Евгений Сергеевич Калачев
Под покровом небес

Под покровом небес

Только те, кто чист сердцем и душой, найдут путь в Китеж.

Из древних преданий

Предисловие

Черный «мерседес» на предельной скорости по укатанной, но без асфальтового покрытия гравийной дороге выскочил на ровное заасфальтированное шоссе.

– Поднажми чуток, – сказал водителю сидевший на переднем пассажирском сиденье пожилой мужчина. Он посмотрел на наручные часы, хотя в торпеду старенького, но все же «мерседеса», были встроены часы, ослабил галстук, оглянулся на заднее сиденье, куда, при посадке, он бросил потрепанный, но все еще прочный кожаный портфель.

– Губернатор не любит, когда опаздывают.

– Конечно, Иван Григорьевич… Хотя у нас АБС барахлит, но дорога сухая.

– Так ремонтировать надо, деньги же есть, – спокойно сказал пассажир.

– Деньги есть, – согласился водитель. – Вот только времени нет. Сами же знаете: то китайцев возил, то юристку с бухгалтером.

– Знаю, – сказал Иван Григорьевич. – Проект большой начинаем. Совместно с китайцами мебельную фабрику будем строить. И не где-нибудь, а в нашем поселке.

Водитель нажал на газ, мощный двигатель взревел и бросил автомобиль вперед, вдавливая водителя и пассажира в кожаные удобные сиденья. Дорога была пустой. Было раннее утро. Лесовозы только вставали под загрузку, а частники еще не выехали из дома. И «мерседес», словно парящий над самой землей болид, несся вперед, в областной центр.

После небольшого пригорка шоссе прямой стрелой уходило вниз, а в двух километрах плавно поворачивало вправо. Впереди замаячила аварийными огнями подержанная праворукая «тойота» без государственных номеров. Она двигалась медленно, но по мере приближения «мерседеса» директора леспромхоза вдруг стала набирать скорость.

Водитель леспромхозовской машины взглянул на спидометр. Сто сорок километров.

«Куда же он разогнался?! Неисправен ведь!» – подумал он и чуть-чуть дожал педаль газа.

«Мерседес» плавно стал обгонять «тойоту».

«Успеваю до поворота», – облегченно подумал водитель директора, когда «мерседес» на полкорпуса вырвался вперед. Он взглянул на водителя «тойоты», рассмотреть его как следует не успел – ясно только было, что он не из местных.

Водитель в черной бейсболке, длинный козырек которой прикрывал лицо, словно сдавшись, немного сбросил скорость и вдруг резко, но не сильно крутнул руль влево.

«Тойота» ударила бампером в заднюю правую дверь «мерседеса». Водитель в бейсболке в это же мгновение вывернул руль обратно и притормозил. Удар в дверь «мерседеса» был не сильным, по касательной, но из-за большой скорости «мерседес» потерял управление, не удержался на дороге и в том месте, где шоссе уходило вправо, полетел вперед, на огромной скорости пронесся над кюветом и, рухнув всеми четырьмя колесами о дернину, подскочил и ударился в ствол березы.

«Тойота» через несколько десятков метров остановилась. Водитель в черной бейсболке вышел из машины – дверь оставив нараспашку, обошел спереди автомобиль, осмотрел повреждения. Покачав недовольно головой, пешком дошел до места столкновения, подобрал с асфальта пластмассовые осколки бампера, вернулся к своей машине. Осколки бампера положил в багажник, сел в машину и, выключив аварийку, не спеша поехал. Метрах в пятистах он остановился у тентованной фуры, стоявшей на обочине. Из кабины фуры вышел бритоголовый крепкий парень, опустили трап, водитель «тойоты» въехал по трапу в кузов, заглушил ее, поставил на ручник и, протиснувшись через приоткрытую дверь, оказался в кузове.

– Порядок, – произнес равнодушно он.

– А что такой смурной? – спросил бритоголовый.

– Да так.

– Если за машину… Не переживай, сейчас в наш сервиз, бампер поменяем и на рынок, в Новосибирск, – уйдет махом.

– А бабло получишь в офисе. И за машину, и за подставу, – засмеялся бритоголовый. – У вас там во Владике все такие?

– В Уссурийске, – поправил водитель «тойоты». – Во Владике тачками торгуют, а мы на дороге работаем.

– Для меня что Владик, что Уссурийск все одно – край света.

– Приезжай, посмотришь.

– За тачкой можно. А кого спросить-то?

– Спросишь, Профи.

– Ну а я – Вася Бритый.

На ясном безоблачном небе вдруг откуда ни возьмись появилась черная туча. Туча, казалось, зависла над безлюдным шоссе, над березовым колком, над разбитым «мерседесом», и из этой тучи хлынул дождь. Крупные капли, как слезы, стекали по черной лакированной крыше автомобиля, по заднему нетреснутому смотровому стеклу, по темно-красным все еще светящимся габаритным огням.

1

Тот октябрьский день был ясным, сухим и теплым. Деревья, стоявшие все в позолоте, чудесным образом подчеркивали сказочность, нереальность осеннего времени. Будто бы и не октябрь на дворе, а театральные декорации в огромном съемочном павильоне. И тишина. Такая звенящая, что слышно, как падают листья с деревьев. И в другой любой такой день Лукич бы наслаждался всем этим, не показывая вида, что ему это по душе, и не спеша готовился бы к самому главному, привычному с детства, любимому своему занятию – охоте.

Охота на белку открывалась двадцатого октября, на соболя, колонка, ласку и горностая – двадцать пятого числа. В запасе было еще несколько дней. За эти дни нужно было закончить все домашние дела, собрать всё необходимое для длительного пребывания в тайге и получить патроны для мелкокалиберной винтовки в охотобществе. По договору охотобщество предоставляло участок для охоты, разрешение, лицензии, патроны, иногда даже колбасу, сгущенное молоко, а взамен получало пушнину по согласованным твердым расценкам, вычитало финансовые средства, потраченные на артель промысловиков. Но даже за вычетом всех расходов и с учетом низких закупочных цен, при удачном сезоне, Лукич получал неплохие деньги, которых хватало ему, его жене и собакам на весь год.

Прошлый год был неудачным: кедрового ореха из-за засушливого лета уродилось мало, и голодная белка, сбивая до крови лапы, кочевала с сопки на сопку, от кедровника к кедровнику в поисках пищи, а за ней и соболёк мигрировал.

И от артели промысловиков, состоящей из двух человек, в тайгу уходил один Лукич. Сын год назад, вскоре после выхода из тайги после сезона, уехал пытать счастье на городских хлебах. С тех пор как сгинул: ни ответа – ни привета. Хоть бы весточку какую скинул, а то совсем мать затосковала.

А сегодня приходила Любаша.

«Любаша наша деревенская девка. Справная, надежная. Отучилась в городе на фельдшера и вернулась, не то что мои старшие, – с легкой горечью думал Лукич. – Дочь, как вышла замуж за своего однокурсника по строительному институту, так и мотается все по Северам: то комбинаты, то дома строят, а второй сын и того хлеще – военный: все по гарнизонам да округам своим военным»…

– Здравствуйте, Сергей Лукич. Как у вас самочувствие? – спросила Любаша.

– А что с моим самочувствием?! Здоров и вам того же желаю, – распахнул калитку Лукич.

– Я проходить не буду. Тут такое дело, – сказала грустно Любаша.

– Неужто замуж собралась, – попытался пошутить Лукич. – А почему такая невеселая?

– За кого замуж-то? Ваш Вовка-то где? – Любаша сгоряча сболтнула сокровенное и покраснела, как рябина в палисаднике у Лукича.

«Ах, Вовка, мало драл тебя ремнем в детстве, – подумал старик. – Ишь как. А я думал, что не нравится он Любаше. Ну, Вовка, появишься. Всыплю», – думал Лукич.

– Ах, я не о том хотела поговорить с вами, Сергей Лукич. Давайте присядем, что ли, на скамейку, – совсем расстроенным голосом произнесла фельдшер.

– Да говори, – почувствовав недоброе, осипшим голосом сказал старик.

– У тети Тани неважные дела, – проговорила Любаша. – Пришли анализы из города. Нужно срочно ехать в городскую клинику, детально обследоваться, возможно, нужна будет операция.

Лукич сглотнул слюну, кадык судорожно метнулся к подбородку, но он быстро овладел собой:

– Когда нужно ехать?

– Тут такое дело, Сергей Лукич. Сейчас прием ведется по записи. Я записалась от имени тети Тани, ее поставили на очередь. Очередь подойдет только через год, – расстроенным голосом сказала Люба. – Но если за деньги – то можно быстрее.

– Та-а-к, – потянул старик. – А большие деньги?

– Большие, – кивнула Люба.

– А когда это нужно? Ну, эти деньги? – спросил старик.

– У тети Тани максимум три-четыре месяца, а потом начнется необратимый процесс… У меня есть немного. Откладывала на всякий случай, но этого слишком мало, – сказала Люба.

– Будем думать, – махнул рукой старик…

Вот после этого разговора и ходил Лукич сам не свой: виду не показывал, но погода не радовала, и валилось все из рук: прошлогоднюю пачку патронов рассыпал – еле собрал. Двух так и не нашел – куда-то закатились. Ствол винтовки хотел очистить от смазки. Чуть не уронил кормилицу – ходил бы с треснутым прикладом, перемотанным синей изолентой. И сухари в духовке проворонил – сгорели.

– Сама насушу. Иди, занимайся делом, – сказала жена.

– Ты того, Таня, много не суши. Одного мешка хватит, – хмуро сказал Лукич.

– Это почему же? Мне не трудно. Сделаю два мешка, как обычно, – ответила жена.

– Да не суши, сказал, – Лукич хотел беззлобно выругаться, но удержался. Любаша посоветовала пока не говорить Татьяне про операцию. И он невольно сдерживал эмоции, чтобы случайно не разболтать. – В этом году уйду на месяц.

– А что так? – напряглась жена.

– Хочу потом, до весны, съездить в город, посмотреть, как там наш Вовка устроился, – соврал Лукич.

– А-а, ну так бы и сказал, – выдохнула жена.

Деревня, где осел, казалось, навсегда Лукич, когда-то, еще до переезда его к Татьяне, было селом. Родоначальники села были дед Татьяны с тремя родными братьями. Потом, когда уже расчистили поляну в глухой девственной тайге и срубили первые дома, за первыми поселенцами потянулись сюда три родные сестры и родители деда. Прадед и прабабушка Татьяны были уже в годах, но еще крепкие, работоспособные. А переселялись в Сибирь из России из большого села Болгуры, что в Воткинском уезде Вятской губернии. Почему так называлось село – точно никто не знал: одна из версий – из-за холмов, которые окружали село и которые называли «бугры»; вторая – по названию речки, протекающей рядом, – Болгарки.

Лукич, в студеные зимние вечера, грея спину у печи, любил поговорить с зашедшим в гости старшим родственником жены о прошлой жизни и в Таежном, и в России, а потом поразмышлять об этом. Он склонялся к последней версии названия «Болгуры», потому что где-то читал, что там, до переселения на реку Дунай, жили болгары – тюркское племя: смуглые, широкоскулые, крепкие. Это уже там, на Дунае, они смешались с белокурыми славянами и стали светлыми, голубоглазыми, пока турки их не покорили.

Лукич, глядя на свою Татьяну, крепкую, смуглую – солнечный загар к ней приставал почти мгновенно и держался долго, всю зиму, с широкими скулами, которые не портили ее красоты, с темно-русыми кудрявыми, особенно по молодости, длинными густыми волосами, но с голубыми, как июньское чистое небо, большими глазами, – склонялся к тому, что его Татьяна и село Болгуры и речка Болгарка имеют непосредственное отношение к жившим когда-то в тех краях болгарам.

Он как-то попытался поговорить с женой на эту интересующею его тему:

– Скажи, Тань, а вот там, у вас в России, на вашей речке, правда, в древности жили болгары?

Жена, немного удивившись вопросу – как глубоко муж копает в прошлое, спокойно отвечала:

– А кто его знает. Может, и правда. Но в Болгурах – бабушка мне рассказывала – жили одни русские, крещеные православные. Имена и фамилии у них тоже были русские. В основном от названия места: мы все из Бобылей. Место – Бобыли. И фамилия у нас Бобылевы.

– А бабка-то откуда знает. Она же здесь замуж выходила? – спорил Лукич.

– Да, здесь. За моего деда Костю Бобылева, но она и сама сюда приехала из Болгур.

– Родственница, что ли? – задавал вопрос Лукич.

– Ну почему родственница. Село-то большое было. Вон сколько народа оттуда в Сибирь переселилось.

Сам Лукич не мог похвастаться такой богатой биографией семьи. Мало знал. Знал только, что его предки испокон веков жили здесь, в этих краях. Охотились, рыбачили, собирали кедровый орех, грибы, ягоды, сеяли рожь, пшеницу, овес, держали скот, лошадей, разводили пчел… Испокон веков, по мнению Лукича, значит еще до Ермака. Выражение «испокон веков» нравилось Лукичу, и он, хотя и редко, чтобы не затрепать тему, любил начинать рассказ, сидя у костра или у буржуйки в избушке, о том, как появились его предки в этих краях:

– Испокон веков мои деды и прадеды здесь жили. Пришли по рекам на легких шустрых таких лодках ушкуях аж с самого Новгорода Великого. Ушкуи перетаскивали из реки в реку через водораздел, через Урал. Весь скарб переносили тоже на руках и катили вниз по течению, а где и надо, и вверх – лодка-то легкая, говорю, глубоко не сидит в воде, да и пассажиры, если течение уж совсем сильное, или там перекат-порог, могут и по берегу прогуляться, а лодку на веревке тянуть, – рассказывал Лукич, прикуривал от головешки новую беломорину. – Здесь женились на местных девушках-остячках. А остяки – это коренные жители Сибири: охотники, рыбаки. И лучший друг у них лайка да олень, – последнее разъяснение вставлялось, если у костра или в избушке вдруг находился гость из города. Свой, конечно. Чужие здесь не водились – тайга не терпит чужаков. Но не местный. – А потом уже, через годы, – продолжал, не торопясь, Лукич, – по протоптанным тропам сюда перегоняли и скот, и лошадей, и семена с плугами и прочими полезными приспособлениями перевозили. Все постепенно. Ведь чтобы пешком или на телеге сюда добраться, требовались годы.

Лукич рассказывал не спеша, с паузами, чтобы слушатели прониклись услышанным, могли мысленно представить картину. Да и спешить было некуда, и никто не отвлекал: кругом тайга, горы, звезды и тишина, разрываемая редким треском горящей древесины да уханьем и гоготанием таежных птиц.

Деревня жены, под названием Таежная, не была для Лукича чужой. И причины было две: первая, что вот уже пятый десяток лет, как женился на Татьяне, так и живет здесь, а вторая – его родная деревня Огневка находилась в пяти километрах от Таежной. Нужно было перейти ручей, впадающий в речку Таежную, потом взобраться на пологий лысый, как говорят в Сибири, пригорок, а потом вниз километра еще три к подножию высокой, но тоже пологой, горы, поросшей тайгой. Вот эта пологость горы и сыграла злую шутку с родовой деревней Лукича. Пришли лесорубы, образовали леспромхоз и начали валить стройные ели, благородные кедры, крепкие лиственницы, а чтоб не мешали, и березы. А рябину и черемуху, росшую у подножия, вдоль ручьев, рубили и бросали под колеса лесовозов, которые буксовали в сырую погоду. Лесовозы оставляли глубокие раны-колеи, уничтожая брусничник, поднимались чуть ли не до половины горы, а к ним гусеничные трактора стальными тросами стаскивали бревна. И хотя после лесорубов оставался молодняк: молодые елочки, кедры и лиственницы, и черемуха отрастала, но требовались годы и годы, чтобы тайга восстановилась, чтобы вернулись и птица, и зверь, и чтобы брусничник затянул нанесенные земле раны.

Несколько лет назад, когда Лукич уже отохотился сезон, сдал пушнину в заготконтору, представитель которой принимал товар тут же в охотобществе, отчитался перед охотобществом и, соответственно, имел приличные деньги, купил щенка восточносибирской лайки. Щенок был с хорошей родословной: родители – золотые медалисты различных соревнований и выставок, а, главное, с отличной репутацией – отец крупный матерый чепрачный кобель, храбрый до отчаянья – не раз сходился в схватке и с медведем, и с кабаном, и лося останавливал. А уж как он однажды отбился от волчьей стаи, рассказывали шрамы на его морде да порванное ухо. Мать, практически белая – только часть уха и головы светло-бежевого цвета, такая же под стать кобелю крупная сука, но с умной, тонкой, как у лисы, мордочкой, – была соболятницей. И охотилась она не так, как большинство собак, по нюху, по ветру, а на слух. И как она могла среди множества таежных звуков, за десятки метров, отличить легчайший цокоток когтей белки, бегущей по веткам высоких деревьев, и охотящегося на нее соболька – никто не знал.

Собаки, что кобель, что сука, были рабочими, вязались редко, и из родившихся десяти-двенадцати обычно щенят оставлялись только самые лучшие пять-семь штук. Слабые, с пятым пальцем или подозрениями на какой-либо другой изъян, безжалостно выбраковывались. Поэтому щенки стоили дорого, но знающие профессиональные охотники не скупились. Знали, что, став взрослой, собака с лихвой отобьет все затраты, и ждали годами своей очереди.

За щенком ездили с двоюродным братом жены – Гришкой. Гришка, моложе Татьяны на двадцать с лишним лет, был большим любителем техники. Своими руками из запчастей он собрал двухмостовый автомобиль-вездеход – «ГАЗ-69».

Хозяин собак загнал родителей в вольер, на полянку, с уже подтаявшим от яркого февральского солнца снегом, выпустил щенят.

– Выбирай, – сказал немногословный хозяин и отошел в сторону.

Месячные щенки, не отвыкшие от заботы матери, сначала робко тыкались мокрыми мордочками друг в друга, опасливо озирались по сторонам. Потом, осмелев, стали разбредаться в разные стороны, дрожа всем телом то ли от страха, то ли от февральского морозца, поскуливали, зовя мать, принюхиваясь к новым запахам. Через пару минут, освоившись с новой обстановкой, один шустрый кобелек, характером, видимо, в отца, отчаянно тявкнул и сделал два прыжка в сторону гостей.

– Вот этого бери, – громко зашептал на ухо Лукичу Гришка.

Лукич внимательно продолжал наблюдать за щенками. Шустрый еще раз тявкнул, подпрыгнул на месте и сделал еще один прыжок в сторону гостей.

– Да бери же его! Он тебя выбрал, – страстно, уже во весь голос, сказал Гришка.

Лукич, словно ничего не слыша, продолжал наблюдать за щенками. Он не спеша рассматривал одного щенка за другим:

«Вот этот симпатичный по окрасу, ровный по темпераменту, но мелковат, скорее всего, – это сука. Вот этот самый крупный, круглый и лохматый, как медвежонок, но, судя по всему, флегматик – лениться будет»… И тут взгляд Лукича задержался на крупном кобельке чепрачного, как у отца, окраса, который спокойно стоял, наблюдая за своими братьями и сестрами.

«Лентяй, что ли?» – подумал про него Лукич, но вдруг поймал щенячий взгляд. – «Да, кажется, ты – умная морда! Умный, но лентяй», – Лукич перевел взгляд на шустрого, который, тявкая, мелкими прыжками уже приближался к Гришке. Гришка присел, вытянул руки навстречу, чтобы схватить щенка, но в этот момент к нему быстрой, но не суетливой походкой решительно подошел чепрачный кобелек, раскрыл пасть с острыми, как иголки, молочными зубами и молча схватил шустрого сверху за шею, прижав его к протаявшей земле.

Гришка замер от легкого удивления, Лукич, еле заметно улыбнулся, сделал пару шагов и занес ладонь над чепрачным. Тот без страха продолжал удерживать шустрого, но взгляд перевел на Лукича. Не на руку, занесенную над ним, а в глаза.

– А ну-ка иди сюда, умная морда, – ласково сказал Лукич и, взяв бережно за холку, поднял щенка. – Кобелек, – удовлетворенно произнес Лукич, еще раз внимательно осмотрел щенка с головы до лап, расстегнул две пуговицы овчинного полушубка и засунул его за пазуху.

– Выбрал, значит? – спросил по-деловому хозяин.

Лукич молча отсчитал обговоренную сумму денег, протянул хозяину. Тот пересчитал деньги, сходил в дом, принес родословную на щенка.

– Имя впишешь сам. За щенка не благодари сейчас. Вспомнишь добрым словом, если вырастет хороший помощник… Ну все, покедова, – и хозяин принялся собирать разбежавшихся щенков.

К дому Гришка подвез Лукича уже вечером, когда яркие звезды, как дорогие бриллианты, рассыпались на черном небе и к которым от земли устремился нагретый за день солнцем воздух. И на землю опустился ледяной, возможно, из самой стратосферы, воздух, от которого трещал лед на реке и на озере и от которого трещали замершие деревья.

Но у Лукича за пазухой было тепло, и теплый живой комочек крепко спал, набираясь сил для будущей суровой жизни, лишь изредка вздрагивал и поскуливал, тоскуя по матери и братьям, еще не понимая, что для него начинается новая жизнь. И для Лукича и его семьи тоже начиналась новая жизнь, с новым членом семьи.

Собак у Лукича до этого щенка было много. Они были разные и по окрасу, и по темпераменту, смелые и трусливые, кобели и суки, любящие охоту и не очень. В основном лайки, но были и две овчарки. Хорошие были собаки, но какие-то, что ли, временные, не приходившиеся ко двору: одна лайка – чисто белая, красивая, сильная, как лань, соболятница, угодила под грузовик; две или три, в том числе немецкая овчарка, погибли от чумки; одного молодого кобелька в тайге порвали волки. Одним словом, не везло Лукичу с собаками. А к этому маленькому теплому комочку за пазухой у Лукича почему-то сразу прикипело сердце.

«Старею, наверное», – подумал Лукич. Он шел по очищенной дорожке к дому, бережно прижимая рукой полушубок под сердцем. Так, чтобы щенок не соскользнул вниз, не выпал на мороз. Также аккуратно, стараясь не топать на крыльце, он открыл дверь дома и вместе с белыми клубами морозного воздуха вошел внутрь.

Жена из кухни выглянула в коридор, хотела что-то сказать, но Лукич поднес палец к губам: «Тихо».

– Что такое? – шепотом спросила жена, выйдя в коридор.

В коридоре зависла загадочная тишина – обычно, если кто-то заходил в дом с улицы, начиналась суета, оживленные разговоры. На эту загадочную тишину из комнаты вышел младший сын Вовка и по молчаливому, но счастливому выражению лица отца понял, что-то сейчас произойдет интересное, и он прямо босиком по прохладному в коридоре полу пошел к родителям.

– Что? – улыбаясь, спросил Вовка.

– Тс-с, – шепотом произнес Лукич, – он спит.

– Кто?! – уже не в силах сдерживаться от любопытства, воскликнул Вовка.

Оттопыренный на груди Лукича полушубок зашевелился, раздалось поскуливание, и через расстегнутое отверстие просунулась мордочка.

– Папа! Это наш?! Как его зовут? – затараторил от радости Вовка, одновременно пытаясь погладить щенка.

– Ну, а это мы сейчас и решим, – сказал Лукич, расстегнул полушубок и опустил щенка на пол. Щенок заскулил еще сильнее, тут же присел и напрудил на пол лужу.

Щенку дали имя – «Самур». То ли потому, что так звали овчарку, служившую на погранзаставе, о которой было написано в книжке, которую читали всей семьей, то ли от слова «самурай» – черные брови щенка очень напоминали брови самурая из японского фильма. Про книжного героя вскоре все забыли и звали щенка, когда хотели похвалить, уважительно: «Самурай».

Охотничий участок промыслово-охотничьей артели Лукича с Вовкой находился в пятнадцати километрах от Таежной. Гришка уверенно и с наслаждением вел свой восьмиместный «ГАЗ-69», собранный из запчастей. Каждую деталь автомобиля он держал в руках, отмывал бензином, смазывал, если была необходимость, покрывал суриком в несколько слоев, а потом красил в жаркий день на солнце вертолетной краской. Гришка был уверен в своем старом, выпущенном еще в далеком шестьдесят третьем году прошлого столетия, «Бобике», как он ласково называл свой автомобиль. Впрочем, старой была лишь рама, часть двигателя, который он уже дважды перебирал, да часть обшивки: капот, передние крылья, да две передние двери. Уверен, как в себе самом, и знал, что «бобик» не подведет: двухмостовой; все колеса ведущие. Для него не страшны ни бездорожье, ни ручьи, ни пологие горы, ни грязь, ни слякоть. И рессоры Гришка поставил на него от грузовика, чтобы смело можно было грузить тушу, пусть и разделанную, и марала, и лося. А уж сколько в «бобик» входило горных коз или кедрового ореха, ягод, грибов? Благо, что впереди было два полноценных сиденья: водительское и пассажирское, а остальные – узкие откидные – вдоль бортов. И вся середина салона была свободна для груза.

Гришка, как пилот большого воздушного лайнера, с высоты своего маленького вездехода посматривал на окружающие лысые горы, сбрасывал газ, когда машина катилась под гору, и давил на газ, когда «бобик» медленно, но уверенно взбирался на очередной перевал.

Лукич молча смотрел в боковое окно и думал о том, что здесь когда-то, еще не так давно, стояла вековая тайга. Дед Татьяны с крыльца своего дома стрелял летевших на юг гусей, а за околицей, в каких-то ста метрах, можно было встретить и лося, и кабана, а чуть подальше, метрах в пятистах, у деда с братьями были оборудованы солонцы, где стреляли маралов да горных коз. А потом рубили лес на дома, березы на топку печей, расчищали участки под пшеницу, картошку. Новой поросли не давал взрасти скот, который выпасали на пригорках, а когда скотину перегоняли на луга вдоль рек, здесь пасли домашних коз и овец. А потом в его Огневке появился лесхоз, который и здесь поработал на славу.

– А что Вовка, в этом году не пойдет в тайгу? – прервав молчание, спросил Гришка.

– Ты у него спроси, – сделав паузу, ответил Лукич. И чтобы не показывать расстроенное лицо, обернулся назад. Собаки, лежавшие на полу рядом со скарбом, как по команде сразу вскочили на лапы, заскулили от нетерпения, от предчувствия праздника, наступающего для них. – Да цыть вы! – прикрикнул на них Лукич.

– Спрошу, обязательно спрошу, когда поеду в город, – пригрозил Гришка.

«Бобик» в очередной раз надсадно загудел, поднимаясь в гору. Лукич начал считать мешки с провизией, теплыми и сменными вещами, другими необходимыми для длительного проживания в тайге вещами, посмотрел на зачехленные, лежащие поверх мешков, винтовки, большой нож с наборной ручкой, больше похожий на спартанский меч, которым можно и толстые ветки рубить и медведя, при случае, насквозь пропороть.

«В этом году мешков меньше», – подумал с горечью Лукич и повернулся вперед.

Впереди, уже совсем близко, вставали высокие горы с крутыми склонами, поросшими вековой тайгой.

«Бобик», надрывно гудя, медленно, но упорно полз по старой колее, пробитой большими колесами трех мостовых лесовозов. Машину бросало из стороны в сторону, но до определенной амплитуды – колея не давала съехать под крутой уклон в лог, где текла горная речка. «Бобик» местами проваливался хоть и в подмерзшую ночью, но все равно рыхлую изъезженную в прошлом почву, садился на мосты. Тогда Гришка сдавал назад и с разбегу пытался выскочить на возвышенное межколейное пространство. Когда это удавалось сделать, он медленно, на пониженном дифференциале, боясь, что машина может опрокинуться в лог, вел автомобиль колесами по обочине, а потом, для безопасности, опять спускал «бобика» в колею.

Лукич жилистой рукой крепко держался за металлический поручень, расположенный перед ним на панели под лобовым стеклом и внимательно, словно мог этим помочь Гришке, смотрел на дорогу.

«Кажется, кроме наших летних следов, когда мы завозили непортящиеся продукты: сахар, крупы, муку; да заготавливал дрова на зиму для избушки, чужих следов нет», – думал он. А сердце уже радостно, от предвкушения предстоящего охотничьего сезона, начинало учащенно биться, гоня ко всем клеткам тела насыщенную таежным кислородом кровь.

– Ну все, дальше не пройдет, – сказал Гришка. На небольшой ровной площадке он развернул автомобиль, заглушил двигатель. Наступило звенящее тишиной мгновение. Оно после часового монотонного надрывного рычания трудяги-«бобика» казалось вечным, как сама вселенная. И даже собаки замерли, не скуля и не просясь наружу. И тайга стояла притихшая, в ожидании чего-то.

И вдруг все пришло в движение: щелкнул дверной замок, второй; скрипнув, распахнулись обе передние двери; через наклоненное вперед пассажирское сидение собаки выпрыгнули из машины и, радостно лая, бросились в тайгу. И тайга сразу откликнулась голосами затрещавшей сороки, предупреждающим карканьем серой вороны, далеким телеграфным переливом дятла.

Гришка потянулся, хрустя уставшим позвоночником, вдохнул полной грудью таежный воздух, оглянулся – куда же эти нетерпеливые шайтаны рванули, и не спеша подошел к задней дверце машины, открыл ее и начал вытаскивать мешки, складывать на чистую пожухлую траву.

Лукич, тоже посмотревший вслед убежавшим собакам, начал помогать ему вытаскивать из машины мешки, нож и винтовки.

– И зачем тебе столько собак, Лукич? – завел старый разговор Гришка. – Отдал бы одну мне.

Лукич не хотел спорить с Гришкой перед расставанием, молча складывал мешки один на другой.

– Ну вот, кажись, ничего не забыли, – сказал Гришка, заглянув в салон автомашины. – А теперь, самое главное! Когда тебя, Лукич, забирать?

Лукич расстегнул верхнюю пуговицу черной телогрейки, через растягивающийся шерстяной воротник свитера просунул руку под свитер, из нагрудного кармана рубашки достал целлофановый пакетик, в котором лежали разрешения на винтовки, охотничий билет, лицензия на охоту, договор между артелью и охотобществом. Он аккуратно развернул целлофан, достал из пакета четыре листка от отрывного календаря, снял колпачок с шариковой ручки.

– Вот, это твой календарь, – сказал Лукич, протягивая Гришке два листка.

– А зачем два-то? – не сообразил Гришка.

– Один – за октябрь, второй – за ноябрь. Отмечаем кружочком сегодняшнее число – девятнадцатое октября, – Лукич ручкой обвел число. – Это прибытие. А теперь убытие – двадцатое ноября, – Лукич опять обвел кружочком число, а рядом поставил восклицательный знак.

– Я не понял, Сергей Лукич! Ты что, уходишь в тайгу всего на месяц?

– Да, в этом году так. Дела кой-какие надо будет решать. В город ехать. Не до охоты, – вздохнул Лукич.

Гришка внимательно посмотрел на Лукича, сделал паузу:

– Ты же знаешь, я в любое время могу приехать. Завтра Семена заброшу, а потом свободен.

Лукич молчал.

– На охоту я не иду. Как без собак охотиться? На капканы? Неинтересно. Да и страшно одному, без собак-то, – сказал Гришка.

У Лукича с того дня, как он узнал о болезни жены, копилась обида и раздражение на этот несправедливый, по его мнению, мир, на Вовку, который бросил и родителей, и Любашу, и охоту ради сладкой городской жизни, и на Гришку, который каждый раз, когда они оставались одни, заводил разговор о собаке, и он сорвался:

– Ну кто тебе, Гришка, что-то должен?! За то, что ты меня привез-увез, получаешь два соболька! Знаешь, сколько стоит соболёк?!

– Знаю. Я же их продаю в городе, – проболтался Гришка. – Покупаю запчасти, бензин…

– И с Семена возьмешь: привез-увез – два, и поклажу поможешь перетащить к избушке – еще один. А он же инвалид!

– Кто? – тупо переспросил Гришка.

– Пыхто! У Семена ног же нет.

Наступила пауза. Слышно было, как где-то вдалеке лаяли собаки: «Загнали кого-то», – отвлеченно подумал Лукич.

– А, что с тобой говорить, – махнул рукой Лукич. – Хорошую собаку нужно самому растить. Брать щенка и растить.

– Я же брал, ты знаешь.

– И где он?

– Повез в тайгу, когда ему было полгода, хотел натаскать его на белку, другого зверя, выстрелил – он от страха сгинул в тайге. Аж сучья трещали, – огорченно сказал Гришка.

– Вот, – уже успокаиваясь, сказал Лукич. – Бить не надо собак, чтобы страха у них не было.

– Я и не бил. Пару раз огрел прутом, когда он мои туфли, едри-твою-мать, сгрыз.

– Не разбрасывай обувь где попало. Разговаривать надо со щенком, учить, защищать, – Лукич уже почти успокоился, – на – ручку, отмечай календарь.

2

Вовка с Любашей были знакомы с рождения. Татьяна, жена Сергея Лукича, и Полина, почтальонша Таежной, были доставлены в роддом на одной «буханке» – так называли пассажирский на десять мест «УАЗ». И лежали Татьяна с Полиной в одной предродовой палате. Правда, рожать увезли Татьяну на три дня раньше.

Через три дня родила и Полина, но ее почему-то после родов перевели в другую палату, поэтому Татьяна и Полина встретились через пару дней, когда разрешили им уже вставать с кровати и выходить в коридор. Вот тогда-то Вовка первый раз и увидел Любашу.

– Ну, как там наша невеста? – улыбаясь, спросила Татьяна.

Полина откинула пеленку с личика малышки, гордясь своей первой дочкой, улыбнулась.

– Красавица! Тфу! Тфу! Тфу! – шутливо, чтобы не сглазить, поплевала Татьяна.

– А как наш женишок? – полюбопытствовала Полина.

– А женишок недавно умял целую титю, сейчас спит, – Татьяна показала своего сынишку…

Вовка, конечно, этого не помнил, да и вообще не замечал Любашу. Росли и росли рядом, в одной деревне, на одной улице, потом ходили в одну школу – тогда еще в деревне была школа-восьмилетка. Но все это было как бы в параллельных, не пересекающихся мирах. Но однажды произошел незначительный на первый взгляд случай, который их параллельные миры соединил.

В начале летних каникул, когда, как всегда неожиданно после школьных занятий и домашних заданий, вдруг появилась уйма свободного времени, деревенские мальчишки и девчонки собирались в стайки где-нибудь подальше от глаз родителей. Вот и в этот раз после фильма про индейцев, который смотрели накануне всей деревней на большом экране в старом клубе, кому-то пришла идея посоревноваться: кто лучше метает томагавк, по-местному топор, в дерево.

Мерген и Вовка притащили из дома настоящие топоры с березовыми топорищами, Торба же вытащил из-под рубашки, скрываемый до поры до времени, небольшой металлический туристический топорик. Туристический топорик больше походил на индейский томагавк, и зрители – младшие по возрасту мальчишки и девчонки, рассевшиеся на большом старом бревне, восхищенно зашептались.

– Я буду болеть за Торбу.

– И я! И я! – доносились до Вовки голоса.

Бросили, по-честному, жребий. Мерген вытянул длинную спичку, Вовка – среднюю, Торба – короткую. Значит, первым будет бросать топор – Мерген, второй – Вовка, Торба – последним. Отмерили десять шагов от толстой лиственницы, одиноко стоящей на границе поймы реки.

Мерген картинно, на публику, прицелился, выждал паузу и метнул топор со всего маху. Топор в воздухе несколько раз перевернулся и с силой ударился обухом о кору дерева.

Раздался взрыв смеха.

– Он бы обухом пришиб бы бледнолицего, – кто-то заступился за Мергена.

Пока Мерген ходил за своим топором, публика немного успокоилась.

Вовка встал на исходный рубеж. Топор привычно лежал в руке. Вовка этим небольшим топором уже пользовался несколько лет: рубил сухие поленья на лучину для растопки печи, брал в тайгу, где срубал молодые деревца на колья для палатки, рогатки для тагана. Он был уверен, что его проверенный топор не подведет, и спокойно посмотрел на публику – готова ли она к продолжению соревнования. И лучше бы не смотрел. Потому что зацепился за взгляд Любаши. Он был каким-то особенным, отличающимся от взглядов других девчонок и мальчишек. И пока Вовкина голова непроизвольно начала обдумывать это, его рука запустила в полёт топор. Топор дважды перевернулся в воздухе и ударил лезвием в лиственницу. Но не по центру ствола, а сместившись правее, к самому краю. Сбив кору, топор отрикошетил в сторону. Публика эмоционально ахнула.

– Не считается, – сказал Торба.

Вовка не стал спорить, пошел за топором.

Торба важно выгнул грудь, как индюк, встал на исходную позицию. Все сегодняшнее утро у себя в огороде он метал свой топорик в чурку, потом на шлифовальном станке заточил лезвие, и сейчас он был уверен, что его дефицитный топорик – такого не было ни у кого в деревне – не подведет.

– А дашь потом попробовать? – кто-то из зрителей крикнул Торбе.

Торба посмотрел на зрителей, снисходительно кивнул.

– Один раз.

– Мы за Торбу! – закричал счастливый обладатель обещания.

Торба долго примерялся-прицеливался. Потом зачем-то ногтем построгал по лезвию топорика, проверяя его остроту. Потом еще раз прицелился и бросил. Топорик плавно развернулся один раз в воздухе и острием коснулся прямо середины ствола.

Торба все правильно рассчитал, только не учел одного, что древесина лиственницы очень твердая. Топорик, не удержавшись на стволе, упал.

– Не считается, – сказал Вовка.

Торба зло посмотрел на Вовку.

– Продолжим?

– Продолжим, – спокойно подтвердил Вовка.

Мерген, Вовка и Торба бросили топоры по второму разу. Все топоры попали в ствол дерева. Была ничья. Бросили еще раз. И опять ничья. Публика визжала, улюлюкала, соскакивала с трибуны-бревна, когда чей-то топор попадал в ствол лиственницы. И затихала перед новым броском.

Тогда Торба сделал хитрый ход. Он вынул из-под рубашки навыпуск заткнутый за пояс нож в ножнах.

– А давайте на ножах? – он сделал паузу, прежде чем продолжить фразу: «Участники соревнования Мерген и Вовка дисквалифицированы из-за отсутствия у них ножей. Победа присуждается Торбе!»

Но, к его удивлению, Вовка задрал штанину и из высокого носка достал узкую легкую финку с наборной разноцветной рукояткой, которая была вставлена в мягкий кожаный чехол.

Торба знал эту финку, сделанную из японского штыка. Знал, что она заточена как бритва, потому что металл, из которого она сделана, был очень мягким и потому точилась очень легко, знал, что Вовка таскает ее с собой и в тайгу, и на рыбалку. И еще он знал, что эту финку Вовкин дед привез с японской войны и по наследству передал Вовкиному отцу.

– А у тебя нож есть? – спросил Торба у Мергена.

– Конечно, дома. Я мухой, – ответил Мерген.

Вовка протянул финку Мергену:

– Возьми мою.

– Стоп! – громко сказал Торба. – Это финка не твоя, а твоего отца. – Торба торжествующе посмотрел на зрителей. – Все знают, что эта финка Лукича?

– Лукича! – с неохотой подтвердили зрители. Им хотелось дальнейшего представления.

– А, значит, победа присуждается мне! – торжествующе объявил Торба. И, не делая большой паузы, объявил: – Кто хочет покидать настоящий томагавк – за мной!

Вовка сплюнул:

– Ну и хитрожопый ты.

– Зато – чемпион! – усмехнулся Торба.

Торба ушел. За ним увязалось несколько мальчишек. Но Любаша как ни в чем не бывало продолжала сидеть на бревне. Девчонки, которые хотели было уже устремиться за Торбой, посмотрев на Любу, вернулись на свои места.

Мерген, улыбнувшись, сказал оставшейся публике:

– Продолжим соревнование.

Вовка вынул финку из ножен, положил ее боком на вытянутый указательный палец. Лезвие весило столько же, сколько и рукоятка, поэтому финка спокойно висела на пальце. Потом взял финку за лезвие и, замахнувшись из-за головы, резко ее метнул. Финка словно стрела ударила в ствол дерева. Раздались аплодисменты.

Вовка, подойдя к лиственнице, с трудом, раскачивая ее вверх-вниз, вынул ее из дерева.

Потом финку метал Мерген. Делал он это аккуратно, не сильно, чтобы не повредить наборную рукоятку. Но тоже попадал в цель. После трех безуспешных попыток выявить победителя Мерген объявил:

– Победила дружба!

Зрители стали расходиться. Любаша подошла к Вовке:

– Поздравляю!

– А меня? – засмеялся Мерген.

– И тебя, – улыбнулась Любаша.

– А хочешь тоже попробовать? – спросил Вовка.

– Хочу, – на секунду задумавшись, сказала Любаша.

Вовка отмерил шагами от лиственницы пять метров.

– Вот так, держи за лезвие, – начал показывать Вовка.

Любаша осторожно взяла финку и метнула, броском снизу. Финка мягко вошла в цель.

– Ты где этому научилась? – воскликнул Мерген.

Любаша улыбнулась. А Вовка посмотрел на нее с восхищением.

В шестом классе, в конце учебного года, учитель начальных классов и по совместительству директор школы, тетя Клава, которая была замужем за двоюродным братом Вовкиной матери дядей Гришей, объявила на общешкольной линейке:

– Дорогие ребята, мы прощаемся с вами. К сожалению, наша школа закрывается… – тетя Клава не могла сдержать слез.

И хотя эту новость уже обсуждали всей деревней с начала этого учебного года, девочки не могли сдержать слез. Плакала и Любаша.

После линейки Вовка подошел к ней.

– Вы же все равно уезжаете из деревни – чего же слезы-то лить?

– А как же ты? Как Мерген? Так с шестью классами и останетесь?

Вовка задумался. С одной стороны, учиться в школе надоело. А с другой, – Любаша была права: у абсолютного большинства уже есть аттестаты о среднем образовании или дипломы об окончании профтехучилища, или даже техникума, а у него будет только справка об окончании шести классов. Медведь в тайге, конечно, не спросит об аттестате. Но как-то все-таки стыдно перед окружающими: перед старшими парнями, перед Любашей. Смеяться же будут.

И дома, на домашнем совете решили, что осенью Вовка поедет в райцентр, где продолжит учиться в седьмом классе, а жить будет у маминой сестры. Любаша тоже продолжила учебу в той же десятилетке, но в параллельном классе. Ее матери, тете Поле, от почты дали служебную квартиру в двухэтажке, в противоположном конце поселка, и теперь они учились в разных классах и расходились по домам после школы в разные стороны. Виделись редко, только на переменах, да иногда на школьных вечерах, да в доме культуры, куда каждую неделю завозили новые фильмы.

Этим и воспользовалась Вовкина соседка по парте. Она была отличницей, собиралась после школы поступать в институт. Была симпатичной, такой утонченной, что ли: читала взрослые романы, писала стихи. Вовка, несмотря на его деревенскую стеснительность и «необразованность», ей нравился. Она кокетничала с ним, пыталась ему подсовывать книги для чтения, которые на нее произвели «неизгладимые впечатления», угощала его сладостями.

Вовка брал сладости, от книжек отказывался – «мне бы времени хватило на уроки», слушал ее пересказы этих книжек с интересом. Она ему нравилась. Он ее воспринимал как друга, как старшего товарища. Много знающего и много повидавшего – прошлым летом она с родителями ездила на отдых на море, в Египет. А Вовка никогда не видел даже моря, не то что фараоновских пирамид.

Но однажды, на уроке биологии, этой идиллии в их отношениях пришел конец.

Учительница биологии рассказывала о перелетных птицах, как они без всякой навигации безошибочно находят места своего рождения. За тысячи и тысячи километров, перекочевывая осенью кто в Африку, кто в Индию, а кто в Среднюю Азию, а весной возвращаются обратно, туда, где родились.

– А куда улетают глухари? – спросила негромко соседка.

Вовка удивленно посмотрел на отличницу.

– Куда улетают глухари? – повторила она свой вопрос.

Вовка подумал, что над ним издеваются, и задал встречный вопрос:

– Ты, что, дура?!

Соседка покраснела, зажала рот ладонью, сдерживая рыдания. Из ее глаз покатились слезы.

После окончания уроков Вовка на крыльце школы дождался Любашу. Молча, они чувствовали настроение друг друга без слов, пошли в сторону дома Любаши.

– Завтра вечер в школе, ты придешь? – спросил Вовка.

– А ты? – спросила Любаша.

– Ну если ты придешь, то и я.

Любаша взяла Вовку за руку. И что-то такое родное накатило на него, и спокойная радость разлилась по всему телу, и хотелось вот так идти до самого Большого хребта, до Большой реки и дальше вдаль, за горизонт. За белоснежные остроконечные вершины, на которых круглый год играет своими лучами яркая «звезда по имени Солнце».

Школьный вечер должен был начаться в семь часов вечера, но Вовка пришел на полчаса раньше. Классная руководитель, ответственная за этот вечер, давала последние указания нескольким ребятам – активу класса – по украшению танцевального зала. Среди активистов была и Вовкина соседка по парте. Увидев его, она сделала равнодушное выражение лица, как будто вчера на уроке биологии ничего не произошло. И вообще Вовка ее не интересует. В отличие от того дела, которым она занималась – крепила скотчем большие желтые, бордовые, бледно-зеленые листья из ватмана на стены. Одета она была как обычно в джинсы, футболку, белые кроссовки.

Учительница попросила Вовку взять лестницу и прикрепить к потолку леску, к которой крепились желтые, бордовые, бледно-зеленые листья из ватмана. Вовка за полчаса успел прикрепить с десяток листьев, убрать лестницу в чулан под лестницей, поставить стулья для школьного оркестра. Без пяти минут семь он стоял с другими мальчишками у окна, когда мимо него не спеша, словно давая налюбоваться собой, прошла соседка по парте, переодевшаяся в нарядное бальное платье и туфли на высоких каблуках.

Любаша вошла в зал ровно в семь часов, но Вовка подойти к ней не успел, потому что заиграла быстрая музыка и начались танцы. Любаша стояла у противоположной стены, смотрела на танцующих, чуть заметно улыбалась. Одета она была в скромное, но хорошо сидящее на ее стройной фигуре ситцевое в крупный горошек платьице.

Соседка по парте танцевать быстрый танец не пошла, но раскованно прохаживалась вдоль стоявших у стены ребят, притягивая к себе взгляды окружающих. Наконец, она встала рядом с Любой.

Следующий танец был медленным.

– Кавалеры приглашают девочек! – торжественно объявил в микрофон руководитель оркестра.

Зазвучала мелодия группы «Анималс» «Дом восходящего солнца». Вовка от неожиданности замер – это была их любимая песня с Мергеном, и он почему-то думал, что эту песню знают и поют только они. Почему он так думал? Во-первых, потому что эта песня была очень старой, исполнялась американской группой на английском языке. Во-вторых, потому что они с Мергеном когда-то слышали ее в русском самодеятельном исполнении, но запомнили только обрывки из куплетов, поэтому допридумали слова к этой песне. Пусть и немного нескладные:

«Прошло много лет с тех сказочных дней,
Когда я любил и страдал.
И вот опять наш корабль вдаль
Плывет, чтобы солнце догнать.
И вот впереди остров, а за ним —
Солнце встает. Рассвет.
Япония – мать солнечных лучей —
И их не отнять у нее»…

Что больше всего нравилось Вовке с Мергеном в этой песне – мелодия, похожая на песню «По диким степям Забайкалья», романтические ли слова про корабль, про остров, подразумевая – океан или страна Япония, – все было так далеко от их деревни и так потому романтично, – Вовка не мог понять. Но песня нравилась и пелась ими. Поэтому Вовка и замер от неожиданности и не сразу пошел приглашать на танец Любу. А когда в центре зала уже танцевали несколько пар, он спохватился и быстрым шагом направился к девушке. Когда до Любы оставалось два шага, вдруг что-то бело-розовое воздушное слегка перекрыло ему дорогу. Он непроизвольно кинул взгляд в это нечто бело-розовое воздушное, увидел вопросительный взгляд соседки по парте: «Я? Ты выбираешь меня?!»

Вовка еле заметным движением уклонился от этого облака, взял за руку земную и такую родную Любашу. И они пошли танцевать, а вслед им прозвучало злобно-жалобно:

– Деревенщина!

В июне, когда Вовка сдавал экзамены за восьмой класс, стояла обычная сибирская жара. Но если у себя в деревне Вовка ее попросту не замечал – даже кепку не надевал, когда гулял по деревне или шел с мальчишками купаться на реку, то здесь, в районном поселке, ему, казалось, было невероятно душно, особенно когда нужно было готовиться к очередному экзамену. Лучшее место, которое он нашел для этой цели у тети Зины, у которой он жил на квартире, был сеновал. Сена с прошлого года в нем оставалось немного – нового еще не накосили, и было большое пространство между крышей, покрытой рубероидом и сеном. Это пространство сквозь широкие щели между досок продувалось освежающим ветерком.

Вовка брал с собой тонкое одеяло, стелил его на сено, чтобы не кололось, раскрывал учебник алгебры на нужном параграфе, ложился и начинал постигать не постигнутые в школе упражнения, формулы и прочую кладезь знаний, которые, как ему казалось, никогда в жизни не пригодятся. Было сложно сосредоточиться на таких сложных материях, и любая муха, пролетевшая мимо, могла сбить с учебного процесса. Но на сеновале было хорошо. И Вовка вникал в сложный предмет, а когда мозг уставал, просто лежал на спине, смотрел в потолок, осторожно мечтая, что скоро окажется дома. Но эту мечту он гнал от себя прочь, потому что вслед за ней появлялось щемящее чувство – он наскучался по своему дому, по родителям, по Самуру, по Большой реке, по Большому хребту, по тайге. И ему становилось невмоготу, и появлялось еле преодолимое желание – немедленно уехать в Таежную.

Накануне экзамена к тете Зине пришла Любаша. Она добросовестно, как большинство девушек, училась в течение всего учебного года, да и к экзаменам готовилась не в последний день, поэтому немного повторив предмет с утра, она решила развеяться и попроведовать Вовку.

– Он на сеновале, зубрит с утра, – улыбаясь, сказала тетя Зина. Она знала Любу с самого рождения, видела, как она растет. Поэтому, окинув внимательным взглядом гостью, подумала: «Совсем стала взрослой девушка». И, когда Люба уже входила в открытые ворота сеновала, добавила: – Через полчаса будет готов борщ. Я вас позову.

– Спасибо, тетя Зина, но я сыта, – сказала, обернувшись, Люба.

– Зато Вовка от этой алгебры голоден, как волк, наверное, – засмеялась тетя Зина.

Вовка, услышав разговор, откинул учебник, на четвереньках подошел к лестнице на сеновал, протянул Любаше руку. И ему вдруг стало все равно: сдаст он или завалит этот экзамен? И вообще, получит ли он аттестат о восьмилетнем образовании? У него была Любаша! У него будет скорая встреча с тем, что он больше всего любит! И настроение у него от этих мыслей стало веселым.

Он плавным, но сильным движением подхватил Любашу, бережно, но все-таки бросил ее плашмя на одеяло. Засмеялся. Любаша от неожиданности возмутилась:

– Да ты чего?! – шлепнула его ладонью по плечу. И сама непонятно чему рассмеялась. Они начали обмениваться шутливыми шлепками. Вовка поддавался, уворачивался, Любаша схватила его за запястья рук, прижала его своим телом. Сквозь тонкую материю платья Вовка почувствовал упругую девичью грудь, набухшие соски, разгоряченное девичье тело, чувствовал на своем лице ее прерывистое дыхание. Любашины губы были совсем рядом с его губами, и он нежно их поцеловал. И этот поцелуй был уже не таким целомудренным, какими они обменивались по дороге домой из школы. Когда поцелуй, длившийся счастливую вечность, прервался, Любаша сама поцеловала Вовку. И было в этом поцелуе столько доверия, столько откровенной любви, что Вовка полностью растворился в нем, забыв о себе, о времени, обо всем на свете.

– Борщ готов! – вернуло их на грешную землю.

Они спустились с сеновала. Тетя Зина, взглянув на их раскрасневшиеся лица, на лучившиеся любовным светом глаза, деликатно отвела взгляд.

«Вот оно – счастье!» – подумала она и, приотстав, поплевала через плечо, потом незаметно перекрестила Вовку с Любашей.

– Храни вас Господь!

3

Когда гудение отъезжающей машины стихло вдали, на Лукича, словно запоздавший осенний лист, плавно опустилось чувство одиночества. Лукич оглянулся по сторонам, немного постоял, прислушиваясь к тишине, – даже собаки перестали лаять, взглянул на серое небо с низко плывущими облаками – подумал: скоро пойдет первый снег. Пообвыкнув к забытому ощущению – последний раз в тайге он был почти два месяца назад, Лукич подошел к мешкам, взял нож, вытащил его из ножен, взглянул на острый заточенный конец, провел ногтем по лезвию, которое он точил накануне вечером. «Не бритва, конечно, но сойдет», – удовлетворенно подумал Лукич. Опять взглянул на небо и заспешил, засобирался: расстегнул широкий ремень, державший стеганые толстые штаны, продернул его в ножны, застегнул ремень; снял чехол с карабина, сунул чехол в мешок. Достал обойму патронов 7,62 калибра, зарядил карабин. Один патрон загнал затвором в ствол, плавно, придерживая двумя пальцами, спустил ударный механизм – страховка от случайного выстрела, надел карабин за спину, перекинув ремень через голову; расчехлил мелкокалиберную винтовку, из пятидесятиштучной пачки достал один патрон 5,6 калибра, клацнул затвором, вставил патрон, вогнал его затвором в ствол, перекинул ремень винтовки через голову – получилось крест-накрест с карабином. Огнестрельное оружие за спиной стесняло движение, но придавало обычную уверенность.

Собаки опять залаяли где-то вдали. Лукич, сгибая ноги в коленях и немного наклоняясь вперед, взял мешок с сухарями – он был самым легким из всех, – секунду подумав, разместил его под левую мышку. Второй – потяжелее – обхватил правой рукой и мягко, бесшумно ступая по еле заметной тропке, идущей вдоль заросшего, еле различимого следа от гусеничного трактора, зашагал в гору. Гора была пологой, но все же горой, и с непривычки Лукич быстро выдохся. Пройдя шагов сто, он опустил мешки на желтую траву, привычно сунул руку в карман телогрейки за папиросами. Пачка беломора была новой, нераскупоренной, и Лукич вспомнил, что утром обещал себе, что не закурит, пока не доберется до избушки.

Собаки уже лаяли где-то на той стороне речки. Там была влажная низина – кабанье место – кабаны там любили рылами добывать сочные коренья, а чуть повыше, у подножия высокой крутой горы, обитали колонки.

Лукич не стал звать собак, набегаются – сами придут, а пошел назад за оставшимися мешками.

Так, делая ходку за ходкой, перетаскивая все мешки сначала до одного места, потом до другого, примерно за полтора часа Лукич поднялся на пологий перевал, где решил немного передохнуть. На этом перевале когда-то, несколько десятилетий назад, заканчивались лесоразработки, а проще – лесоповал. За десятилетия тайга затянула нанесенные ей раны, земля покрылась молодой ровной и уже высокой порослью из лиственниц, елей и кедров. Густая поросль равномерно покрывала обе стороны пологой горы, сам перевал шириной метров двести в этом месте и по всей длине горы, уходящей к главному хребту, высшей точкой которого была лысая гора. Поросль на перевале росла островками: островок елей, островок жмущихся друг к другу кедров, а между ними – лиственницы. И если бы не лиственницы с поредевшими, полуосыпавшимися желтыми кронами, глазу невозможно было бы проникнуть сквозь густую зеленую в любое время года плотную завесу ельника и кедрача, проникнуть вдаль, чтобы увидеть и лысую вершину, и заболоченную низину, через которую предстояло идти Лукичу к высокому и крутому хребту, вытянувшему с юга на север на десятки километров. Хребет, за исключением лысой горы, сплошь был покрыт коренной многовековой тайгой, нахоженных человеком троп, а тем более дорог на нем не было – были только еле заметные звериные тропы, но почти у самой вершины хребта, с юго-восточной стороны, находилась их с Вовкой избушка.

Лукич сел на старый, но еще крепкий пенек, рядом с которым росла огромная, чудом уцелевшая от бензопил и топоров лиственница, с восхищением метнул свой взгляд по толстому, в два обхвата, стволу ввысь, где крона с золотыми иголками, казалось, подпирала низкое серое небо, по привычке сунул руку в карман телогрейки за папиросами, достал пачку беломора, надорвал угол и, тряхнув пачкой, схватил губами выскочившую папиросу.

В это время на полянку, где отдыхал Лукич, выскочили собаки. От них веяло веселым охотничьим задором, энергией и радостью. Сначала Самур, затем Гроза, последняя Угба поочередно подбегали к хозяину, ласково и с упреком: «Ну, что ты?! Мы тебе столько добычи нашли, лаяли, лаяли, а ты даже не подошел!» – тыкались мордами в руки Лукича, лизали, отбегали к мешкам, нюхали их. Потом Самур и Гроза опять рванули со всех ног в чащу, теперь уже в правую сторону от Лукича, по пологому перевалу, а молодая сука Угба лениво плюхнулась у ног хозяина.

Собаки вернули Лукича с неба на землю. Он сунул папиросину назад в пачку, встал с пенька, взял под мышки два мешка и начал спускаться с перевала в низину. Угба неохотно поднялась с мягкого брусничника и, вихляя высоким крупом, поплелась вслед за Лукичом. Идти под гору с грузом было гораздо легче, и Лукич за несколько ходок, всего за полчаса, перетаскал весь скарб в низину.

Низина была заболочена речкой, которая текла с большого хребта и здесь, разливаясь, теряла свое русло, равномерно распределяя свою воду по большой плоской территории. Воды видно не было, но вся почва была пропитана, как губка, влагой, и стоило лишь наступить – появлялась вода. В низине, кроме кочек и травы с сочными кореньями, росли лишь редкие водолюбивые елочки. Но и для них было слишком много влаги, от переизбытка которой они были низкорослы, искривлены и недолговечны. Стоило только стволам и веткам набрать вес, как они падали – хилые корни, цепляющиеся лишь за ненадежные кочки, не могли удержать их.

Лукич смотрел на низину, которую предстояло преодолеть, на круто вздымающийся вверх хребет. Отсюда до избушки оставалось километра четыре – по цивилизованным меркам ходьбы-то всего минут на сорок, а по здешним – часа два, а с учетом того, что за один раз он мог унести всего два мешка, – требовалось в три раза больше времени.

Лукич посмотрел на небо – может, все же распогодится и снега не будет, но по всем признакам скоро посыплет, и Лукич заспешил, схватил мешок, но в это время Угба, ушедшая вихляющей походкой вперед, вдруг тявкнула, потом еще и еще раз.

«Чего это она разлаялась?» – удивленно подумал Лукич про чересчур молчаливую, неудачно-ленивую собаку. Тихо опустил мешок на пожухлую, обильно посыпанную желтой лиственничной хвоей землю, снял из-за спины мелкокалиберную винтовку, вышел из-за деревьев на открытое пространство низины. Угба стояла у искривленной елки. Лукич, глядя внимательно под ноги, стараясь наступать на кочки или полусгнившие стволы деревьев, подошел к елке. Собака, оглянувшись на Лукича, совсем не по-таежному завиляла хвостом, обращая больше внимания на хозяина, а не на добычу.

Лукич стал внимательно осматривать ель, начал с верхушки, куда обычно пытаются подняться, прячась от собак, белки. Никого не увидел, скользнул по стволу дерева вниз – опять никого не увидел. Хотел было уже ругнуть собаку, назвав ее «пустолайкой», но вдруг увидел легкое движение еловой ветки. Вскинув винтовку, Лукич сделал шаг в сторону, в разрез прицела попал глаз-бусинка молодого соболька. Он без абсолютного страха смотрел на Лукича – видимо, человека видел в первый раз. Лукич усмехнулся, опустил винтовку, полюбовался еще с рыжеватой – со временем будет темно-коричневой – шерсткой, умной острой мордочкой соболька, в пасти которого скрываются острые, как бритвы, клыки, которые позволяют такому небольшому и милому с виду зверьку охотиться не только на белку, но и на кабаргу, косулю и горную козу.

– Поживи еще, – миролюбиво сказал Лукич и потрепал за ухом собаку. – А ты у меня, оказывается, соболятница. Молодец!

Угба от радости, что ее похвалили, боком повалилась на хозяина.

Когда Лукич перенес всю свою поклажу через заболоченную низину, из нависших над землей серых туч стали падать первые снежинки. Они медленно кружились, не таяли, долетали до земли и робко – ведь они такие маленькие, а земля и все, что на ней есть, такие большие, стали покрывать все окружающее пространство. День, который катился к вечеру и уже сумрачно потемнел, вдруг из-за этого белого кружения стал светлее, и настроение у Лукича успокоилось. Беспокойство, что придется добираться до избушки в темноте, покинуло его, и тому причиной был не только снег, но и то, что Лукич пересек границу своего охотничьего участка. Граница проходила как раз по заболоченной низине и, конечно, была условной: та территория, где начиналась тайга, по которой они с Гришкой ехали на пониженной передаче, место, где Гришка его выгрузил, пологий перевал и весь левый берег речки, вытекавшей из болота, была ничейной, но так как она была близка именно к его участку, давало фактическое право его артели охотиться и на той территории.

На своем участке Лукич почувствовал себя практически как дома. И действительно, до избушки оставалось каких-то два с половиной километра, а мешки с вещами, если не будет сил, можно оставить до утра, подвесив их на ветку дерева, повыше от земли, чтобы никакой зверь не испортил и не утащил в свою нору.

А снегопад набирал силу, покрывая девственным белым цветом заболоченную низину, скрывая следы Лукича и его собак, как бы отрезая на целый месяц его самого и его помощников от остального суетливого мира, всецело погружая в иной, таежный мир.

К избушке Лукич добрался уже в полной темноте, и хотя было всего около восьми часов, по цивилизованным меркам – вечер, здесь, в тайге, из-за туч не светили ни звезды, ни луна, а идущий снег скрадывал все звуки, и даже редкий теперь – собаки тоже набегались – лай не тревожил заснувшую глубоким зимним сном тайгу.

Когда Лукич принес к избушке первые два мешка с сухарями и продуктами, у него появилось огромное желание затопить буржуйку, чтобы, пока он перетаскивает оставшиеся четыре мешка, печка нагрела и просушила накопившуюся за два месяца сырость. Желание было таким сильным, что когда он, убрав подпиравшую входную дверь палку, распахнул дверь и, пригнувшись – дверь была невысокой, вошел внутрь, руки непроизвольно начали расстегивать верхнюю пуговицу телогрейки, а тело самопроизвольно удобно разместилось на поперечной доске, которая являлась упором для продольных досок, образующих широкие, во всю ширину избушки, нары, которые Лукич называл, на домашний лад, кроватью, как бы подчеркивая этим, что таежная избушка является его желанным, по-своему уютным, вторым домом.

«Ну нет, – сам себя остановил Лукич. – Рано расслабляться», – он с усилием воли встал, застегнул пуговицу на телогрейке, наклонившись, вышел из избушки, закрыл дверь, опять подперев ее палкой, поднял мешки, которые лежали перед входом на снегу и, откинув матерчатый полог, закрывавший вход в пристройку, где под навесом была поленница из березовых и еловых дров, стояли два больших квадратных бака из оцинкованного железа, которые были закрыты плотными железными крышками, чтобы ни одна мышь, ни одна птица не могли расхитить продуктовые запасы. Мешок с сухарями он целиком подвесил под самую крышу, зацепив за большой, специально вбитый для этой цели, гвоздь. Второй мешок Лукич развязал с трудом, подковырнув ножом, открыл крышку железного ящика и в полной темноте, на ощупь, стал перекладывать из мешка в заполненный только до половины ящик продукты: пару банок сгущенки, большой пакет сухофруктов, две палки полукопченной колбасы, булку белого хрустящего хлеба, пять пачек сливочного масла, две пачки черного индийского чая и две большие плитки прессованного китайского зеленого чая, большой пакет сухого молока. Ощупав рукой края ящика, чтобы крышка не порвала пакеты, аккуратно закрыл ящик крышкой. Полегчавший мешок с остатками продуктов, патронами, свечками, спичками и другими важными для отшельнической жизни вещами также подвесил под самый верх навеса.

Перешагнув широкую доску, отделяющую внутреннее пространство пристройки от тропки, Лукич хотел опустить откинутый полог, но Угба, не отходившая после низины от хозяина, перевалила, словно это был большой перевал, через доску и улеглась на отполированный за годы плоский камень, который являлся полом пристройки.

– Отдыхай, – сказал Лукич, опустил полог и пошел по тропинке из своих же следов назад за мешками. Самур и Гроза, несмотря на усталость, побежали за хозяином, перегнали его и скрылись в темноте. Лукич вспомнил Гришкины слова, что без собак в тайге страшно. Отчасти согласился: не так страшно, как надо все время находиться настороже. А с собаками спокойнее: что зверь, что человек, что пожар, что лавина – предупредят и, если будет необходимость, остановят или задержат и зверя, и человека. Собаки – это и глаза, и уши, и обоняние охотника.

Перетащив все мешки к избушке, Лукич снял из-за спины мелкокалиберную винтовку и карабин. Мелкашку подвесил на сучок дерева – на время, пока он ходит, взял охапку сухих березовых поленьев, занес их в избушку, бросил на каменный пол возле печки. Большим тесаком нащепал лучины, отодрал от полена бересту, положил бересту в печку, а сверху тонкую лучину. Чиркнул о коробок спичкой, поднес загоревшую спичку к бересте, береста вспыхнула, озарив домашним светом избушку, затрещала лучина. Лукич сверху разгорающегося огня положил лучину потолще, но дым, не шедший в холодную металлическую трубу, метнулся через открытую дверцу наружу. Лукич непроизвольно вдохнул, кашлянул, открыл пошире нижнюю заслонку поддувала, сунул в печь еще пару лучин, прикрыл дверцу печки, и огонь, пробив холодную пробку в трубе, оживленно жизнеутверждающе зашумел, словно говоря: «А ну-ка, теперь поддай, хозяин, поленьев!»

И Лукич сунул в печку два тонких поленца.

«Теперь можно заняться другими делами», – удовлетворенно подумал Лукич, встал с кукорок, плавно распрямил натруженное за день тело, вышел через открытую пока настежь дверь, откинул полог пристройки, переступил доску – рядом с Угбой было место еще для одной собаки, снял полупустой мешок, занес его в избушку, где из мешка достал свечку. Зажег свечку и, поставив ее на металлическую крышку из-под банки, предварительно накапав жидкого парафина под основание, чтобы крепко держалась, поставил это нехитрое приспособление на небольшую, специально сделанную для этой цели полку. Полка находилась у левой от входа стены, между печкой и нарами, и свет от свечи достигал всех углов небольшого, но становящегося из-за тепла, идущего от печки и от света свечи все уютней и уютней, помещения.

После этого Лукич свернул ватный стеганый матрас, лежавший на нарах, положил на него два шерстяных одеяла, две небольшие пуховые подушки и вынес постельные принадлежности на улицу, бросил на снег. Взял палку, которой подпиралась дверь, выбил от пыли матрас, подушки, вытряхнул одеяла и все, занеся в избушку, расстелил на досках, поближе к печке, сушиться. В печку подбросил уже толстых поленьев, печка оживленно трещала, а горячий воздух поднимался к низкому потолку. Лукич опять вышел из избушки, окончательно снял маскировочную материю с избушки, свернул ее и положил под навес на поленницу. Взял пригоршню снега и стал тереть им стекло маленького оконца. Снег то ли из-за тепла рук, то ли из-за того, что в избушке становилось тепло, стал таять, размазывая пыль по стеклу. Лукич достал из мешка газету для самокруток, оторвал аккуратно полстраницы и вычистил оконце до блеска, но мятую бумагу выбрасывать не стал – пригодится для внутренней стороны стекла.

Закончив возиться со стеклом, Лукич надел через голову мелкокалиберную винтовку, с чурки, стоявшей у входа в избушку, взял большое оцинкованное ведро с ковшиком, в пристройке отыскал топор, закрыл дверь избушки и пошел в перпендикулярном направлении от избушки, протаптывая тропку в рыхлом снегу. Самур, отдыхавший с Грозой прямо на снегу, вскочил и побежал вместе с хозяином. В пятнадцати метрах от избушки, там, где пологий склон хребта резко уходил вниз и над которым росла лиственница с кривым стволом, Лукич остановился, поставил ведро на снег, взглянул на лиственницу, к которой подбежал Самур и молча втягивал широким носом воздух, почти упираясь мордой в кору.

«Ушла, почуяв нас, еще до снега. Вот зверь, на таком расстоянии слышит и чувствует!» – подумал Лукич про рысь, которая уже несколько лет обитала недалеко от избушки, посмотрел на небо, с которого сыпать снег перестал и на котором, сквозь растворяющиеся к морозу облака, проявлялась желтая луна. Потом глянул себе под ноги: «Кажись, здесь!» Ногой разгреб снег, нагнулся и ударил топором по льду. Тонкий лед раскололся и наружу хлынула чистая темная, в тусклом лунном свете, вода.

Лукич ковшом начерпал ведро воды и пошел обратно к избушке. Лунный свет отражался от белого снега, и было светло, почти как на деревенской улице с фонарями, и окно светилось приветливым свечным светом: «Хорошо! – невольно подумал Лукич. – Теперь приготовить еду для себя и собак, выпить чая, надеть на подушки, одеяла и матрас чистое, выглаженное женой постельное белье и спать, спать, спать. Пока не потускнеют звезды, которые наверняка появятся на небе вслед за луной».

Утром Лукич проспал из-за зари тускнеющие звезды, а проснулся лишь когда совсем рассвело. Самур, который спал на отполированном ногами каменном полу избушки, набегавшись накануне по тайге, тоже не спешил просыпаться, уютно свернувшись в клубок. Собаки Гроза и Угба, спавшие в пристройке, тоже не спешили ставать – не было слышно ни их лая, ни поскуливания, ни какого-либо движения.

– Как на курорте, – без возмущения в голосе сказал Лукич, откинул шерстяное одеяло в домашнем пододеяльнике, сел, свесив ноги с дощатой кровати, огляделся.

Через небольшое, но достаточное для такого маленького помещения оконце светил яркий дневной свет, освещая всю внутренность. Избушка в длину три с половиной метра, в ширину – два с половиной, с низким, не более двухметровым у входа потолком вмещала в себя все необходимое: место для сна – настил из досок шириной от стены до стены – два с половиной метра, длиной два метра; здесь же хранились мешки с одеждой и другими вещами. Дальние концы досок лежали прямо на каменном склоне горы, а потолок в том месте в метре нависал над головой. Другими концами доски лежали на поперечной доске, на которой сейчас сидел Лукич. Справа, к опорному для потолочной лаги столбу, была прибита маленькая полка, на которой стояла свечка, а за ней, прямо к стене кнопкой с желтым пластмассовым наконечником, были пришпилены листки календаря. Рядом на полке лежала шариковая ручка и, на всякий случай, старый огрызок простого карандаша.

От дощатого настила – кровати в сантиметрах семидесяти в углу, под окошком, стояла металлическая печка, на которой одновременно помещалось три котелка: два четырехлитровых: один для собак, второй для людей. И двухлитровый – для чая. И хотя у печки было всего два отверстия с убирающимися кругляшами для быстрой готовки еды, было очень удобно, что все три котелка одновременно помещаются на печке – не нужно было куда-то убирать третий котелок, чтобы не ошпариться или не разлить содержимое. Печка с двух сторон, вернее, две стены у печки, были обложены плоскими камнями из песчаника, которые выполняли две функции: противопожарная, чтобы сухие, законопаченные мхом стены не вспыхнули от перегрева или случайной искры; вторая – камни, нагреваясь, потом долго, в отличие от железа, медленно остывали, отдавая тепло, как батареи в квартире.

Над печкой, в углу, вровень с окошком, была большая из цельной доски полка, на которой хранились посуда, чай, приправа, спички, папиросы, металлическая емкость с животным жиром и фитилем – на случай, если свечки закончатся.

И завершала весь этот скромный интерьер – круглая широкая ошкуренная давно просохшая чурка, которая служила подставкой под ведро с водой, а когда в избушке бывали редкие гости – удобным сиденьем. Чурка стояла у двери, у противоположной от печки стены.

Пространство между дверью и настилом, печкой и чуркой с ведром занимал сейчас Самур.

Лукич зябко поежился – за ночь избушка остыла, не настолько, конечно, чтобы шел пар изо рта, но сидеть в одной майке и трусах было прохладно, и он начал быстро одеваться: сначала надел клетчатую рубашку из толстого теплого материала с документами в нагрудном кармане, потом шерстяной свитер, теплые кальсоны, носки, сверху стеганые штаны. Затянул ремень с болтающими ножнами, потянулся, достал с настила тесак, который он всегда на ночь клал рядом с собой – привычка, выработавшаяся с тех пор, когда он услышал рассказ о том, как медведь напал на человека, спавшего в палатке. Натянул на ноги стеганые чулки, сверху них кожаные бродни.

Самур, увидев все эти приготовления, вскочил на лапы и терпеливо стоял у закрытой двери. Лукич не стал надевать телогрейку с шапкой, шагнул к двери, сбросил с петли тяжелый надежный крючок, распахнул дверь. Самур, издав грозный радостный рык, выпрыгнул наружу, вслед за ним из пристройки выскочила Гроза и медленно, переступая доску, отделяющую пристройку от тайги, вышла Угба, по-собачьи улыбаясь, зевнула и стала смотреть на хозяина.

– Гулять, – бросил ей Лукич, откинул материю, прикрывающую вход в пристройку, нырнул под навес, набрал охапку поленьев и вернулся в избушку. Затопил печку, поставил разогревать вчерашнюю рисовую кашу себе, собакам перловую, выплеснул через распахнутую дверь остатки вчерашнего чая, налил ковшиком из ведра свежей воды и, поставив кипятить свежий чай, начал недолгие сборы на охоту: из большого мешка, лежащего на настиле, достал небольшой, видавший виды, выгоревший на солнце брезентовый рюкзак, и в него начал укладывать теплые шерстяные носки, шерстяные рукавицы, спички, завернутые в целлофановый мешочек, положил в отдельный кармашек, пачку патронов к мелкокалиберной винтовке и обойму с пятью патронами к карабину тоже завернул в целлофановый мешочек и положил в отдельный карман рюкзака. В общее отделение положил пачку чая, целлофановый пакет сухарей и палку полукопченой колбасы. Туда же засунул пару пустых целлофановых мешочков. Из большого мешка достал финку с наборной разноцветной ручкой из плексигласа. Финка была сделана из японского штыка. Металл был мягким и затачивался, как бритва о ремень. Лукич вытащил финку из кожаных ножен, взял волос с головы и чиркнул по нему финкой.

«Пойдет, – удовлетворенно подумал Лукич, вставил финку в ножны и засунул ее за голенище бродней – между толстой кожей и стеганым чулком. – Вот, кажется, и все. Теперь быстрый завтрак, остатки теплого сладкого чая перелить в металлическую фляжку, надеть телогрейку, шапку, пристегнуть маленький котелок к ремню, перекинуть через голову ремень карабина, разместив карабин на спине, поверх полупустого рюкзака, надеть рукавицы, взять мелкашку в руки и в путь».

4

Торгово-развлекательный центр находился на пересечении кольцевой и радиальной дорог. Кольцевая шла вокруг всего областного центра, местами уже превращаясь в оживленную городскую улицу, застроенную по обе стороны, а радиальная шла от самого центра города сначала в виде широкого четырехполосного проспекта, переходя после пересечения с Кольцевой в трассу, которая вела в сторону райцентра, из которого до Таежной было рукой подать.

Наверное, поэтому Вовка – все-таки ближе к дому – устроился в этот торговый центр на работу охранником. Директор охранного предприятия при приеме на работу особо бюрократию не разводил, сделал ксерокопию паспорта, задал несколько вопросов:

– Судим?

– В армии служил?

– Откуда?.. Есть где жить?

Вовка, немного волнуясь – все-таки первый раз устраивался на постоянную работу, – отвечал:

– Не судим. В погранвойсках. Из деревни Таежной. Пока остановился у односельчанина – он комнату снимает.

– Ну, значит, так, – подытожил директор. – Бороду сбрить, подстричься, форму выдадим. Постирай, погладь. Сегодня стажировка. Завтра заступаешь в восемь ноль-ноль. Работаешь двое суток через двое. Зарплата сто пятьдесят. Согласен? Если жить негде – можно работать пятнадцать суток подряд, потом едешь в деревню на столько же. Во время работы ночуешь здесь, ешь здесь, моешься, бреешься – все здесь. Ну, как?

– Согласен, – еле сдерживая радость от того, что так легко решился вопрос с работой, сказал Вовка. – Можно пока двое через двое?

– Можно, – сказал директор.

– А сто пятьдесят это в час? – осмелился спросить Вовка.

– В месяц, – улыбнулся директор. – Баксов.

– Что? – не понял Вовка.

– Долларов, – засмеялся директор. – Вот деревня.

Старший смены, которому передал нового сотрудника директор охранного предприятия, по дороге в служебное помещение предупредил Вовку:

– Все вопросы будешь решать со мной или с моим сменщиком. А к директору не лезь – он у нас человек суровый – мастер спорта по борьбе. Может и прием применить.

– А я думаю, почему у него одно плечо выше другого и шея – во, – Вовка простодушно показал широкий обхват кистями рук.

Старший смены, сдерживая улыбку, исподволь наблюдал за новичком.

– А ты сам-то как? Есть разряд какой-нибудь? Или только по литроболу?

– Да какой разряд? С кем у нас в деревне тягаться. Кругом тайга. С медведем только лишь?

– А с этим делом как? – старшой щелкнул пальцем по горлу.

– Не пью, не курю, – ответил Вовка.

Старший смены внимательно посмотрел на Вовку:

– Кержак, что ли?

– Не кержак, но их уважаю.

– Ну тем, более не лезь к директору, – улыбнулся старшой.

Старший смены подвел Вовку к салону красоты.

– Девочки, заходить не буду – не положено, а клиента вам нового подгоню. Подстричь, побрить. Если денег у него нет, то в долг. Это наш новый боец.

– Почему нет? – сказал Вовка. – Есть деньги.

– Богатый? Зачем тогда работать? – улыбнулся старшой. – Ну, ладно, решай сам. Когда закончишь процедуру, подойдешь к любому охраннику, пускай вызовет меня.

Вовка сделал шаг в салон. Яркий теплый свет ударил в глаза, влажный, пропитанный приятными ароматами, воздух, зеркала, молодые и не очень, но в нарядных розовых халатиках, женщины, негромкое жужжание машинок, цокот ножниц – этот новый мир манил его, обещал что-то новое, необычное, яркое и, наверное, счастливое. И Вовка смело ринулся вперед.

– Катя, подстриги клиента, – сказала администратор салона.

Новая реальность, новая жизнь уже затягивала, оставляя в прошлом и таежные, деревенские запахи, и звуки, и неспешный ритм.

Он как во сне отвечал на нелепые вопросы:

– Давно ли подстригался? Давно ли брился? Что, у вас там в деревне и салона красоты нет?

А когда, очнувшись, посмотрел в зеркало, он не узнал себя – на него смотрел совсем другой человек: молодой, с чуть впалыми щеками, с чувственными припухшими губами, с большими глазами синего цвета и сильной, словно у спортсмена, широкоплечей фигурой.

Длинные неухоженные волосы и нестриженная несколько лет рыжая борода скрывали все те черты, которые сейчас проявились наружу. И парикмахерша Катя, увидев эти перемены, была так поражена, что инстинктивно не хотела отпускать Вовку – бесшумно все ходила и ходила вокруг, подравнивая то там, то здесь выбившийся из прически волосок, то смахивала щеточкой волосы с воротника Вовкиной рубашки.

– Может, вам голову помыть? – спросила она. – Если у вас денег нет, я заплачу, а вы мне с получки занесете? – опять сказала она.

Вовка с непривычки от такого внимания чувствовал себя немного скованно, но ему была приятна такая забота, тем более девушка была красивой, стройной. Только немного худоватой, да и волосы были какого-то неестественного крашеного цвета.

Потом Вовка с охранником два часа ходил по торговому центру, постигая немудреные азы своей новой работы, а после этого со старшим смены подбирал себе черную форму с желтыми буквами на спине «охрана», после чего поехал на квартиру, чтобы постирать форму. Постирав, он повесил ее сушиться, а сам пошел в комнату. Комната была сегодня пустой – односельчанин заступил на суточное дежурство – и потому недолго думая Вовка лег спать пораньше. Но уснуть долго не мог, ворочался с боку на бок, несколько раз ходил на цыпочках в ванную, щупал форму – сохнет ли? Смотрел на себя в зеркало, привыкая к новой внешности, а перед самым сном вспомнил, что на новом месте можно загадать желание, чтобы приснилась невеста. И он загадал. И ночью приснился сон. Правда, не о том, о чем он загадывал. Но сон был ярким, как наяву.

Отец широко распахнул двери, чтобы можно было пройти с двумя ведрами. За ним вместе с клубами морозного воздуха прокралась собака. Она, виновато опустив хвост, быстро шмыгнула в боковую комнату, где спал Вовка.

– Смотри, что делает, паршивка, – незло заворчала мать.

Отец, поставив на железо у печи ведра с углем, тоже обернулся.

– У, зверюга, успела, – шагнув к двери, взялся за ручку. – А ну… – угрожающе начал он.

– Погоди, – смеясь, перебила мать. – Пусть поздравит.

Собака тихонько подошла к постели и осторожно сунула длинную, как у лисы, мордочку под одеяло. Вовка, почувствовав влажное прикосновение собачьего носа, улыбнулся в полусне и протянул руку.

– Белочка.

Собака от удовольствия открыла пасть, часто задышала и лизнула его в лицо. От этого Вовка окончательно проснулся и, упираясь локтем в подушку, утерся ладонью.

– Ну разве так можно, Бе?.. – и замер на полуслове. Из кухни падал свет, который освещал часть письменного стола. На нем, на расстеленной газете, стоял, отсвечивая свежей краской каркаса, большой аквариум. Вовка, откинув одеяло, перескочил через собаку и оказался у стола. Осторожно, будто боясь развеять сон, он протянул руки. И, только почувствовав ладонями прохладу толстого стекла, восхищенно перевел дыхание.

– Вот это да!

В комнате зажегся свет. Вовка обернулся. В дверях стояли родители. Отец в телогрейке, загнутых валенках, стянул с головы шапку с оторванным козырьком и закашлял привычным кашлем заядлого курильщика. Мать в новом платье что-то прятала в фартуке.

– Ну-ка, посторонись, отец, – и, пройдя в комнату, сказала: – С днем рождения, Володя!

Она наклонилась, поцеловала Вовку в белобрысую голову и протянула банку, в которой плавали красные рыбки. Вовка чуть не вскрикнул от восторга.

– Это наш с отцом подарок. – Она обняла его, обдав запахом новой материи и мытой посуды. Подошла собака и, вильнув хвостом, боком привалилась к ногам.

– Пошла, зверюга, – заругался отец. – На место! – Он открыл дверь, и собака, прижав уши, неохотно вышла на улицу.

После завтрака мать ушла на работу, а отец полез в подполье, откуда, кряхтя, вытащил ведро с мелкой галькой.

– Папа, а ты врун, оказывается. Летом говорил – чтоб коты ходили, – догадливо улыбаясь, сказал Вовка. Отец засмеялся, обнажая желтые прокуренные зубы.

– Ну, если б аквариум не вышел, то коты бы и ходили. – Он снова закашлял и, вытряхнув из надорванной пачки «беломорину», сунул ее гармошкой в рот.

В дверь постучали.

– Да-да. – Отец, чиркая спичкой, пошел к двери.

Заслоняя дверной проем, на пороге возникла толстая с добрым широким лицом женщина, одетая в синее пальто с металлическими пуговицами.

– А, это ты, Полина, заходи, заходи, погрейся чайком с морозца.

– Здрасте, Сергей Лукич. На работе я. Некогда. – Она порылась в большой кожаной сумке, висевшей через плечо, и, держа перед собой открытку, громко спросила:

– Здесь живет Петров Володя?

Вовка, выглядывавший из-за косяка, вышел.

– Здрасте, тетя Поля.

– С днем рождения, Володя! Поздравляет тебя бабушка из Новосибирска – от нее открытка. И я, – почтальонша протянула ему конфету и большой красной от мороза рукой погладила по голове.

– Может, все же чайку, Полина? – еще раз предложил отец.

– Нет-нет, спасибо. Спешу. – Она толкнула спиной дверь и выкатилась – большая, румяная, с тяжелой сумкой на боку.

Вовка, прочитав открытку, начал осторожно, чтобы не разбить стекло, накладывать гальку в аквариум. Она была чистой, промытой отцом еще летом. Вовка брал горстями разноцветные камешки и равномерно рассыпал по дну. Отец молча наблюдал за ним. Когда Вовка закончил укладку, отец стал одеваться.

– Ты куда? – спросил Вовка.

– За водой.

– А откуда лучше брать: из колодца или речки?

Отец задумался.

– Гм… В колодце она, конечно, чище, но рыба живет в реке. Опять же с колодца ближе таскать, да и чище.

Вовка натянул свитер, надел валенки.

– А ты чего? – спросил отец.

– За водой, – ответил Вовка.

Отец надел шапку.

– Вообще-то вдвоем сподручнее, – и довольный, потрепал Вовку по шее. – В тайгу уйду – матери помогай.

– Ладно, – сказал Вовка и, намотав на тонкую шею шарф, вслед за отцом вышел на улицу.

– Елки-палки-моталки, – ругался отец, гремя ведрами. – Опять Полина калитку не закрыла.

– Я счас, – Вовка выбежал со двора.

– Белка, Белка! – закричал он. Лайка, не слыша его, неслась вдоль дороги под гору прочь. Вдруг из проулка, газуя и разбрасывая колесами снег, вылетел грузовик. Набрав скорость, он понесся по дороге и, поравнявшись с собакой, резко качнул вбок. Вовка сначала не понял, что произошло.

– Белка! – крикнул он, и в груди защемило. Он побежал.

Собака поднялась на передние лапы и потянула ставшее чужим и непослушным тело. Вовка, подбегая к ней, споткнулся. Шапка слетела с головы.

– Белочка, – он обхватил собаку за шею. – Потерпи… Папа! – закричал он.

Отец был уже здесь. Он растерянно посмотрел на дорогу, вслед скрывшемуся грузовику, и наклонился над собакой. Та взвизгнула и потянула мордочку к нему. Из живота, цепляясь за комки снега, полезли синие парящие внутренности. Отец сглотнул слюну, задумчиво надел шапку на голову Вовки и странно, по-мальчишески, побежал к дому.

Из проулка, отдуваясь, выкатила тетя Поля.

– Володя, ты не видел… – она все поняла. Лицо ее стало пунцовым. – Ах, подлец этот Генка! Что натворил! – запричитала она. – Мало жену побил… Ах, эти пьяницы!

Собака, высвободив голову из рук Вовки, попыталась лизнуть живот, но не дотянулась и, повизгивая, легла.

– Белочка, – Вовка опять взял собаку за голову. Та, раскрыв пасть, часто задышала, обдавая его паром.

Вернулся отец. В руках у него было ружье.

– Полина, – выдохнул он. – Уведи Вовку.

Почтальонша обхватила большой рукой Вовку.

– Пойдем.

Он упирался:

– Нет, нет, тетя Поля… Пусти!

Выстрел гулко прокатился в морозной тишине улицы, стегнув по замершим окнам, и, рассыпаясь в уснувшем березняке, сгинул.

Вовка, вырвавшись, подбежал к трупу собаки. Отец медленно переломил ружье, вытащил гильзу. Из ствола метнулся едкий дымок. Вовка, побледнев, закричал:

– Зачем убил?! Белочка! Гад!..

Почтальонша схватила ревущего Вовку.

– Успокойся.

Отец, опираясь на ружье, как на палку, медленно пошел к дому. От разгоряченного тела ватник на спине покрылся белыми волосками инея. Во дворе он поднял брошенные ведра, поставил их на крыльцо. Потом взял санки, старую матрасовку и лом. Медленно, словно во сне, он вернулся к собаке. Она лежала на боку, вытянувшись, как в последнем прыжке.

«С тайгой придется повременить», – механически подумал отец, завертывая труп собаки в тряпку. Стараясь не испачкаться в крови, положил собаку на санки и повез в березовый колок.

Вовка, прижавшись к тете Поле, всхлипывая, наблюдал. Та похлопывала его по спине.

– Ну, успокойся. Твой отец здесь ни при чем. Она бы все равно не выжила. Только бы мучилась. Это Генка, подлец. Ну подлец, так подлец…

Глядя на сгорбленную спину отца, Вовка вдруг отстранился от почтальонши.

– Ладно… Я пойду, тетя Поля.

– Иди, иди, Володя. – Она досадливо закачала головой. – Ах, Генка, подлец, что натворил…

Вовка зашел во двор, в угольнике взял лопату и пошел в березовый колок, чтобы помочь отцу…

Проснувшись, Вовка некоторое время не мог понять, где он находится, сколько ему лет? Потом, сообразив, что ему приснился случай из его детства, который он все эти годы старался не вспоминать, Вовка облегченно вздохнул, но тяжелый осадок все равно остался. И чтобы его окончательно растворить, он вскочил с кровати, подошел к окну и три раза произнес:

– Ночь прочь – сон прочь! – сжав пальцами обеих рук фиги.

Стало немного полегче на душе, и Вовка начал собираться на работу.

Торгово-развлекательный центр поражал своими размерами: два надземных этажа и три подземных. На минус втором и минус третьем этажах была подземная стоянка, на минус первом располагались огромные по площади магазины: спортивных товаров – «Спортмастер», электроники – «Эльдорадо», товаров для дома – «ХОФФ», и с десяток относительно небольших по площади магазинов, торгующих дверями, светильниками, мебелью. На первом этаже был огромный гипермаркет «Ашан», в котором продавались не только продукты питания, но и всякая необходимая для городской жизни мелочовка, начиная от канцелярских принадлежностей и кончая мелкой бытовой техникой. И очень много магазинов с обувью, одеждой, салонов связи, ювелирных, кафе, «Макдоналдс», ресторан, небольших мелких мастерских по изготовлению ключей, замены батареек, ремонту телефонов, компьютеров и ювелирных изделий. Была даже химчистка и фотография. На втором этаже располагались девятизальный кинотеатр, фитнес-клуб, фут корд с «Теремком», «Крошкой-картошкой», «Бургер кингом» и еще десятком точек общепита, магазины для детей, включая «Детский мир», «Лего», «Школьный автобус», детскими развлекательными центрами и салоном красоты, в котором Вовка в день своей стажировки подстригся и сбрил бороду. И народу работало в этом торговом центре столько, сколько было, наверное, всего жителей в их районе. А уж сколько было посетителей, особенно в выходные дни?! Вовка такую толпу людей раньше никогда и не видел.

Придя на работу, а шел Вовка по деревенской привычке пешком, благо арендованная комната находилась всего в пяти автобусных остановках от торгового центра, он переоделся в форму.

Старший смены взглянул на него оценивающе, сказал:

– Сегодня походишь с напарником, а завтра будешь работать один. Тогда и получишь рацию и фурнитуру к ней.

В восемь сорок пять старший смены и десять охранников собрались на первом этаже возле гипермаркета «Ашан». Весь торговый центр начинал работу ровно в десять часов утра. Но две организации имели исключение. Это «Макдоналдс», АвтоМак которого начинал работу с восьми утра, и «Ашан» – с девяти. У АвтоМака, у которого подъезд для автомобилей клиентов был с торца здания, и бургеры, кола и прочая удобная для перекуса на ходу или в автомобиле, но не здешняя, еда выдавались через окошки. А вот для работы «Ашана» необходимо было открывать центральную дверь торгового центра. Дверь открывалась ровно в девять одновременно с началом работы гипермаркета, но, чтобы посетители не расходились по всем этажам торгового центра, магазины которого открывались ровно в десять, на каждом проходе вставали по два охранника.

Вовка встал с пожилым, но крепким охранником, у эскалатора. Охранник был одет в хороший темно-синий костюм и белую рубашку и был похож на солидного директора леспромхоза. Эскалатор пока не был включен, но к нему уже после девяти часов стали подходить продавцы из магазинов второго этажа. Пожилой охранник решительно преграждал им путь. Тогда продавцы доставали пропуск с фотографией, фамилией, именем-отчеством, названием организации и печатью торгового центра и предъявляли ему. Охранник внимательно смотрел и только после этого благосклонно пропускал.

В паузах пожилой охранник инструктировал Вовку:

– Никого без пропуска не пропускай. Даже если ты знаешь, что человек работает в таком-то магазине… За нами наблюдают камеры. Будет нарушение – останешься без премии, еще одно нарушение – оштрафуют, третье – поедешь домой без выходного пособия. Да, кстати, откуда ты?

– Из деревни.

– Вижу, что не из города. Как деревня называется?

– Таежная.

– Издалека. И как к нам тебя занесло?.. Но ничего, освоишься. Тут даже из соседних областей есть – зарплата у нас неплохая. Главное – дисциплина. А меня зови Иван Иванычем. Вот на бейджике прочитать можешь.

– Где-где? – переспросил Вовка.

– Да вот на карточке, – Иван Иванович показал на пристегнутую к нагрудному карману металлической прищепкой визитную карточку в целлофане.

В десять часов, сразу после открытия всего торгового центра, старший смены направил Вовку вместе с тем же пожилым охранником в дальний конец первого этажа, в торце которого находился «Макдоналдс». Вовка не спеша шел рядом с Иван Ивановичем, с восхищением смотрел на ярко подсвеченные украшенные витрины. На манекенов, которые были наряжены, так казалось Вовке, в дорогие костюмы, платья, рубашки, наконец, – Вовка от смущения даже отвернулся – нижнее кружевное женское белье. Все вокруг блестело чистотой, пахло чудесными ароматами духов, дорогой кожи, шоколада. И продавщицы, почти все как на подбор, были красивыми, нарядными. Все это было так необычно для Вовки, что в какой-то момент он почувствовал, что жизнь его удалась, что он взлетел на неведомый для него Олимп, о котором он и представления раньше никакого не имел.

Посредине длинного широкого коридора с высоченным в два уровня потолком стояли продолговатые, обклеенные изумрудной кафельной плиткой клумбы, в которых росли высокие пальмы и другие экзотические ярко-зеленые растения, названия которых Вовка не знал. А за ними, впереди по ходу, Вовка увидел огромный аквариум с огромными желтыми, красными, синими рыбами. И вода в аквариуме была кристально чистой, несмотря на струю воздушных пузырьков, поднимающихся из-за огромной, в пол-аквариума, коряги. Вовка непроизвольно замедлил шаг, протянул руку к аквариуму и, ощутив холодную гладкость толстого стекла, вдруг вспомнил сон. И настроение в какой-то части Вовкиного «я» – казалось, что происходит его раздвоение – вдруг испортилось. Он мысленно произнес: «Ночь – прочь, сон – прочь!» Но даже ему в этой обстановке показалось это так нелепо, что он лишь усмехнулся и тронулся расслабленной походкой вслед за старшим товарищем в новой своей работе.

Получив первый аванс, Вовка в свой двухчасовой дневной отдых сначала поднялся на первый этаж, где была операционная касса банка, в которой можно было проводить любые доступные банковские операции, обменял пятидесятидолларовую купюру на рубли, потом поднялся на второй этаж, в салон красоты.

Парикмахерша Катя заканчивала стричь клиента, вернее брить голову клиенту.

Вовка решил немного подождать, а когда клиент, блестя смазанной лосьоном головой, направился к администратору, чтобы заплатить за стрижку, он подошел к Кате.

Девушка, увидев его, радостно улыбнулась, непроизвольно окинула профессиональным взглядом его прическу.

– Здравствуйте, подстригаться? – спросила она.

– Здрасьте, пока вроде рано. Сколько я вам остался тогда должен? – смущенно улыбнулся Вовка.

Улыбка сошла с лица парикмахерши:

– Ничего, – произнесла она, но взгляд от него оторвать не могла.

Вовка почувствовал себя еще более неловко, когда бритый клиент, подойдя к девушке, непринужденно поцеловал ее в щечку.

– Пока, Вася, – сказала парикмахерша. А когда бритоголовый вышел из салона, добавила: – Это мой брат.

– Ну все же, сколько? – спросил Вовка.

Парикмахерша повернулась к нему спиной и стала раскладывать на тумбочке инструменты.

Ее соседка, подстригавшая клиента за соседним креслом и слышавшая разговор, проходя мимо Вовки, негромко сказала:

– Купил бы лучше девушке цветы. Она любит розочки. Такие желтенькие.

Вовка вспомнил, что на первом этаже торгового центра есть магазин «Цветы». Он с детства не имел такой привычки – что-то у кого-то просить, даже у родителей, и тем более не мог быть кому-то что-то должен. Поэтому он без всякой далеко идущей цели спустился по эскалатору в цветочный магазин, выбрал розы ярко-желтого цвета с красным ободком по краям лепестков, рассчитался и, вернувшись в салон красоты, вручил букет парикмахерше.

Девушка от такого подарка, казалось, воспарит от счастья. На ее щечках выступил румянец, она заговорила радостным негромким нежным языком. И эта нежность, и радость была направлена на него и только на него. На Вовку. А он стоял и не знал, что делать. Ему хотелось уйти, но вместе с этим желанием было и другое, более потаенное, в котором он не смел себе признаться. Его тянуло к ней. Тянуло физически.

– Володя, ты меня сегодня вечером проводишь? – спросила Катя, глядя ему в глаза.

И он, как кролик, загипнотизированный взглядом удава, кивнул головой. Потом спохватился:

– Я же работаю. Еще двое суток.

Взгляд девушки задумчиво остановился. Потом она сказала:

– Дрянь у тебя, а не работа. Хочешь, я поговорю с братом? Он работает в солидной фирме.

– Нет, нет, – мне пока здесь нравится, – сказал Вовка.

А в следующую смену произошло событие, которое изменило многое в его жизни. А, главное, изменило и его самого.

5

В первый день охоты Лукич решил пройти вдоль заболоченной низины по подножию хребта параллельно дороге, по которой они с Гришкой ехали сюда. Особой разницы не было – в какую сторону идти, потому что от избушки было всего четыре главных направления, по которым обычно ходил охотиться Лукич: первое, по которому он пошел сегодня; второе – параллельное этому, но по самому хребту, уходящему в южную сторону; третье – по хребту, уходящему на север; четвертое – по юго-восточному склону уходящего на север хребта. Все маршруты по протяженности, если просто по ним идти никуда не отклоняясь, были относительно короткими – километра 4–5 в один конец и столько же, но уже по другой тропе, обратно. Было еще столько же больших маршрутов, по которым Лукич ходил для разнообразия – увидеть, что такое там происходит, какой зверь там обитает, и по делам. К примеру, избушка его друга Семена находилась в семи километрах, и идти к нему было легко, потому что она располагалась на севере за пологим перевалом в широкой, низкой относительно главного хребта долине. Идти к Семену нужно было, чтобы не переваливать через пологий перевал, сначала по хребту, а потом по его восточному склону спуститься в долину, где располагался охотничий участок Семена. Туда легко, а вот обратно – надо подниматься на вершину хребта или идти в обход, через пологий перевал, а это почти на три километра дальше.

По одному короткому маршруту Лукич, как правило, ходил охотиться раз в неделю: четыре коротких плюс один день выходной плюс один или два длинных маршрута. За неделю распуганный выстрелами и собаками зверь успокаивался, человеческие и собачьи запахи выветривались, и зверь возвращался обратно к привычным для него местам обитания.

Выйдя из избушки, Лукич подпер палкой дверь, зажал мелкокалиберную винтовку подмышкой, придерживая ствол согнутой в локте рукой, и, крикнув собакам:

– Ко мне! – пошел по вчерашним, припорошенным снегом, своим следам, вниз по склону. На небе сияло солнце, и первый снег, укрывший землю и ветви елей, кедров и лиственниц, искрился в его лучах. И воздух, прозрачный до такой степени, что, если бы смотреть с Лысой горы, можно было бы увидеть и русло Большой реки, над которой стояла легкая дымка тумана. А Большая река текла почти в тридцати километрах отсюда. Здесь в горах лежал снег и было морозно, а там, у Большой реки, и у деревни снега еще не было, а лишь тянуло к ним с гор морозный воздух, пахнущий первым снегом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.