Анна Ясельман
Бар

Первая книжка – это страшно и сложно. Первая книжка – это безумие и счастье. Первая книжка – это неуверенность, примерно, во всём и постепенно вырабатывающаяся привычка на эту неуверенность плевать. Но главное, первая книжка – это огромная благодарность.

Я благодарна моему мужу-Дракону, без которого вообще ничего бы не было. Я благодарна сестре Светлане, которая прошла со мной этот путь от первой до последней буквы. Я благодарна Елене Стрелковой, которая вызвалась помочь, когда казалось, что впереди – тупик. Я благодарна всем, кто читал черновики, делал замечания, выискивал неточности, подсказывал. И я благодарна вам, читатель или читательница, за то, что поверили, за то, что рискнули. Надеюсь, не подведу, и пусть вам будет интересно.

Анна Ясельман

0. Шут

Наиважнейшим свойством дождя является его способность сплачивать людей. Когда на небесах решают, что мы здесь, внизу, слишком уж индивидуализировались, кран открывается. Именно поэтому в дождь мы чувствуем своё одиночество наиболее остро, а струя, предательски заползшая за воротник, становится лучшей метафорой для другого, гораздо менее безобидного, леденящего прикосновения. Впрочем, дождь в нашем городе, хоть и действительно не является редкостью, но всё же идёт не так часто, как принято считать, и это, конечно, отражается на характере жителей. Редкий случай, когда слухам почти можно верить, правда нашу вежливую отстранённость и подчёркнутое нежелание лезть в чужие дела часто путают со снобизмом.

Он выглядел местным. То ли странного вида шляпа, то ли прислонённая рядом трость, то ли потёртое, со следами былой элегантности, пальто – не могу точно сказать, что именно заставило меня классифицировать его именно так. Если честно, привычка делить людей на «местных» и «других», по сути, таковой даже не является. Отметка делается автоматически, часто как бы проходя мимо сознания. В этом нет никакого практического смысла, сделанный вывод не влияет на дальнейшее развитие отношений и даже может впоследствии оказаться ошибочным, но при этом, как ни парадоксально, изменению не подлежит. И он был местным. Совершенно точно. Как бы смешно это ни звучало. Конечно, проходя мимо, замечаешь немного, но уж слишком кинематографично всё выглядело – неширокая улочка, прислонившись к стене, стоит и, будто чего-то ожидая, смотрит в небо мужчина неопределённого возраста, а маленькая собачка, повизгивая, тянет его за штанину.

– С минуты на минуту начнётся.

– Простите, что?

– Дождь. Ливанёт так ливанёт. Я бы поторопился на вашем месте.

Киваю, вежливо улыбаюсь и иду дальше.

– Там, в конце улицы, бар, он, должно быть, уже открыт.

Идти до конца улицы смысла не было – нужная контора находилась в соседнем доме. Только вот как можно было поехать через весь город, не посмотрев предварительно график работы? Впрочем, разбираться было некогда, потому что вокруг потемнело так, что сомнений не оставалось – человек с собакой был прав, и, если в мои планы не входило промокнуть насквозь, нужно было срочно искать укрытие.

Несмотря на то, что с первого порыва ветра и до того, как мой приход потревожил колокольчик на двери бара, прошло не больше нескольких минут, одежду можно было выжимать.

1. Маг

Довольно неловкое ощущение – брюки липнут к ногам, с волос течёт, и нужно быстро сориентироваться в незнакомом плохо освещённом помещении. Обычно эту проблему помогает решить девушка, вся работа которой состоит в том, чтобы дать время вашим глазам привыкнуть к полутьме, пока она с профессиональной любезностью произносит что-то вроде «Здравствуйте! Вы бронировали столик? Нет? Дайте мне секунду… О! У нас есть замечательный столик у окна, он сейчас как раз свободен». Девушки не было. Но был голос.

– Мне кажется, вам будет удобнее у стойки.

Мои глаза ещё недостаточно привыкли к полумраку, но голос был приятным, а интонация – располагающей, несмотря на то, что приглашение прозвучало одновременно вежливо и безапелляционно. Логично: в будний день клиент нужен в любом баре, но это не повод усаживать за столик того, чьи брюки грозят испортить обивку кресла, особенно если у барной стойки специально для таких случаев расквартирован строй высоких деревянных стульев. А если клиент окажется достаточно платёжеспособным и вежливым, то столик может освободиться в любую минуту. Впрочем, в этот момент тонкости и манипуляции барного сервиса волновали меня в последнюю очередь. Стоило сделать шаг от двери ко входу в зал, как все трудности, все злые слова, все дурацкие, неприятные и откровенно мерзкие ситуации последнего времени вихрем пронеслись в моей голове, оставляя после себя осадок, похожий на бетонную пыль, – серый и не дающий свободно дышать. Сделать следующий шаг было ещё сложнее. Мне словно приходилось двигаться в какой-то тяжелой, вязкой жидкости, и она готовилась, даже старалась накрыть и поглотить меня целиком. Мне показалось, что на преодоление пары метров до входа в зал ушло не меньше получаса. Последнее испытание – перенести ногу через порог и вывалиться внутрь. Наверное, нечто подобное ощущает человек, сбросивший вес собственного тела, впервые оказавшись в невесомости. Какая-то новая, особенная степень свободы – и физической, и ментальной. Проблемы, конечно, никуда не исчезли, но их значимость превратилась в несущественно малую величину, бесконечно далёкую и совершенно не актуальную, как школа в первый день длинных каникул. Но самой большой неожиданностью стали звуки – дверной колокольчик и голос были более чем реальны, но было ли слышно что-либо, кроме них? Странно, но теперь, когда меня окружал, в общем-то, обычный барный гул, распадающийся на лёгкий фортепианный джаз, звон бокалов, удары друг о друга бильярдных шаров и мозаику десятка одновременно идущих разговоров, появилось ощущение, что предыдущие минуты были наполнены только тишиной. Из размышлений об этом удивительном акустическом эффекте меня выдернул тот же голос.

– Я надеялся, что вы присядете.

Бармен выглядел так, будто собрался улыбнуться, но пока не принял окончательного решения на этот счёт. Взглядом он указал на второе от угла место за стойкой, где уже стоял рокс с коктейлем цвета несильно разбавленного виски.

– Подарок от заведения. Так мы приветствуем первого промокшего посетителя за вечер. Это наш фирменный коктейль. В основе – классический Олд фешн, но с одним особым ингредиентом. Попробуйте, мы гордимся этим коктейлем.

Отказываться было глупо. Как известно, хороший алкоголь в разумных количествах – лучшая профилактика простудных заболеваний. Первый глоток приятно обжёг горло. Алкоголь был, несомненно, хорошим, его количество – достаточным, а секретный ингредиент – довольно неожиданным.

– Мята? Или мятный ликёр?

– Вам виднее. Это же ваш коктейль.

Бармен пожал плечами и, наконец, коротко улыбнулся. Правда, глаз на меня не поднял, так что, возможно, улыбка предназначалась странному металлическому предмету, напоминающему короткий жезл. Бармен всё это время натирал его куском светлой, по виду бархатной ткани. Странное занятие, если вдуматься. Бармен должен быть занят коктейлями или, в крайнем случае, бокалами. Впрочем, вдумываться желания не было, другое дело – рассматривать, тем более, что мужчина за стойкой этого вполне заслуживал. Его лицо с тонкими острыми чертами, цепкий взгляд и классическая эспаньолка напрашивались на сравнение с испанскими грандами и резко контрастировали с мягкостью небрежно наброшенного на плечи тёмно-бордового кардигана и некоторой мешковатостью рубашки с закатанными до локтей рукавами. Как и мужчина с тростью и собакой, бармен совершенно точно был местным, вот только двигался он в особом текуче-рваном ритме, напоминавшем одновременно кота и тореадора, а не в нашей северной манере, когда каждое движение будто специально выверяется, чтобы на него ушло ровно столько энергии, сколько необходимо.

Обратная сторона стойки представляла собой несимметрично низкий довольно широкий стол, и с моего места были отлично видны аккуратно разложенные инструменты – изящный нож с узким лезвием, бокал на низкой приземистой ножке, почти плоское круглое блюдо со странными узорами и длинная ложка. Всё из того же тускло-серебряного металла. Бармен заметил моё любопытство.

– Интересуетесь искусством смешивания?

– Исключительно потребительский интерес. А зачем вам нож?

– Забавно, но именно о ноже спрашивают чаще всего. Почему никто не обращает внимания на пустое блюдо?

– Тарелка есть тарелка. Она нужна, чтобы на неё что-то класть.

– А нож?

На этот раз улыбка бармена точно предназначалась мне. Именно так, одобряюще-снисходительно, улыбаются обычно маленьким, но уже довольно смышлёным детям.

– Нож, конечно, нужен, чтобы что-то резать. Но что именно будет резать бармен?

Продолжая улыбаться, мой собеседник перевёл взгляд на бокал у меня в руках. Его грань одновременно точно посередине разделяла и удерживала ярко-оранжевый ломтик. Мне вдруг стало весело.

– Всё логично. Нож режет апельсин, который лежит на блюде, апельсиновый сок выжимается в бокал, а ложка нужна для перемешивания.

– Хорошее предположение. Но вы говорили, что в вашем коктейле мята, а апельсиновый сок не входит в рецепт классического олд фэшн.

– Да, конечно, мята… Нет! Это мог быть и мятный ликёр.

– Конечно. Мог.

Бармен, наконец, удовлетворился качеством полировки “жезла” и положил его в бокал. Стало очевидно, это не бокал, а ступка.

– Как я могу вас называть?

– Саша, то есть Алексан…

– Алекс. В моём баре приняты короткие имена, если вы не возражаете.

С чего мне было возражать? Бар с правилами – это как минимум атмосферно. Правила – это вообще странная штука. С ними вроде бы несвободно, но без них – откровенно скучно. Поэтому так популярны всевозможные вечеринки с дресс-кодом, закрытые клубы и спортивные соревнования.

– Не возражаю, у вас имя тоже короткое или нет правил без исключений?

Бармен продемонстрировал новую улыбку (”я – радушный хозяин и всегда к вашим услугам”), но ответить не успел.

-Эй, Майк! Ты забыл про нас?!

Улыбка превратилась в вежливо-извиняющуюся (”одну секунду, сейчас решу пару дел, и мы обязательно продолжим”), и бармен вышел из-за стойки в зал.

Барные стулья могут рассказать о заведении больше, чем любой рекламный буклет. Нужно только уметь слушать, а точнее – смотреть. Длинноножки с маленькими неудобными сиденьями не зря назвали “пей и проваливай” – там, где их ставят, не любят тех, кто надолго задерживается у стойки. Верно и обратное. Чем больше барный стул напоминает кресло, в котором можно с комфортом просидеть хоть целый вечер, тем очевиднее, что барная зона – это полноценная часть посадки, а не место “передержки” клиентов или уступка тем, кто решил пропустить стаканчик на скорую руку. К барам в модных клубах и бизнес-центрах ставят тонконогие стулья с вычурным ножным упором и спинкой, но без подлокотников – именно такая конструкция позволяет охотницам за кошельками максимально выгодно демонстрировать все свои выдающиеся достоинства, не рискуя финишировать на полу при смене позиции. У моего стула была и спинка, и подлокотники, а кроме того, он без усилий поворачивался вокруг своей оси. Вывод напрашивался сам собой – хозяин рад гостям за стойкой и не возражает, чтобы они наблюдали за происходящим в зале. Не упускать же такую возможность.

Зал, насколько было видно с моего места, представлял собой правильный прямоугольник. Столики начинались в нескольких шагах от стойки. Все они были двух- или четырёхместными, за исключением ближайшего, где сидела компания из трёх женщин и четырёх мужчин, один из которых общался с подошедшим барменом. У правой стены – крутая деревянная лестница, ведущая, видимо, в комнаты над залом. У левой – чёрное фортепиано. Несмотря на безупречный, без единой царапины, лак, одного взгляда на инструмент хватало, чтобы понять, что он был antique ещё до того, как ушлые продавцы недоискусства придумали эту классификацию. В противоположном от меня конце зала расположился угловой столик с диванами, а напротив него – бильярдный стол. И не было ни одного квадратного метра, на котором бы не пили, не говорили или не играли – джаз, на бильярде или в карты.

– Скажите, Алекс, зачем вы пришли в мой бар?

Вообще-то, вздрагивать при звуке чьего-то голоса, совершенно не в моих правилах, но как, скажите на милость, бармену удалось снова оказаться за стойкой? Пол-оборота, и я натыкаюсь на очередную улыбку, – на этот раз, кажется, выжидательную.

– Простите, я не хотел вас напугать.

– Майк, я…

– Марк.

– Что, простите?

– Марк. Не Майк.

– Но тот мужчина, с которым вы только что говорили, назвал вас Майком.

– Возможно. Хотите ещё коктейль?

Передо мной на стойке появился совершенно не коктейльный бокал с бледно-золотистой жидкостью безо льда, а рядом – небольшая металлическая вазочка с крупными каперсами.

– Когда вы успели?

Майк-Марк пожал плечами.

– Когда я отходил, вы почти допили первый бокал, а когда вернулся – были слишком увлечены… осмотром достопримечательностей, чтобы сделать заказ. Поскольку первый коктейль вам понравился, я взял на себя смелость приготовить ещё один, в похожем стиле. Попробуйте.

Бокал был ледяным и чуть запотевшим, а коктейль в нём – выраженно сухим, с призвуком какой-то необычной пряности, подчёркнутой солоновато-кислыми каперсами. Надо признать, несмотря на все странности, коктейли этот Майк, Марк или как его там, готовил замечательные.

– Прекрасный напиток и отличное дополнение. Что это?

– Каперсы. Вы знали, что нераскрывшиеся бутоны и плоды каперсника в кулинарии начали использовать ещё древние римляне? Причём с довольно неблагородной целью – каперсы обладают свойством усиливать и, в общем случае, улучшать вкус. Такой растительный глутамат натрия – добавляете их к самому простому блюду, и перед вами уже изысканный образчик высокой кухни. То же касается и напитков. Например, вам кажется, что в коктейле есть некая пряность, которую вы не можете определить. Возможно, поэтому коктейль и назван в честь Сфинкса – того, кто загадывал загадку, ответом к которой, как известно, был сам угадывающий.

Риторическая элегантность, с которой бармен сначала проигнорировал очевидный предмет моего интереса, а затем вернулся к нему, была безупречна.

– Но мы говорили о вас. Итак, Алекс, зачем вы сюда пришли?

В старых фильмах часто показывают, как герои откровенничают с барменами. Обычно это происходит сразу после того, как с героем случается нечто такое, с чем, по мысли режиссёра и сценариста, не пойдёшь к родным и близким. А раскрывать персонаж нужно. Поэтому и появляется сцена “разговор с барменом”, в которой приятный мужчина (киношный бармен – гендерно не толерантная профессия) средних лет с непременным бокалом и салфеткой в руках хитро прищуривается, понимающе хмыкает и вовремя подаёт довольно банальные реплики. Разница между этим расхожим киноштампом и тем, что происходило со мной, была только в том, что Марк слушал в полном молчании, насколько это вообще возможно в баре, полном людей. Заказы на выпивку поступали постоянно, их обращали к Стиву, Стену, Яну и даже Петру. Пару раз говорили и с Майком – в этом случае просителем каждый раз был тот же мужчина из компании за ближайшим столиком. Бармен, видимо не желая меня прерывать, больше никуда не отходил, материализуя напитки прямо на стойке. В отличие от большинства представителей своей профессии, порой грешащих излишней театральностью, мой визави ни разу не привлёк к себе внимания настолько, чтобы у меня получилось проследить за тем, как он наливает и смешивает.

Но мне было плевать и на чудовищную клишированность ситуации, и на путаницу с именами, и на непонятно откуда возникающие бокалы. Стоило мне начать говорить, как слова будто прорвали тонкую плёнку, вроде той, что образуется на поверхности раны, останавливая кровотечение. Если её не трогать, рана вскоре покроется спасительной коркой, но пока этого не произошло, любое неосторожное движение приводит к тому, что кровь начинает течь снова. Вопрос Марка (чёрт с ним, пусть будет Марк, раз ему так хочется) и стал тем самым движением, поэтому ему пришлось выслушать всё: от смерти Графа через самым неожиданным образом порушенную личную жизнь к идиотскому соревнованию, в которое меня месяц назад втравил коллега, и, как тогда казалось, друг – отличный переговорщик и по итогам прошлого года самый эффективный менеджер по продажам в MPR Concept, где и он, и я успешно трудились, помогая продвигать то, что было интересно клиенту, и так, как это можно было сделать за его деньги. Ничего необычного: если в отделе есть два амбициозных сотрудника, а место руководителя только одно, можно и посоревноваться, чтобы всё – по-честному и без обид. Хорошо сказал. А дальше всё было как в анекдоте про джентльменов – тут-то ему карта и пошла. Друг оказался сволочью. Впрочем, победителей не судят, так ведь?

Не перебивая и не поддакивая во время рассказа, Марк дважды ставил передо мной новых Сфинксов. Свой первый и единственный вопрос он задал после моих слов “…и поскольку деваться мне было всё равно некуда, ваш бар оказался как нельзя кстати”.

– Алекс, правильно ли я понял: ваша личная жизнь окончательно расстроена, карьера зашла в тупик, друг перестал быть другом, и вам даже не о ком заботиться, потому что кот, к которому вы очень тепло относились последние десять лет, умер?

Картина вырисовывалась, прямо скажем, невесёлая, совсем как блюзовая фортепианная импровизация, которая, кажется, была такой длинной, что составила отличный саундтрек к моему рассказу. Как там говорят? Блюз – это когда хорошему человеку плохо? В носу защипало. Видимо, от неудачно пошедшего глотка.

– Похоже на то.

– Значит, вы пришли сюда, чтобы занять место в Баре.

Было совершенно очевидно, что Марк произнёс “Бар” именно так, с заглавной буквы, имея в виду нечто большее, чем идею блаженного алкогольного наркоза, ненадолго притупляющего львиную долю человеческих страданий. Это было очевидно так же, как и то, что бармен не спрашивал, он утверждал. И это были его первые слова, сказанные даже без намёка на улыбку, с той особой серьёзностью, с которой врач сообщает о смертельном диагнозе. И как в кабинете врача эти слова в первое мгновение встречают только тишину, так же и здесь, казалось, что все разговоры прекратились, и даже бильярдные шары не ударялись друг о друга. Меньше чем через секунду в Бар вернулся привычный гул, а мне внезапно стало очень холодно.

– В каком смысле – занять место?

Ответить бармен не успел.

– Разве так можно с гостями? Не беспокойтесь, я понимаю, как странно всё это звучит, но на самом деле, у вас есть выбор. Давайте, я объясню всё по порядку…

2. Жрица

Кажется, у меня начало входить в привычку оценивать будущих собеседников сначала по голосам, а только потом по внешнему виду. В этот раз ко мне явно обратилась девушка, сидевшая справа, в ближайшем ко входу торце барной стойки. Надо же было настолько погрузиться в собственный рассказ, чтобы не услышать дверной колокольчик и не заметить, как рядом усаживается новая посетительница. Впрочем, если бы она что-то произнесла раньше, незамеченной не осталась бы точно – голос глубокий, такие ещё называют “бархатными”, хотя лично у меня бархат ассоциируется, скорее, с вековой пылью. Впрочем, и голоса такие встречаются нечасто, а у дам моложе возраста, который принято называть бальзаковским, так и вовсе практически никогда.

Моей новой собеседнице на вид никто не дал бы больше двадцати – миниатюрная, даже щуплая, серый безразмерный свитер, странная рваная короткая стрижка, волосы почти под цвет свитера и никакого макияжа. Несколько секунд она смотрела на меня очень внимательно, задумчиво теребя правой рукой серьгу в виде чёрной эмалированной B (механически отмечаю, что в левом ухе у неё белая эмалированная J), потом протянула руку через угол стойки.

– Я – Софи.

– Очень приятно, Алекс.

Рука у Софи чуть влажная и как будто слишком гладкая. Рукопожатие выходит некрепким и очень коротким.

– Простите, что прервала. Мне показалось, Мальк вас напугал.

– Мальк?

– Ну, да. Малькольм, бармен. Вы, наверное, уже в курсе, он предпочитает сокращённые версии имён.

У меня вырвался истерический смешок. Почему-то это спокойное упоминание полного имени бармена показалось мне чудовищным, будто за ровным тоном Софи скрывается какая-то страшная и очень грязная тайна. Мне потребовалась всего лишь секунда, чтобы понять, что я не хочу знать правду о том, что здесь происходит, но это осознание явно запоздало, потому что мой голос к этому времени уже произнёс: “Странно. Мне он представился Марком”. Чтобы сохранить намерение говорить, мне пришлось поднять бокал, не то салютуя, не то предупреждая Софи не перебивать меня, и тут же залпом выпить остатки коктейля.

– А ещё его называли Майком. Можно было бы списать всё на слуховые галлюцинации, но выпивку уже просили и у Яна, и у Петра. Если честно, то мне совершенно всё равно, человек может представляться так, как ему нравится. Но теперь вы, Софи – или у вас есть и другие имена? – называете его Малькольмом так, будто это его само собой разумеющееся и единственное имя.

– Нет.

Ответ Софи прозвучал неожиданно отрезвляюще. Одно её короткое “нет”, и мне на секунду удалось увидеть себя со стороны – не расчёсанные после дождя волосы, блестящие от алкоголя и внезапно обострившейся жалости к себе глаза, я ухаю бокал коктейля и с неоправданной горячностью предъявляю ни в чём не повинной девушке претензию в лучших традициях городских сумасшедших. Не говоря уже о том, что делаю я это, кажется, недостаточно тихо, и бармен отлично всё слышит… Впрочем, к чёрту! Это их игра, и вроде бы Софи хотела что-то объяснить. Вот пусть и начинает.

– Нет, Алекс… У меня только одно имя.

Софи замолкла, чтобы сделать глоток из своего бокала – высокого и такого же прозрачного, как и налитая в него жидкость. Каким бы странным это ни казалось в баре, было похоже, что она пьёт воду. Моя воинственность начала испаряться, ей на смену пришла неловкость, и ничего лучше, чем пробормотать Марку благодарность за только что поставленный передо мной новый коктейль и спрятать взгляд в бокале за очередным глотком, мне в голову не пришло.

– Как я и сказала, я – Софи. По крайней мере, в данный момент. Вам никогда не казалось, что имена переоценены? Мы, за очень редким исключением, их не выбираем – это фантазия родителей. Но и родители недостаточно в ней последовательны, и вот мы уже откликаемся на “котёнка” или, при другом градусе везения, “маленького паршивца”. Позже появляются клички, затем на первый план и вовсе выходит фамилия, псевдоним или даже титул. А имя – эта хрупкая лингвистическая единица, на которой мы привыкли фокусировать свою личность – блекнет и тускнеет, пока… Мне рассказывали историю о человеке, которого звали Юджин Оман, ударение на “о”. И никто, совершенно никто не называл его Юджином. Последней сдалась мать, впрочем, общались они крайне редко. Может быть потому, что Оман – это была фамилия отца, которого Юджин никогда не видел. Символично, не правда ли? Заменить собственную индивидуальность тем единственным, что осталось от человека, давшего тебе жизнь. Когда новенькие в офисе спрашивали, как лучше обращаться, Юджин пожимал плечами и говорил, что ему всё равно. Сначала человек пытался использовать общепринятое обращение, но через пару дней фамилия замещала имя в его речи самым естественным образом. Так продолжалось до тех пор, пока в компании не появился однофамилец Юджина – Фрэнк. Славный парень из семьи университетских преподавателей, оба родителя которого были живы, здоровы и принимали в нём ровно такое участие, которое было необходимо молодому человеку его возраста. И, конечно, никому не приходило в голову с ним фамильничать. Где-то через неделю после своего появления в компании на совещании Фрэнк обратился к Юджину. По фамилии, разумеется. Юджин не отреагировал, как будто говорили не с ним. Фрэнк повторил обращение. Повисла неловкая пауза. Юджин посмотрел на Фрэнка, а затем вышел из конференц-зала. Молча. Так же молча он ушёл из офиса. Ни с кем не попрощался, не забрал ничего из вещей, не попросил расчёта. Его пытались найти, но безуспешно. Лично я думаю, что, потеряв то, что он считал самим собой, Юджин просто исчез. Вначале было слово, помните?

– И это слово было Бог. Тоже имя, в своём роде.

– Имя? Скорее определение. Или, вернее, род занятий. И тут мы подходим к самому важному. Чем вы занимаетесь, Алекс? В двух словах.

– Продаю рекламу. Точнее – управляю продажами. Ещё точнее…

Софи сделала глоток и жестом прервала меня – видимо, история моих профессиональных неудач была не настолько интересна, чтобы выслушивать её ещё раз, пусть и персонально.

– И, как? Вам нравится торговать надеждой?

– В каком смысле?

– Реклама. Это же обещание, так? И вы, как я понимаю, действуете сразу в двух направлениях. Одним людям вы продаете эти обещания, а другим – надежду на то, что они будут выполнены. При этом сами вы являетесь чем-то вроде посредника-невидимки и при этом совершенно не влияете на суть процесса.

– Интересный взгляд.

– Вам никогда не хотелось иметь больше влияния?

– Софи, простите, я всё ещё вас не понимаю.

– Скажите, над каким проектом вы сейчас работаете?

– Их несколько.

– Выберите любой.

– Ну, например, мы разрабатываем коммуникационную стратегию для юридической фирмы.

– И какова её цель?

– Нам нужно донести до потенциальных клиентов мысль о том, что юридическое сопровождение – это естественная часть жизни, обычная услуга, а не привилегия. Семейные врачи – это норма, такой же нормой должны стать и семейные юристы.

– И как вы это будете делать?

– Ну, финального решения пока нет, но мне нравится концепция справедливости.

– В чём она состоит?

– В большинстве случаев, обращаясь к юристу, люди ищут справедливости. Даже если в конкретном споре есть ваша вина, в душе вы всегда найдёте аргумент, чтобы себя оправдать, зацепитесь за него, поставите во главу угла и будете на нём основывать все свои действия дальше. Мало кто искренне считает себя подлецом или вором, скорее тем, кто умнее или удачливее. А что мешает остальным становиться умнее? Ничего! Значит, те, кто не стал, сами виноваты, что их, скажем, обманули. И вот вы уже не подлец, переманивший клиента коллеги, а человек, который получил возможность и использовал её. И вам нужны люди, которые, если до того дойдёт, будут отстаивать в суде именно вашу версию справедливости. Отсюда слоган – Мы всегда на вашей стороне.

– Но вы же понимаете, что к справедливости всё это отношения не имеет?

– В данном случае, важна не справедливость как таковая, а то, как её понимает целевая аудитория.

– Вот об этом я и говорила. Вы конструируете обещание и продаёте его клиенту. В данном случае – юридической фирме. И если эта продажа пройдёт успешно, то вы начнёте следующий этап. Нужно будет сделать всё, чтобы человек, которого вы бы назвали представителем целевой аудитории, поверил, что, если с ним случится беда, фирма своё обещание выполнит. И заплатил за эту свою надежду. Но дело в том, что лично вы не можете гарантировать ни того, что юристы, действительно, на стороне своих клиентов, ни того, что это клиенту поможет. Отсюда и мой вопрос – думали ли вы когда-нибудь о том, чтобы начать делать что-то более… реальное?

– Ну, министерства Справедливости у нас пока, слава богу, нет.

– Министерства, действительно, нет. Но есть Афина.

– Кто?

– Афина. Она сидит за ближайшим столиком. Та, что с распущенными волосами.

– И… как она зовёт бармена?

Вопрос был глупым, но мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать происходящее. Софи, конечно, говорила о том самом единственном в Баре столе, за которым сидела большая компания. Мне удалось рассмотреть их достаточно подробно, так что поворачиваться необходимости не было. По разным сторонам стола, с торцов, сидели мужчина и женщина – оба средних лет, дорого одетые и ухоженные, они прямо-таки излучали уверенность и производили впечатление хозяев этого мини-банкета, Бара и всего, что попадало в их поле зрения. Спиной ко мне сидели двое мужчин – один в мотоциклетной куртке и кожаных брюках, а второй – в костюме как у священника из голливудских фильмов (когда он подзывал бармена и оборачивался, говоря с ним, вроде бы был виден даже белый воротничок, хотя мужчина сидел ко мне вполоборота, так что это вполне мог быть кусочек рубашки) и таком чёрном, что казалось, при каждом движении с него должна осыпаться сажа. Напротив – ещё одна пара (кукла Барби и Мишка косолапый, даже сидят, держась за руки) и она. Девушка с длинными медно-рыжими волосами, огромными серыми блестящими глазами и почти прозрачной кожей. В тот момент она как раз подняла руку с бокалом, и стало видно, что её запястье охватывает металлический браслет, такой широкий, что, обладая известной долей воображения, его можно было принять за наруч. Мотоциклист явно пытался увлечь её беседой, жестикулировал, кажется, даже пытался что-то изображать, а она просто внимательно смотрела, изредка улыбалась и сохраняла поистине олимпийское спокойствие. Как и положено Афине, дочери Зевса.

-Я же говорила – имена переоценены!

Смех Софи был тихим и каким-то шелестящим, как будто кто-то быстро переворачивал страницы толстого журнала. Мне он показался неприятным, хотя редко встретишь человека, которому приятным покажется смех над ним.

– Впрочем, можешь спросить у неё. Ничего, что я на “ты”?

Софи продолжала шелестеть. Вид у меня, скорее всего, действительно, был… вполне приличествующей случаю степени ошарашенности.

– Что же с тобой будет, когда ты увидишь остальных и…

– Софи, объясните, наконец, что здесь происходит, кто вы, бармен, все эти люди и какое всё это имеет отношение ко мне?

Шелест мгновенно прекратился. Софи посмотрела на меня не то с жалостью, не то с досадой.

– Хорошо. Слушайте. Слушайте внимательно, Алекс. Я расскажу вам о том, как на самом деле устроен этот мир. Не перебивайте. Конечно, у вас появятся вопросы, но время, чтобы всё обдумать у вас тоже будет. В конце концов, пока предложение не принято, ничего не решено. А вам, насколько я понимаю, предложения пока даже не делали. Ладно, не будем забегать вперёд. Итак. Вы, конечно, знаете выражение “непреходящие ценности” – нечто, что вечно, важно и не теряет актуальности. Интересно, что под этим, довольно, в общем, размытым понятием, люди уже много веков понимают одно и то же – любовь, смерть, справедливость, силу, власть, ум и так далее. Разные люди, в разное время и вне зависимости от религии, культуры, страны и прочих этногеографических условностей. Если говорить упрощённо, то, собственно, эти ценности и есть каркас, на котором держится человечество как таковое. Помните красивую легенду про то, что плоская Земля лежит на слонах, стоящих на черепахе? Так вот, ценности, о которых мы говорим, это и есть те самые слоны, черепаха и даже океан, в котором эта черепаха якобы плавает. А Земля в этой аллегории – это человеческая душа. Та самая невнятная субстанция, некоторое количество принципов или набор хромосом – в зависимости от того, во что вы верите, – которая отличает человека от животного. Для того, чтобы человечество продолжалось и развивалось, слоны, черепаха и океан должны оставаться в балансе. Если убрать что-то одно, то вся конструкция рухнет. Поэтому есть Бар и есть мы. Наша задача – поддерживать равновесие, следя за тем, чтобы каждая из ценностей – мы их называем “аспекты” – продолжала присутствовать в этом мире. Можно сказать, что мы вместе – это модель души человечества. Каждый из нас является хранителем одного из аспектов, поэтому очень важно, чтобы набор всегда был полным. Но иногда мы уходим из Бара. По разным причинам. И тогда Собиратель ищет того, кто может заменить отсутствующего хранителя. Чем дольше аспект остаётся без присмотра, тем больший дисбаланс это вносит в мир. Например, в 1215 году из Бара ушёл хранитель Справедливости. Тогда казалось, что человечество не интересуется Справедливостью как таковой – были вопросы посерьёзнее, поэтому поиск замены не казался делом первостепенной важности. В результате Афина присоединилась к хранителям только через двести пятьдесят лет, но к тому времени было уже поздно – Томас де Торквемада уже не только родился, вырос и вступил в орден Доминиканцев, но и стал духовником инфанты Изабеллы. Событие, благодаря которому Инквизиция, созданная для того, чтобы объединить христианские течения, то есть чуть не впервые в истории привести систему человеческих верований в баланс и, в конечном итоге, полностью объединить человечество, полностью утратила свой первоначальный смысл и превратилась в уродливого монстра. Афина, надо отдать ей должное, постаралась усилить вверенный ей аспект, но Справедливости к тому времени осталось так мало, что суды Инквизиции стали жестокой карикатурой на правосудие. Говорят, тогда Афину чуть не потеряли – первые сто лет дались ей очень нелегко. Я впервые попала в Бар в 1501, и Афина была тогда совсем не в форме. Потом всё выровнялось, конечно.

– Впервые?

– Алекс, я же просила не перебивать. У нас не так много времени. Вы какой коктейль допиваете? Четвёртый? Пятый? Завтра всё сказанное мной будет казаться вам в лучшем случае пьяным бредом. В худшем – вы посчитаете, что это вам приснилось. Впрочем… Возможно, именно поэтому для теоретических выкладок теперь уже не время, так что давайте представим, что мы просто разговорились в баре. И я рассказываю вам историю.

Рассказ Софи

Чтобы понять, кем был герцог Валентино для Италии конца XV века, надо, во-первых, вспомнить, что Италии как таковой в тот исторический момент как бы не было – отдельные мини-государства, каждое со своей формой правления, армией, законами, деньгами и, конечно же, своей аристократией. Единственным, что объединяло всех этих господ, был Бог и официальный представитель его канцелярии на земле – Папа Римский. Конечно, находились те, кто периодически пытался поиграть в собственного Бога, но заканчивалось это настолько плохо, что всем становилось ясно – дешевле выбрать правильного Папу и жить спокойно. Поэтому, когда очередным Папой под именем Александра VI стал Родриго Борджиа, то никто не предполагал, как всё завертится дальше, и к чему это приведёт в результате.

Первым известным на весь католический мир Борджиа стал дядя будущего Александра VI – Альфонсо де Борха, Папа Калист III. Во время его понтификата Борджиа начали перебираться из Валенсии в Рим. Но именно Родриго не только остался в Вечном городе после смерти дяди, но и сделал блестящую карьеру, став Деканом Коллегии Кардиналов, первым среди равных. Пост высокий, почётный, но в большей степени административный, не дающий реальной власти. Такова злая ирония – Родриго Борджиа стал Александром VI в качестве компромисса, поскольку партии двух основных претендентов на кольцо Рыбака, кардиналов Джулиано делла Ровере и Асканио Сфорца, были равны по силе и влиянию. Конклав мог заседать вечно, так что выбор Родриго Борджиа стал соломоновым решением и позволил ограничиться менее чем неделей. Позже об этом пожалел, я думаю, каждый из кардиналов.

Александр VI поставил перед собой цель максимально расширить границы папской области, распространив власть Ватикана настолько далеко, насколько позволит время. Именно время было единственным противником нового понтифика, так как добывать и перераспределять ресурсы с максимальной для себя выгодой он умел как никто другой. Но более, чем на раздачу кардинальских шапок и дипломатические танцы с Францией и Испанией, Родриго Борджиа полагался на то, что создал сам – свою семью. Говорят, что у Родриго было больше десяти детей. Кто-то умер в младенчестве, кто-то дожил до старости, кто-то даже сам впоследствии стал Папой… Но тогда я не знала о них ничего, да и теперь они мало кому интересны всерьёз. Потому что все надежды отца и вся слава семьи Борджиа воплотились в Чезаре – сыне Ванноцци деи Каттанеи, официальной любовницы Родриго Борджиа, которую он не оставил своим вниманием даже будучи главой Церкви.

Представьте себе мужчину. Ему около двадцати, год назад его диссертация по юриспруденции привела в восторг лучших профессоров Перуджи и Пизы, где, кроме права и теологии, он зачитывался трудами, посвящёнными военной стратегии. Он возвращается из университета в Рим и становится кардиналом-дьяконом. Говорят, что в те годы он снимал облачение только в двух случаях – чтобы выйти на арену против чёрного быка и для других, более нежных сражений. Кардинал, имеющий любовниц – это даже не скандал, а вот кардинал-тореро – неслыханное святотатство, но Чезаре любят и боятся. Дамы- потому что он не даёт никаких обещаний, но оставляет их полностью удовлетворёнными, а мужчины – из-за постоянных упражнений в фехтовании. И не только учебных. Впрочем, всё это, конечно, лишь слухи. Сухие факты таковы: Чезаре блестяще образован, умён и отлично разбирается в воинском деле, но отец, даровав ему кардинальскую шапку, чётко показал, какой судьбы хочет для своего сына. А гонфалоньерами Церкви поочерёдно становятся два брата Чезаре. И также поочерёдно умирают при весьма странных обстоятельствах. И вот впервые в истории Церкви кардинала официально возвращают в звание мирянина с тем, чтобы он стал новым её защитником в святом деле укрепления границ Папской области. За счёт их расширения, разумеется.

Первой целью Чезаре стали Имола и Форли – города Папской области, которыми на правах регента при собственном сыне управляла графиня Катарина Сфорца – Львица из Романьи. Своё прозвище она получила за то, что лично возглавила отряд, который в одну ночь вырезал целый городской квартал, где жили убийцы её второго мужа. Сидя на белой кобыле, в доспехах поверх амазонки она сама следила за тем, чтобы ни один человек, будь то мужчина, женщина, старик или ребёнок, не избежал смерти. В ту ночь погибли все, кто был связан с заговором, их близкие, и только Бог знает, сколько ни в чём не повинных душ. А ещё Катарина был племянницей того самого Асканио Сфорца, что уступил Родриго Борджиа в борьбе за папский престол, и дальней родственницей Джованни Сфорца, которого Борджиа опозорили на всю Италию, заставив признать себя импотентом, неспособным консумировать брак с дочерью Александра VI Лукрецией. Тогда во время разбирательства, на котором Джованни предложили при свидетелях доказать свою мужскую силу, и которое привело к расторжению брака, Сфорца бросил отцу и сыну Борджиа невиданное оскорбление, заявив, что они хотят забрать у него Лукрецию, чтобы продолжить жить с ней в своё удовольствие. Чезаре, считавший сестру образцом женского и человеческого совершенства и чистоты, мечтал встретить Джованни Сфорца для последнего мужского разговора, но тот успел бежать во Флоренцию. Так сразу две цели – политическая и личная – привели Чезаре Борджиа во главе армии, состоявшей из итальянских кондотьеров и французских солдат, пожалованных ему Людовиком XII вместе с невестой и титулом герцога Валентинуа, во владения Катарины Сфорца.

Жители Имолы открыли ворота, и войско вошло в город без сопротивления. Французские наёмники попытались начать грабежи, но Чезаре запретил погромы и жестоко расправился с командирами неподчинившихся отрядов. Горожане были благодарны, слава о герцоге Валентино как о сильном и справедливом правителе распространилась быстро и достигла Форли. Не удивительно, что, когда Катарина Сфорца предоставила жителям города выбор – сдаться или остаться с ней и дать отпор захватчикам, те начали сомневаться. Катарина здраво рассудила, что возможные предатели под боком в самый неподходящий момент ей не нужны, освободила Форли от присяги верности и с небольшой армией верных соратников приготовилась выдержать длительную осаду в цитадели Рокка-ди-Ривальдино. А из Форли в Имолу отправился гонец с заявлением о капитуляции. Чезаре принимает капитуляцию и въезжает в открытые ворота Форли. Повторяется история с грабежами и жестоким наказанием виновных. Жители Форли приветствуют герцога Валентинуа – он не только избавил их от скорой на расправу мстительной Катарины, но и защитил от собственных солдат. Ривальдино встречает армию Чезаре картечью. Катарина Сфорца даёт понять, что осада будет долгой. Не желая тратить время, Чезаре предлагает переговоры, и Львица Романьи неожиданно соглашается. Встреча должна состояться на мосту, который опустят защитники крепости. Борджиа обязуется отвести войска достаточно далеко, чтобы осаждённые не подвергали себя риску молниеносного штурма.

Итальянская зима – это грязь и слякоть. Снежная крупа тает, едва успевая коснуться земли, опущенный мост мгновенно покрывается слоем грязной воды. Катарина Сфорца вышла встречать Чезаре в великолепном платье алого шёлка и в нерешительности остановилась у края моста, брезгливо приподняв край юбки. Герцог Валентинуа в чёрном камзоле, чернёных доспехах и чёрном бархатном берете с белыми перьями, казалось, не замечал превратностей погоды и неудобства графини. Его вороной конь шагал с достоинством, подчёркивающим величие и элегантность всадника. Катарина терпеливо ждала. Переговоры начались с церемонных приветствий, но Катарина всем своим видом показывала, что скорее сорвёт голос в крике, чем испортит платье. Вечером в городской таверне герольд, сопровождавший Чезаре, клялся, что видел на лице герцога снисходительную ухмылку, а после второй кружки даже утверждал, что слышал, как тот бросил презрительное “баба есть баба”. Неизвестно, какими красками заиграл бы дальнейший рассказ, поскольку герольду приспичило, а со двора он уже не вернулся. Так или иначе, о том, что происходило дальше, очевидцы предпочитали говорить шёпотом. Сжалившись над Сфорца, герцог чуть пришпорил коня, но как только тот вступил на деревянный настил, мост начал подниматься. Чезаре хватило самообладания натянуть поводья, но почувствовав, что теряет опору, конь испугался, встал на дыбы, подковы заскользили, и животное рухнуло в грязь, увлекая за собой своего великолепного хозяина. Конь сломал ногу, у Чезаре же пострадало только самолюбие. Дальнейшие переговоры стали невозможны.

Ходили слухи, что, когда артиллерия Чезаре Борджиа пробила брешь в цитадели, Катарина Сфорца сражалась в первых рядах.

Ходили слухи, что из крепости после захвата вынесли больше пятисот трупов.

Ходили слухи, что Чезаре выкупил Катарину Сфорца у пленившего её француза за 5000 дукатов, а после перевёз в дом, ставший его резиденцией в Форли.

Ходили слухи, что Катарина пыталась покончить с собой, но её вовремя остановили.

Ходили слухи, что на следующий день после пленения Чезаре передал графине приглашение на ужин и бело-золотое платье.

Ходили слухи, что Чезаре отослал всех слуг до утра, но стоны Катарины Сфорца были слышны далеко за пределами покоев.

Ходили слухи, что фраза “Она защищала свою крепость гораздо охотнее, чем свою честь” принадлежит, на самом деле, не Чезаре, а одному из караульных.

Ходили слухи, что утром Катарину нашли связанной в весьма пикантной позе, а следующие несколько дней Львица Романьи даже пищу принимала стоя или лёжа.

Ходили слухи, что разорванное бело-золотое платье было единственной одеждой Катарины Сфорца вплоть до её помещения в Крепость святого Ангела в Риме.

Слухами о Чезаре Борджиа, герцоге Валентинуа, полнились в те времена и таверны, и казармы, и будуары. Двор Элизабетт, герцогини Урбинской, исключением не стал, а быть придворной дамой во все времена означает одно и то же – быть в курсе. Я знала о Чезаре Борджиа достаточно, чтобы с полной уверенностью заявлять, что он – не человек, а дьявол. Слыша это, Элизабетт сердилась – всё-таки речь шла не то о сыне, не то о племяннике Папы. Но посудите сами, разве я сделала не самый логичный вывод? Священник, сложивший сан, становится воином, и тот, кто встаёт у него на пути, гибнет. Несмотря на это, его одинаково боготворят собственные солдаты и жители захваченных городов. Он берёт самые неприступные крепости и самых неприступных женщин. Ещё будучи кардиналом, он вступил в связь с женой своего брата (тот ещё был жив, но долго это не продлилось), а его сестра Лукреция Борджиа родила сына, и мальчика объявили сыном Чезаре и “женщины, свободной от брака”, а ведь герцог женат, и его жена Шарлотта д’Альбре, с которой он прожил не более месяца и которую покинул ради воинской славы, зачала и родила от него дочь. Кто, если не дьявол, может быть настолько удачлив, жесток, притягателен и обольстителен одновременно? Не говорить и не думать о герцоге Валентинуа было невозможно – все главные новости Италии были связаны с его именем. По тому, получил ли он новый титул, выехал ли со своей армией в определённом направлении, взял ли новую любовницу, можно было судить не только об изменении политической ситуации, появлении и распаде новых союзов, но и о собственной безопасности.

В 1501 году я была в том счастливом возрасте, когда женщина чувствует полный расцвет и силу своей красоты, но ещё не знает о её скоротечности. Мой муж, капитан венецианских пехотинцев, был человеком уважаемым и, как я теперь понимаю, прозорливым. Желая защитить меня от превратностей быстро сменяющего политического ветра, он испросил разрешения у Её светлости, и мне было высочайше позволено оставить двор для воссоединения с мужем. Дорога из Урбино в Венецию проходила через Романью – земли, в которых с недавних пор Чезаре Борджиа установил свою безграничную власть при полной поддержке жителей захваченных и присоединённых городов. По словам наших сопровождающих, это была самая безопасная часть пути. Герцог Валентино особое внимание уделял наведению порядка в своих владениях. В тот день мы выехали из Порто Чезенатико в Червию и, утомлённая дорогой, я задремала, а проснулась от того, что кто-то распахнул дверцу и грубо вытащил меня из кареты. Последнее, что я помню – ухмыляющееся лицо с уродливым шрамом через всю правую сторону, треск раздираемого шёлка и истошный крик моей служанки. На голову мне набросили нечто, подняли в воздух, и я потеряла сознание. Очнулась уже в другой карете без окон, ехали быстро, но, когда карета остановилась, и передо мной открыли дверь, был уже вечер. Между двумя факелами на стене замка, во дворе которого остановилась карета, на холодном февральском ветру колыхался огромный тяжёлый флаг с гербом, на котором, помимо королевских лилий на лазурном фоне и перекрещенных ключей, алел бык, а ниже был помещён знаменитый девиз – Aut Caesar, aut nihil. Я потеряла сознание второй раз за тот проклятый день.

Неделя в слезах и лихорадке. И вот у меня больше нет сил плакать, а вокруг – внимательные слуги, лучшие кушанья, тонкие вина, великолепные музыканты… И никаких признаков хозяина замка. Если, конечно, не считать изображения красного быка и девиза везде – от каминного экрана и посуды до моей сорочки. Вечером того дня, когда я впервые встала с постели, мне принесли несколько десятков образцов тканей – шёлка, бархата, кружев… Та, кто теперь стала моей горничной, сказала, что это подарок герцога – он рад моему выздоровлению и готов обеспечить всё необходимое, чтобы моя красота получила достойное обрамление, пока сам он находится в отъезде. К своему удивлению, услышав это, я не почувствовала страха – только жгучее любопытство. За тканями последовали украшения, за ними – туфли и всё то, без чего не может обойтись женщина, по несчастной случайности утратившая свой гардероб.

Дни проходили в примерках, чтении, музицировании, вышивании и болтовне. Горничная и слуги оказались не только внимательными, но словоохотливыми – они с удовольствием делились со мной последними новостями. Войскам герцога сопутствовала удача, и очередной триумф было решено отпраздновать балом-маскарадом. Мои собеседницы заливались краской, вспоминая старую историю о “каштановой вечеринке”, куда было приглашено более четырёхсот гетер, каждая из которых вполне отработала своё щедрое вознаграждение. А мне срочно понадобилось заказать специальный наряд к балу!

Утром в день маскарада я получила новые подарки герцога – розовую воду, жемчужную сетку для волос и чёрную кружевную маску.

Помогая мне одеваться к балу, горничная шепнула: “Сегодня вы увидите его. Не бойтесь, он знает, как доставить удовольствие”. Меня бросило в жар и сразу же, мгновенно, мои пальцы заледенели. Когда приготовления были окончены, я отослала всех и села на край кровати. Машинально проводя ладонью по тканым узорам покрывала, я думала о том, что должно случиться сегодня, скоро, возможно, очень скоро. Конечно, у меня были любовники, но теперь мне предстоит встреча с дьяволом. Будет он жесток или нежен? Умел ли он, как сказала горничная? И откуда она знает? Он спал с этой девкой? И почему меня-то это задевает? В дверь постучали и тут же открыли. На пороге стояли двое солдат. Неужели всё это шутка, и меня бросят в тюрьму? Но за что? В голове у меня зашумело, и я почти не слышала обращённых ко мне слов:

– Сеньора, мы должны сопроводить вас.

Солдат поклонился. Я встала и сделала шаг ему навстречу.

– Вы забыли маску.

Я сжала изящную вещь так сильно, что едва не поранилась о сверкающие на ней камни.

– Наденьте её, гости уже собрались.

– Вы… можете помочь мне?

Голос меня совсем не слушался, я закашлялась. Солдат подошёл ближе и затянул ленты у меня на затылке. Когда я повернулась, он уже протягивал мне бокал вина. Вот оно. Сейчас я сделаю глоток, и моё тело найдут где-нибудь на окраине города.

– Выпейте, вам станет легче.

Я закрыла глаза, выпила бокал до дна, сделала глубокий вдох и медленно выдохнула, открывая глаза. Дрожь начала потихоньку отступать, и я, действительно, почувствовала себя более уверенно. В конце концов я же совершенно не обязана с ним спать. И кто сказал, что он вообще появится на этом празднике, раз не появлялся до сих пор?

– Сеньора, нам, действительно, пора. И, если позволите… Вы прекрасны.

Почему-то этот неловкий комплимент окончательно меня успокоил. Я улыбнулась, склонилась в шутливом реверансе и вышла из комнаты.

Зал поражал не только роскошью, но и элегантностью. Цветы, драпировки, умело расставленные столы, яркий свет, музыка и смех. Оказывается, я скучала по обществу. Стоило мне войти, как кавалер в маске Арлекина предложил мне руку. Мы танцевали и говорили о великих победах, мы не называли имён, не снимали масок, и я впервые за долгое время почувствовала себя легко и счастливо. От танцев стало жарко, и я сбежала от Арлекина на балкон.

После ярко освещённого зала темнота ночи казалась такой густой, что невозможно было рассмотреть пальцы собственной вытянутой вперёд руки. Неудивительно, что высокую фигуру в тёмном камзоле я заметила только когда человек сделал шаг в мою сторону. На мужчине не было маски, но ещё до того, как он вступил в полосу света, я поняла, кто передо мной, и вся моя весёлость, всё моё спокойствие исчезли. Мне показалось, что музыка стихла, но на самом деле её заглушил стук моего сердца. Чезаре Борджиа, герцог Валентинуа, молча смотрел мне в глаза. Я не могла пошевелиться, не могла открыть рот, не могла даже выровнять внезапно прервавшееся дыхание. Герцог кончиками пальцев провёл по моим волосам, щеке и шее, остановившись прямо над ключицей. Он взял мою ладонь в свои и довольно сильно сжал её, а мне едва хватило сил чуть сжать пальцы в ответ. Герцог улыбнулся и, не выпуская руки, увлёк меня за собой. Мне казалось, что мы идём сквозь золотой туман и перед нами расступаются призраки. Мы прошли бальный зал, несколько коридоров и переходов. Наконец, герцог толкнул дверь и, выпустив мою руку, первым вошёл в комнату, которая вот уже несколько недель служила мне домом. Заспанная горничная подскочила и залепетала что-то восторженное. Герцог жестом отпустил её. Я застыла на пороге. Он обернулся и произнёс с усмешкой:

– Простите, сеньора, я был неучтив, войдя в комнату без разрешения хозяйки, и теперь буду вынужден сам исполнять обязанности хозяина. Входите же.

Он провёл меня к стулу. Ноги подкашивались, так что приглашение пришлось очень кстати. Герцог встал позади меня, развязал ленту, удерживающую маску, а затем с величайшей осторожностью снял жемчужную сетку. Его пальцы лишь слегка скользнули по моему затылку и основанию шеи, но кожа в этом месте, казалось, вспыхнула, запустив горячую волну, разлившуюся по всему телу. Волосы рассыпались и, когда я чуть склонила голову, упали мне на лицо. Герцог встал справа от меня.

– Я хочу видеть твоё лицо.

Двумя пальцами он взял меня за подбородок, приподнял голову и повернул к себе. Наши глаза встретились. В моей голове билась только одна мысль: “Не отвести, только не отвести взгляд!” Герцог резко опустил руку и отвернулся к окну. Меня бросило в дрожь от внезапно пришедшего осознания – таким, как он, не отказывают. Если бы Чезаре Борджиа приказал мне убить себя сейчас, я бы смогла спросить только, хочет он, чтобы я выпила яд или заколола себя его шпагой.

– Невероятно. Из всех женщин Италии… Именно ты оказалась здесь. Святые апостолы и сам Святой Пётр, как же ты на неё похожа!

В его голосе было что-то, что привело меня в замешательство. Злость. Грусть. Нежность. Тоска. Такая неожиданно острая, что в первую секунду я тщеславно решила, что это моя красота сразила дьявола. Но он продолжил говорить, и до меня понемногу начал доходить смысл его слов.

– Когда она была маленькой, я был единственным, кто мог уговорить её поесть. Ни мать, ни отец, ни кормилица. Моя маленькая сестрёнка слушала только меня. А когда, играя, она упала и разбила губу, я стёр кровь и не дал ей заплакать. Первым, кого я убил, был сын самого Алонсо де Монтефердо, посмевший смеяться над Лукрецией. Он был старше меня, но это не имело значения. Это была дуэль по всем правилам. Когда я выбил шпагу у него из рук, он стал ныть и молить о прощении, но Борджиа не прощают оскорблений!

Герцог обернулся, его лицо пылало, а глаза горели воистину дьявольским огнём. Я отшатнулась.

– Ты боишься меня?

Чезаре опустился на пол у моих ног, он снова взял мою руку и стал поглаживать внутреннюю сторону запястья. Эта простая ласка так сильно отозвалась во мне, что, когда он поцеловал мою ладонь, я с трудом сдержала стон.

– Прости. Тебе нечего опасаться. Знаешь, что самое поразительное? Твой взгляд. Точно, как у неё, такой живой, тёплый и по-детски игривый. Ты, конечно, слышала сплетни… Я убил бы каждого, чей поганый язык посмел коснуться её светлого имени. Когда я доберусь до Флоренции, Джованни Сфорца не проживёт и дня. Нет! Он проживёт так долго, как Микилетто сможет продлить жизнь в том, что этот мерзавец привык считать своим телом!

Наверное, на моём лице отразился ужас, поскольку слова Чезаре звучали отнюдь не пустым обещанием. Он заметил это, его черты смягчились, он снова погладил меня по руке, успокаивая, и продолжил:

– Он ударил её. Она писала мне, но я был во Франции. Я потребовал у отца забрать её, угрожая остаться подле моей дражайшей супруги вместо того, чтобы вести войска в Романью. У него не было выбора. Но теперь он снова выдаёт её замуж. Мало ему сыновей, послушных любым его приказам и умирающих за него, он использует её! Он использует всех в своей неуёмной жажде власти и золота! Города задушены налогами, а он тратит деньги не на укрепление Святого престола, а на торжества и возведение дворцов! Я не смог спасти, я не смог уберечь мою маленькую сестру… Но, возможно, мне удастся спасти Италию!

Последние слова Чезаре произнёс совершенно спокойно, а затем замолчал и молчал несколько минут. Я не смела пошевелиться. В конце концов он поднялся, я встала следом. Герцог церемонно поклонился, поцеловал мне руку, прошептал “Прости!” и вышел так стремительно, что я не успела сказать ему ни слова. Я рухнула обратно на стул. Моё сердце разрывалось. Я боялась Чезаре, я, без сомнения, хотела его и ревновала, и чувствовала собственное бессилие, поскольку была для него лишь копией, срисовкой, эскизом, напоминающем о той, кого он, похоже, любил самой чистой любовью – любовью старшего брата. Все эти недели я готовилась к тому, что должно было неизбежно произойти, но оказалась совершенно не готова принять то, что случилось в действительности. Не понимая, что делаю, я поднялась и вышла из комнаты.

Я шла по пустым коридорам замка – привычка герцога отсылать стражу во время ночных визитов была известна – и в конце концов вышла во двор. Не замечая холода, я шла вперёд, а когда опомнилась, то поняла, что стою на совершенно тёмной городской улочке перед единственной дверью, из-под которой пробивается свет. Рядом прислонился к стене, по-видимому, изрядно выпивший музыкант в шутовском колпаке, он разговаривал с псом, терзавшим его штанину. Я вошла. Внутри, как вы уже, наверное, догадались была таверна, хозяин которой представился мне Малькольмом. Он усадил меня за свободный стол, налил чего-то крепкого, и мы поговорили. Мысли мои были в совершенном беспорядке, но даже в этом состоянии я понимала, что идти мне, в общем, некуда – возвращаться в резиденцию Валентинуа значило рискнуть обнаружить в спальне ужасного Микилетто, посланного герцогом, пожалевшим о своей избыточной откровенности, а о том, чтобы попытаться продолжить путь к мужу без средств и сопровождения, нечего было и думать. Да и что меня бы ждало там? В худшем случае позор и заточение в каком-нибудь монастыре, а в ещё более удручающем – жалкое прозябание рядом со стариком, от прикосновений которого я бы вздрагивала до конца жизни, сравнивая их с нежной лаской, нечаянно подаренной мне самим дьяволом.

Малькольму не откажешь в чувстве юмора. Мой аспект – Мудрость. Я смеялась – менее мудрого существа, чем я в тот момент, на земле не было, но Мальк сказал, что человечеству нужно учиться мудрости, и оно будет делать это вместе со мной. Я осталась. У моего мужа хватило смелости потребовать у герцога Валентинуа объяснений по поводу исчезновения жены, ехавшей через его владения. Чезаре принял послов с величайшим почтением, выслушал и пообещал провести тщательное расследование, хотя и намекнул, что молодые женщины в мирное время исчезают, обычно, с помощью своих любовников. Муж дошёл до самого Папы, и Папа официально ответил, что если герцог сделал нечто настолько невообразимо отвратительное, то, должно быть, он сошёл с ума. Дело замяли, а через пару лет мой муж неожиданно объявил о возвращении своей любимой жены, которая, по его словам, несколько лет провела в заточении в некоем монастыре. Говорят, они прожили вместе счастливую жизнь. Впрочем, меня это уже не особенно волновало – я осваивалась в новом качестве. С тех пор я покидала Бар лишь однажды – чтобы побывать на похоронах Чезаре. Я попрощалась с моим дьяволом и осталась помогать в небольшой церкви, где его похоронили. Прошло несколько лет, прежде чем я поняла, что готова вернуться в Бар навсегда. Такова моя история. А тебе пора начинать свою.

Утро нанесло двойной удар – солнце ворвалось в незашторенное окно, а бесцеремонный звон будильника – в естественную тишину выходного дня. “Какого чёрта вчера было, и где, мать вашу, этот проклятый телефон!” – тот, кто говорит, что день надо начинать с улыбки и приветствия солнцу, никогда не открывал глаза навстречу безжалостному светилу после весёлой ночки в баре.

3. Возница

Бар. Одно короткое слово, и потолок начинает кружиться, затягивая меня во вчера. Что там было вообще? Мракобесие какое-то… Правда, коктейли, надо признать, отличные. Шутки шутками, но голова не болит, а ведь я даже не помню, как мне удалось добраться домой. Ну, судя по непрекращающемуся трезвону, по крайней мере телефон не потерян. Да где ж ты лежишь-то, сволочь?

За завтраком, параллельно с ленивым пролистыванием ленты и раздачей лайков вежливости – действия, которые любой современный человек производит совершенно автоматически, я обдумываю фразу, сказанную барменом. О том, что у меня всё в прошлом. Надо бы, конечно, перестать себя жалеть, но… Когда-то мне казалось, что такое вообще невозможно – что за мелодрама, в конце концов? Как это – “понять в последний момент”? А потом ты стоишь, и в голове крутится идиотская мысль про паспорта – их же унесли уже, там же сейчас запишут всё, штамп поставят, то есть завтра нужно будет снова идти, чтобы – уже другие штампы – о разводе. Но это не сюда уже, это в суд, наверное. Глупости! Какой суд, если мы были женаты меньше суток? А если они не поставили ещё, а только где-то у себя в книге записали – можно же зачеркнуть, корректором замазать, а в паспорта не ставить ничего? Или нельзя уже, и в паспорта всё равно поставят? А зачем? Глупо же! И вообще, где эта граница – вот сейчас ещё можно просто “мы передумали”, а теперь уже нельзя – только через суд и месяц на “сохранение семьи”? Вот такие мысли были. Никаких “не говори глупостей, мы всё решим” и “как это так вообще?” – ты слышишь это невозможное когда-то про “в последний момент” и “не хочу рушить твою жизнь”, и как-то сразу веришь. Действительно, не хочет. По-честному. И слова эти говорить ничуть не проще, чем слышать, и идиотами вы сейчас выглядите оба. Вот только решение принимал один человек, а другого – закатало. Глупо пытаться понять асфальтовый каток. Просто “так случилось” и “ты ни при чём, это всё моя вина”. А тебе даже ответить нечего, кроме “понятно” и ещё “уйди, пожалуйста”. Последнюю фразу ты будешь произносить всё чаще. Сначала в ответ на “не переживай, всё устаканится, одумается – куда денется”, потом – на “забей и забудь, живи дальше”, а ещё на бесконечные идеи и предложения от “вам надо спокойно поговорить” до “пошли сходим куда-нибудь выпьем, тебе надо развеяться”. Но и это проходит. В конце концов отстают даже с вечным “ну, как ты там?”, и остаётся только взгляд. Пять секунд в начале каждой встречи – сканирование, оценка. Что там? В норме или всё ещё переживает? Какие темы опасны? Можно уже как с нормальным человеком общаться? И начинаешь притворяться. А потом ломаешься на какой-нибудь случайной фразе… Из размышлений меня выдернуло оповещение об ожидающем такси.

Автоматизм – это, конечно, очередной бич современности. Информации вокруг так много, что мозг, оберегая наше сознание от необходимости обрабатывать и анализировать кучу ненужного, переводит часть функций в особый режим. Сначала страдают простые рутины, вроде чистки зубов. Потом можно не вспомнить, выпито ли ежедневное лекарство (скорее всего, выпито, просто вы в этот момент думали о чём-то другом, и все эти действия – открыть банку, вытряхнуть таблетку, отправить её в рот, проглотить – были произведены как бы без участия сознания). Я часто наливаю вторую чашку чая, и очень удивляюсь, увидев нетронутую первую. Но чтобы на автомате вызвать такси – такого со мной ещё не было. Всё встало на свои места после проверки места назначения – конечно, мне же так и не удалось вчера забрать документы, а нужная контора, к счастью, работает и по субботам.

Однажды в институте мне удалось собраться и выйти из дома ровно за четыре с половиной минуты – это был единственный вариант успеть на нужный автобус, не опоздать на семинар и получить допуск к экзамену. При этом собираться пришлось: а – в темноте, б – в незнакомой квартире и, наконец, в – не имея под рукой ничего из привычного утреннего арсенала. С учётом необходимости всё-таки прилично выглядеть, задачка, скажу я вам, нетривиальная. Но у меня получилось. В общем, десять минут и одно (моё разумеется) извинение спустя, водитель серо-зелёного с двумя чёрными полосами Ford Mustang, перегнувшись через торпедо, открывал для меня переднюю дверь.

– Герман.

– Очень приятно, Саша.

Музыки в салоне не было – только звук работающего мотора, ровный и приятный, точно той громкости, что не мешает разговаривать, но создаёт фон, отсутствие которого в первые секунды после выключения двигателя воспринимается ухом болезненнее самого неожиданного грохота. Несмотря на неожиданное для водителя такси желание познакомиться (”Имена переоценены”, – прошуршал у меня в голове голос Софи), до моста ехали молча, и только когда, въехав на него, попали в дорожную “тянучку”, Герман заметил, что меня заинтересовал салон автомобиля.

– Это Шелби.

– Простите?

– Вы так внимательно рассматривали салон, что я подумал, вам будет интересно.

– Да, конечно… У вас очень красивый Мустанг.

– Шелби. Custom car. Его последний подарок.

– Герман, простите, я недостаточно хорошо разбираюсь в автомобилях.

– Но Мустанг вы узнали.

– По шильде. И это было написано в заказе.

Герман рассмеялся. Так смеются мальчишки лет шести, когда в голову им приходит и полностью захватывает внимание какая-нибудь совершеннейшая ерунда, например, идея о том, что если миксер перевернуть и хорошенько раскрутить, он взлетит и будет летать по кухне с этим своим дурацким жужжанием, а блинное тесто будет разлетаться с венчиков-лопастей – круто?!

– Точно! В заказе!

Водитель повернулся ко мне, будто ждал реакции на удачную шутку. И вдруг стал очень-очень серьёзным.

– Вы ведь не вызывали такси, да?

Мы доползли почти до середины моста, и встали намертво. Третий ряд – слева идут дорожные работы, справа ещё два ряда таких же застрявших над водой в железных коробках повышенной комфортности. Небо над нами вдруг потемнело, казалось, что даже воздух стал плотнее. Последним островком света был небольшой участок ровно над золочёным шпилем старой крепости, словно шпиль не отражает, а излучает свет, и именно он не даёт тучам сомкнуться. Первый раскат грома уже отгрохотал, и мне пришло в голову, что, задержись он на пару секунд, слова Германа прозвучали бы гораздо театральнее. А так… Кроме автоматизма, у человеческого мозга есть ещё масса забавных свойств. Одно из них – достройка реальности. Если с вами происходит что-то странное, неожиданное или такое, что вы не в силах объяснить, подсознание начинает защищаться, подсовывая наиболее комфортную версию, и даже формирует под неё соответствующие ложные воспоминания. Например, если вам приходит оповещение о поданном такси, то мозгу гораздо проще “вспомнить”, как вы его вызывали, чем попытаться объяснить, что за ерунда творится, на самом деле.

– Алекс?

А вот это было неожиданно. Имена переоценены, но некоторые персонажи очень упрямы. Хотя светловолосый и светлоглазый водитель даже отдалённо не походил Марка-Майка-Малькольма, в этом городе было не очень много людей, предпочитающих англицированный вариант моего вполне ординарного имени.

– Господин бармен, вы меняете не только имена, но и внешность?

Водитель расхохотался снова. Вполне искренне, как мне показалось.

– Дьявол, он произвёл на вас настолько сильное впечатление? Нет, я – не бармен. Я, как вы, наверное, уже заметили, Возница. И меня, действительно, зовут Герман. По крайней мере, сейчас. И вообще, всё происходящее на самом деле гораздо менее таинственно, чем вам кажется. Хотя, возможно, и более того, к чему вы привыкли. У вас есть вопросы? Валяйте, спрашивайте – времени у нас достаточно, мы простоим здесь не меньше часа.

– Откуда вы знаете?

– Дождь. Несмотря на довольно логичное решение оставить на время ремонта движение по мосту только в одну сторону, здесь и в более благоприятную погоду нередки аварии – “кирпич” на той стороне повешен неудачно, вечно кто-то пытается выехать на встречку. А в такой ливень видимость так себе, так что не удивлюсь, если к троим столкнувшимся скоро присоединятся ещё несколько – больно уж там съезд неудачный из-за этого перекрытия. Хорошо хоть без жертв. Да что вы так на меня смотрите? Об аварии писали в чатах на карте, а если бы были жертвы, мы бы уже услышали сирены. Говорю же – не ищите вы тайны там, где их нет.

– А такси? Как вы оказались около моего дома, и почему мне пришло это чёртово оповещение?

– А вы не думали о том, как вчера попали домой? Я вас отвозил. Вы пытались вызвать такси, выронили телефон, полезли искать, уронили бокал, чуть не упали… В общем, мы решили вам помочь и, заодно, дать возможность вернуться в Бар.

– В каком смысле – дать возможность?

– А вы помните адрес?

– Ну, точный нет, но он через два дома от той конторы…

– Какой конторы?

– Да не важно, мне вчера нужно было забрать оттуда документы, но контора была закрыта, потом ливануло…

– Какие документы?

– По работе, а что?

– Вы помните, какие именно документы вам нужно забрать?

– Да, обычные – договор там, счета…

– На что?

– Что – на что?

– Договор на что, Алекс? Счета на что? Должен же быть предмет, правда?

– Слушайте, да какая разница? Какая-то старая клиентская история – проект завершён, документов нет, бухгалтерия в истерике…

– Алекс, вам не надоело?

– Что?

– Выдумывать. Сосредоточьтесь и постарайтесь вспомнить, что это за проект, что за старая история…

Когда сидишь в машине с включенным двигателем, то дождя почти не слышно. Снаружи ветер швыряется тысячами капель, и они разбиваются о стекло, пластик, железо и камень, а внутри всё должно быть спокойно и безопасно.

– Герман, я не понимаю, что вы хотите сказать.

– Не понимаете? Ладно. Давайте, я кое-что вам расскажу.

Рассказ Германа

Вы знаете, что такое чёрный смерч? Страшная штука. В Техасе такое часто. Сначала пожар выжигает прерию, оставляя после себя одну только сплошную черноту до самого горизонта – ни травинки, ни листочка, ничего живого. Потом смерч подхватывает всё, что осталось, и несёт за собой. Чёрные смерчи небольшие – у земли метров десять, может, пятнадцать шириной, – но быстрые. Конечно, автомобиль и даже хорошая лошадь, не говоря уж о техасских диких мустангах, обгонят эту ветряную вертушку, но пешком или в повозке нечего даже думать о том, чтобы избежать встречи. А чего нельзя избежать, к тому нужно как следует подготовиться. Многое, конечно, от везения зависит – если в центр попасть, то спастись шансов немного, но, если краем зацепит, – вполне. Как считаете, какая основная опасность в чёрном смерче? Думаете, в воздух поднимет или каким-нибудь куском мусора по башке шарахнет? Не… В воздух вообще вряд ли – не настолько они сильные, а по башке может, конечно, только после пожара в прерии даже крупных углей не остаётся – пыль и пепел. Вот они-то и есть – самое страшное.

Я говорил – чёрные смерчи обычно быстрые, на одном месте долго не кружат. Ну, три минуты, ну – пять. Недолго, правда? А на какое время вы можете задержать дыхание? Минута? Полторы? Потому что, если вы попали в чёрный смерч, то дышать вам будет нечем – пепла в воздухе больше, чем самого воздуха, и одного вдоха достаточно, чтобы ваш нос, горло, трахея и даже лёгкие забились так, что вы не сможете даже кашлять, ведь чтобы кашлять, воздух тоже нужен. Люди умирают почти мгновенно, лошади мучаются чуть дольше. Был, правда, один негр из рабов – силач и громадина. Он каким-то образом не только пережил чёрный смерч, но даже добрался до ассиенды своего хозяина и смог дождаться доктора, который был весьма удивлён, но сделал всё возможное, чтобы спасти задыхающегося раба. Он попытался промыть ему носоглотку, но у того пошла кровь горлом, и кровь эта была чёрной. Негр умер, а его хозяин – молодой человек смелых, даже революционных взглядов, позволил сделать вскрытие. Позже врач говорил, что лёгких у бедняги почти не осталось – они продолжали тлеть даже на прозекторском столе.

Негра звали Мартин. Просто Мартин – у рабов не бывает фамилий. Но Мартин получил после смерти фамилию хозяина и был похоронен в фамильном склепе. Вместе с отцом хозяина, его кузеном, сестрой и женой, которая возможно была беременна. Остальных рабов просто свалили в общую могилу, вырытую на месте трагедии. Мартин сказал, что “мисса” хотела обрадовать молодого хозяина, сделать ему сюрприз, но откуда рабу знать, да? Мартин босиком шёл по выжженной прерии почти двенадцать часов. Храбрый, сильный, добрый Мартин – он заставил себя выжить только чтобы рассказать о том, что произошло. Чёртов негр! Он рассказал всё, но не смог объяснить, где именно смерч настиг караван! Я нашёл их только на вторые сутки. Почти все – лошади, люди, рабы, белые – лежали на земле и были покрыты ровным слоем тёмно-серой, почти чёрной пыли. Вы видели авто с карбоновым покрытием? Так они выглядели. Я попытался стряхнуть пыль с её лица, но она словно въелась в кожу и волосы. Думаю, это пыль законсервировала тела – почти трое суток под солнцем и ни следа разложения. Я организовал похороны и продал ассиенду одному очень хорошему человеку за символическую сумму и обещание ухаживать за могилами. Периодически я туда возвращаюсь – сейчас это отель, но он принадлежит той же семье, пятому, кажется, поколению. Могилы они превратили в местную достопримечательность, но ухаживают за ними по-честному, на совесть.

Бар тогда был при каждом форте. Их держали немцы, ирландцы и даже мексиканцы. Последних, конечно, не любили. Поэтому, когда человек за стойкой попытался со мной познакомиться, я просто объяснил, куда он может засунуть своё имя или куда его ему засуну я, если сейчас же не получу виски. Представляете, я принял Бармена за мексиканца! Виски, кстати, был великолепным, и после второго стакана у меня развязался язык. Мы поговорили, и я остался. Строго говоря, идти мне было некуда и незачем. Знакомо? Нет? Что ж, везучесть – это тоже дар.

Я стал… как бы это объяснить… директором по логистике. В современном мире проблемы переходов стёрлись – люди научились перемещаться настолько быстро, что скоро переход как таковой, кажется, совсем перестанут принимать во внимание. Шучу. Такой исход маловероятен, иначе откуда бы взяться кризисам всех возрастов? Пару-тройку веков назад о них не только не слышали, но и не думали. Конечно, о каком, скажем, кризисе среднего возраста может идти речь, если мужчины едва доживали до сорока и половину жизни проводили в пути из точки А туда, куда занесёт судьба. Это они так считали – про судьбу. На самом деле, вопрос, конечно, в разнице между намерением и фактом. Например, садится человек на корабль, чтобы плыть в Индию, но – ах, какая нелепая случайность! – шторм, проблемы с навигацией, пьяный или просто недостаточно внимательный в нужный момент рулевой… И, как вы поняли, я говорю сейчас не только о физическом перемещении, потому что перемещение из испанского порта в эпоху великих географических открытий, согласитесь, нельзя назвать в полном смысле физическим. Хотя главных перемещений всего два – в жизнь и в смерть, всё остальное – так, тренировки разной степени полезности и оправданности. Например, сейчас мы с вами стоим на мосту, и всё, что нас беспокоит, – это сам факт стояния, и это мы ещё никуда не спешим. А лет 500-700 назад такое стояние было бы воспринято как явный знак, причём в высшей степени неблагоприятный, поскольку что может быть хуже, чем застрять в момент перехода – уже не здесь, ещё не там. Улавливаете суть? Во всех религиях, в любом фольклоре вы найдёте кого-то, кто помогает перейти. Харон – самый простой пример. Кстати, вот конкретно он – не миф и не легенда. Действительно, отличный был Возница. А теперь слушайте внимательно. Всё, что я скажу дальше, будет касаться непосредственно вас. Знаете, чем хороший Возница отличается от плохого? Подумайте. Нет идей? Хорошо. Представьте, что вы садитесь в такси. Проходит минут десять, и вы уже на месте. А теперь представьте, что за эти десять минут водитель трижды резко затормозил, постоянно орал и ругался. Нет, он никого не убил и вас доставил куда надо и вовремя. Но вы никогда не назовёте такого водителя хорошим. Так и с Возницами. Главное, чтобы переход был комфортным, а желательно – вообще незаметным для пассажира. Я, например, хороший Возница, потому что вы понятия не имеете, как мы оказались на другом берегу. Вы не заметили ни аварии, ни поваленного дерева, ни девушки с королевским пуделем, покрашенным в розовый. Вы бы даже Годзиллу не заметили. Если бы я не заговорил об этом, вы не заметили бы и как мы подъедем к Бару, но сейчас у нас есть ещё немного времени, а у вас были вопросы, так что – вперёд, задавайте.

Пока Герман говорил, вопросы появлялись у меня один за другим, но стоило ему сделать предложение их озвучить, как они испарились.

4. Хозяйка

Все, кроме одного.

– Герман, скажите, зачем вы везёте меня в Бар?

– Потому что это, как я уже говорил, мой аспект, моя работа.

– Перефразирую. Почему вы везёте в Бар именно меня?

– Кажется, вы начали, наконец, что-то понимать. Я рад.

– Герман, зачем вы предложили мне задавать вопросы, если не планируете на них отвечать?

– Надеялся, что это будут правильные вопросы.

– Ну, простите за разочарование.

– Алекс, вы спросили, почему я везу в Бар именно вас. Этот вопрос имеет примерно столько же смысла, сколько любой другой, сводящийся к общей форме “Почему я?” Знаете, что общего у всех подобных вопросов? Ответ на них есть только у задающего. Поэтому, позвольте мне спросить вас, Алекс. Какого чёрта вам нужно в Баре?!

Первое правило безопасности для пассажира: не раздражай водителя.

– Герман, простите, но здесь кажется произошло какое-то недоразумение. С момента моей встречи с тем мужчиной в шляпе ситуация несколько вышла из-под контроля.

– Шута, что ли?

– Какого шута?

– Валериан Шутер, он же – Валька Шут. Шляпа, пальто, трость, собачка. Похож?

– Да… возможно.

– И Шут рассказал вам про Бар?

– Ну, “рассказал” – это, пожалуй, слишком, мы, в общем, о погоде говорили.

– О погоде? Ну-ну… Алекс, мы на месте. Помните, что я говорил вам о хорошем Вознице? Это важно, Алекс.

Герман припарковался мастерски – пассажирская дверца оказалась ровно между двумя лужами, так что последствия дождя никак меня не коснулись. Зато мелодичный в общем-то звон дверного колокольчика подействовал не хуже ледяной струи, заползающей за воротник – одного его звука хватило, чтобы вспомнить то, насколько сложно мне было войти в зал в первый раз. Герман, кажется, заметил моё замешательство и, видимо, желая успокоить, положил руку мне на плечо.

– Пойдёмте, Алекс. Не беспокойтесь, со мной этот шаг не покажется вам настолько мучительным. Возможно, позже вы оцените портал – это штука полезная.

Герман увлёк меня за собой, не убирая руки с плеча. В этот раз обошлось без спецэффектов – ни воспоминаний, ни тумана, ни песка, даже дыхание не сбилось. Правда, на миллионную долю секунды мне показалось, что рядом кто-то тявкнул, но никаких собак в Баре, конечно, не было. Как и бармена, как и посетителей. Если в первый раз у меня было ощущение, что я вываливаюсь в море звуков, то сейчас было неловко даже дышать, чтобы ни малейшим движением не потревожить сконцентрированную в зале тишину. Впрочем, зал не был пуст – у стойки, элегантно опираясь на подставку для ног, полусидела женщина.

Вы когда-нибудь были в баре до открытия, днём? Стулья подняты, бокалы сверкают, а всё помещение наполнено солнечным светом, непривычным и странным, ведь бары – это то место, где глаза вынуждено привыкают к полутьме, которая сближает не хуже подаваемого алкоголя. В Баре весь свет, казалось, был сосредоточен вокруг дамы у стойки. Одета она была так же, как вчера, когда сидела во главе длинного стола, – в узкие тёмные брюки и блузу сложного серо-зелёного цвета, голову её охватывал обруч, под который были заправлены волосы – причёска в стиле сороковых годов ХХ века, – но самым поразительным был оттенок этих волос. Серебристо-золотистый – сочетание, которого невозможно добиться никакими парикмахерскими ухищрениями, так седеют яркие натуральные блондинки, и только те, за чьими волосами всю жизнь ухаживали как за самым драгоценным сокровищем. Перед дамой стояла запотевшая рюмка, доверху наполненная прозрачной жидкостью.

– Принимай заказ, Хозяйка!

– Спасибо, Герман. Если у тебя ещё есть дела, я не буду тебя задерживать.

Фамильярность Германа выглядела тем более наивной, что он моментально выполнил этот безупречно вежливый приказ удалиться.

– Присаживайтесь, Алекс. Я – Гера. Не смущайтесь и не думайте о мифологии. Нет, мы – не сонм Олимпийских богов. Строго говоря, Афина – единственная гречанка среди нас. То, как меня здесь называют, – это, разумеется, сокращение, а ваше имя я знаю, как и все в Баре, потому что ваше появление нас в некотором роде… испугало. Да, пожалуй, так будет вернее всего. Герман уже рассказывал вам, что значит быть хорошим Возницей? Что ж… в ближайшем будущем вы услышите много удивительных историй. В том числе мою. Итак…

– Гера, простите, мне придётся вас перебить.

Левая бровь дамы взлетает почти к самому обручу. Она явно не привыкла, что её так бесцеремонно прерывают. Ну, ничего. Со мной тоже мало привычного происходит в последнее время.

– Поверьте, я очень люблю истории, но до того, как я выслушаю вашу, мне хотелось бы хоть немного разобраться в том, что здесь творится, причём здесь я и почему, собственно, моё присутствие кого-то должно пугать.

– Софи говорила с вами вчера. Вы что, ничего не помните?

– Помню. Вот только понятнее от этого не становится.

– Так. Ладно… Бар, аспекты, равновесие мира – это понятно?

– Предположим.

– Софи рассказывала, что происходит, если в Баре не хватает кого-то из Хранителей?

– В общих чертах, на примере Афины.

– Хороший пример. Очевидно, что, когда кто-то из Хранителей покидает Бар, ему необходима замена. В этом случае Шут… Как бы это точнее выразить… Выходит на охоту, Бармен проводит нечто вроде собеседования, и, если всё проходит как надо, кандидату делают предложение. Если он его принимает, мы восстанавливаем равновесие, если нет – всё начинается заново.

– А что происходит с кандидатом в этом случае?

– Да… ничего, в общем. Один коктейль, и он возвращается к своей обычной жизни. То есть, конечно, уже не совсем обычной – в качестве извинения за потраченное время мы иногда немного корректируем то, что возможно.

– То есть я – кандидат, а вы мне сейчас предложите коктейль?

– Алекс! Я – не Бармен, в рюмке – водка, и эта рюмка – моя. А вы – не кандидат. Потому что в Баре сейчас полный комплект, все Хранители на месте, и все утверждают, что не имеют планов по уходу.

Впервые, с начала нашего разговора Гера посмотрела мне в глаза. Её глаза были цвета моря, проглядывающего сквозь лёд.

– И… что это значит?

– Именно этим вопросом здесь все и задаются… Вернее, не совсем этим. С вашим вопросом как раз всё понятно. Вы должны заменить кого-то из Хранителей. И, конечно, замените. Вопрос только в том, кого. Ещё точнее – каким образом.

– Простите, Гера, вы намекаете на то, что мне придётся кого-то убить?

– А вы бы смогли? Пробовали уже? Что предпочитаете – яд, пистолет, удушение?

Подо льдом проплыл косяк светящихся рыбок – Гера улыбалась.

– Алекс, я не знаю, что вы должны и не должны делать или что сделаете. И никто не знает. Герман, например, вполне уверен, что вы пришли занять его место. И, как настоящий мужчина, готов принять это с честью, и даже обучить вас. Теоретически. Практически же он боится сильнее многих из нас, потому что Тремс в тот раз превзошла саму себя. Она сказала: “Это будет неожиданно”. Как-будто у кого-то бывает по-другому…

– Тремс? Кто это?

– Всему своё время, Алекс, всему своё время… Тремс не из тех, на встречу с кем стоит торопиться. Хотя… многие торопятся… Это называется героизм…

Рыбки исчезли, лёд припорошило снегом, паузы в речи Геры становились всё длиннее, но перебивать её больше не хотелось. В конце концов, пока этот разговор выглядел если не самым осмысленным, то уж точно самым информативным изо всех, что у меня были за последние сутки.

Рассказ Хозяйки

Знаете, мой отец… он был… военным. Я тогда не думала, совсем не думала о том, что это означает – быть военным. Все эти слова про доблесть, отвагу, честь, долг – всего этого я не знала. Зато я точно знала, как отличить военных – они всегда носят форму. Отца без формы я почти не помню, и его друзья, которые приходили к нам в гости, тоже всегда были в форме. Сейчас в это сложно поверить, но и о войне я тоже не знала ничего, а слово “военный” никак не соотносилось у меня с ужасом и смертью. Я просто видела много мужчин в форме. Почему в форме? Очевидно – они же военные как папа. А папа всегда носит форму…

Теперь я уже могу признаться. Я была влюблена в них всех. Они казались мне невероятно высокими, что в том моём возрасте автоматически означало “невероятно красивыми”. От них всегда резко и свежо пахло. Я чувствовала это, когда кто-нибудь из них полуцеремонно-полуснисходительно наклонялся поцеловать мне руку. Знаете, я не помню ни одного лица. Меня, как вы понимаете, много спрашивали потом об именах и лицах. Но я, действительно, не помню. В холле при входе у нас висела огромная люстра, и я всегда видела их в окружении волшебного золотистого сияния. Они казались мне героями, даже полубогами. Великолепными и недосягаемыми. Когда они заходили в библиотеку, шедший последним отец закрывал двустворчатые тёмного дерева двери, а я представляла, что они вернулись с великой битвы или, наоборот, планируют её. В сущности, была не так уж и не права… Они были громкими как водопад. Слов не разобрать, но сильный, уверенный гул, слышимый мной из-за дверей, одновременно завораживал и успокаивал. Я брала кукол, сажала их прямо на полу и рассказывала о подвигах, которые предстоит совершить моим героям. Потом они выходили и вместе с ними – остро-дурманящий аромат крепкого табака и чего-то ещё, мне тогда не знакомого. С тех пор я… знаете… люблю иногда зажечь сигару и просто положить рядом, сигары ведь тлеют очень долго… Обычно они смеялись и так, смеясь, шли в столовую. Детей за стол, конечно, не допускали, но однажды мне удалось незаметно приоткрыть дверь. Отец и мама сидели на противоположных концах стола, мама была в голубом, я видела только её спину. Спина была похожа на цветок ириса, склонившийся к одному из своих листов. На новой картине – нам тогда часто домой привозили картины, статуи, мебель и другие красивые вещи – были ирисы, и листы у ириса были неяркими, их цвет был ближе к серому, цвету военной формы.

Вдруг все мужчины единым почти слитным движением отшвыривают салфетки и встают. Вы не знаете этой песни – мир предпочёл её забыть вместе с остальными. Я… вполне понимаю мир. Теперь… Это правда незачем хранить. Но тогда! Вы только представьте – шестеро мужчин вдруг встают из-за стола и начинают петь:

Обветшавший мир дрожит,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.