сына он уж никак не ожидал.

– Даже если с твоих выдумок толк какой и будет, то это все одно не княжье дело! Подобными розмыслами заниматься должны кузнецы иль еще какие смерды, – по лицу князя промелькнула тень едва сдерживаемого гнева.

– Так я самолично эти порошки приготовлять не буду, смердов для этого найму, – оправдывался я как мог, при этом лихорадочно размышляя, как убедить князя в своей правоте.

– Порошки? – Изяслав Мстиславич вперил в сына подозрительный взгляд. – Почему во многом числе говоришь, ответствуй мне!

– Я думаю, что если к навозному снегу прибавить еще чутка серы и угля, то такой порох сильней выйдет.

– Уголь ладно, но сера мне что-то не нравится, может, без нее обойдешься? – вкрадчиво так спросил и буквально впился в меня глазами.

Эх, как бы такими темпами меня не обвинили в дьявольских происках!

– Мыслю я, что без серы взрыва сильного не получится, – посмотрел прямо в глаза князю, стараясь придать своему лицу уверенность и открытость, располагающие собеседника к доверию.

– Ах-х… – протяжно вздохнул Изяслав Мстиславич, обдумывая сложившуюся ситуацию. Вроде сын на сумасшедшего не похож, а то уж он за него перепугался! – Ладноть, балуйся со своим порохом, но только чтобы рядом всегда были ведра с водой, а то как бы чего не спалил!

– Спасибо, отец! – искренне обрадовался я. – Ты бы мне под это дело кун немного отсыпал…

– Ступай к ключнику, сколько тебе треба – возьми.

После ухода Владимира Изяслав Мстиславич разочарованно покачал головой. Вроде сын у него не по годам взрослый, а детство все еще за портки тянет, только игры у княжича какие-то странные… Ну да чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не болело.

Утром я проснулся ни свет ни заря! Наконец-то хоть что-то начало меняться, сдвигаться с мертвой точки. Это сразу придало мне сил и изрядно добавило трудового энтузиазма. Руки прям так и чесались! Натянув по-быстрому верхнюю одежду и взяв из комнатного сундука часть полученной от ключника наличности, я, крадучись, стараясь не разбудить дрыхнувших спальников, вышел в коридор.

Слышны были дальние разговоры в гриднице, ведшиеся сильно заплетающимися от выпитого языками. Я расслышал отдельные обрывки фраз: «военный поход», «полочане», «Святослав». Прислушаться к разговору мне не дала проходящая мимо служанка, тихо поздоровавшаяся и при этом кинувшая на меня любопытный взгляд.

На дворе было еще темно. В стороне, ближе к амбарам грузно, неподвижно висело смерзшееся белье, покрытое льдом. Сенная девка с трудом отлепляла его от веревки и передавала в задубевшие от холода руки маленькой девчушки. Совершив традиционный утренний моцион, я поспешил вернуться в терем.

Перед началом трудового дня требовалось подкрепиться, поэтому я возвратился в гридницу. Разговоры там сильно подвыпившей компанией во главе с князем по-прежнему велись о войне. Поздоровавшись с князем и другими присутствующими там лицами, я выцелил на столе еще не съеденные куски вареного мяса и немедленно приступил к трапезе. Сбившиеся по группам воеводы, дружинники и бояре громко разговаривали, не обращая на меня внимания. Это мне было только на руку, так как никто не отвлекал своими пустопорожними разговорами от процесса приема пищи, а также от обдумывания ситуации с получением серы.

По-быстрому подкрепившись, поспешил направиться к себе, но был перехвачен одним из своих дворян.

– Здрав будь, княжич! – до раздражения громким голосом отрапортовал пятнадцатилетний Вториж. Затем приблизился ко мне ближе и замер в стойке смирно:

– Княжич! Разреши доложиться?!

Слушал я своего оруженосца, а у самого душа радовалась. В последние дни я старательно отучал свое ближайшее окружение от пустого трепа, прививая в свой дворянский коллектив зачатки армейской дисциплины. Приучал их к простой мысли: хочешь мне что-то сказать – приди и чётко доложи, какая у тебе образовалась потребность в княжиче. С чего-то ведь надо начинать свое прогрессорство?

Просто из всей этой детскости я своим взрослым разумом уже давно вырос. Всякие наивные подростковые забавы меня коробили, напрягали и были просто неинтересны. Моих же дворян новая форма общения со сверстником, но старшим по положению ничуть не унижала и не вызывала никаких недовольств. В этом мире не было даже такого понятия, как равноправие, и, соответственно, не могло быть и обид. Сильное изменение моего поведения воспринималось ими вполне естественно, тем более что все мы вступали в половозрелый возраст.

Делая вид, что внимательно слушаю доклад, откровенно говоря, больше похожий на сборник теремных сплетен, я все время мысленно прикидывал, где мне раздобыть серу. Но вначале надо было приодеться для выезда в город.

В одежды облачался уже при активной помощи набежавших в комнату дворян. Это сибаритство с моей стороны было вынужденным, плохо я еще разбирался в местной моде, потому приходилось в этом деле полагаться на своих приближенных.

Мое одевание происходило без лишнего шума, четко и слаженно. Еще с первых дней моего здесь пребывания, стараясь обходиться без резких загибов, я начал дрессировать, если можно применить такое слово, своих дворян и прочих челядинцев. Действуя исподволь и постепенно, но в то же время твердо и бесцеремонно, я устанавливал и внедрял новые требования и форматы межличностного общения. Поэтому сейчас дворяне-оруженосцы напоминали мне курсантов школьных военных училищ. Со мной общались как со старшим по званию товарищем. Но и никакого запанибратства я в наших отношениях не подпускал, четко держал со всеми дистанцию. В общем, я стремился к созданию атмосферы кадетско-суворовского училища, где в свободное время занимайся чем хочешь, но к старшим по званию, если они того не желают, не лезь! Если старший о чем-то попросил – будь любезен исполнить. Нет ни очень жесткой дисциплины, но нет и вседозволенности. Такая разумная «военная демократия» получалась.

Вышколенные, адаптировавшиеся к новым требованиям своего шефа дворяне вывалились вместе со мной во двор, однако послушно держались на некотором отдалении от моей персоны. Рядом с амбарами я обнаружил Перемогу, активно разминающегося с мечом. Этот бугай ни на какие новые веяния вообще не обращал внимания. Все мои попытки объяснить, что полководцу вовсе ни к чему быть знатным рубакой и стоило бы снизить интенсивность тренировок, им полностью игнорировались. Я только и слышал в ответ:

– Если хошь, то с Изяславом Мстиславичем об этом разговаривай, не докучай мне, княжич, своим пустомолвием! Лучше крепче рукоять меча сжимай!

Вспомнив последний наш с ним разговор на эту тему, понурив голову, я поплелся к своему воспитателю, предстояла очередная утренняя тренировка…


Вырваться к кузнецу удалось только после обеда. Знающие люди мне посоветовали одного умелого заройского кузнеца. Им оказался крупный мужчина лет тридцати, открытые участки тела которого были покрыты черными пятнышками от искр, рассыпающихся при ковке.

Заказал ему сделать трубку из хорошего железа, запаянную с одного конца и с маленькой дырочкой для запального фитиля там же. Пока не до изысков, главное сам принцип стрельбы Изяславу Мстиславичу показать, чтобы он добро дал селитряницы завести.

– Свинец продам и ольхового угля нажгу, княжич, – отвечал мне кузнец, – а вот серы у меня нетути! Правда, у домников, что болотные руды в крицы переплавляют да нам, кузнецам, потом продают, сера, может быть, и есть. Сходить тебе к домникам надоть.

– Ты что мелешь, смерд, хошь без главы пустой остаться? Княжич сказал принесть – значит, доставай где хошь! – обрушился на мигом испугавшегося кузнеца конюший.

– Успокойся, Усташ… – я примиряюще хлопнул его по плечу и снова обратился к собеседнику: – Кузнец, ты сам с домниками-поставщиками своими договорись, если у них сера есть, я куплю, а если нет, то пусть для меня выплавят, не меньше чем полгоршка. Насчет оплаты не переживай, куны за работу и ты и домники получат.

– А как плавить, ты, княжич, сам-то ведаешь? Я-то с энтим делом не сталкивался…

«Это что? Он меня проверяет? Хотя технологию, пусть самую примитивную, выплавки серы, наверное, должны и сейчас знать. Используют вроде как ныне серу для медицинских целей, или я ошибаюсь?»

– Да я тебя… – не дав кузнецу договорить, опять влез Усташ, вероятно, обеспокоенный поруганием княжей чести.

– Усташ, ты дашь мне наконец спокойно поговорить с уважаемым человеком? – я строго посмотрел на ближника.

– Это ты про этого вонючего смерда… – начал было конюший, но тут же прикусил язык.

– Да! – перебил я Усташа. – Про него родимого, не будь кузнецов, так мы с тобою против супостатов с палками воевали бы. Так что подумай и помолчи!

Тирада княжича кузнецу пришлась по вкусу, даже обгоревшая борода от улыбки вздрогнула.

– Когда домушники… тьфу ты, – поправился я, слегка запинаясь в новой для меня терминологии, – домники руду плавят, то дух серный от нее исходит?

– Ага, бывает, – кузнец согласно кивнул головой.

– В глиняный горшок сложить самую дурно пахнущую руду, внизу горшка пробить дырку, горшок поджечь да прикопать его землей. От нагрева сера будет не в дым уходить, а плавиться и вытекать через ту дырку, а под нее надо подставить еще один горшок. Понятно?

Недолго думая я выдал самый примитивный рецепт получения серы.

– Вроде да, скажу домникам, что княжичу нужна сера, а если ее у них не будет, то обскажу, как ее приготовить по твоей задумке.

– Молодца, действуй, Маня! – я при помощи конюшего Люта, державшего стремя, заскочил на коня. Развеселился от удачного разговора с кузнецом, да так, что скакать в прямом смысле этого слова захотелось! Потому, оказавшись в седле, закричал:

– Галопом, за мной!

И тут же мигом все всадники понеслись вскачь, разбрасывая из-под копыт коней снег в разные стороны. На всю эту картину кузнец глядел слегка обалдевшим взглядом. Никогда ни ему, ни его знакомым не приходилось иметь дело с таким простым и учтивым в разговоре с черным людом князем или боярином. Да вдобавок еще эти княжьи знания о кузнечных и плавильщицких премудростях, да в столь юном возрасте – уму непостижимо! Кузнец, пребывая в великой задумчивости, почесал затылок, опомнился и помчался исполнять волю княжича.


Вернулись мы поздно, уже в непроглядной темени. Подворье освещали редкие факелы да один разожжённый костер для согрева караульных. Позевывая, они кучковались вокруг огня, протягивая к нему замерзшие руки. Тишину нарушали тихие разговоры ночной стражи у костра да редкие перелаивания дворовых собак.

По скрипучим ступенькам мы всей гурьбой поднялись по крыльцу в сени. В хоромах тоже все затихло и погрузилось в дремоту, нарушаемую лишь храпом. Темно было, хоть глаза выколи. Веруслав метнулся к печи, вытащив пучок лучин, он поджег их от углей, краснеющих на загнетке. Словно Прометей, освещая нам путь, он повел нас в наши комнаты. По пути мои дворяне в основном рассосались по своим закуткам, где они, собственно говоря, и квартировали. В мои покои со мной прошел только один из моих ночных стражей, в лице Корытя. Лучину спальник воткнул в стоящий на столе клювик светца. Под этим скудным освещением Корыть, несмотря на мои вялые протесты, помог мне раздеться. Затем я обессиленно рухнул на свои полати, закутавшись в меха. В хоромах было довольно прохладно. Корыть тоже, по-стариковски кряхтя, устраивался спать на соседней лавке. Закончился очередной день.


Через четыре дня мальчишки притащили мне полпуда селитры, еще через три дня кузнец на санях привез прямо к хоромам князя ствол, несколько раз переделанный по настоятельным пожеланиям клиента, а также целый горшок серы, бочонок угля и полкило откалиброванных свинцовых пуль с дробью. Теперь мне предстояло «поразить», в переносном смысле, выстрелом из пищали князя.

Всего-то делов: ствол уложить на деревянное ложе, плюс сошки с фитилем раздобыть – и пищаль готова! С составом пороха мудрить не пришлось, классический состав дымного пороха я помнил прекрасно: 75 % калиевой селитры, 15 % угля, 10 % серы.

А вот с самой селитрой пришлось повозиться, при помощи все тех же мальчишек, так как добытая ими селитра была не калиевой, а кальциевой, которая обладает меньшей мощностью и излишне гигроскопична. Пришлось ее переваривать с золой, чтобы заменить в селитре кальций на калий. А получившееся тесто при помощи сита зернить, прокручивать селитряные зерна в барабанах. Благо что той селитры было с гулькин нос. Сегодня результаты коллективного труда предстояло продемонстрировать самому главному судье – Изяславу Мстиславичу.


Испытания огнестрельного «оружия» проводили за городом. Большой кавалькадой, состоящей из ближников князя и двух десятков конных гридней, мы выехали на облитую солнцем поляну.

– Сыне, ты точно уверен, может, дружинников убрать, а то осрамишься, – спрашивал встревоженный князь, смотря на то, как Перемога устанавливает железную трубу на вкопанные в землю двузубые вилы.

– Все будет в порядке! – уверенно произнес я, хотя сам нервничал не меньше князя. Несмотря на то что вчерашние испытания прошли нормально, но мало ли… ведь не зря существует поговорка «и на старуху бывает проруха».

В десяти метрах установили деревянный щит, а за ним старые доспехи, предназначенные для переплавки. Перемога не спеша прицелился, так, как я его учил. Самому мне, по понятным причинам, стрелять не рекомендовалось – отдача замучает, все-таки телу княжича всего тринадцать лет.

Раздался выстрел, от которого Перемогу заметно качнуло, а обе мишени с громким лязгом рухнули на землю. Густой белый дым частично скрыл из поля зрения ухмыляющуюся от хорошо проделанной работы морду Перемоги. А вся публика от только что увиденного и услышанного дружно ахнула, кони дернулись и, вторя своим хозяевам, заржали. И только легкий ветерок, закручивая, уносил облако серого дыма прямо в небо.

Но уже через мгновение от дружинников, быстро пришедших в себя, послышались многочисленные возгласы удивления. Самые быстрые и любопытные, по хрустящему снегу подбежав к мишеням, стали засовывать пальцы в пробитый щит, а на проделанном пулей выходном отверстии доспеха, к всеобщему изумлению, даже кулак свободно помещался.

Князь слез с коня и стал ковыряться мечом в доспехах, безрезультатно ища прошедшую навылет пулю. Жирослав стоял рядом и очумело рассматривал осыпавшие доспех опилки из пробитой доски, имитирующей щит. Злыдарь попрежнему молча восседал на коне, но его и так грубое лицо, казалось, окончательно окаменело. Малыть тоже, не слезая с коня, не отрываясь, смотрел на продырявленные доспехи, а его щеки заливала какая-то нездоровая бледность.

– Хм… лепо, – проговорил озадаченный князь, рассматривая дыру в брони, – действительно, куда как лучше стрелы бьет!

– Ей-ей, колдовство сотворили! – перекрестившись, ляпнул какой-то дружинник, и некоторые его коллеги своими возгласами его поддержали.

– Ты думай, о чем мычишь! – грубо одернул его Злыдарь. – В монастырь попадешь – там будешь о колдовстве талдычить да ладаном дымить!

– Не богохульствуйте! – смирил разгоравшийся конфликт Анфим, навряд ли сам во что-то верящий.

Когда все немного успокоились и отошли от увиденного и услышанного, начался более конструктивный разговор.

– Князь-батюшка, не то что стрелы, копьем, на всем скаку так прошить доспех далеко не каждый твой дружинник сможет! – подал голос «правая рука» воеводы, сотник Малыть.

– Чую я, много кровушки железка эта попьет, – тихо проговорил восседающий на коне рядом с Малытью десятник Аржанин. – Хорошо бы не русской… – чуть слышно закончил он.

– А ты что думаешь, Злыдарь? – обратился князь к своему дружинному воеводе. – Сгодится на что придумка ента, как ее… пищаль? – с явной гордостью за сына спросил князь своего главного воеводу.

– Ну, что ж, – солидно начал воевода, – для ополчения али обороны в крепостях пищаль княжича сгодится, а для дружинников она ни к чему, пока ты ея полдня заряжать будешь, не успеешь оглянуться, как голову с плеч снесут! Да и тяжкая она очень, вот ежели бы полегче была, то любо было бы с десятка шагов вражину в доспешном облачении с коня свалить, а далее уж по привычке действовать – сулицей да мечом.

# Примечания

1

Автор сознательно вводит анахронизм, так как современное летосчисление от Рождества Христова было принято на Руси только в 1700 г. До этого же вели счет «от сотворения мира». Тогда это «лютень (сечень) 6741 года от сотворения мира».

2

Гульбище– аналог балкона.

3

Стрый– родной дядя, брат отца.

4

Тьма– десять тысяч.