Анатолий Шанин
Суворовская юность

Предисловие

Много лет назад герои этой повести надели погоны. Один из них, Костя Шпагин, преодолевая сопротивление отца, который противится желанию сына, с большим трудом проходит все этапы, необходимые для поступления в суворовское училище.

Здесь начинается совсем другая жизнь среди коллектива таких же, как он, мальчишек. Они постепенно привыкают к военному распорядку дня, к порядкам и правилам воинской службы, к требованиям командиров. Суворовцы живут на полном государственном обеспечении, но и на полном самообслуживании. Строгие сержанты и старшина требуют от суворовцев тщательного ухода за собой, внимательного отношения к своему внешнему виду, требуют поддержания чистоты и порядка в помещениях. Не всегда и не для всех эти правила становятся нормой жизни. Постепенно уходят слабые, кто не смог выполнять требования воинской дисциплины, не смог выдержать сложных условий службы. Но другие учатся преодолевать трудности и идут вперед, повышая свои знания, укрепляя свое здоровье, получая опыт воинского мастерства.

Непросто складываются отношения между воспитанниками в своих коллективах, между старшими и младшими. Среди них встречаются люди разные по воспитанию, по характеру, по умственным способностям. Суворовцы начинают понимать цену настоящей мужской дружбы, ценить отношения в любом коллективе, находить общий язык с разными людьми. Мальчикам приходится тяжело переносить разлуку со своей семьей, со своими родными. Порядок жизни и быта в училище, когда рядом нет близких, которым можно поплакаться, когда опереться можно только на плечо друга или товарища, живущего рядом с тобой, заставляют сдерживать свои эмоции, учат уважать чужое мнение, воспитывают умение проявлять заботу о своем товарище, учит понимать и принимать необходимость коллективного разума, выжигают эгоизм. Много трудностей в процессе их учебы возникает и у их офицеров-воспитателей, которые принимают на себя ответственность за жизнь, нравственное состояние и здоровье своих воспитанников. Непросто складываются отношения суворовцев со своими сверстниками вне стен училища.

Повышается культурный уровень ребят. Они много читают, посещают театры, музеи, художественные галереи, знакомятся с городом, в котором живут. Больше всего времени и сил суворовцы уделяют учебе, понимая, что от их знаний и успехов в учебе будет зависеть и их дальнейшая судьба.

Летом младшие суворовцы выезжают в лагерь. Но это не детский пионерский лагерь, а военный, здесь по-прежнему продолжается учеба. Идут занятия по иностранным языкам, в которых не должно быть большого перерыва. Командиры, воспользовавшись возможностями военного лагеря, учат суворовцев азам военного дела. Делается это методом полевых занятий и военных игр. Повзрослевшие суворовцы старших классов летом отправляются на стажировку в войска, где проходят курс молодого бойца и получают навыки командиров отделений. Они изучают разные виды стрелкового и бронетанкового вооружения, впервые получают в руки боевое оружие и проводят боевые стрельбы. Умение владеть боевым оружием тоже становится большим испытанием для некоторых юношей с неокрепшей психикой, что может привести к серьезным неприятностям.

Все суворовцы участвуют в парадах, поэтому терпеливо переносят изнуряющие тренировки к параду, зато во время праздников с большим вдохновением проходят по центральной площади и принимают восторженные поздравления жителей города. Мальчики в погонах – это не роботы и не оловянные солдатики. Несмотря на то, что ребята живут в закрытом учебном заведении, они встречаются и общаются с разными людьми от простого шофера, встреченного Костей в дороге, или колхозника, встреченного им в поле, до первого космонавта Юрия Гагарина, приехавшего в их училище. Они посещают другие коллективы города, поэтому интересы, которыми живут жители всей страны, для них не чужды. Важным для воспитанников суворовского училища становится понятие чести, достоинства и добросовестного отношения к делу, которому они служат. Чувство патриотизма прививается здесь не словами и призывами, а реальной жизнью. Таким образом, достигается высокое понимание необходимости любви к Родине и готовности к ее защите.

Эта повесть не только о мальчишеской дружбе, но и о первых чувствах, о первой любви. В старших классах у юношей появляются первые влюбленности и первая юношеская любовь. По-разному они испытывают первые чувства, но в большинстве своем эти парни честны и чисты в отношениях с девушками, которые для их закрытого коллектива имеют большее значение, чем просто одноклассницы для ребят в обычных школах.

Конечно, если бы эту повесть писал другой человек, то и все события у него выглядели бы немного по-другому, но в целом у большинства выпускников СВУ была именно такая суворовская юность.

Автор приносит благодарность своим товарищам, которые своими воспоминаниями помогли написанию этой повести. В повести использованы стихи автора и других суворовцев Лн СВУ разных выпусков. Большую помощь в работе оказал автору его братишка по взводу М.А.Баранов. Повесть написана по реальным событиям, но, как и всякое художественное произведение, содержит некоторое количество разного рода вымысла, поэтому прошу читателей не судить строго, не пытаться видеть в некоторых совпадениях с эпизодами вашей жизни при описании каких-либо событий конкретных знакомых людей или конкретные ситуации.

Автор будет благодарен всем, кто пришлет свои рецензии, замечания, исправления и хорошие предложения по электронному адресу shanin1949@mail.ru.

Глава 1

Вспомни, как рукой на все махнули,

Позабыв про мамкины советы.

Перестали плакать, когда больно, друже,

Потому что мы с тобой кадеты…

(Из кадетского фольклора)

12 апреля 1961 года во время переменки в один из классов средней школы города Великие Луки вошла классный руководитель Ревекка Наумовна и сказала, что по радио только что сообщили о том, что советский летчик-космонавт майор Юрий Алексеевич Гагарин впервые в мире совершил полет в космос. Корабль «Восток» сделал один виток вокруг Земли и благополучно приземлился в заданном районе. Однако на пятиклассников сообщение о полете Гагарина не произвело совершенно никакого впечатления. Что такое земля и что такое небо, они видели постоянно, а вот представить себе, что такое космос, было трудно. Но по голосу учительницы и по общему возбуждению в школе они поняли, что случилось что-то необычное, хотя сами оценить по достоинству это событие в то время так и не смогли.

А буквально через неделю последним уроком у них был урок вполне понятной, но очень уж нудной ботаники, который, наконец, подошел к концу, и ученики стали складывать в портфели свои учебники. Учительница тоже закрыла журнал, положила поверх него свой учебник и конспект, потом вдруг остановилась, посмотрела в угол класса, где стояла парта Кости Шпагина, и громко сказала:

– Костя, а из тебя получился бы очень хороший офицер. Ты не хочешь поступить в суворовское училище?

– Хочу-у, – протянул удивленно мальчик, не понимая, как учительница узнала о его давней мечте.

– Сейчас на школу пришла разнарядка, – продолжила ботаничка. – Набирают желающих. Так что можешь попробовать.

– А что нужно сделать для поступления?

– Ты обратись к Ревекке Наумовне, она должна тебе рассказать.

Костя схватил портфель и помчался разыскивать классную руководительницу, опасаясь, что она уже ушла домой. Он очень боялся упустить такую возможность, поэтому ждать следующего дня уже никак не мог. К счастью, Ревекка Наумовна еще не ушла и была удивлена напору, с которым всегда спокойный, даже стеснительный мальчик атаковал ее на этот раз.

– Нина Александровна сказала, – немного запыхавшись, начал Костя, – что на школу пришла разнарядка из военкомата… в суворовское училище.

– Да, вроде я что-то слышала, – очень равнодушно ответила учительница, не понимая, что происходит в душе ее ученика. – А что, ты хочешь…?

– Да! Я хочу…, я …, я хочу поступить. Что нужно сделать?

– Да ты не волнуйся так. Кажется, нужно заявление родителей, характеристику из школы и табель успеваемости. Эти документы нужно отнести в военкомат.

– Вы мне, пожалуйста, подготовьте характеристику и табель, а родителям я скажу, чтобы они написали заявление.

– Характеристику я напишу, а вот табель… Не знаю, ведь четверть еще не закончилась.

Она по-прежнему с удивлением смотрела на своего ученика, в котором не видела ничего особо примечательного. Но Косте уже было не до ее размышлений, он повернулся и помчался домой.

Костя не помнил, как добежал до дому. Он даже не бежал, а почти летел, потому что новость буквально распирала его изнутри. Все домашние, отец, мать и старший брат Митя в этот солнечный весенний день копали в саду землю под огород. Взволнованный Костя бросил портфель на кушетку и тоже выбежал в сад.

– Я поступаю в суворовское училище! – с радостной торжественностью громко провозгласил он самую важную новость, чтобы ее слышали все.

– Какое еще, на хрен, училище? – пока ничего не понимая, спросил отец, разгибая спину и опираясь на лопату.

– Суворовское училище…, военное…, в школу пришла разнарядка, – поспешил объяснить Костя, не понимая, почему такая большая новость не вызвала интереса у присутствующих. – Я же сказал....

– Что ты еще придумал? Успокойся! – оборвал его отец. – Тоже мне вояка нашелся.

– Я действительно хочу поступать, я уже Ревекке Наумовне сказал…

Восторг мальчика сменился на беспокойство, и он с тревогой посмотрел на мать и брата, но те стояли молча, поглядывая то на отца, то на Костю. Новость для всех оказалась действительно неожиданной.

– Никуда ты не пойдешь! – с обычной своей твердостью отрезал Матвей и, сердито воткнув лопату в землю, добавил: – Все! На сегодня достаточно! Пошли обедать.

Все тоже закончили работать и вслед за ним вошли в дом. На глаза Кости накатились слезы.

– Я хочу поступить в суворовское училище, – настойчиво повторил он дома, пытаясь уговорить отца.

Но тот был непоколебим:

– Куда ты хочешь поступить? Ты хоть что-то понимаешь в этом?

– Да, понимаю. Это военное училище для мальчиков, которое готовит офицеров.

– А-а, – протянул отец, – вое-енное? А ты знаешь, что это такое? Я восемь лет таскал эту шинель и не хочу, чтобы мой сын тоже мучился всю жизнь.

– Я не буду мучиться…

– Не будешь мучиться? Это ты сейчас так говоришь, а потом узнаешь, почем фунт лиха, и не так запоешь.

В семье все знали о том, что отец в 1937 году был призван в армию, поэтому прошел и всю финскую кампанию, позже был в войсках, присоединявших Бессарабию, а потом от звонка до звонка прошел дорогами Великой Отечественной войны.

– Ты был солдатом, а я буду офицером…

– Видел я этих офицеров. Их пачками сейчас выбрасывают после сокращения, простыми рабочими на завод не принимают, потому что они ничего не умеют.

Это было сущей правдой, потому что Костя сам был свидетелем того, как отец покупал на рынке у отставного военного офицерские брюки-галифе из шерстяной диагоналевой ткани. Матвей еще с военной поры любил носить брюки, заправленными в сапоги, и считал такой вариант одежды весьма удобной в условиях российской жизни. А этот военный был из числа тех, кто попал под большое сокращение Вооруженных сил, совершенного в прошлом году по предложению Первого секретаря ЦК КПСС и по совместительству Председателя Совета министров Н.С.Хрущева. Тогда впервые по мирной инициативе Советского Союза в запас были отправлены тысячи офицеров, особенно из числа тех, кто получил это звание во время войны, но не имел ни среднего специального, ни высшего образования.

– Это все, потому что у них не было образования и специальности, а сейчас в училищах готовят офицеров с гражданской специальностью, – попытался возразить отцу Митя, который уже на собственном опыте убедился, что поступить в военное училище не так и легко.

– А ты помолчи лучше, – прикрикнул на старшего сына Матвей, – сам-то не смог поступить, кишка тонка.

– Я просто уже и сам не очень хочу.

– Вот то-то же, быстро наелся солдатской каши, – съязвил отец и опять повернулся к Косте: – Иди переодевайся, обедай и тоже отправляйся на огород, надо разрыхлить вскопанное.

– Пап, я все сделаю, но вы… вы напишите заявление.

– Я тебе сказал, что никуда ты не пойдешь! – уже сердито закричал Матвей.

На глаза Кости накатились слезы. Мать посмотрела на него и, стараясь успокоить накалившуюся обстановку, сказала мужу:

– Да ладно, что ты привязался к ребенку! Пусть он подаст документы, поступит или не поступит, это еще бабушка надвое сказала.

– Пап, чего ты действительно? Пусть поступает! – поддержал ее и Митя.

– Ну, вы, жалостники хреновы! – Матвей сердито посмотрел на всех и, отступая, прокричал: – Пусть, пусть поступает… А вы знаете, что нужно для того, чтобы куда-то поступить? Скольких людей упросить, сколько людей подмазать?

А потом он вдруг обратился к плачущему Косте:

– Иди-иди, но учти, что я никуда ходить не буду, все будешь делать сам, моей ноги там не будет!

Наученный жизнью, Матвей твердо знал, что в любом деле не подмажешь – не поедешь, поэтому так легко и согласился, услышав слова жены и старшего сына.

– А я и не прошу никого никуда ходить. Я сам буду ходить. Вы только заявление напишите, – сквозь слезы заявил Костя, еще даже не веря в свою маленькую победу.

Вечером Надежда написала заявление, не забыв при этом указать, как и в заявлении, которое писал при поступлении Митя, о военной службе и участии отца в войнах. На другой день Костя забрал написанную классной руководительницей характеристику, табель успеваемости за три четверти и сразу после занятий отправился в городской военкомат. Путь ему был хорошо знаком по прошлогодней попытке, когда он уже приходил сюда проситься в суворовское училище по собственной инициативе, но в тот год приема не было. В том же кабинете его встретил все тот же офицер. Костя не понял, вспомнил тот его или нет, но увидел, что на этот раз майор Есипов записывает его в регистрационную книгу под номером 196 и подумал:

– «Неужели уже столько желающих?».

Офицер посмотрел табель мальчика и посетовал:

– Успехи у тебя, брат, неважные. Смотри-ка, даже тройки есть, а пятерок вообще маловато. Ведь при поступлении сдавать экзамены придется. Надо подтянуться, брат. Обязательно надо готовиться. Ну, а завтра отправляйся-ка в городскую детскую поликлинику на медкомиссию. Они там в курсе наших дел. А результаты потом принесешь мне сюда. Понял?

– Понял. Все понял.

На следующее утро Костя отправился в детскую поликлинику, где на этот раз было необыкновенно много народа. Но это были не маленькие дети или младенцы, а ребята такого же возраста, как и Костя, да еще в сопровождении своих родителей и других домочадцев. Такого столпотворения людей детская поликлиника давно не видела, но вынуждена была мужественно выдерживать натиск новоявленных кандидатов в суворовское училище. Костя поначалу даже было растерялся, потому что не ожидал такого большого количества желающих. Но потом понял, что комиссию все равно проходить надо, поэтому, выяснив все в регистратуре и получив специальную карточку, стал старательно обходить все указанные там кабинеты, выстаивая огромные очереди к каждому из врачей. Мальчики заходили в кабинеты в сопровождении мам, но его отец запретил и матери заниматься его делами, поэтому Костя все кабинеты прошел самостоятельно.

Никто из врачей не усомнился в его здоровье, поэтому он вскоре отнес результаты в военкомат, а майор Есипов положил их в отдельную папку, где уже лежали заявление его родителей, его характеристика и табель.

– Когда приходить? – робко поинтересовался Костя.

– А вот этого я, брат, сам еще не знаю. Сначала закончи учебный год, принеси табель за пятый класс и жди повестки.

Что такое повестка, Костя уже хорошо знал по опыту старшего брата, которого тоже перед его попытками поступления в военное училище приглашали в военкомат специальной повесткой. Но как не пропустить эту повестку? Ведь могут ошибиться с адресом, могут принести в его отсутствие, или кто-нибудь спрячет ее. В общем, мало ли что может случиться.

Занятия в школе скоро закончились. Больших изменений в успехах Костя сделать уже не смог, но это его как-то не очень беспокоило. О предстоящих экзаменах он имел смутное представление, поэтому тоже не воспринимал пока всерьез, тем более что их предстояло сдавать лишь по прибытии в училище. Надо было сначала дождаться результата здесь, а для этого надо было ждать. И он стал ждать. Этим летом он не стал уезжать ни к каким родственникам, отказался ехать в пионерский лагерь, и стал терпеливо ждать повестки, время от времени поглядывая на дорогу за воротами дома.

Глава 2

Повестка, действительно, пришла, как всегда, неожиданно, но в ней было написано только, что через три дня необходимо прибыть в горвоенкомат для прохождения медицинской комиссии. Когда Костя прибыл в указанное время к военкомату, то опять был поражен тому количеству людей, окруживших в этот день единственное военное учреждение их города. Удивлен, похоже, был не только он, потому что даже случайные прохожие, глядя на обилие людей у этого учреждения, и привыкшие видеть подобное лишь по осени во время отправки на службу новобранцев, с тревогой вопрошали:

– А что здесь происходит?

– Медкомиссия для поступления в суворовское училище.

Только тогда прохожие различали, что среди собравшихся много мальчишек отнюдь не призывного возраста, и, улыбаясь, шли дальше.

– «Раз, два – левой! Раз, два – левой! Через город с песней суворовцы идут», – вспоминал кое-кто из них слова стихотворения, заученного еще в начальной школе.

На всех мальчиков уже были заведены личные дела, лежавшие в специальных папках, которые передвигались из кабинета в кабинет, от одного врача к другому вместе с проходившими комиссию кандидатами, как их стали официально называть. Через несколько часов уже почти все ребята прошли через эти кабинеты, но им приказали не расходиться, а ждать результатов комиссии, которая должна была решить судьбу каждого. Возможно, Костя бы спокойно ждал объявления результатов, если бы не вездесущие родители, разговаривавшие между собой. Они уже выяснили, что из всего этого количества должны отобрать лишь несколько человек и, конечно же, самых лучших. А поскольку Костя себя самым лучшим не считал, то значительно приуныл, не надеясь на успех. Но уходить тоже не стал, разумно рассудив, что все-таки следует испить эту горькую чашу до дна.

Ждать пришлось довольно долго, поэтому все, пришедшие целыми семьями, стали разворачивать пикники прямо на травке во дворе военкомата и напротив, на берегу реки Ловати, стараясь подкормить как своих детей, так и перекусить самим после столь ответственного мероприятия. Костя, уходя утром из дома, как-то даже и не подумал о том, что медкомиссия будет продолжаться целый день, и что он может проголодаться. Не пришло это в голову и никому из его домашних. Но даже сейчас уже далеко за полдень, глядя на этих жующих людей, Костя не испытывал ни чувства зависти, ни чувства голода. У него была одна мечта, одна цель, и он никак не мог отвлечься от нее.

Вскоре среди мальчишек Костя заметил некоторых ребят и из своей школы, но поздоровался только со Славкой Пестряковым, боевым парнишкой из параллельного класса, известного всей школе своим очень уж отчаянным поведением. Появление этого мальчишки здесь было для Кости большой неожиданностью. Вот уж кого он меньше всего представлял в качестве военного. Славка был здесь вместе с матерью и маленьким братиком. В дальнейшем Костя узнал, что отец Славки умер несколько лет назад, поэтому мать и решила отправить старшего сына в военное училище то ли на воспитание, то ли на перевоспитание.

Но вот все вдруг зашевелились и стали стекаться к двери, из которой вышел офицер комиссии, а за ним несколько солдат вынесли большие стопки папок с личными делами.

– Уважаемые родители, – очень официально начал офицер, – прошу тишины! Сейчас я буду зачитывать фамилии, и тех, кого я назову, прошу подходить и забирать личные дела ваших детей.

Похоже, он напрасно просил установить тишину. Такое заявление выглядело приговором, поэтому, несмотря на июньскую жару, усталость и большое количество беспокойной мальчишеской братии, тишина в первое время установилась почти мертвая.

Сержант стал передавать офицеру папки с личными делами. Тот зачитывал фамилию очередного неудачника и передавал папку в протянутые руки родителей этого мальчика, у которых в этот момент вытягивались не только руки, но и лица. Кое у кого уже появились слезы, но плакать было бесполезно, потому что в каждом личном деле на последней странице стоял жесткий вердикт председателя комиссии о невозможности по какой-то причине быть кандидатом для поступления в суворовское училище. Стало понятно, что отбор идет чрезвычайно жестко. Костя почувствовал, что «дело пахнет керосином», как говаривал его отец в таких случаях, и уже был готов мужественно принять удар судьбы, спокойно дожидаясь, когда же, наконец, этот офицер назовет и его фамилию.

Закончилась одна стопка личных дел, затем другая, подошла к концу и третья, последняя стопка. Его фамилии среди потерпевших не оказалось. Кто-то уже отправился домой, кто-то еще продолжал стоять с папкой личного дела в руке в надежде выяснить что-либо потом. Но еще довольно значительная часть оставшихся людей приблизилась вплотную к этому офицеру, не решаясь задавать вопросы, хотя главный вопрос был написан на их лицах.

– Те, кому я не вернул личные дела, тоже могут сегодня возвращаться домой. Повестку на следующую встречу мы вам пришлем, – так же невозмутимо объявил офицер и удалился внутрь здания.

– Ну что, кажется, пронесло? – услышал Костя слова, оказавшегося рядом Славки. – Айда, по такому случаю выкупаемся. Зажарились здесь совсем.

Костя оглянулся и увидел мать Славки, которая скромно стояла рядом, держа за руку младшего сынишку. Костя раньше видел ее, иногда она даже привлекала его внимание своим видом. У этой тихой женщины, на плечах которой вдруг оказалось двое несовершеннолетних сыновей, всегда был какой-то очень усталый и, даже можно сказать, отрешенный вид.

– Ты сын Шпагиных? – тихо спросила она. – Я знаю твоих родителей.

Костя кивнул головой, потому что знал, что они жили в том же заводском районе, что и Шпагины, только двумя улицами дальше от школы.

– Мам, мы пойдем купаться, – не допуская никаких возражений заявил Славка, даже еще не получив согласия Кости, – а вы идите домой, мы сами приедем.

С ними увязались еще двое ребят из их школы. Мальчики перешли Ловать по дамбе, потому что пляж на противоположном берегу показался им немного лучше. Костя не любил купаться в Ловати, потому что проточная вода в реке была намного прохладней, чем в их озере, да и не нравилось ему купаться в незнакомых местах. Но ребята были возбуждены только что пережитыми волнениями и смело шли вперед, а отказываться будущему суворовцу было как-то неприлично. Немного поплескавшись и поплавав у берега, мальчики разошлись не на шутку.

– А давайте, пацаны, сплаваем к военкомату! – предложил Славка и первым поплыл поперек Ловати к противоположному берегу.

Ему никто не стал возражать и двое других ребят тоже поплыли за ним. Костя знал, что плавает не очень хорошо, но увидев, что расстояние до противоположного берега было небольшим, гораздо меньше, чем до острова на их озере, куда они спокойно уже не раз плавали, тоже поплыл вслед за остальными. Ему не хотелось показывать себя трусом после только что одержанной победы, поэтому на этот раз он утратил свою обычную осторожность. Мальчик еще не понимал, что стадное чувство, это не самое лучшее чувство, присущее человеку.

Сначала все шло хорошо, но когда он был уже примерно на середине реки, то почувствовал, что течением его сносит в сторону от того направления, по которому плыли другие мальчишки. Он стал усиленно выгребать в этом же направлении, сбился с дыхания и стал уставать. Какое-то время он еще выдерживал нужное направление к ребятам, которые уже доплыли до противоположного берега и остановились, поджидая его. Косте оставалось проплыть каких-то пять-шесть метров, но сильное течение именно в этом месте реки упорно не давало ему двигаться вперед. А сил уже не было. Сердце мальчика сдавил страх, руки и ноги стали ватными, двигать ими стало невозможно. Костя попытался нащупать дно, надеясь на то, что он уже находится совсем близко, но ноги безнадежно ушли в бездну – именно здесь было русло реки. Он отчетливо почувствовал, что тонет, но кричать и звать на помощь почему-то стеснялся. Мальчик сделал отчаянный судорожный рывок, вскинул руку вверх и скорее не крикнул, а лишь глазами, полными ужаса, обратился к стоявшему рядом с его товарищами молодому мужчине. Косте повезло, мужчина в этот момент как раз взглянул на него, все прочел в глазах мальчика, моментально бросился вперед и буквально выхватил из воды уходящего под воду пацана. Он поставил мальчика на твердую землю рядом с собой и спросил:

– Ну как, все в порядке?

– Да-да, спасибо, – смог еще ответить Костя, с трудом переводя дыхание.

Но голова у него кружилась, поэтому с помощью своих товарищей он с трудом вышел на берег и упал на траву.

– Костя, что с тобой? – участливо спросил Славка.

– Течением стало сносить… – попытался пояснить Костя. – Давайте отдохнем немного.

Но отдыхать пришлось довольно долго, потому что голова страшно разболелась и от пережитого волнения, и от голода, и от чрезмерных усилий во время плавания.

Дома Костин рассказ о прошедшей медкомиссии, без упоминания о купании в Ловати, был воспринят уже с некоторым интересом. О попытке его поступления понемногу становилось известно всем родственникам, а отец, несмотря на свое упорство, все-таки похвалился этой новостью и на своей работе. И поскольку на станции «Скорой помощи» работали не только его товарищи-водители, но были еще и медицинские сестры и врачи, то они стали убеждать Матвея в том, что его сын все делает правильно. Они уверяли, что в случае поступления, сын станет офицером и может стать большим человеком, во всяком случае, выйдет в большую жизнь, а не будет влачить жалкое существование в их районном городке. То, что сын станет большим человеком, импонировало Матвею, подогревало его гордость за сына, но поскольку он по натуре был упрямым человеком, то, даже выслушивая уговоры сослуживцев, все равно оставался твердым в отношении принятого решения не принимать никакого участия в судьбе мальчика. Да к тому же он понимал, что вряд ли чем может помочь сыну в этой ситуации, поэтому разумно полагался на судьбу.

Глава 3

Ждать следующей повестки пришлось еще дольше. Неизвестность положения томила все сильнее. Что будет в этой повестке? В какое училище повезут поступать? К этому времени Костя уже узнал, что такие училища есть в разных местах, находящихся относительно недалеко от их города: в Москве, Ленинграде, Минске, Киеве, Калинине. Где-то в глубине души он немного сожалел, что не написал заявления на поступление в нахимовское училище, ведь раньше он мечтал стать моряком. Но когда он в разговорах со взрослыми поднимал этот вопрос, то те, посмеиваясь, отвечали, что ему скорее больше нравится красивая морская форма, а о трудностях морской службы он не имеет ни малейшего представления.

Повестка пришла только в конце июля, но и в ней опять значилось лишь то, что через несколько дней необходимо прибыть уже на областную медкомиссию, которая состоится все в том же горвоенкомате. И опять Костя утром отправился в военкомат один. На этот раз людей было уже значительно меньше, но по-прежнему вокруг каждого мальчика было по нескольку человек из числа родных и друзей. Все так же, как и прошлый раз, здесь была и вся семья Пестряковых.

На этот раз комиссия проходила более спокойно. В кабинеты мальчики, раздевшись донага, заходили уже только по одному. Их внимательно выслушивали, выстукивали, прощупывали, заглядывали буквально во все дырки целые группы врачей в каждом кабинете. Мальчики, притихшие от смущения и большой ответственности, молча повиновались, переходя из кабинета в кабинет и спокойно ожидая своей участи.

В последнем кабинете, куда, в конце концов, вошел Костя, за столом сидел председатель комиссии в звании подполковника, возможно, сам военком, которому положили на стол личное дело Кости Шпагина. Он внимательно посмотрел на стоящего перед ним мальчика и спросил:

– Хочешь быть военным?

– Хочу, – твердо ответил Костя, немного смущаясь от необычности своего наряда, явно не подходящего к торжественности момента.

Но председателя комиссии его наряд нисколько не смущал, поэтому он стал что-то писать в конце длинного последнего листа в личном деле, а потом сказал:

– Поздравляю тебя! Ты зачислен кандидатом в суворовское училище. Можешь идти одеваться.

Костя, как пробка, вылетел в приемную, где уже с улыбкой на лице одевался Славка.

– Ну как?

Но Костя, ничего не говоря, только мигнул глазами, ведь тут же сидел заплаканный мальчик, которого комиссия не пропустила из-за очень маленького роста.

Скоро в приемной осталось лишь девять мальчиков и их родители. Военком попросил родителей мальчиков, зачисленных кандидатами, войти к нему в кабинет. Родители, кто в одиночку, кто парами отправились за военкомом, и дверь за ними закрылась.

– «Что же делать?» – подумал Костя, ведь его родителей здесь не было. – «А вдруг там скажут что-то важное, чего я не буду знать, и из-за этого не смогу поступить…»

Мальчик вдохнул в грудь побольше воздуха, решительно открыл дверь и шагнул в кабинет.

– Чего тебе, мальчик? Я же просил войти только родителей, – строго сказал военком.

Несколько опешивший Костя только раскрыл рот, для того чтобы объяснить ситуацию, но ему не дали этого сделать возбужденные родители других детей.

– Да он всегда без родителей ходит! Самостоятельный парень! – закричали они наперебой.

Военком еще раз внимательно посмотрел на Костю и показал на стул.

– Ну, садись, «самостоятельный», слушай!

Военком объяснил, что через несколько дней в начале августа надо будет отправить мальчиков во Псков, где будут собираться кандидаты со всей области, для того чтобы потом поехать сдавать экзамены в Ленинградское суворовское военное училище. Поступить должны только шесть человек. С собой иметь какое-то питание на двое суток, одежду, белье и туалетные принадлежности. После этого родители стали задавать военкому разные вопросы, касающиеся экзаменов, условий поступления и условий обучения в училище, вплоть до питания и обмундирования. Эти вопросы Костя уже пропускал мимо ушей, как не сильно значимые. Главное было не пропустить точную дату отъезда. Об остальном он пока не задумывался.

Во время этого разговора военком еще пару раз внимательно посмотрел на серьезного мальчика, сидевшего отдельно и внимательно слушающего разговор взрослых. «Интересный экземпляр!» – подумал он про себя, а потом покопался в папках и нашел личное дело этого кандидата. Сидевший рядом майор Есипов, повернувшись к военкому, тихо сказал:

– Он еще в прошлом году ко мне приходил, просился поступать. Но в прошлом году набора в суворовские училища не было. Я его запомнил.

– Ну-ну! – о чем-то подумал военком и отложил папку в сторону.

Домой Костя уже не бежал, а летел, как на крыльях. Известие о его кандидатстве было воспринято более благосклонно, чем раньше: мать и брат откровенно радовались, отец молчал, но уже и не ругался и не высказывался критически, старшая сестра похвалила за проявленную самостоятельность, а младшая сестренка еще не понимала всей серьезности события, поэтому просто слушала старших.

В назначенный день утром Костя в сопровождении отца с матерью, которые все-таки ради такого случая решили нарушить обет, отправился к месту сбора у военкомата. День был пасмурным, слегка моросил мелкий дождик.

– Это к счастью, – улыбнулся вдруг отец, – дорога, сын, у тебя будет счастливой.

Когда все отъезжающие собрались, пришел мужчина, который должен был сопровождать кандидатов в Псков, и сообщил, что, к сожалению, на этот рейс автобуса билетов купить не удалось, поэтому придется ехать на дневном автобусе, а сейчас можно разойтись по домам. Чертыхаясь, Шпагины вернулись домой. Видимо, все-таки нельзя нарушать установленные обеты. Поэтому днем родители уже не поехали провожать сына, а поручили это дело старшему сыну Мите.

В междугороднем автобусе, в котором они ехали, Костя со Славкой сидели вместе. В дороге к ним присоединился их земляк Вовка Сорокин, который, как и Славка, рос без отца, и еще один мальчик Витя Милеев из маленького районного городка, который тоже ехал поступать в суворовское училище.

В Псков путешественники прибыли поздно вечером, поэтому, добравшись до облвоенкомата, сразу же завалились спать в казарме, в которую их привели. Утром ребят опять построили и повели… на медкомиссию на предмет каких-либо заболеваний. На этот раз они уже были спокойны и, пройдя медосмотр, даже успели побегать на развалинах старинной крепости Пскова. Потом их объединили с мальчиками, собранными со всей области и на пригородных поездах повезли сначала до Луги, а затем в Ленинград.

Ленинград встретил ребят трамвайным перезвоном. И они еще засветло успели доехать на трамвае до Садовой улицы, где находилось суворовское училище. Их провели через арку в соседний двор к тыльным воротам.

– Новеньких привезли! – услышали они голоса, высыпавшей им навстречу по ту сторону ворот, толпы таких же мальчишек, успевших приехать кто на день, а кто и на несколько часов раньше.

Ворота распахнулись, и колонна псковских мальчишек вошла внутрь большого двора перед огромным спортивным залом. В этом зале были поставлены десяток рядов кроватей для всей этой разношерстной, шумной вольницы, которой предстояло прожить здесь пару недель во время сдачи экзаменов. Почти сразу же начались знакомства и притирания друг к другу, отнюдь не всегда проходившие мирно. Но уже первая попытка вологодских мальчишек во главе с отчаянным заводилой Орешкиным из Харовского детдома установить свои порядки с псковскими не прошла. Очень уж сплоченной оказалась команда из Великих Лук, где явно выделялись такие крепкие ребята, как Славка с Костей. Тем более что Славка Пестряков, сразу же нарядившийся в непонятно откуда появившийся у него настоящий матросский тельник, по драчливости ничуть не уступал никому другому. Рядом с ними всегда были две «птицы»: «Сорока» и «Ворона» – худенький, но высокий Вовка Сорокин и крепыш Мишка Воронин, широколицый мальчик из глухой псковской деревни, у которого все лицо от кончика носа до самых ушей было покрыто веснушками. После первой же стычки приставать к их компании больше никто не решался. Но вскоре этого уже и не было, поскольку за порядком строго следили сержанты и старшины-сверхсрочники, объявившие, что за малейшую провинность каждый будет наказан вплоть до отчисления из кандидатов и досрочного возвращения домой. Говоря об этом, они прекрасно понимали, кто же из ребят, прошедших такой отборочный марафон, захочет так бесславно закончить этот путь? Поэтому с первых дней за всякий проступок или просто нарушение порядка виновного ждало наказание в виде уборки туалетов после отбоя, или уборки спального помещения днем.

Распорядок дня хоть и не был очень жестким, ведь ребята должны были готовиться к экзаменам, но был довольно строгим. Особенно это касалось подъема и отбоя, построений на завтрак, обед и ужин, когда мальчишек пересчитывали по головам. В остальное же время в отсутствие экзаменов они были предоставлены самим себе, и, если Костя хоть как-то пытался что-то найти в учебниках, предусмотрительно привезенных его новым другом Витей Милеевым, то Славка Пестряков большую часть времени проводил на футбольном поле стадиона, чем заслужил еще более громкую славу «лихого матроса».

Готовиться к экзаменам было трудно, потому что никто практически не знал, что такое экзамен и что будет на этих экзаменах. Просто в один из дней мальчишек посадили писать диктант, в другой день точно так же посадили писать контрольную работу по арифметике. Результатов экзаменов никто не сообщал, но Костя инстинктивно чувствовал, что эти работы он выполнил далеко не лучшим образом, и уже готовился к худшему. Единственно, где ему удалось немного блеснуть, так это на последнем экзамене по устному русскому языку и литературе, где он рассказал наизусть свое любимое стихотворение Никитина «Утро». Его новый приятель Витя Милеев, с которым они познакомились в дороге, наоборот, считал, что он-то все экзамены написал хорошо. Но как раз он почему-то вдруг захандрил, заскучал по дому, стал жаловаться на строгие армейские порядки, на грубость сержантов и старшин, кое-кто из которых, будучи военными еще боевой военной закалки, порой не стеснялся даже при пацанах покрыть всех и вся крепким матом. Тогда-то друзья и договорились о том, что если Витька поступит, а Костя нет, то Витька откажется, а Костя попросится на его место, даже на курс младше.

Ну не мог Костя уехать побежденным, не мог с позором смотреть в глаза своим родным, не мог он вернуться в свою семью. Не мог, и поэтому старался найти разные варианты.

Глава 4

И вот за неделю до конца августа, наконец, наступил день, которого ждали со страхом и надеждой. Наступил совершенно неожиданно и после относительно спокойной жизни мальчишек, приехавших поступать в училище, закрутил всех водоворотом событий. Сначала к спортзалу пришли несколько офицеров и приказали всем кандидатам взять свои вещи и построиться на плацу. Старшина выстроил две роты и доложил подошедшему командиру. Пожилой, но стройный командир с погонами капитана, вышел перед строем и сказал:

– Сейчас я буду называть ваши фамилии. Все, кого я назову, должны выйти сюда и построиться здесь.

Он начал читать список. Стояла мертвая тишина, все понимали, что это и есть тот ответственный момент, ради которого они сюда приехали. Мальчишки один за другим выходили из одного строя и становились в другой строй напротив. Туда сначала перелетели обе «птицы»: Воронин Михаил и Сорокин Владимир. Командир почему-то читал список не в алфавитном порядке.

– Пестряков Вячеслав.

Стоявший рядом с Костей Славка вздрогнул, посмотрел на Костю, и пошел вперед, а командир продолжал читать:

– Шпагин Константин.

Костя двинулся вслед за Славкой. Уже становясь в новый строй, он услышал, как старшина роты, подталкивая Славку, бормочет под нос:

– Один хулиган…

Затем, подталкивая уже подошедшего Костю, добавил:

– Еще один хулиган…

Костя даже не успел оскорбиться, не понимая, почему вдруг старшина называет их хулиганами. Ну, даже если он избирательно отреагировал на уже драную во многих местах Славкину тельняшку, то Костин вид был вполне приличным.

– «Видимо, за компанию, мы ведь из одного города», – подумал Костя.

А командир уже закончил читать свой список и приказал старшине уводить отобранных ребят в расположение своей роты. Костя даже не успел увидеть, чем закончилось дело у Витьки Милеева, который должен был попасть в другую, младшую роту, потому что старшина Валетин, которого кандидаты еще раньше боялись, как огня, уже командовал:

– Рота-а! Смирно! Напра-во! Шаго-ом марш!

Разношерстная, многоголосая толпа мальчишек общим счетом около восьмидесяти человек, которую назвать строем еще было нельзя, протекла между огромными старинными домами с высокими окнами, затем проследовала квадратный довольно обширный дворик, разрисованный по периметру каким-то таинственным орнаментом в виде отдельных квадратиков правильной формы, и стала подниматься за строгим старшиной Валетиным по длинным пролетам широкой каменной лестницы куда-то высоко наверх. Затем они вошли в спальное помещение с высокими потолками и с рядами кроватей, протянувшихся едва ли не на сто метров с одной стороны до другой. Войдя внутрь, мальчишки почти заполнили все свободное пространство, не занятое кроватями.

– Слушайте меня внимательно, – громко сказал старшина. – Сейчас вы по очереди сдадите свои вещи в каптерку, написав на бирке свою фамилию. Затем часть из вас пойдет работать, другая часть пойдет в этот класс стричься, – он указал рукой на одну из дверей. – Потом группы поменяются местами. Все понятно?

– А как стричься? – нашелся кто-то непонятливый.

– Под ноль! Ты что думал? Здесь не дома, волосатиком ходить не будешь.

Все засмеялись. А Костя тоскливо провел рукой по своей шикарной прическе, которую он так старательно отращивал дома.

– А что такое каптерка? – вдруг воскликнул кто-то еще.

Этот вопрос был более по существу, поскольку у многих было в связи с этим недоумение на лицах.

– Каптерка – это помещение роты, где хранится все основное ротное имущество. Сейчас увидите. Напра-во! За мной не в ногу шагом марш!

– А почему не в ногу? – опять поинтересовался какой-то любопытный.

– Потому что в ногу ходить в помещении не положено, пол обвалиться может, – уже на ходу пояснил старшина.

– Ну да, в таком-то старинном каменном здании разве может что-то обвалиться?

Но старшина уже не слышал, потому что он направился вперед, ведя роту к небольшой двери в стене напротив умывальной комнаты. Затем мальчики по нескольку человек спускались по узкой металлической лестнице в странное помещение под большим стеклянным куполом, получали бирки, писали на них свою фамилию, привязывали к ручке чемодана и ставили чемодан на полку.

После этого группа, где находились Костя со Славкой, была направлена в класс стричься. Посреди большого класса уже стоял стул, а рядом стояла женщина в белом халате с машинкой для стрижки волос в руках.

– Ну что, мальчики, прошу! – галантно пригласила она своих маленьких клиентов.

Ребята переглядывались между собой, но никто не решался быть первым. Потом один из них, самый бойкий, развязно подошел к парикмахерше и уселся на стул, демонстрируя свою храбрость. Женщина, улыбнувшись, накрыла плечи мальчика простыней, щелкнула выключателем, приставила машинку ко лбу, и ровная белая полоса пролегла прямо через всю голову паренька. Через считанные минуты все было закончено. Он с хохотом, под общий смех ребят соскочил со стула и привычно попытался пригладить свою былую прическу, но рука скользнула по голове, лишь слегка наколовшись на небольшую щетинку, оставшуюся от его былой красы.

– Следующий! – уже кричала парикмахерша.

Результат следующего вызвал еще больший смех, потому что освобожденная от волос голова высокого худенького мальчика вытянулась своеобразной дыней.

– Смотрите, какой огурец! – воскликнул первый, уже немного обвыкшийся со своей новой прической, указывая на своего товарища по несчастью. Тот тоже немного смущенно погладил свою гладкую голову и с улыбкой обвел взглядом всех окружающих.

Мальчишки один за другим подходили к стулу, как к гильотине. Все-таки прическа была их мальчишеской гордостью, особенностью каждого, выделяющей его от других, а отходили от стула очень похожими друг на друга. Один симпатичный аккуратный мальчик подошел к Косте и, указав на его слегка вьющийся чуб, длина волос которого доходила аж до подбородка, что по тем временам было очень модно, язвительно спросил:

– Ну что, слабо?

Костя раньше не видел этого мальчика. Скорее всего, это был один из ленинградцев, которые приходили вместе со всеми сдавать экзамены, но не оставались в училище на ночь, поэтому он ничего не ответил, а шагнул навстречу парикмахерше. Она взглянула на его красоту, и тоже заметив его состояние, спросила:

– Что, жалко?

Костя опять промолчал и, наклонив голову, приготовился к экзекуции. Они не понимали, что в данный момент творится у него в душе: главным для него была не эта прическа, главным было то, что он все-таки добился своей цели. Как бы успокаивая мальчиков, женщина вдруг громко сказала:

– Не расстраивайтесь, ребята, через пару лет вам можно будет иметь прически. Приходите ко мне в парикмахерскую, я вам такую хорошую стрижку сделаю.

После стрижки мальчишки еще какое-то время таскали столы и стулья в классные комнаты, которые необходимо было подготовить к занятиям. А потом, когда совсем стемнело, сурового вида командир роты капитан Басманов приказал строиться для похода в баню. На территории училища бани не было, поэтому роту повели в ближайшую городскую. Для этого их опять вывели через тыльные ворота в город и долго вели по разным улочкам Ленинграда, даже переходили по мосту через какую-то реку или канал, которых, как потом узнал Костя, в Ленинграде было очень много.

– Зачем мне мыться, я вчера дома в ванной уже помылся, – вдруг заявил в предбаннике все тот же разбитной парнишка, первым лишившийся прически. Он был повыше и выглядел покрепче других ребят.

– Фамилия? – строго спросил командир роты.

– Ченовардов.

– Так вот, Ченовардов, то было вчера, а это уже сегодня, – спокойно, но строго сказал Басманов и указал мальчику на дверь моечного отделения. – Иди, иди!

Капитан достал небольшой блокнот, вздохнул и стал что-то записывать. Другие ребята шли мыться с удовольствием, потому что это была первая баня после их прибытия в училище, а за это время они уже выглядели, как поросята.

Когда мальчики помылись и стали выходить из моечного отделения, то на выходе их уже ждал старшина Валетин и каждому выдавал казенное белье: новенькие трусы, майку и носки.

– Свое белье заверните в пакет, а потом положите в свой чемодан, – предупреждал он мальчиков.

Поздним вечером чисто вымытые, распаренные и очень уставшие за этот длинный и такой насыщенный день мальчишки еле доплелись до училища и поднялись на свой верхний этаж.

– Строиться на вечернюю поверку! – приказал командир роты. – Сейчас я разобью вас по взводам в соответствии с иностранными языками, которые вы изучали в школе и будете изучать здесь. Я буду называть фамилии, а вы выходите и становитесь в строй своего взвода.

После этого он начал называть фамилии мальчиков, которые попали в первый взвод с английским языком обучения. Туда ушли несколько уже знакомых Косте ребят вместе с его земляком Славкой Пестряковым. Затем он стал читать фамилии тех, кто должен будет учиться во втором взводе тоже с английским языком обучения, куда попал Витька Воронин. Но вот командир роты уже стал зачитывать фамилии ребят третьего взвода, которые должны были изучать французский язык, а Костиной фамилии так и не прозвучало.

– Странно, – думал Костя и с недоумением посмотрел на оставшихся ребят, попадающих в этот третий взвод.

– Да не расстраивайся ты, будешь изучать французский, это еще интересней, – попытался успокоить его один из них.

Командир роты закончил читать список и остановился.

– А меня не назвали, – раздался вдруг голос того бойкого вологжанина, с которым ребята познакомились еще в первый день прибытия в училище.

– Фамилия?

– Орешкин.

Капитан Басманов внимательно посмотрел в список, но такой фамилии там не было.

– А как ты сюда попал?

– Во время построения днем у спортивного зала, я опоздал. А когда прибежал, то увидел, что вы уже уходите. Кто-то сказал мне: «Там ваши пошли». Вот я догнал и пристроился.

Командир роты строго посмотрел на старшину, но тот сделал удивленное лицо и недоуменно пожал плечами. Басманов перевел взгляд на стриженого мальчугана, и у него нервно дернулась щека. Ситуация была нестандартная. Он задумался, а вновь прибывший командир взвода капитан Вилько, стоявший рядом, тихо сказал ему:

– Товарищ капитан, уже поздно, ребятам пора спать. Завтра разберемся.

– Но меня тоже не назвали, – упавшим голосом вдруг решил напомнить о себе Костя, испугавшийся за свою судьбу.

– А твоя фамилия? – уже не выдерживая, сердито крикнул капитан Басманов.

– Шпагин.

– Так вот же ты, Шпагин, в первом взводе. Я что, не зачитал? Последний в списке, вот я и не заметил. Давай, становись в свой взвод! Может я еще кого не назвал? – обратился командир к стоящим перед ним ребятам. Но на этот раз больше никто не отозвался. – Все! В туалет, умываться и через пятнадцать минут отбой!

Сумасшедший, полный переживаний день, наконец, закончился. Мальчики повзводно разместились по кроватям и уснули, как убитые.

Глава 5

Утром Костя проснулся от каких-то непонятных звуков. Из-за больших окон, протянувшихся во всю длину спального помещения, в роте было уже светло, но солнца видно не было, окна выходили на западную сторону здания. Все потолки в здании были белыми от побелки, высокие стены тоже, только внизу на высоте чуть ниже человеческого роста стены были покрашены масляной краской в голубой цвет. Костя поднял голову и осмотрелся: все еще спали, только в другой половине спальни была видна фигура старшины Валетина, что-то раскладывавшего на спинки кроватей.

– Костя! – услышал он через мгновение шепот Славки. Тот лежал на соседней кровати и своими огромными глазами с длинными по-девичьи ресницами смотрел на Костю.

– Ты чего?

– Костя, неужели мы поступили?! – тихо сказал Славка и протянул руку.

Костя радостно улыбнулся, кивнул в ответ и пожал протянутую товарищем руку.

– Что это он там делает? – опять прошептал Славка, глазами указывая на старшину, приближавшегося к их кроватям.

– Не знаю, кажется, форму раскладывает.

Заметив приближение старшины, они дружно прикрыли глаза, притворившись спящими. Чисто выбритый, как будто и не было вчерашнего позднего построения, в гимнастерке с портупеей старшина Валетин, тихо ступая в своих хромовых сапогах с голенищами гармошкой, прошел мимо, положив комплекты одежды и на спинки их кроватей. К великому сожалению мальчиков, это были всего лишь комплекты рабочей формы, которые должны были заменить им свою домашнюю одежду, вскоре отправленную все туда же в собственные чемоданы.

Но уже после завтрака, когда взвода распределили на работы, первый взвод отправился в каптерку получать полный комплект настоящей формы суворовца. Это оказалось не очень простым делом, потому что они поочередно подходили к дверям святая святых старшины Валетина, а тот, стоя за стойкой, как за прилавком, наметанным взглядом хорошего портного оглядывал новобранца, выдергивал из какой-либо стопки одежды, разложенным по полкам, две пары черных чисто шерстяных брюк с красными лампасами, черную гимнастерку с красными, вшитыми с одного края, погонами, на которых «золотыми» буквами было написано «Лн СВУ».

Потом он выдавал мундир с золотыми галунами на жестком стоячем воротнике, черную фуражку с красным околышем, белые перчатки, две пары черных ботинок, черный кожаный ремень с армейской бляхой, тугие подтяжки, темно-синие носки, резиновые держатели для носок. Мальчики тут же примеряли и при необходимости обменивали у старшины одежду, ботинки или фуражки, затем подходили к суворовцу Сиротину, который помогал старшине специальным штемпелем ставить в определенных местах всех видов одежды личный номер каждого.

Сиротина, который перевелся к ним из пограничного суворовского училища после того, как то училище было расформировано, старшина взял к себе в качестве каптера. Парень уже успел отучиться там один год, поэтому выглядел немного старше и опытнее тех несмышленышей, которыми выглядели в глазах старшины Валетина только что принятые ребята. А такой именно и нужен был Валетину, чтобы он мог оставлять ему ключи от каптерки с имуществом всей роты на тот случай, если что-то вдруг понадобится во время отсутствия старшины.

Только после маркировки один комплект парадной одежды нужно было аккуратно повесить повзводно на свое место в огромном на ширину всей стены шкафу, внизу поставить одну пару ботинок. Другую пару ботинок надо было надеть уже сейчас. Настроение у ребят было приподнятое, все суетились, толкались, поэтому в каптерке было шумно и жарко. Очень скоро портупея старшины Валетина уже сбилась набок, воротничок гимнастерки был расстегнут, и сам он еле стоял на ногах, ведь в каждом взводе его роты было по 28 человек. Уже не первый раз принимал этот старшина, сам участник прошедшей войны, юное пополнение. Еще в начале этого лета отправил он вместе с тогда еще взводным капитаном Басмановым своих бывших питомцев в разные военные училища Советского Союза, в этой же каптерке одевая их уже совсем в другую форму, в форму курсантов разных военных училищ.

Этим же мальчикам только предстояло научиться пришивать подворотнички к гимнастеркам, что тоже было в новинку, а кое-кому и вообще не под силу, поскольку они не умели даже вдеть нитку в иголку. Как оказалось, выданные старшиной стандартные подворотнички, рассчитанные на взрослых, не годились для щупленьких шеек этих мальчишек, поэтому на помощь пришли помощники командиров взводов, опытные сержанты-сверхсрочники, показавшие, как можно из небольшого куска белой материи сделать необходимый по размеру твоего воротника подворотничок и как пришить его так, чтобы над черным воротничком гимнастерки выступала лишь ровная белая каемка не более одного миллиметра. При этом нельзя было допустить, чтобы белая нитка, которой пришивался подворотничок, вылезла где-нибудь наружу. Иногда, кое-кто, допустивший такое нарушение, стараясь избежать наказания, быстро закрашивал чернилами проступившую белую нитку, но старшина умел замечать и эти проделки своих воспитанников. Казалось, что от его цепкого глаза просто невозможно никуда спрятаться и невозможно обойти его жесткие требования.

Постепенно помещение роты окрашивалось в черный цвет одетых в новую форму мальчишек. Они были очень возбуждены новым состоянием, но при встрече с командирами чувствовали себя несколько неловко. Они понимали, что, надев форму с погонами, они уже должны вести себя как-то иначе.

Когда из канцелярии вышел капитан Вилько, Орешкин поприветствовал его, подняв ладошку к виску.

– Э-э, брат, к пустой-то голове руку не прикладывают, – рассмеялся капитан, а мальчуган, смутившись, опустил голову под общий смех товарищей.

– Но мы ведь теперь должны отдавать честь другим военным? – поинтересовался стоявший рядом веснушистый Воронин.

Капитан улыбнулся, но посмотрев на серьезные лица мальчишек, в упор смотрящих на него, серьезно сказал:

– Конечно, ведь у вас теперь тоже на плечах погоны. Но в русской армии принято руку прикладывать к виску только при надетом головном уборе.

– А кто должен приветствовать первым? – поинтересовался кто-то.

– Конечно, младший по званию.

– А при равных званиях? – не унимались дотошные мальчишки.

– А при равных званиях тот, кто лучше воспитан.

Вилько вернулся в канцелярию и передал свой разговор с воспитанниками командиру роты. Капитан Басманов на секунду задумался, а потом приказал присутствовавшим здесь офицерам:

– Сегодня после обеда проведите с ребятами первое занятие по уставам, разъясните основные положения Устава внутренней службы о поведении военнослужащих. Если мы разрешили им надеть погоны, то они должны соответствовать своему новому положению. А завтра с утра начинаем одиночную строевую подготовку в соответствии с распорядком дня.

В это время, ребята, не дожидаясь никаких занятий, уже побежали во двор искать военных и при встрече с ними стали лихо прикладывать ладонь к козырьку еще не твердо державшейся на голове фуражки. Получалось это у них еще по-мальчишечьи очень комично, но их уже это не смущало – они теперь принадлежали к особой категории людей, принявших на себя обязанности воинской службы. В это время еще не закончившихся отпусков на территории училища было немноголюдно, поэтому некоторые особо шустрые пацаны успевали обежать вокруг здания, чтобы вновь, как бы случайно, встретиться с этим же офицером и поприветствовать его лихим отданием чести, а потом хвастать перед своими товарищами рекордным количеством приветствий за день.

Костя этого делать не мог, считая это дурацким ребячеством, и поначалу даже стеснялся такого непривычного в его жизни действия, но потом увидел, с каким абсолютным спокойствием отвечают на приветствия мальчишек все офицеры и сверхсрочники, поэтому вскоре тоже перестал краснеть, поднимая руку к головному убору.

Во время первого построения уже переодетых в военную форму мальчишек, старшина показал им, как необходимо носить обмундирование. В то время гимнастерки всех военнослужащих Советской Армии по образцу еще царской армии надевалась через голову и без поясного ремня висели свободно, как рубаха, по длине чуть ниже гульфика, позади доходя до ягодиц.

– Поясной ремень должен быть отрегулирован по объему талии и застегнут на талии, подчеркнув это место, – вещал на все спальное помещение роты старшина. – Бляха должны быть по центру, ничуть не сбиваясь в сторону. Все складки должны быть убраны назад.

Показывая, как это сделать, старшина заложил большие пальцы обеих рук сверху на застегнутый ремень, остальные пальцы подоткнул под ремень снизу, а затем плавным движением двумя руками передвинул все образовавшиеся на гимнастерке складки за спину. Суворовцы стали повторять эти движения за старшиной. Не у всех все сразу получалось ловко и правильно, как у старшины, но через несколько попыток вид стоящих в строю мальчишек стал меняться в лучшую сторону. Тем не менее, командир роты вывел перед строем суворовца Бобрыкина из второго взвода, у которого талия почему-то оказалась не на животе, как у всех, а ближе к груди, и приказал, чтобы все заправились именно таким образом. Но такой, прямо скажем, неестественный вид так и не прижился даже у новичков, и получил среди суворовцев презрительное название «Бобрыкинской заправки».

В дальнейшем с годами гимнастерки суворовцев понемногу укорачивались, поясные ремни постепенно ослаблялись и опускались чуть ниже талии, ближе к бедрам, но всегда все складки убирались назад, подчеркивая крепкий торс подрастающих мальчишек. В этом проявлялся молодцеватый вид, иметь который было предписано военнослужащим воинским уставом. Парадные мундиры изначально шились приталенными, потому что расстегивались полностью, и складок на них, как правило, не было.

Приведя личный состав в надлежащий вид, капитан Басманов привел роту на обед в небольшое квадратное помещение, находившееся между двумя другими столовыми, верхней и нижней. Здесь были расставлены три ряда квадратных столов. В отличие от того времени, когда ребята обедали здесь, будучи кандидатами, на этот раз столы уже были покрыты новыми белыми скатертями. Но как только суворовцы шумно распределились повзводно по четыре человека за стол, столовая сразу почернела от их гимнастерок. Поскольку рассаживали их поочередно, как стояли в строю по росту, то более высокий Пестряков попал за другой стол, а за Костиным столом оказались три других мальчика из их взвода: смуглолицый северянин из Карелии Борис Самгин, круглолицый, розовощекий Артем Рожков, приехавший из Кронштадта, и худенький, невысокого роста Виктор Стародубцев из Калининской области, с которым Костя уже познакомился раньше во время работ, стараясь по выработанной еще дома привычке помогать более слабому.

Тут же на столах уже стояли глубокие тарелки, лежали блестящие половники, на отдельной тарелке полбуханки нарезанного черного хлеба. Перед каждым на специальной подставке лежали ложка, вилка и нож. В углу каждого стола стояли приборы для специй и какие-то таинственные колечки из широкой полоски блестящего металла. Командир роты подождал, пока мальчики успокоятся, и подал команду «Садись!», а потом сказал:

– Теперь здесь будет ваша столовая. Вы сами должны будете поддерживать здесь порядок.

Перед приходом роты свободные от службы дневальные должны будут помочь официанткам накрыть на столы, а после ухода роты, они же должны будут убрать со столов посуду и сдать ее в посудомойку. После этого надо будет чисто протереть столы, подмести и вымыть пол. Поскольку все вы будете дежурить, то постарайтесь кушать аккуратно и не сорить, чтобы у дневальных было меньше работы.

Мальчики внимательно слушали, время от времени перебирая приборы на столах. Стародубцев взял одно из стоящих рядом блестящих колец и тихо спросил:

– А это еще что такое?

– Наверно, для того чтобы яйца есть, – попытался отгадать Костя, вспомнив, как в кинофильмах в некоторых богатых домах ложечками ели яйца, поставив их в специальные формочки.

Другие промолчали. Но Костя ошибся, потому что уже через несколько минут вошла официантка, которая принесла стопку белых матерчатых салфеток и стала раздавать их мальчикам:

– Вы будете пользоваться этими салфетками несколько дней, поэтому старайтесь не загрязнять, и, пообедав, скрутите салфетки вот таким образом, – она свернула салфетку вдвое по диагонали и, скрутив жгутом, вставила в металлическое кольцо, – заметьте номер на своем кольце, чтобы во время ужина и на следующий день тоже пользоваться своей салфеткой.

– Э-э, действительно, кольца-то разные, – продолжил свои исследования Стародубцев.

В это время боковая дверь их столовой открылась, и мальчики увидели, как другая официантка ввезла небольшую тележку с тремя полочками, на которых стояли бачки с аппетитно пахнувшим супом. Она осторожно стала двигать тележку между рядами столов, поочередно снимая бачки и ставя их на приготовленные посередине каждого стола подставки.

Артем Рожков, радостно улыбаясь, схватил половник и стал наливать себе суп. Трое других мальчиков переглянулись и посмотрели на Артема. Тот, поняв, что сделал что-то не так, постарался сгладить ситуацию, налив следующую порцию в тарелку сидящему рядом Борису Самгину, затем по очереди и другим. Ребята застучали ложками, кое-где послышалось характерное чавканье. Стоявший у двери капитан Басманов строго заметил:

– Во время еды нельзя шуметь, и есть надо, тоже не издавая никаких звуков. Вы же на поросята, а суворовцы.

Все засмеялись, повернув головы в сторону стола, за которым сидел Орешкин. Этого мальчика, вытянутое лицо которого было покрыто мелкими веснушками, все-таки оставили учиться, несмотря на парадоксальное попадание в число поступивших. Тот недоуменно оглянулся на товарищей, не понимая, почему те смотрят на него и смеются.

– Есть надо с закрытым ртом, – пояснил кто-то из ленинградцев, сидящих рядом.

– А как можно есть закрытым ртом? – удивился мальчик.

– Жевать с закрытым ртом, чтобы не чавкать.

Не успели мальчики расправиться с порцией супа, как проворные официантки, пользуясь тем, что основной контингент суворовцев еще не приехал, привезли разложенные на тарелки порции второго блюда. На тарелке Костя увидел большой, но тонкий кусок прожаренного мяса с картофельным пюре. Он попытался по привычке вилкой отщипнуть от него кусочек, но мясо не поддавалось. Он посмотрел на других ребят. Те тоже безуспешно пытались справиться с непослушным, как подошва, куском мяса. Некоторые уже пытались рвать его зубами, но заметивший это командир роты опять вышел вперед, взял с одного стола нож и показал ребятам.

– Возьмите вилку в левую руку, а в правую руку нож и, отрезая от эскалопа по кусочку, спокойно ешьте, – сказал он и показал ребятам, как это делать.

Мальчишки принялись старательно скрежетать ножами по тарелкам, но для большинства из них эти действия оказались совсем даже не простыми, потому что столовые ножи были тупыми.

– Это что еще за асталоп? – шепотом спросил Самгин, старательно пережевывая отрезанный им кусок жирного мяса.

– Не астолоп, а эскалоп. Это мясо такое, – так же тихо ответил ему Стародубцев.

– Я не люблю жирное.

– Ешь, что дают, – коротко буркнул Витька.

Костя посмотрел на соседа и улыбнулся, вспомнив такую же фразу своего отца.

– «Вероятно, так живут не только в моей семье», – подумал он, и от этого Виктор Стародубцев стал для него еще ближе.

Глава 6

После обеда новоявленные суворовцы отправились по классным комнатам, которые тоже находились в помещении роты. Классы мало отличались от школьных, но каждый предназначался только для одного взвода: и для занятий, и для самоподготовки. Здесь стояли три ряда больших деревянных столов с крашенными светлой масляной краской столешницами, под которыми были закрытые полки для книг. Там обычно лежали тетради, учебники на текущий день и некоторые письменные принадлежности: авторучка, флакон с чернилами, карандаши, линейки, чуть позже там же разместились готовальни для черчения. Возле каждого стола стояли два обычных деревянных стула, покрытых светлым лаком. На передней стене была большая классная доска. Над доской висел портрет В.И.Ленина. У противоположной стены стояли два больших деревянных двустворчатых шкафа с полками для учебников. На каждой полке лежали учебники двух суворовцев, как правило, сидевших за одним столом.

При попытке разместиться произошла небольшая заминка. Тот симпатичный ленинградец по фамилии Семкин сел за один из столов, на котором уже лежала чья-то тетрадь. Хозяин же тетради вологодец Жаров, вернувшись, потребовал освободить место, которое он занял раньше, но строптивый Семкин отказался. Жаров счел это оскорблением собственного достоинства и попытался выставить захватчика силой. Раскрасневшиеся мальчишки, как два петуха, схватили друг друга за грудки. Другие еще не успели вмешаться, как в класс вошел капитан Вилько, который должен был проводить занятие.

– Э-э, товарищи суворовцы, так дело не пойдет, – произнес он, очень строго посмотрев на драчунов, а потом, слегка прищурившись, спросил: – Вы куда поступили? В суворовское военное училище, – он особо выделил слово «военное», – а военные должны быть очень сдержанными и дисциплинированными людьми. Ваши фамилии?

Капитан вынул блокнот и записал туда фамилии провинившихся ребят.

– Вот с этого мы сегодня с вами и начнем занятие. Тема нашего занятия: «Обязанности военнослужащих. Взаимоотношения военнослужащих, старшие и младшие». Вам предстоит вместе жить и учиться в течение нескольких лет, вы будете делить друг с другом радости и горести, вы будете помогать друг другу, заступаться друг за друга, а для этого вам с самого начала нужно будет научиться уважать друг друга.

После этого офицер два часа рассказывал о воинской чести, о воинском знамени, о воинских званиях, об обращении к старшим и к своим товарищам, об обязанностях военнослужащих и о многих других вещах, которые суворовцам предстояло усвоить прежде, чем стать настоящими военными.

– А сейчас мы с вами отправимся в библиотеку получать учебники, и с завтрашнего дня начнем занятия по распорядку дня, – закончил он свою беседу.

Капитан Вилько отобрал несколько человек покрепче, потому что предстояло получить учебники по всем предметам для всего взвода, а остальным нужно было там же в библиотеке записаться на абонемент.

Библиотека училища находилась в бывшей внутренней церкви пажеского корпуса, который до революции располагался на территории некогда Воронцовского дворца, построенного по проекту знаменитого архитектора Растрелли. Чугунная табличка, повествовавшая о том, что памятник архитектуры Воронцовский дворец находится под охраной государства, висела на стене у парадного подъезда центрального здания. На портале одного из зданий сохранилось даже лепное изображение двуглавого орла, герба Российской империи, что было весьма необычно видеть через сорок с лишним лет советской власти. На потолке библиотеки тоже сохранились очень красивые фрески, роспись прежней церкви. Сохранились также мраморные колонны, между которыми сейчас располагались огромные от пола до потолка длинные стеллажи с полками для книг. Для того чтобы можно было пользоваться книгами с верхних полок в библиотеке были оборудованы антресоли. Книг в библиотеке было очень много. Об этом свидетельствовали несколько каталогов, установленных в читальном зале. Здесь было очень тихо, и даже обычно шумные мальчишки здесь не решались говорить громко.

Вечером перед сном старшина показал, как нужно складывать свою форму. Взяв гимнастерку за погоны, он одним движением подогнул рукава назад и, сложив ее пополам, положил на сидение стула.

– А брюки нужно аккуратно сложить по швам и повесить на спинку стула таким образом, чтобы стрелки на брюках не помялись. Так стрелки на брюках смогут продержаться чуть дольше, – поучал старшина.

Потом он приказал дежурному сержанту проследить за тем, чтобы мальчики проделали то же самое со своей формой, и чтобы спали по пояс раздетыми для закаливания организма. После вечернего умывания и мытья ног все понемногу укладывались в постели. В десять вечера прозвучала команда «Отбой!», и свет в спальне выключили. Мальчишки, еще не привыкшие к жесткому распорядку дня, какое-то время пытались разговаривать, но дежурный сержант-сверхсрочник, прогуливаясь в темноте по спальне, решительно пресекал все разговоры, угрожая «взять нарушителей на карандаш», то есть записать фамилию в такой же блокнотик, которые суворовцы уже видели у командира роты и у других офицеров. Туда офицеры и сержанты записывали фамилии провинившихся или отличившихся чем-то суворовцев с указанием его «подвига» для последующего принятия решения. В необходимости своевременного сна суворовцы убедились уже на следующее утро.

Утро следующего дня началось в 7.00 с команды «Подъем!», которую подал уже умывшийся и одевшийся все тот же дежурный сержант:

– Быстро одеться, оправиться и через десять минут строиться на зарядку. Форма одежды № 2, то есть с голым торсом. Кто опоздает, будет наказан.

Заспанные мальчики с трудом отдирали головы от подушек, но сержант не давал никому опомниться и, подходя к очередному лентяю, не успевшему подняться, просто сдирал с него одеяло. Мальчики, еще покачиваясь, надевали носки, брюки, ботинки и бежали в туалет, стараясь не опоздать на построение.

– Бог создал отбой и тишину, а черт подъем и старшину, – в полголоса поделился с товарищами суворовец Ченовардов, уже слышавший эту фразу у солдат той части, где служил его отец.

Внизу во дворе роту ждал капитан Басманов, уже одетый по полной строевой в сапогах и портупее. Он пришел специально, чтобы провести зарядку. Выходя на улицу, мальчики ежились от холода. Был еще конец августа и температура воздуха была относительно высокой, но сырой ленинградский воздух пронизывал насквозь, кожа быстро покрывалась пупырышками. Командир роты это понял, поэтому не стал долго раздумывать и дожидаться, пока третий взвод полностью спустится по лестнице, и подал команду:

– Вперед, бегом марш!

Рота, сначала нерешительно семеня, но потом уже все больше набирая темп, побежала на стадион. Капитан Басманов, прижав согнутые в локтях руки, бежал рядом, время от времени подавая необходимые команды. После двух кругов вокруг стадиона мальчишки уже тяжело дышали, пар валил из их ртов. Лица, руки и спины покрылись капельками пота. Но командир, не давая им опомниться, сразу же приступил к выполнению упражнений утренней гимнастики. Через пятнадцать минут занятий он опять заставил свою роту пробежать круг по стадиону и добежать до своего квадратного дворика. Там он на ходу подал очередную команду:

– Быстро умыться, почистить зубы, привести форму в порядок и приготовиться к утреннему осмотру.

В помещении роты уже командовал пришедший во время их отсутствия старшина Валетин, который продублировал команду Басманова. Мальчики быстро хватали свои мыльницы, зубные щетки, коробочки с зубным порошком и бежали в умывальную комнату. Там было лишь полтора десятка кранов, поэтому опоздавшим приходилось ждать своей очереди. Разгоряченные мальчишки, обвязав вафельные полотенца вокруг пояса, шумно плескались холодной водой. Стоявший рядом дежурный сержант строго следил за тем, чтобы все умывались холодной водой по пояс. Горячей воды в училищном водопроводе не было, и для ребят из провинции это было привычным явлением, а вот москвичам и ленинградцам, привыкшим к теплой воде из-под крана, поначалу приходилось трудновато.

Зато ленинградцы быстро отыгрались уже на следующем этапе подготовки к утреннему осмотру. Возвращаясь после умывания, Костя заметил, что его сосед по кровати суворовец Семкин усиленно чистит маленькой жесткой щеткой латунные пуговицы гимнастерки, собрав все девять пуговиц на один пластмассовой трафарет. На тумбочке перед ним стояла маленькая бутылочка, откуда он время от времени пробкой наносил какую-то жидкость на пряжку поясного ремня, проделав затем и с ней такую же чистку, как и с пуговицами. После этих процедур пуговицы на его гимнастерке и бляха блестели ясным огнем. Костя заметил, что еще несколько мальчиков-ленинградцев и ребят, уже ранее учившихся в СВУ, пользуются подобными флакончиками с асидолом.

Косте было неудобно просить чужие вещи, поэтому он попытался слегка почистить пуговицы и бляху обратной стороной своей суконной гимнастерки, но аналогичного успеха ему достичь не удалось. Он успел только выскочить на лестницу с сапожной щеткой в руке, чтобы смахнуть пыль с еще совсем новых черных ботинок, как прозвучала команда на построение.

В это утро старшина не стал проверять чистоту подворотничков, зная, что они у всех подшиты только вчера, но зато обращал внимание на чистоту обуви, блях и пуговиц. Вскоре стало ясно, что далеко не у всех суворовцев в этом был полный порядок.

– Даю вам еще три минуты, чтобы начистить все положенным образом, – категорически произнес старшина, указав на стоявшего во втором взводе казашонка, пошутил: – Вот так, как у этого Уморы Кадиева. Разойдись!

Вместе с Сиротиным из того же пограничного СВУ в роту прибыл и казах Умаркадиев. Этому сыну южно-казахских степей его родители, видимо, прочили судьбу казаха Чокана Валиханова, который в свое время тоже окончил Оренбургский кадетский корпус, стал офицером и даже успел отличиться на службе у государя императора, выполнив несколько весьма сложных заданий по разведке на территории Китая в интересах России. Но для старшины Валетина этот юноша с раскосыми глазами и весьма широкими скулами на протяжении всей учебы был лишь объектом для шуток. К чести этого парня, надо признать, что, будучи добрым и веселым по характеру, он ни на шутки старшины, ни на шутки товарищей никогда не обижался, даже, наоборот, в этом случае старался подыграть шутникам. Он ничем, кроме специфической внешности не отличался от других суворовцев, поэтому на протяжении всей учебы в училище никогда и никто не пытался унизить или оскорбить его по национальному признаку.

Вольно или невольно в это утро Косте и другим ребятам пришлось обратиться к своим товарищам за помощью, клятвенно обещая в душе сегодня же приобрести в магазине необходимые вещи. С асидолом дело пошло лучше, через минуту и в его бляху можно было смотреться, как в зеркало.

После завтрака рота вышла во двор, расчерченный по периметру квадратиками, которые они заметили еще в день своего поступления. Оказалось, что эти квадратики как раз и были предназначены для таких зеленых новобранцев, как они, потому что началась одиночная строевая подготовка, во время которой мальчишкам предстояло научиться правильно не только ходить, но и стоять. Каждое утро в течение нескольких дней до приезда основного состава суворовцев училища, их рота старательно училась строевой подготовке. Уже не молодой капитан Басманов, участник войны, впервые в этом году получивший под командование роту, не хотел ударить в грязь лицом перед начальством, поэтому старался научить за столь короткий срок своих маленьких питомцев хоть чему-то немногому, позволившему бы им не опозориться перед всем училищем на первом же построении.

Глава 7

Общеучилищное построение было назначено на восемь часов утра 1 сентября, распоряжение о котором доставил посыльный штаба училища. Командир роты подтвердил получение, расписавшись в специальной тетради посыльного.

В это утро на подъем прибыли все офицеры-воспитатели, к этому времени назначенные в роту. К большому сожалению многих суворовцев первого взвода капитан Вилько, поначалу проводивший занятия с их взводом, был назначен командиром второго взвода. Командиром третьего взвода был назначен пожилой капитан Рыбин, который, как потом выяснилось, принимал взвод суворовцев уже второй раз, не имея возможности стать командиром роты. Командиром Костиного взвода был назначен совсем недавно прибывший из войск старший лейтенант Лобан, который внешне был мало похож на строевого командира, и, видимо, именно поэтому был направлен служить офицером-воспитателем в суворовское училище. Это был полный, если не сказать рыхлый мужчина неполных сорока лет возраста. Толстые икры ног едва умещались в хромовые сапоги, которые он вынужден был носить гармошкой. Его розовощекое лицо с крупным носом и большими залысинами весьма напоминало физиономию одного домашнего животного, что сразу же было замечено дотошными мальчишками. И по всему было понятно, что он мало походил на образец для подражания. Не очень приятным показался поначалу новый командир взвода и для капитана Басманова, но ему вскоре объяснили, что назначение этого человека пришло из Москвы и поэтому обсуждению не подлежит. Позднее офицеры узнали, что секрет этого назначения был связан с тем, что старший лейтенант Лобан был родом из Белоруссии и был земляком одного из действующих маршалов Советского Союза. Но к выполнению своих обязанностей старший лейтенант Лобан относился добросовестно, по характеру был спокоен, мягок, доброжелателен, поэтому все сослуживцы быстро приняли его в свой коллектив. Сложнее было наладить правильные отношения с воспитанниками, многие из которых были совсем не сахар и не только замечали все недостатки своего командира, но и постепенно стали доставлять ему разные неприятности.

Капитан Басманов построил роту на своем квадратном дворике и повел ее на общеучилищное построение на основной плац перед центральным входом. Туда же ускоренным шагом одна за другой проследовали все роты училища, которые занимали свои места в общем строю в соответствии со своей нумерацией по старшинству. Рота капитана Басманова еще не была введена в строй, поэтому командир роты поставил ее на указанное место вдоль фасада здания перед фронтом всего училища. До начала построения многие офицеры подходили, здоровались с капитаном и поздравляли с назначением на новую должность. Суворовцы других рот, не сходя со своих мест, шумно разговаривали, делясь впечатлениями о только что проведенном летнем отпуске.

За пять минут до назначенного времени раздалась громкая команда начальника учебного отдела полковника Сурова, прервавшая все разговоры:

– Училище равня-айсь! Для встречи с фронта, под знамя, сми-ирно! Знамя вперед!

– «С какого фронта? – подумал Костя. – Война-то давно закончилась, и никаких фронтов уже нет. С какого же фронта надо встречать знамя училища?»

Уже позже он узнал, что фронтом в армии называется та сторона строя, которой все военнослужащие обращены лицом. И действительно, три суворовца, один знаменосец и два ассистента, вынесли знамя из парадного подъезда, перед которым и происходило построение училища.

После этой команды оркестр, стоявший на правом фланге, заиграл встречный марш, а знаменосец, высокий суворовец выпускной роты, в сопровождении двух своих товарищей с шашками наголо прошли вдоль замершего строя училища и заняли свое место на правом фланге. Вслед за этим полковник Суров вновь подал команду:

–Училище, смирно! Равнение на середину!

Повернувшись кругом, он, четко печатая шаг, отправился с рапортом навстречу выходившему из парадного подъезда начальнику училища.

Начальник училища генерал-майор танковых войск Марченко вышел на середину строя и поздоровался с личным составом:

– Здравствуйте, товарищи суворовцы!

Строй на мгновение застыл, набирая в легкие воздух, а потом выдохнул:

– Здравия желаем, товарищ генерал!

Начальник училища прошел вдоль строя роты маленьких суворовцев, поздоровался за руку с капитаном Басмановым и приказал:

– Начальник учебного отдела, читайте приказ!

Полковник Суров зачитал приказ о зачислении в состав Ленинградского суворовского военного училища новых воспитанников, затем зачитал приказ о начале учебного года.

Костя, раньше никогда не видевший даже живого суворовца, смотрел на весь этот воинский ритуал восторженно. В этот момент в его душе слилось все: и радость поступления после столь долгого трудного марафона переживаний, и гордость за красные погоны с золотыми буковками на своих плечах, и звонкая медь училищного оркестра, и громкие и четкие команды офицеров, стоящих с ним в одном строю, и величественность алого полотнища знамени в отблесках настоящих клинков, проплывшее перед его глазами. Ему очень хотелось, чтобы его родные увидели его в этот момент, стоящим в этой красивой форме с красными лампасами на брюках в общем строю суворовского училища. Он подумал, что он обязательно напишет им об этом дне в своем письме.

Начальник училища немного поговорил о начале ежедневных учебных занятий, о начале строевой подготовки парадного расчета и необходимости серьезного подхода к этим мероприятиям. После чего личный состав училища вслед за знаменем и знаменным взводом поротно прошел торжественным маршем мимо командования училища и стоящих в строю своих младших товарищей. Костя и его новые однокашники видели, как суворовцы старших рот по общей команде прижимали руки по швам, одновременно поворачивали головы и, четко печатая шаг, выдерживая дистанцию и равнение в шеренгах, под звуки марша проходили мимо них. Им же предстояло покинуть плац последними. Капитан Басманов перестроил роту в колонну по четыре и подал команду:

– Рота, смирно! Равнение направо, шагом марш!

Суворовцы его роты изо всех сил старались стучать подошвами новых ботинок, подражая своим старшим товарищам. Но очень скоро почему-то сбились с ритма марша, который играл оркестр, и зашагали вразнобой, не попадая под бой большого барабана левой ногой. Высокий стройный генерал, стоявший навытяжку, приложив руку к козырьку фуражки, улыбнулся и, обращаясь к ротному, сказал:

– Орлы! Вы, товарищ капитан, используйте время, отведенное для подготовки к параду, для сколачивания коллектива.

– Есть! – ответил капитан Басманов.

А начальник политотдела заметил:

– Пока не орлы, а орлята, но орлами должны стать непременно.

Командиры рот, стоявшие рядом, дружно засмеялись.

С этого дня начались плановые учебные занятия по расписанию, которое висело в каждом классе на доске документации. Занятия в их роте велись по программе шестого класса средней школы безо всяких исключений вплоть до пения и рисования. Большая часть занятий у младших суворовцев проходила в своих же классах, которые находились в помещении роты. Сюда же для проведения занятий приходили и преподаватели. В основном это были женщины, поэтому иногда возникали очень конфузные ситуации. Когда им приходилось проходить через спальное помещение, то иногда им навстречу попадались суворовцы в нижнем белье. Мальчишки, уже привыкшие к постоянному мужскому обществу, стеснялись представать перед женщинами в таком виде, поэтому смущались и прятались, иногда даже падая на пол между кроватями.

В первый же день суворовцы их взвода познакомились с преподавателями русского языка, математики и английского языка, ведь занятия по этим предметам были почти каждый день. С преподавателями других предметов знакомились чуть позже по мере появления этих занятий в расписании. Неприятным моментом для Кости стало то, что и учительница русского языка, и учительница математики при знакомстве смотрели на результаты приемных экзаменов и не сочли возможным скрыть их от своих учеников. Обе учительницы с перерывом в один час сообщили, что результаты обеих его контрольных были оценены на… «неудовлетворительно». Единственным утешением для него было то, что он был далеко не одинок в этом. Учительницы сетовали на то, что среди принятых воспитанников много неуспевающих, но начальник училища на педсовете призвал их к тому, чтобы они поработали с отстающими и добились хороших успехов. Сообщая об этом, они обращались к самим суворовцам с просьбой приложить для этого максимум усилий. Костя, в душе недоумевая, как же его приняли с такими оценками, их просьбы понял правильно и решил для себя, что будет изо всех сил стараться учиться хорошо. В дальнейшем, действительно, больших проблем с этими предметами у него не было, но опасность таилась совсем в другом.

Иностранному языку в суворовском училище уделялось большое внимание, взвод делился на две подгруппы, занятия в которых проводились каждый день. В их подгруппе занятия вела молодая учительница, которая не смогла увлечь ребят, заинтересовать их, убедить в необходимости каждодневной работы, поэтому Костя, привыкший еще в школе не обращать особого внимания на английский язык, все больше и больше отставал от своих товарищей. Самым обидным было то, что он даже не знал, как готовиться к этому предмету, а то, что говорила учительница научными словами даже на русском языке, ему было непонятно. Молодая учительница, видимо, недавно работала в училище. Так однажды Костя обратил внимание, что она с какой-то брезгливостью смотрит под их стол, а ее взгляд направлен на ноги сидящего рядом с Костей Бориса Самгина. Костя слегка отклонился и тоже посмотрел на ноги соседа. Из-под широких брючин Бориса на ботинки свисали развязавшиеся белые штрипки кальсон.

– Борис, – тихо позвал он товарища, прикрыв рот рукой, – у тебя кальсоны развязались.

– Что? – встрепенулся его друг.

– Завяжи тесемки на кальсонах, – опять в полголоса прошептал Костя на ухо другу.

Тот глянул вниз, потом посмотрел на учительницу, густо покраснел и, быстро нагнувшись, запихнул тесемки в ботинки. Молодая женщина поняла, что стала невольной виновницей этого события, и тоже покраснела.

В дополнение к общеобразовательным предметам у них были еще занятия по строевой и огневой подготовке и по уставам. Каждый день было шесть часов плановых занятий, утром же вместо зарядки все училище занималось по плану подготовки парадного расчета. Их рота в этом году в парадный расчет не входила, но это время использовалось для одиночной подготовки все на том же квадратном внутреннем дворике. Исключением были лишь те дни, когда за окном лил проливной дождь. Мелкий моросящий ленинградский дождик в расчет не принимался, и в такие дни суворовцы по-прежнему шлепали подошвами по лужам. Единственным изменением стало лишь то, что через пару недель им заменили ботинки на яловые сапоги, чтобы не ходить весь день с сырыми ногами.

С первого же учебного дня, в отличие от времени поступления, и вновь принятые суворовцы стали заниматься по новому распорядку дня, который предусматривал так называемый второй завтрак. Первый завтрак был сразу же после парадной тренировки. Как правило, суворовцы получали какую-либо кашу с мясом, а так же чай с сахаром, два кусочка хлеба и кусочек масла. Сухую гречневую кашу есть еще было можно. Манную, рисовую или перловую можно было приправить кусочком масла, если каша еще была теплая. Но ячменную и кирзовую кашу из непонятно какой мелкой крупы, как правило, не ел никто. Кашу, приготовленную на воде, Костя не ел даже дома, поэтому во время завтрака съедал только две-три ложки с мясной подливой и выпивал стакан чая с двумя-тремя кусочками хлеба, чтобы не оставаться совсем голодным. Все понимали жесткое правило: тебе дают есть, а ешь ты или нет, это уже твое личное дело.

Второй завтрак приходился на короткий перерыв времени в течение получаса после четырех часов занятий, то есть около полудня. Когда они в этот день пришли в свою столовую на второй завтрак, то увидели на столах тарелки с виноградом, хлеб, масло, сахар. Сытно наесться стаканом чая и двумя-тремя небольшими кусочками хлеба, хоть и с маслом, было невозможно, но этого было достаточно, чтобы дождаться обеда, следующего через два часа очередных занятий.

Делить виноград мальчишки за Костиным столом не стали, а принялись медленно брать по одной виноградине. Послышался хруст виноградных косточек на зубах. Вынимать косточки, как бы сделал Костя в другой обстановке, никто из них не стал, потому что из одной тарелки одновременно ели четыре человека, и любой чистоплюй сразу же оказался бы в невыгодном положении. В тот день, когда на второй завтрак давали яблоки или сливы, их тоже брали по одному. Количество яблок в тарелке не было кратно четырем, поэтому кому-то доставалось только одно, но на следующий день именно с этого человека начинался отсчет выбора. За некоторыми столами того суворовца, который должен был получить меньше, определяли расчетом «на пальцах». По команде одного из них «Айма, гоп!» сидящие за столом показывали несколько пальцев одной руки, потом количество суммировали и определяли проигравшего, начиная считать с командовавшего. Это считалось справедливым, и никаких обид никогда не было. Точно также за ужином делили и печенье, количество которого тоже не было кратным четырем.

Несколько хуже дело обстояло за столом, где сидел Ченовардов, потому что он с громким смехом первым схватил одну гроздь винограда себе, другие попытались последовать его примеру, но грозди были разными, поэтому кому-то не досталось совсем. После этого Пестряков, заметив несправедливость, попытался было отобрать у обидчика часть грозди. Началась ссора. Дежурный офицер вынужден был призвать их к порядку, и приказал Ченовардову поделиться с соседями по столу.

Глава 8

Уже с первого дня службу внутреннего наряда по роте пришлось нести суворовцам первого взвода, поэтому старший лейтенант Лобан наметил график нарядов. Четыре очередных суворовца сначала изучали несколько статей Устава внутренней службы и получали инструктаж у старшины роты, а потом в назначенное время шли на развод, который проводил дежурный по училищу офицер. После возвращения в помещение роты новый состав наряда принимал у старого документацию и все хозяйство роты по описи. Особенно внимательно принимали пирамиду с оружием, опечатанную печатью старшины. Там стояли четыре малокалиберных винтовки ТОЗ-9. Затем новый дежурный расписывался в книге приема и сдачи дежурств, и оба дежурных по роте шли к командиру роты или лицу его замещающему с докладом о сдаче-приеме дежурства. После доклада новый наряд приступал к несению службы, и очередной дневальный становился у тумбочки при входе в роту. Смена дневальных производилась через каждый час.

В течение суток весь состав наряда отвечал за поддержание чистоты в помещениях роты. Помимо этого, двое дневальных обязаны были до прибытия роты в столовую, подготовить все необходимое для принятия пищи: разложить столовые приборы, получить в хлеборезке и разложить хлеб, масло, сахар, после прихода роты получить на раздаче первые и вторые блюда и разнести на каждый стол. После ухода роты должны были собрать всю посуду и доставить на мойку, навести чистоту на столах и подмести пол.

По уставу необходимо было дежурить и ночью по два человека, сменяясь через каждые два часа, но, возбужденные переживаниями дня, мальчишки в первый раз решили, что они спать не хотят и могут всю ночь не спать совсем. Первое время после отбоя им, действительно, было интересно. Они вчетвером сидели у тумбочки на собранных для утренней чистки прикроватных ковриках и болтали, пока вся рота не заснула. Через некоторое время разговоры пришлось прекратить, потому что в роте установилась полная тишина. Какое-то время у них еще были разные дела: выровнять обмундирование суворовцев, навести порядок в туалете и умывальной комнате, в бытовке, подмести высоченную дворцовую лестницу, вынести баки с мусором, накопившимся в роте за день, на задний двор, где стояли мусоросборники. Но уже после двенадцати они принялись зевать – усталость всего дня и дружное посапывание всего большого коллектива клонили ко сну. Они поняли, что совершили ошибку, решившись на бессонную ночь. Пришлось поделить оставшееся время пополам, чтобы успеть хоть немного поспать. В это время они еще не знали, что потом в течение нескольких лет они будут очень серьезно решать, как поделить ночное время дежурства, и постараются не терять ни одной минуты, отведенной для сна. Шпагин со Стародубцевым решили остаться в первой смене еще на три часа, дав товарищам возможность поспать, потому что уже было смешно смотреть, как Рожков покачивается от усталости, а его глаза совсем слипаются.

– Что будем делать? – деловито спросил Витька, когда они остались вдвоем с Костей.

– Старшина говорил, что надо еще шинели на вешалке заправить, – вспомнил Костя.

Шинели из черного сукна с одним рядом блестящих пуговиц на передней поле надо было заправить так, чтобы пола с пуговицами каждой шинели накрывала впереди висящую шинель. Таким образом, все шинели висели опрятно и ровно, в соответствии с ростом своих хозяев, сверкая рядами начищенных пуговиц, красные петлицы на воротниках выглядели по всей вешалке ровной красной лентой.

– Так я пойду, сделаю, – сказал Витька. Ему явно не хотелось стоять у тумбочки в темном помещении, тускло освещаемом лишь сине-фиолетовым светом ночной лампы. Один вид этого синего ночного света потом еще многие годы жизни после выпуска вызывал у Кости чувство щемящей тоски, холодного одиночества и жуткой безысходности.

– Ладно, – сказал Костя, – я пока постою у тумбочки, а ты разберись там в хозкомнате.

Когда Витька ушел в другой конец спальни и стал в бытовке копаться в шинелях, Костя сходил в свой класс, взял авторучку, нашел почтовый набор, где лежали специальные листы бумаги и конверты без марок, на которые в канцелярии потом проставлялся специальный штамп «Письмо военнослужащих срочной службы. Бесплатно», и вышел на лестницу. Здесь было тихо, немного прохладно, но зато светло от лампы, освещавшей лестничную площадку. Костя пристроился на ступеньке, и, прислонившись к стене, стал писать письмо.

Его письма значительно отличались от письма чеховского Ваньки Жукова, хотя, вероятно, были и такие ребята, кто писал очень похожие письма, жалуясь на трудности своей жизни в училище. Костя раньше уже написал домой о своем поступлении в училище, и о том, что они получили новую суворовскую форму, но сейчас он писал о том, что они начали учиться, что у него появились новые друзья и что ему в училище очень нравится. Он представил себе, как дома получают его письмо, все вместе вечером читают, и слегка загрустил.

Вдруг он услышал, как внизу стукнула входная дверь. Костя быстро собрал уже написанное письмо, конверты и заглянул в лестничный проем. Кто-то поднимался по лестнице, тяжело ступая сапогами.

«Наверно, дежурный по училищу пришел проверить», – понял Костя и стал вспоминать, что во время прихода дежурного офицера нужно подавать команду и докладывать. – «А как же я буду докладывать, когда все спят?»

Он вернулся в помещение, забросил свои вещи в тумбочку и стал рядом с ней, как было положено по уставу. Через некоторое время дверь открылась и, действительно, вошел дежурный по училищу. Костя сделал шаг навстречу, открывая рот для команды, но офицер вовремя движением руки остановил бдительного дневального.

– Все нормально? – тихо спросил он.

– Нормально, – ответил опешивший Костя.

– А где второй дневальный?

– В бытовке шинели убирает.

Офицер, осторожно ступая сапогами, прошел немного вдоль ряда кроватей, пытаясь вглядываться в спящих ребят, но, видно, со света его глаза еще ничего не видели, поэтому он развернулся и сказал:

– Ну, хорошо, продолжайте нести службу, – и, открыв дверь, вышел.

На лестнице сначала застучали его сапоги, потом внизу опять хлопнула дверь. Костя перевел дыхание и побежал в бытовку рассказать обо всем своему другу. Но в бытовке… никого не было. Костя зашел в умывальник, потом в туалет, но там тоже никого не было.

– «Куда же он пропал? – подумал мальчик. – Ведь он же никуда не уходил и даже не проходил мимо. Прямо чудеса какие-то».

Костя еще раз прошел вдоль вешалок с шинелями. Там никого не было. Но потом он вдруг увидел торчащие из-под шинелей ботинки. Костя осторожно раздвинул последний ряд шинелей и увидел, что Витька сидит на полу, прислонившись к теплой батарее, и сладко спит.

– Ты что, одурел? – стал тормошить товарища Костя.

– Подожди, я…, я немного посплю, чуть-чуть…

– Вставай, тебе говорят, – возмутился Костя, – только что дежурный приходил.

– Что? Дежурный, какой дежурный? – спросонья Витька ничего не мог понять, но потом вдруг резко встрепенулся, сон его сразу пропал: – Дежу-урный? И что?

Он быстро поднялся на ноги и посмотрел на Костю шальными глазами.

– Что-что? Сказал, что тебя накажут.

– А-а? – Витька, всерьез испугавшись, вытаращил глаза.

– Да ничего, уже ушел.

– Правда был или обманываешь?

– Правда, был, но сюда не зашел, а то бы… – Костя укоризненно покачал головой. – Ладно, уже пора будить нашу смену, пошли их искать.

Но разбудить разоспавшихся мальчишек посреди ночи было непросто. Артем Рожков только мотал головой, но просыпаться никак не хотел. Глаза на его полном лице никак не хотели открываться. Косте пришлось поднять почти бесчувственное тело друга и посадить его на кровати. Но тот, как пьяный, по-прежнему только качался из стороны в сторону, все время намереваясь вернуться в горизонтальное положение. Костя сердито его подталкивал и пытался негромко объяснять:

– Да вставай же ты, наконец, ваша смена дежурить.

Кое-как ему все-таки удалось растрясти товарища, тот встал на ноги и стал медленно одеваться. Неподалеку Витька почти точно также поднимал Бориса Самгина. Только после того, как они убедились, что суворовцы другой смены встали и оделись, можно было ложиться самим. Костя быстро разделся, лег в постель и вытянул ноги. В голове что-то поначалу гудело, а потом он просто провалился куда-то далеко-далеко.

Глава 9

Дни, похожие друг на друга, как братья-близнецы, мелькали один за другим. Утром мальчишки вскакивали, как заведенные, выходили на пасмурный питерский воздух, час занимались строевой подготовкой, завтракали, разбегались по классам на занятия, обедали, уходили на самоподготовку, ужинали, затем вечерняя прогулка и отбой, чтобы завтра начать все заново. Быстро летели неделя за неделей. Некоторые начали скучать, особенно ленинградцы, дом которых был совсем рядом, но также не доступен им, как и для всех остальных, поскольку по воскресеньям им тоже не разрешалось выходить в город. Командир роты объяснил, что новые суворовцы еще пока ничему не научились и не стали настоящими военными, поэтому приходится находиться как бы в карантине. Строгое указание разрешить увольнение только после получения первых навыков соблюдения воинских ритуалов, то есть через полтора месяца, действовало очень жестко.

Поэтому по воскресеньям самым большим развлечением для новоявленных суворовцев было кино. Под кинотеатр в училище была переоборудована мальтийская капелла Пажеского корпуса, расписной потолок которой хорошо сохранился с того времени. Фильмы показывали там вечером каждую субботу и воскресенье. Ребятам, которые раньше смотрели кино только в городских кинотеатрах за деньги, было немного странным, что каждую неделю можно было бесплатно смотреть кино – одно из любимейших занятий всех детей того времени. Их не очень волновал тот факт, что фильмы для показа были не самыми новыми, иногда и вовсе неинтересными, но было много фильмов про войну, что особо нравилось этой аудитории.

Был, правда, еще один день, который выбивался из общего распорядка. Каждую субботу приходилось вставать на час раньше, для того чтобы успеть в городскую баню до ее официального открытия. Старшина еще до подъема раскладывал на стул каждому суворовцу комплект чистого постельного белья, чтобы суворовцы перед баней его поменяли. Вставать так рано было тяжело, выходить на сырой, холодный воздух тоже, но, тем не менее, в каждое субботнее раннее утро колонна за колонной училище следовало на помывку в баню, которая располагалась в переулке Ильича. Сначала роты шли по переулку Ломоносова мимо Апраксина двора, затем пересекали площадь, переходили через Фонтанку по красивому мостику Ломоносова, и шли дальше по набережной.

При следовании в баню спереди и сзади строя каждой роты шли специально назначенные суворовцы с керосиновыми лампами для обозначения габаритов строя. Огни этих ламп были далеко видны в полумраке осеннего утра, и водители редких автомобилей обязаны были пропускать строй суворовцев. Нести лампу считалось весьма почетным делом. Каждый из назначенных понимал, что от него будет зависеть безопасность всей роты, к тому же он в этот момент обладает такой властью, что может даже остановить любую машину. Запах керосина такой лампы на всю жизнь запомнился Косте и долго еще ассоциировался именно с баней.

В раздевалке старшина выдавал каждому мальчику маленький кусочек 1х3х4 см хозяйственного мыла, которые он заранее готовил, разрезая большие куски суровой сапожной ниткой. Командиры строго следили за тем, чтобы суворовцы мылись по-настоящему, а не просто стояли под горячим душем. Но поскольку сами они редко входили в мыльное отделение, то на выходе командир роты первое время встречал выходящих мальчишек и проверял качество мытья, потерев кожу на лодыжке. Если на этом месте появлялись характерные катышки, то нерадивый суворовец с позором водворялся назад в мыльное отделение.

Те, кто успешно проходил эту проверку, могли спокойно одеться и даже спуститься на первый этаж здания в вестибюль, где постепенно собирались суворовцы из разных рот. Здесь можно было встретить своих земляков и перекинуться с ними несколькими фразами, выяснив новости с родины, или узнать о последних событиях в других подразделениях. Старшие суворовцы старались в бане побриться, воспользовавшись наличием горячей воды, а потом, уже в вестибюле, подходили к автомату с одеколоном, и, отыскав в глубинах своих карманов пятнашку, бросали ее в автомат и умудрялись даже вдвоем успеть подставить под эту брызгалку свои раскрасневшиеся лица. Через несколько лет в училище построили собственную баню и водить суворовцев в городскую баню перестали.

Именно в такое раннее утро мама Эдика Денисова, которая жила относительно недалеко от училища, приходила увидеть сына и передать ему что-нибудь вкусненькое. Сначала она пыталась разглядеть среди одинаковых колонн именно ту роту, в которой должен был идти ее сын, потом подбегала ближе к взводу, в котором шагал ее ребенок, какое-то время шла рядом, выискивая глазами своего сына среди ребят, и кричала:

– Эдик, Эдик! Вот возьми.

– Не надо мне ничего! Я же тебе уже говорил, не надо приходить, – сердито отказывался мальчик.

Но мама забегала в строй идущих ребят и упорно совала ему в руки сверток, ни на кого не обращая внимания. Потом она, подобострастно улыбаясь, здоровалась с офицером, который вел роту в баню. Она была ослеплена своей материнской любовью, в этот момент не видела ехидных улыбок товарищей своего Эдика и не понимала, чем отзовется через несколько минут ее любовь для горячо любимого сына, потому что буквально сразу же раздавались насмешки. Мальчишки, не имеющие жизненного опыта, иногда не только не умеют сочувствовать своим товарищам, но порой проявляют даже жестокость.

– Маменькин сынок! – слышался громкий шепот Ченовардова.

– Эдичка, я тебе пирожки принесла, – кривляясь, тонкими голосами передразнивали и другие мальчишки. – Что сегодня будем кушать?

Эдик Денисов низко опускал голову и молчал, потому что в такие моменты ничего невозможно было поделать. Не мог же он объяснять ребятам, что мама растила его одна, отца у него никогда не было. Жили они только вдвоем, поэтому, оставшись одна, мать скучала по сыну еще больше, чем он по ней. Он уже пытался объяснять маме, что здесь не пионерский лагерь, что здесь ни у него и ни у его товарищей нет ничего личного, все государственное для всех одинаковое: и обмундирование, и питание, и учение, и мучения. Поэтому все, что ни приносила ему мать, в тот же день надо было съесть, но не одному, а обязательно с товарищами, которые только что насмехались над ним. В этой жизни не было даже места для посторонних вещей: в тумбочке лежали только определенные предметы личной гигиены и ухода за одеждой, а в столе только стопка учебников и тетрадей.

Личными могли быть только мысли, которые время от времени мальчишки излагали в письмах, но тоже каждый по-своему. Однажды Костя заметил, что сидевший рядом Витька, написал письмо, потом деловито положил его перед собой и принялся переписывать на другой листок.

– Зачем ты опять переписываешь? – поинтересовался Костя.

– То письмо я домой написал, а это я брату пишу.

– Так зачем ты переписываешь одно и то же?

– А у меня ведь никаких других событий не происходило, – невозмутимо ответил Виктор, – я сейчас еще другу напишу.

И он, действительно, взяв еще один лист бумаги, стал переписывать содержание письма в очередной раз.

Через полчаса Виктор уже запечатывал несколько конвертов. Для Кости было непонятным, как можно разным людям писать одно и то же. Он привык писать письма так, как будто он разговаривает с тем человеком или с теми людьми, которым он пишет, ясно представляя себе даже картинку прочтения этого письма своими адресатами. Именно поэтому он даже одинаковые события старался подавать по-разному, понимая, что каждый человек будет воспринимать и оценивать эти события по-своему. Он редко писал письма на самоподготовке, как другие ребята, оставляя это дело для ночных дежурств, когда можно было в спокойной обстановке, без помех, углубиться в беседы со своими родными или друзьями.

Родители постоянно беспокоились о том, что сын скучает по дому, но Костя, добившийся своей цели, как-то даже и не думал об этом. Его семья, родные, прежние друзья и одноклассники оставались как бы в другом измерении, в другой жизни. Он помнил о них, знал из писем обо всех событиях, которые там происходят, иногда даже давал какие-то советы, но сам он в данный момент уже жил здесь, где была совершенно иная, новая жизнь, новые друзья, новые проблемы, новые радости и горести. Поэтому когда ему передали, что к нему приехала сестра и ждет его на КПП, Костя, конечно, обрадовался, но в то же время вышел к сестре уже несколько иным человеком, чем он был всего лишь два месяца тому назад.

Галя приехала специально, чтобы проведать своего брата только на выходные дни. Она не знала, что ребят пока не отпускают в увольнения, сидеть же два дня в полуподвальном помещении КПП они тоже не могли, поэтому она позвонила командиру роты и попросила отпустить брата на воскресенье с ней в город. Как ни странно, но командир роты разрешил отпустить Шпагина в увольнение за неделю до того срока, который был официально объявлен.

В воскресенье утром Костя забрал в каптерке сверток со своей гражданской одеждой, в которой он приехал в Ленинград, переоделся в парадную форму, получил в канцелярии увольнительную записку, выслушал наставления офицера-воспитателя о необходимости помнить правила поведения в городе и степенно вышел к ожидавшей его сестре. На голове его была фуражка с красным околышем и красной звездой, пуговицы мундира сияли, в новые ботинки можно было смотреться, как в зеркало, а в довершение картинки на руках были ослепительно белые перчатки, которые полагались к парадной форме. Галя окинула взглядом своего братика и рассмеялась:

– Костик, какой ты смешной в этой форме.

– Да ладно тебе, – проворчал Костя, передавая сестре сверток со своей одеждой, оставшейся от той цивильной жизни, и перешел на правую сторону от нее, потому что теперь ему полагалось приветствовать отданием чести встречных военных. На душе у него было неспокойно: хоть он уже немного привык к своему новому положению, обвыкся в новой форме суворовца, но это было в стенах училища, а вот в парадной одежде в город самостоятельно он вышел впервые. Здесь среди гражданских людей он чувствовал себя неловко, особенно тогда, когда люди, проходившие мимо, обращали на него внимание, окидывали взглядом и улыбались.

– «Чего они улыбаются?» – подумал Костя, но ответа найти не успел, так как буквально наткнулся на идущего навстречу офицера и лихо вскинул руку к козырьку фуражки. Офицер на ходу глянул сверху вниз на мальчика, но вполне серьезно поприветствовал в ответ и прошел мимо. «Ух, ты!» – вздохнул Костя, и у него отлегло от сердца. Вдруг рядом раздался громкий голос маленького мальчика лет пяти-шести, которого мама вела за руку:

– Мама, смотри. Маленький милиционер.

– Это не милиционер, это суворовец.

– А что такое суворовец?

– Это, – молодая женщина на мгновение задумалась над тем, как объяснить сыну это слово, а потом добавила: – Это военный мальчик.

Костя сердито отвернулся. Ему было очень неприятно такое сравнение, хотя он и понимал, что мальчик просто перепутал его с милиционерами, которые носили похожую, только темно-синюю форму. А его сестра, посмотрев на надувшегося братика, опять рассмеялась. Но уже через несколько минут их движения по Садовой, а потом и по Невскому, где было много военных, ей стало не до смеха, и она решила спасти братишку от того напряжения, в котором он находился:

– Знаешь что, поедем-ка мы лучше на троллейбусе.

– А куда мы поедем?

– В Эрмитаж, – неожиданно вырвалось у нее, хотя за минуту до этого даже не представляла, куда бы они могли пойти, а потом поняла, что посещение знаменитого музея, видимо, было подспудным желанием у нее самой.

Троллейбус провез их по Невскому проспекту до Дворцовой площади. Затем они прошли под Аркой Генерального Штаба, и Костя вдруг увидел знакомую с детства картину: раскинувшуюся во всю ширину Дворцовую площадь с высокой колонной в центре, название которой Костя еще не знал, а вдали те самые ворота, которые столько раз в кинофильмах штурмовали революционные матросы и красногвардейцы в ту самую октябрьскую ночь. Мальчика охватило волнение, ведь это действительно то самое место, о котором он много слышал, читал, видел в кино и вот теперь смог увидеть воочию. Костя глянул на сестру, но та, похоже, тоже реально видела эту картину впервые. Они какое-то время разглядывали площадь, красивое оформление Арки Генерального штаба, у которой стояли, высокую мраморную колонну Александрийского столпа с крестом и ангелом на вершине, потом двинулись дальше к длинному старинному зданию голубого цвета с разными фигурами, размещенными по периметру крыши.

– Эт-то, кажется, Зимний дворе-ец, – протянул Костя. – А где же Эрмитаж?

– Зимний дворец и есть Эрмитаж, – ответила Галя и осмотрелась. У этого здания почему-то не было видно входа, единственные знаменитые чугунные ворота были закрыты наглухо. Они прошли через всю площадь, но входа по-прежнему не нашли, поэтому пришлось обратиться к прохожему, который указал, что нужно обойти здание со стороны Невы, где и будет вход в музей. Они двинулись дальше к каменному парапету набережной Невы. Тут им опять пришлось остановиться, чтобы вспомнить еще одну знакомую картинку: вид на Петропавловскую крепость с её золотым шпилем.

– Костя, тебе сильно повезло, – с некоторой долей зависти сказала Галя, – в этом городе очень много музеев, и у тебя будет возможность посетить их.

Она левой рукой указала на другой берег реки, где были видны странные колонны и красивые здания необычной архитектуры. Но даже она сама не знала, что это Ростральные колонны стрелки Васильевского острова, а за ними Военно-морской музей, Археологический музей и Кунсткамера. У Кости то ли от этого вида, то ли от пронизывающего октябрьского ветра с Невы перехватило дух, и он закашлялся. Галя испуганно посмотрела на брата и быстро повела его в сторону большого подъезда, видневшегося неподалеку. Но вход в Эрмитаж оказался даже ближе, чем этот подъезд.

Когда они подошли брать билеты, то оказалось, что Гале можно взять льготный по студенческому билету. Костя тоже достал свой маленький ярко красный ученический билет суворовца, но женщина, стоявшая у входа, улыбнулась и пропустила его, не глядя в документ.

– Поднимайтесь на второй этаж, там есть рыцарский зал, мальчику там будет интереснее, – сказала она.

Но этому мальчику было интересно буквально все: и знаменитый Лаокоон, фотографию которого он видел еще раньше в учебнике по древней истории у старшего брата, и украшенная золотом великолепная широкая лестница, и большая серебряная усыпальница Александра Невского, и многочисленные картины в залах музея. Они долго бродили по залам. Галя объясняла брату то, что знала сама, но многое не надо было и объяснять – можно было просто любоваться красотой, окружавшей их. Когда они уставали, то садились на скамеечку в каком-либо из залов, и Галя расспрашивала брата о его новой жизни, ведь ей предстояло все пересказать дома родителям.

Рыцарский зал они тоже нашли. Мальчику, конечно, было интересно посмотреть на разные виды холодного оружия, но бутафорские фигуры рыцарей не произвели на него такого сильного впечатления, как экспозиции других залов. Ведь рыцари-то были чужие, а в его душе безраздельно главенствовала героика своего Отечества, поэтому и зал «Отечественной войны 1812 года» был для него роднее, хотя там не было оружия, а были только портреты прославленных русских генералов, зато фамилии некоторых из них были ему уже знакомы.

Они провели в музее почти весь день, а вечером Гале нужно было уезжать, поэтому они отправились на Витебский вокзал, откуда уходили поезда в сторону их города. Это было здание старинной постройки, многие конструкции даже внутренних его залов и широких лестниц были выполнены из железных балок, скрепленных с помощью крупных заклепок. Галя купила билет, а затем, как и обещала командиру, проводила Костю в училище, показав ему, как лучше проехать, чтобы потом, отправляясь на каникулы, брат мог легко найти нужный вокзал.

Когда же она привезла Костину одежду домой, то мама, разбирая и стирая эту одежду, вспоминала сына и не могла сдержать слез, обнаружив на одежде не только грязь от долгого времени, но даже и следы запекшейся крови. По этим признакам она понимала, что, вероятно, во время поступления в училище у ее сына случались довольно серьезные дела, из-за которых могли появиться какие-то раны или ссадины.

Глава 10

Приближались октябрьские праздники, поэтому по уже принятой традиции всех участников парада накануне праздника приглашали посетить разные зрелищные мероприятия: курсанты большинства училищ ходили на концерты мастеров искусств, а солдаты парадного расчета и суворовцы направлялись в цирк. Но если солдат привозили из частей на автобусах или автомашинах, то суворовское училище в полном составе направлялось туда походной колонной, поскольку цирк располагался относительно недалеко. Не было исключения и для младших рот, которые участия в параде не принимали. В этот день все переоделись в парадную форму, и командир роты вывел уже более-менее оформленную в строевом отношении роту на общее построение.

Прозвучала команда, и училище под звуки марша, исполняемого училищным оркестром, рота за ротой стали выходить из ворот училища на Садовую улицу. Медь оркестра и бой барабана сотрясали древние стены Гостиного двора, находившегося напротив училища, и звоном отражались в стеклах соседних домов. Многочисленные прохожие останавливались, покупатели торопливо выбегали из Гостиного двора на улицу, жители окрестных домов выглядывали в окна, чтобы посмотреть на это зрелище, а училище огромной черно-красно-белой змеей стройными колоннами уже выходило на Невский проспект. Милиция на какое-то время перекрывала движение, давая суворовцам выйти на середину широкого проспекта. В этот момент примолкший было оркестр с новой силой начинал дуть в свои трубы, как бы призывая всех окружающих полюбоваться красивым строем одетых в военную форму мальчиков. Зрелище это было потрясающее. Прохожие, оказавшиеся в это время неподалеку, останавливались, улыбались, некоторые даже приветственно махали руками, затем они какое-то время продолжали следовать за строем, любуясь суворовцами. Души суворовцев, которые старались держать равнение и четко печатать шаг, тоже переполнялись радостью и гордостью за принадлежность к этому большому сильному коллективу, к Советской Армии, которую они в данный момент представляли перед своим народом.

В цирке суворовцы рассаживались по заранее определенным для каждого подразделения местам. Костя попал в цирк впервые в жизни, поэтому с интересом разглядывал маленькую на фоне всего зала арену. Он с удивлением заметил, что в этом, казалось бы, не очень большом круглом зале разместилось не только все их училище, но было много других приглашенных. Трибуны, почерневшие от разместившихся суворовцев, сначала какое-то время бурно шумели, но вот раздались звуки циркового оркестра, враз потемневший зал затих, и все взоры устремились на ярко освещенную арену, на которую вышел конферансье в черном смокинге, которого в цирке называют шпрехшталмейстером. Он поздравил всех с наступающим праздником, и представление началось.

Затаив дыхание, мальчишки смотрели на выступления артистов, громко хлопая в ладоши после каждого фрагмента их выступления. Вероятно, у артистов не было более благодарных зрителей, чем эти. Они с интересом наблюдали за мастерством акробатов, волновались за опасные номера эквилибристов и воздушных акробатов, любовались дрессировщиками с их питомцами, искренне восхищались лихачеством наездников. От всей души ребята хохотали над шутками клоунов, которые дурачились, обезьянничали, передразнивая артистов, а когда их выгоняли с арены, они опять появлялись, и, как объявил один из них, доставая из широких штанов маленькую пищалку: «Концерт прудолжается». И представление действительно продолжалось, выступления, одно лучше другого, следовали беспрерывно и так увлекли публику, что было даже жаль, что конферансье вышел и вдруг объявил антракт. Но после перерыва в течение второго отделения чудеса показывали иллюзионисты, что было совсем непонятным, но тоже очень интересным.

После похода в цирк мальчишки засобирались домой, ведь учебная четверть закончилась. Хотя до праздника еще оставалось два дня, но поскольку их рота в параде не участвовала, поэтому было принято решение отправить их в отпуск раньше. Отпускные билеты были заготовлены заранее в соответствии с указанными самими суворовцами адресами. Старшина Валетин, пользуясь воодушевленным состоянием своих воспитанников, распределил всех на генеральную уборку помещения роты.

Но вот все работы закончены, суворовцы получили последний инструктаж офицеров-воспитателей, а затем и отпускные билеты. Кроме отпускного, суворовцы получили проездные документы и деньги за питание в течение всех каникулярных дней. Непередаваемый момент жизни, когда кажется, что ты не просто ходишь, а летаешь. Ты свободен, как птица. От такой свободы хочется буквально стоять на голове, как те акробаты в цирке.

Свобода-свободой, но надо быть предельно внимательным, ведь им впервые предстояла самостоятельная дальняя дорога. Теперь уже мальчишки объединялись по своим землячествам, независимо от того, кто в каком взводе учится. Ехать вместе было спокойнее, интереснее, да и веселее. Костя в этот момент вспомнил свои слова, которые он говорил дома до поступления в училище:

– «Если я поступлю, то на осенние каникулы домой не поеду, приеду на зимние».

Сейчас он улыбнулся тому заявлению. Попробовал бы кто-нибудь удержать его здесь хоть на один день, хоть на лишний час.

Возбужденные от переполняемых их радостных чувств, суворовцы какое-то время разговаривали, вспоминая и последние учебные дни, и цирк, и даже старшину с его придирками во время уборки. Затем и Славка Пестряков и Вовка Сорокин улеглись на свои полки и быстро уснули. Костя тоже прилег на свою полку, но уснуть никак не мог, ему вновь и вновь приходили в голову события последних дней. С одной стороны на душе было радостно, потому что наступили каникулы, но с другой – в кармане вместе с отпускным лежал и табель успеваемости, и он переживал, что четверть закончил с не очень хорошими оценками. «Тройки» стояли по русскому языку и математике, но эти тройки были твердыми, и давали надежду на то, что со временем положение изменится, а вот «тройка» по английскому языку была совсем слабой, и учительница с трудом согласилась поставить ему положительную оценку. Хуже всего было то, что Костя совершенно не знал, что нужно сделать, чтобы ситуация изменилась к лучшему. Он никак не мог понять, если человеку трудно правильно писать слова диктантов на своем родном языке, то как же можно правильно писать то, чего ты даже и не можешь постоянно слышать и говорить. Мальчик вздохнул, повертелся на своей постели, потом встал и подошел к столику у окна, где одиноко сидел высокий крепкий солдат с лычками сержанта на погонах.

– Что, брат, не спится? – спросил он Костю.

– Да вроде того, – неопределенно пожал плечами мальчик.

– Вот и мне тоже. В отпуск?

– Да, на каникулы.

– Как на картинке «Прибыл на каникулы», да? Дома-то ждут наверно.

– Да они и не знают, что я приезжаю.

– И мои не знают, что я еду в отпуск. Третий год службы скоро пойдет.

– А вы давно учитесь? – кивнул он на спящих ребят.

– Да нет, еще только первый год, – смущенно ответил Костя.

– Ничего, не смущайся, казак. Нравится пока?

– Нравится.

Так они болтали почти до самого утра, пока не начало светать.

Утром мальчишки поднялись, умылись, наскоро позавтракали купленными в вокзальном буфете бутербродами и стали готовиться к прибытию поезда на станцию пересадки. Как только поезд остановился, они, набросив шинели, едва успев подпоясаться ремнями, схватили свои чемоданчики и побежали к выходу. Им еще предстояло сделать пересадку на другой поезд до Великих Лук.

И еще через час они в полной выправке выходили на перрон вокзала своего города. Когда Костя почувствовал знакомый с детства запах своей железнодорожной станции, сердце слегка защемило, и в носу защекотало не то от ветра, не то от слез, навернувшихся на глаза. Немногочисленные пассажиры и жители города с некоторым удивлением смотрели на этих странных мальчишек в необычной черной военной форме и в брюках с красными лампасами. Было видно, что они в жизни никогда не видели настоящих суворовцев, поэтому сейчас внимательно оглядывали их, переговариваясь между собой. Но мальчишки, делая вид, что не замечают этих нескромных взглядов, уже забирались на переходный мостик, чтобы направиться по домам.

В это предпраздничное утро, когда Костя с раскрасневшимися от быстрой ходьбы и возбуждения щеками ворвался в дверь, родители, брат и сестренка были дома.

– Здравствуйте! – едва успел произнести мальчик, как сестренка с визгом бросилась ему на шею. Затем принялись обнимать и целовать свое «сокровище» отец и мать.

– Ну, прямо картина «Не ждали» или «Прибыл на каникулы!», – заметил брат, наблюдая все со стороны, – дайте ему хоть раздеться.

Костя сбросил шинель и снял шапку.

– Э-э, да ты, брат, стриженный под ноль, – добавил Митя, проводя рукой по голове брата.

– Ничего, ничего, скоро и тебя остригут, и так непонятно почему тебе отсрочка вышла, – заметил отец, посмотрев на старшего сына, а потом повернулся к Косте: – А я с утра как чувствовал, что ты сегодня приедешь.

– И я уже все глаза проглядела, пытаясь тебя увидеть, – сказала мать, утирая глаза уголком платка. – Ты, наверно, голодный с дороги? Давай я тебя покормлю.

– Спасибо, мама, не надо пока. Мы утром с ребятами немного перекусили.

– Ну, хоть чайку попьем. Чайник еще горячий.

Пока мать накрывала на стол, отец с удовлетворением ощупал шерстяной материал, из которого была пошита форма сына, покрутил в руках новые хромовые ботинки, остался очень доволен настоящей цигейковой шапкой. После этого, казалось, он стал еще больше гордиться тем, что сын принял решение стать суворовцем и добился-таки своей цели.

Во время разговора родители больше интересовались бытовыми вопросами жизни в училище. Мама спрашивала, как кормят, сколько раз в день, что дают на завтрак, обед и ужин, хватает ли? Но услышав, что в училище даже целых два завтрака, успокоилась. Костя пытался рассказывать последовательно, но как всегда бывает в таких случаях, беседа постоянно перескакивала с одной темы на другую.

Они говорили бы еще очень долго, но через пару часов к Косте зашел Славка Пестряков. Еще раньше ребята условились вместе идти в военкомат, чтобы стать на учет, как было строго предписано на обратной стороне отпускного билета. Славка пришел не один, за ним увязался и его младший братишка.

– Я тоже пойду с вами, – не допуская никаких возражений, заявила Костина младшая сестренка и принялась одеваться.

Когда они пришли в хорошо знакомый им по делам трехмесячной давности городской военкомат, дежурный вдруг вспомнил:

– А-а, суворовцы! Подождите минуточку, майор Есипов хотел с вами побеседовать.

Он позвонил по телефону и отправил ребят в кабинет майора Есипова, куда мальчики вошли уже совсем не так, как когда-то раньше, а строго в соответствии с уставом. Майор попросил их присесть и стал расспрашивать о поступлении, об учебе, о жизни в училище. Ребята сдержанно отвечали на его вопросы. Было заметно, что пожилому военному нравилось, что ребята, которых он готовил, поступили в училище, что им нравится учиться, и что теперь они выглядят гораздо представительнее, чем раньше. Поговорив с полчаса, он отпустил их домой. Но этим дело не закончилось. Видимо, именно он, воспользовавшись установкой направлять братьев служить в одном месте, поспособствовал тому, чтобы направить брата Кости служить в город Павловск под Ленинградом.

Глава 11

После каникул ребята быстро опять включились в уже ставшую привычной для них жизнь, и дни потекли своей чередой. Распорядок дня теперь сменился на обычный: утром после подъема пробежка по стадиону или по территории училища, гимнастические упражнения во внутреннем дворике, куда обычно приходил сам командир роты, живший на территории училища в доме для офицеров, затем заправка постелей и умывание, утренний осмотр, завтрак, четыре часа занятий, второй завтрак, еще два часа занятий, обед.

После обеда начиналось время для политических и культурно-массовых мероприятий длительностью около трех часов. На это время планировались какие-либо общие мероприятия в клубе или за пределами училища, как правило, в составе команд. Это могли быть посещения музеев, городских кружков, соревнований. Если же не было каких-либо собраний или других общих дел, можно было заниматься своими делами. Кто-то бежал в библиотеку, кто-то читал книги в классе или писал письма, кто-то уходил на занятия в различных кружках, кто-то шел в спортивные секции или просто занимался физкультурой по собственному желанию, ведь не только заниматься гимнастикой, но даже в баскетбол можно было играть в одиночку, если в это время была свободна площадка. В это время можно было сходить на почту за посылкой или за денежным переводом, если кому выпадало такое счастье.

В 18.00 начиналась самоподготовка, по окончании которой в 21.00 следовал ужин. После ужина в течение получаса было личное время, во время которого можно было привести себя в порядок: подшить новый подворотничок, постирать носки или носовой платок. Кто-то отправлялся в бытовку отпаривать брюки, ведь стрелки на шерстяных брюках держались плохо, и их приходилось отпаривать едва ли ни через день. А для того чтобы стрелка держалась подольше, суворовцы научились у своих старших товарищей небольшой хитрости: перед тем, как отпаривать брюки, с изнаночной стороны по всей длине стрелки брюки обильно натирали хозяйственным мылом. Материя в этих местах слегка склеивалась, что позволяло стрелке держаться подольше. После личного времени рота выходила на вечернюю прогулку, которой суворовцы старались избежать под любым предлогом, но самостоятельно уклониться от нее было опасно, поскольку сразу же после нее рота становилась на вечернюю поверку, так что чье-либо отсутствие могло быть замечено. После вечернего туалета в 22.00 объявляли отбой и выключали свет.

Несмотря на то, что в одном помещении находилось около сотни человек, воздух в спальном помещении был относительно чистым и свежим, никаких запахов от ног, носков или портянок никогда не было. Возможно, так получалось благодаря тому, что уже с самого начала мальчиков приучали вечером не только умываться, но и мыть ноги. Для этого у каждого под кроватью висело короткое, в отличие от ручного, вафельное ножное полотенце. После сна все помещения обязательно проветривали, а запах был разве что только от мастики, которой время от времени намазывали пол.

После отбоя на какое-то время, пока по спальному помещению разгуливал дежурный сержант, в роте устанавливалась тишина. Но стоило только сержанту успокоиться и уйти в канцелярию или отлучиться куда-то по своим делам, как еще не успевшие заснуть мальчишки, лежа на соседних кроватях, начинали шепотом разговаривать друг с другом. Потом их разговор становился громче, потому что рядом уже разговаривали и другие. Затем кто-нибудь вставал, чтобы сбегать в туалет, потом поднимался другой, третий. Мальчишки, одетые в белые рубашки и белые кальсоны в свете синей ночной лампы выглядели приведениями, поэтому уже через некоторое время, пытаясь подражать приведениям, начинали стращать друг друга. Кто-то надевал на голову подушку в виде треуголки, изображая Наполеона. Начинались шутливые потасовки. Хорошо, если на этом все и заканчивалось. Но бывали дни, когда кто-то хватал подушку и использовал ее в качестве оружия нападения. Далее следовал ответный ход со стороны товарища. К товарищу подходила подмога в лице его друзей и… вскоре добрая половина роты бегала по спальне, размахивая или бросаясь друг в друга подушками. Поднимался невообразимый шум, гвалт, визг, который долетал, наконец, до ушей дежурного сержанта, сидевшего в канцелярии. Тот вбегал в спальное помещение, включал свет и успевал заметить быстро улепетывающих в разные стороны мальчишек, которые стремились успеть упасть в кровать еще до того момента, как они попадут в число нарушителей. Крайними становились те, кто не успел этого сделать вовремя. Сержант подзывал пойманных нарушителей к себе и ставил задачу по уборке туалета, умывальной комнаты или лестницы:

– Раз вы не хотите спать, то придется немного поработать. После этого легче засыпается.

Действительно, возвращались нарушители спокойствия только тогда, когда их товарищи уже досматривали первые сны.

В субботу суворовцы выходили в свой квадратный дворик выбивать пыль из одеял, накопившуюся в течение недели. Поначалу мальчишки не поняли, каким образом можно «вытряхивать одеяло», ведь толстое шерстяное одеяло было довольно большим и тяжелым. Но старшина и дежуривший сержант-сверхсрочник показали им, что эта работа выполняется вдвоем, то есть сначала два человека берут одеяло одного из них за уголки, одновременно поднимают сведенные вместе руки вверх, а затем резко опускают руки вниз, разводя их в стороны. В результате получается мощный щелчок, ощутимый на слух, а пыль и мелкие песчинки вылетают из одеяла, как камни из пращи.

Иногда, находясь во внутреннем дворике, мальчики их роты видели в распахнутом настежь окне туалета на первом этаже куривших суворовцев самой старшей роты. Это были уже довольно взрослые парни, время рождения которых пришлось на последние годы войны или первые послевоенные годы, поэтому у многих из них не было либо отца, либо родителей вообще. «Сыновей полка» с медалями, и «подранков», которые были в суворовских училищах во время и сразу после войны, в начале 60-х годов среди них уже не было. Но и эти ребята отличались от младших товарищей своей суровостью, каким-то хладнокровным равнодушием к своим командирам и учителям. Они оказывали им уважение, как того требовал устав, но уже не боялись их так, как боялись суворовцы младших рот. Надо признать, что и офицеры училища относились к ним с пониманием, если не сказать с уважением, стараясь не сильно придираться. Эти ребята приказы понимали и подчинялись в соответствии с уставами, но не терпели оскорбительного к себе отношения. В таких случаях даже офицер мог нарваться на ответную грубость. Как только в туалете появлялся офицер их роты или старшина, сигареты убирались, и курение прекращалось само собой. И хотя вошедший офицер прекрасно видел, что в туалете накурено, он не пытался искать нарушителей. Это было бесполезно. Нарушителями в данном случае были все, поэтому в лучшем случае офицер подавал какую-то команду типа «Прекратить курение!», в худшем случае просто выгонял всех из туалета. Просто промолчать он тоже не мог – курение в училище официально было запрещено.

Грубого отношения к своим сверстникам со стороны этих, уже носивших прически, суворовцев, Косте замечать не приходилось. Чаще всего это выражалось в несколько презрительном отношении старших к малышам, несколько оскорбительном для их достоинства. Иногда они позволяли себе пошутить над своими младшими товарищами. Однажды Костя вышел из библиотеки и, зная о том, что в это время дверь из Маршальского зала, через которую можно было быстро пройти прямо на лестницу их роты, открыта, постарался сократить расстояние. Мальчик поднялся по лестнице от главного входа и вошел в Колонный зал, где когда-то по преданию, переходившему из поколения в поколение питерских кадет, русские императоры встречались с пажами. Вход в этот зал с одной стороны с лестничной площадки лежал через небольшое помещение, в котором было огромное зеркало. От этого зеркала лежала длинная красная ковровая дорожка, которая тянулась через весь зал и заканчивалась в коридоре напротив входа в него. Ни в коридоре, ни в зале в это время никого не было. Но как только Костя сделал несколько шагов по ковровой дорожке, то внезапно почувствовал, что дорожка уходит из-под его ног, а он, не удержав равновесия, упал прямо на пол. От неожиданности мальчик сильно испугался, но приземление оказалось удачным – он ничего не сломал. Костя быстро вскочил и, услышав громкий взрыв смеха с другой стороны зала, понял, что над ним просто подшутили старшеклассники. На противоположном входе в Колонный зал была высокая двухстворчатая дверь. Потом он понял, что за этой дверью, не закрывая плотно створки для обзора, стоят несколько суворовцев старшей роты, которые, увидев входящего в зал, по команде резко дергают край дорожки. Естественно, человек, шедший по дорожке, не может удержаться на ногах и падает на пол, а «шутники», скрытые дверьми, с хохотом убегают в противоположную сторону по коридору. Косте было немного неприятно и обидно. Он даже вспыхнул было, сжав кулаки, но в то же время он прекрасно понимал, что искать обидчиков бесполезно, к тому же, если доложишь об этом командованию, то можешь попасть в число ябед, а это могло привести к еще большим неприятностям. Расстроенный мальчик быстро повернул назад, спустился по центральной лестнице и вернулся в роту обычной дорогой, обогнув здание дворца.

Иногда он слышал от своих друзей, что где-то случались стычки с суворовцами роты старшей на один год, но жаловаться командирам на них тоже никто никогда не пытался. Понимали, что это бесполезно, да и не стоило того, чтобы возбуждать большое дело. Обиды были, но проходили быстро, потому что младшие понимали свое положение. Роты располагались таким образом, что находились на значительном расстоянии друг от друга, а воспитанники разного возраста могли пересекаться лишь в учебном корпусе, куда чаще всего они следовали строем, или в столовой, где каждой роте тоже было отведено отдельное место. Чаще всего конфликты могли возникать лишь в кинозале, когда старшие суворовцы занимали места по своему желанию, и для этого иногда сгоняли малышей, уже сидевших на понравившихся им местах.

В другое время старшие разве что позволяли себе иногда, выходя в общей толчее из кинозала, отпустить «пиявку» по стриженной под ноль голове младшего собрата. Такую «пиявку» тоже можно было рассматривать двояко, не только как оскорбление, но и как снисходительно панибратское внимание со стороны, скажем, старшего брата. Но и это делалось чаще всего в отношении суворовцев уж совсем маленького роста, которых выпускники считали малышами, а Костя совсем не выглядел маленьким, поэтому «пиявки» чаще доставались его малорослому другу Витьке. Тот сердился, но старший суворовец, видя такую реакцию, обычно после этого просто в качестве примирения гладил Витьку по стриженой голове и улыбался. Друзьям ничего не оставалось делать, как улыбнуться ему в ответ.

Иногда в свободное время суворовцы выходили на передний двор прогуляться по садику, где были высокие деревья и много кустарников. В это время можно было увидеть стоящих у забора ленинградцев, к которым приходили родственники или друзья и приносили гостинцы из дома. В выходные дни они могли встречаться в специальной «Комнате для посетителей» на КПП, но в будние дни, тем более в неурочное время такие свидания не разрешались, поэтому они выходили к забору. Выглядело это не очень красиво, но против этого явления невозможно было бороться, поэтому командование училища относилось к таким встречам спокойно. Главное, чтобы не пролезали сквозь прутья ограды и не уходили в самовольные отлучки.

В младших ротах ходили слухи, что старшие ребята, гуляя в выходные дни или в свободное время в скверике у главного входа, иногда ревизовали свертки младших собратьев, где всегда находили, чем поживиться. Но даже в таких случаях обиженными ребята себя не считали, поскольку изначально знали, что приготовленные сердобольной мамой пирожки или купленные папой конфеты все равно пойдут в «общий котел»: их негде хранить, а, значит, надо будет поделиться вкуснятинкой, если не со всем взводом, то уж со своими самыми близкими друзьями. Среди Костиных друзей ни у кого не было близких родственников в Ленинграде, разве что Артему Рожкову иногда привозили кое-что из Кронштадта старший брат или отец, когда сами навещали его, поэтому эта проблема их не очень волновала. Да и ленинградцы через какое-то время переставали приглашать родных к забору училища, а возвращаясь из увольнения, все реже брали с собой что-либо съестное. Но никогда не было случаев, чтобы кто-то отбирал деньги или ценные вещи.

А вот в ротах пропажи денег возникали уже с младших классов. Все чаще и чаще, кто-нибудь из ребят жаловался офицеру-воспитателю на то, что у него пропали какие-то личные вещи или деньги. После очередной крупной пропажи денег, когда наглый воришка не только забрал деньги, но и написал печатными буквами обидную записку своему товарищу, капитан Басманов собрал офицеров и перед строем роты суворовцев приказал провести официальное расследование. Его гневная речь была главным образом рассчитана на психологический эффект, мол, виновный шалун испугается и сознается. Но на его предложение никто из строя не вышел, и в отведенное время в канцелярию роты не пришел.

– Ну что ж, – заявил командир роты офицерам, – вот вам записка, во время самоподготовки проведите с суворовцами этот «диктант», и только печатными буквами. Найду подлеца – выгоню моментально.

Действительно, в каждом взводе поочередно командиры взводов, выдав предварительно каждому суворовцу по такому же кусочку бумаги, на каком была написана записка, продиктовали ее содержание, попросив писать карандашом печатными буквами. Состояние у ребят было подавленное, они понимали, что терпеть воровство в коллективе нельзя, и в то же время опасались, как бы случайно их почерк не совпал с тем, которым была написана злосчастная записка. Собрав записки, офицеры унесли их в канцелярию роты. Всем было понятно, что обращаться в милицию по этому поводу командир роты не будет, а проводить самим криминалистическую почерковедческую экспертизу среди почти сотни экземпляров было делом нереальным. Но мальчишки очень ждали результата и надеялись, что они избавятся от заразы, проникшей в их коллектив.

Этому случаю неожиданно для всех сопутствовал другой, ничуть не менее интересный. Однажды вечером, когда прозвучала команда «Отбой!», все, понемногу повозившись в кроватях, стали тихонько засыпать. В помещении установилась благостная тишина, и дежуривший в этот вечер сержант-сверхсрочник со спокойной совестью отправился в канцелярию. Но буквально через несколько минут в спальном помещении раздался громкий взрыв. Уже заснувшие было суворовцы повскакивали с кроватей, ошалелый сержант с вытаращенными глазами выскочил из канцелярии и кинулся к выключателю. Зажегся свет, и ему представилась картина внезапно взбудораженной роты, а прямо перед ним стоял суворовец первого взвода Богатов, одной рукой зажимавший рану на другой руке, из которой тихонько сочилась кровь. Рядом с ним стояли его друзья Ченовардов и Бромов, а на полу валялся взрыватель от гранаты. Сержант поднял взрыватель, быстро отправил раненого Богатова в санчасть, а сам позвонил командиру роты. Перепуганный капитан Басманов прибежал наверно быстрее, чем тогда, когда он когда-то бегал по тревоге. Он сразу же оценил обстановку, отправил сержанта в санчасть за Богатовым и вызвал к себе Ченовардова:

– Быстро рассказывай, что случилось!

– Я…, я не знаю, – попытался было выкручиваться Ченовардов.

– Как это ты не знаешь, ты ведь спишь рядом с ним, ты не можешь не знать.

– Ну и что, я…, я спал, как и все.

– Ты врешь! Я знаю, что вы с ним постоянно вместе. Если ты сейчас не расскажешь мне, что случилось, я завтра же отправлю тебя к отцу. С меня довольно твоих выступлений, все преподаватели жалуются на тебя. Откуда этот взрыватель? Это ты привез из части?

Отец Ченовардова был офицером и служил в Петродворце. Он неоднократно бывал в училище, беседовал с командиром роты и знал о плохом поведении сына, но всякий раз убедительно просил Басманова помочь ему в воспитании отбивавшегося от рук избалованного мальчика.

– Если он окажется вне стен училища, где его хоть как-то удерживает воинская дисциплина, то обязательно свяжется с какой-нибудь уличной шпаной.

На что вполне резонно Басманов отвечал:

– Но и у нас, извините, тоже не исправительная колония, у меня их больше восьмидесяти человек, и далеко не все очень послушные.

Тем не менее, всякий раз соглашался подождать еще. Суворовец Ченовардов об этих разговорах тоже хорошо знал, и понимал, что терпение командира роты тоже может лопнуть, поэтому, немного подумав, сказал:

– Это не я. Это Бромов принес.

Капитан моментально выскочил из канцелярии, поднял с кровати суворовца Бромова и, не дав ему одеться, прямо в кальсонах втащил в канцелярию. Это была еще одна стопудовая гиря, висящая на шее командира роты. Этот разбитной, даже для своего возраста, парень был сыном работницы, слезно упросившей начальника училища принять в училище ее сына, которого она воспитывала одна. Генерал не смог отказать женщине, к просьбе которой присоединился и начальник тыла. Но парнишка оказался с гнильцой: мало того, что экзамены не сдал, но и учиться не хотел, а может быть даже и не мог в силу своих ограниченных умственных способностей. К тому же по поведению уже к концу первой четверти находился в первых кандидатах на отчисление. Не мог и не хотел привыкать к распорядку дня, поэтому чаще всех он, заработав несколько нарядов вне очереди, натирал полы, мыл лестницу или мыл после отбоя туалет. При этом делал все так плохо, что моментально вызывал гнев старшины и вновь получал порцию нарядов.

Последний раз он отличился на уроке математики, когда учительница после неоднократного предупреждения не вертеться и слушать урок, как все, вынуждена была совсем по-школьному поставить его в угол, что в училище практиковалось очень редко. Бромов с удовольствием вышел в передний перед всем классом угол и время от времени гримасничал оттуда, перемигиваясь со своими приятелями. Потом на какое-то время затих, а после этого в классе раздался сильный хлопок. От испуга учительница подпрыгнула на стуле, и все увидели бледного Бромова, который сам напугался содеянному. В классе запахло гарью. Выяснилось, что от нечего делать он подошел поближе к розетке, вытащил из кармана карандаш и стержнем карандаша, который он запихнул в розетку, сделал короткое замыкание, вызвавшее этот хлопок, напугавший всех. Учительница тут же препроводила его в канцелярию роты и по просьбе командира роты написала объяснительную записку. Но после того случая генерал, объявив суворовцу Бромову выговор, простил сына своей работницы.

– Где ты взял взрыватель? – не давая парню опомниться, спросил Басманов.

Бромов понял, что отпираться бесполезно, тем более что Ченовардов стоял рядом.

– Нашел на заднем дворе.

– Когда, где конкретно.

– Давно, там ведь раньше стрельбище было, много разных штук валялось.

На самом деле все обстояло немного не так. Бромов, живший вместе с матерью на территории училища, уже с малого возраста был знаком многим сверхсрочникам училища, которые тоже были рады его поступлению, поскольку видели, как трудно его матери в одиночку воспитывать сына. Он часто в свободное время заходил к своим знакомым либо в гараж, либо на продовольственный склад, где начальник склада совал ему что-нибудь съестное. Рядом находился и склад артвооружения. Когда Бромов в очередной раз пришел подкормиться к начальнику продсклада, тот разговаривал с начальником склада артвооружений. Они стояли внутри склада, дверь была открыта, и мальчик вошел внутрь. Старшины, хорошо зная его, не обратили на него особого внимания. Немного покрутившись возле них, пацан отошел в сторону и оказался у открытого ящика, в котором лежали взрыватели к гранатам. Для мальчишки это было весьма интересным делом, поэтому он даже и сам не понял, как зацепил рукой один взрыватель и сунул в карман. Но все это выяснилось гораздо позже. А в кабинете командира роты Бромов этого не сказал, опасаясь, что его обвинят еще и в воровстве, поэтому капитан Басманов вынужден был поверить ему и спросил:

– Так зачем же ты принес взрыватель в роту? Ты что, совсем дурной?

– Да мы просто посмотреть хотели. Кто ж его знает, зачем этот глупый Богашка кольцо дернул?

– А вдруг ему пальцы оторвало? Ты ж ему всю жизнь за инвалидность платить будешь.

– Да не-е. Я видел, он только руку немного поранил, все пальцы целы.

Пальцы у вернувшегося вместе с сержантом суворовца Богатова, действительно, были все целы, и рана на руке была небольшая, но прощать на этот раз Бромова командир роты был не намерен, тем более что и в случаях воровства он подозревал именно этих ребят. На следующий день он написал рапорт о случившемся и попросил наказать суворовцев Богатова и Ченовардова объявлением строгого выговора, а суворовца Бромова представил на отчисление. Начальник училища рапорт подписал, и на следующий день перед завтраком все училище было построено на квадратном дворике. После доклада начальнику училища, начальник учебного отдела произнес:

– Суворовец Бромов, выйти из строя! Училище, слушай приказ!

И он зачитал приказ начальника училища, который заканчивался так:

– … за неоднократные нарушения дисциплины и воинского порядка и плохую успеваемость суворовца Бромова Михаила Николаевича из училища отчислить и направить по месту жительства родителей.

После этого все услышали голос генерала:

– Старшина, срезать погоны.

В напряженной тишине старшина Валетин, до этого стоявший позади строя, вышел вперед, заранее приготовленными ножницами отрезал Бромову погоны на шинели и как-то буднично позвал уже бывшего суворовца:

– Пошли.

То ли от ноябрьской прохлады, то ли от всей этой жутковатой процедуры, а может быть и от всего вместе по спине Кости пробежали мурашки. Ему было не жалко разбитного Бромова, но все же суровость в голосах офицеров, а тем более процедура лишения погон врезались в память. Во всяком случае, ему самому очень не хотелось бы, чтобы кто-то лишил его этих с таким трудом добытых алых погон.

Глава 12

Ситуация же с воровством, правда, не изменилась ни после отчисления Бромова, ни после отчисления нескольких других мальчишек их роты, после чего почти всякий раз командиры утверждали, что именно этот пацан воровал в роте. Слышать это стало даже как-то неприятно, потому что получалось, что этих ребят, которые, конечно, не были святыми, обвиняли в воровстве лишь после их убытия, как бы за их спиной, тем самым не давая им возможности оправдаться хотя бы в том, чего они на самом деле, возможно, и не делали. Костя понимал, что командиры говорили об этом не по злому умыслу, а от бессилия, от невозможности победить этот порок во вверенном им коллективе. Но все равно такая нечистоплотность офицеров несколько поразила Костю, его мнение об офицерской чести стало колебаться, золото на их плечах стало блекнуть. Он все чаще и чаще стал видеть, что офицеры тоже обыкновенные люди со всяк присущими многим людям достоинствами и недостатками.

Тем не менее, с уходом Бромова, который был постоянным раздражителем как для командира взвода и преподавателей, так и для самих суворовцев, во взводе стало немного спокойнее. Постепенно складывались небольшие группы ребят, друживших между собой. Каких-либо клановых проявлений, связанных с принадлежностью к городу проживания родителей, местом работы и должностью родителей, национальностями в роте не было на протяжении всех лет учебы. По-видимому, эти вещи не имели для мальчишек принципиального значения, потому что здесь все были одинаково равны. Значение уже с этого времени стали приобретать совсем другие ценности, такие как хорошая учеба, успехи в спорте, способности и успехи в чем-то другом. В этих коллективах высоко ценилась мужская сила, товарищество, дружеская поддержка, забота о слабом, порядочность в определенных пределах, но подлости и предательству места просто не могло быть. Честность понималась несколько по-особому, честность не во вред себе или своим товарищам, тем более что у многих с честностью были большие проблемы. Например, обмануть по мелочи кого-либо из офицеров или даже преподавателей, использовать шпаргалку на занятии, списать, если позволяет обстановка, считалось делом вполне обычным. Те же, кто этого не делал, вынуждены были просто прикрывать глаза на подобные действия своих товарищей.

Земляческие отношения Кости со Славкой Пестряковым еще держались, но в столовой они сидели отдельно, да и в классе рядом с Костей прочное место занял Виктор Стародубцев. Как-то получалось так, что Костя находил больше совместных интересов и понимания именно у этого чудного мальчугана небольшого роста с оттопыренными ушами, которому даже хотелось покровительствовать и которого хотелось защищать. У того была нестандартная позиция по любому вопросу и очень интересные заявления. Поэтому все больше и больше времени они проводили вместе не только на занятиях и на самоподготовке, но и в выходные дни, в клубе или в библиотеке. Это уже даже стало служить объектом для шуток. Ребята их взвода шутили: «Видишь Винтика – значит, рядом Шпунтик, видишь Шпунтика – значит, где-то рядом должен быть и Винтик».

Постепенно становилось все холоднее, форма одежды с голым торсом на зарядку давно уже сменилась на форму одежды в рубашках, а затем и в гимнастерках. В спальном помещении роты, где половину стены занимали огромные дворцовые оконные проемы, было прохладно. Когда в спальнях было особенно холодно и батареи не могли обеспечить должного тепла даже ночью, приходилось укрываться шинелью поверх одеяла. Потом Костя вспомнил вариант создания из своей постели спального мешка, которому его когда-то раньше научила нянечка в детском санатории. А сейчас уже он научил ребят не расправлять хорошо заправленное со всех сторон под матрас с утра одеяло, а наоборот проверить, чтобы одеяло было подоткнуто под тюфяк со всех сторон равномерно и не могло вылезать хотя бы первое время. После этого нужно было только юркнуть мышкой со стороны подушки в создавшийся спальный мешок так, чтобы не вытащить при этом заправленное одеяло. Маленький Витька Стародубцев проделывал этот маневр очень быстро, но вот несколько полноватый и неповоротливый Артем Рожков, залезая в первоначально созданный «спальный мешок», постоянно оказывался полностью развернутым.

Но первым почему-то простудился как раз не он, а сам Костя. Видимо, где-то переоценил свои возможности, может быть, постоял на сквознячке после очередной пробежки, но как бы там ни было, однажды утром он почувствовал предательскую слабость во всем теле. Признаваться в том, что он болен, мальчику не хотелось, тем более что с утра нет времени обращать внимание на болезни. Он, как всегда, после зарядки умылся, и вышел на утренний осмотр.

Утренний осмотр в этот день проводил сам старшина Валетин, гроза их роты, которого все боялись, как огня. Именно он ругался по любому поводу, а ребят, старающихся убегать в санчасть, обидно называл «сачками» от сокращения «с/ч», то есть санчасть, которое ставили во всех ведомостях и журналах, указывая таким образом, что данный суворовец отсутствует по болезни. Старшина уже хорошо знал, что мальчишки частенько под предлогом простуды старались увильнуть от каких-либо нежелательных мероприятий или контрольных работ. Старшие суворовцы уже имели большой запас разных вариантов обмана врачей, которые, заботясь о здоровье детей и опасаясь более серьезных последствий, клали в санчасть на обследование и лечение любого при малейшем повышении температуры. А температуру можно было набить, пока не видит медсестра, можно было натереть солью подмышки. Поэтому Костя не хотел, чтобы его посчитали таковым, и стоял в строю, стараясь держаться изо всех сил. Но уже когда старшина подходил к нему, мальчик не выдержал, голова у него закружилась, перед глазами все поплыло, ноги стали ватными, поэтому, чтобы не упасть, он привалился к находящейся за спиной стене.

– Эт-то что такое? – начал, было, старшина, заметив явное нарушение дисциплины строя, но сразу же осекся, увидев горящее лицо Кости. – Что с тобой? Заболел? – он потрогал лоб мальчика. – А ну-ка, сынок, шапку в охапку, бери умывальные принадлежности и бегом в санчасть!

– Хорошо, хорошо, – ответил Костя и, слегка покачиваясь, вышел из строя.

– Костя, что с тобой? – забеспокоился Витька. – Тебе помочь?

– Ничего, ничего, иди на завтрак. Я сам дойду.

Санчасть находилась в другом корпусе, но суворовцы уже бывали там во время медосмотра, поэтому Костя поднялся на третий этаж и зашел в приемный покой. Здесь было тихо, тепло и очень чисто. На стульях уже сидело несколько суворовцев из разных рот. Они тихо беседовали между собой в ожидании приема. Дежурный врач вышел из кабинета и, поглядев на сидящих, сразу же обратил внимание на красное Костино лицо, а потом приказал стоявшей рядом медсестре:

– В отдельную палату его, смерить температуру, и сделать укол, чтобы понизить температуру. Как станет лучше, сделать анализы, и результаты мне на стол.

– Пойдем, мальчик, – медсестра взяла Костю под руку и повела вглубь санчасти, где находился лазарет. Она уложила его в постель в палате, где никого больше не было. После этого она быстро принесла медикаменты, поставила градусник, заставила выпить какие-то таблетки. Потом сделала укол, и Костя моментально уснул.

Когда Костя проснулся, он уже чувствовал себя значительно лучше. Рядом на тумбочке лежало яблоко, хлеб с маслом и стакан молока: медсестра не решилась его будить, а поставила второй завтрак на тумбочку. Мальчик встал, чтобы пойти в туалет. Медсестра, увидев его в коридоре, улыбнулась:

– Ну, что? Оклемался немного?

Костя улыбнулся ей в ответ, но ничего не ответил.

– Ты, сынок, лежи, не гуляй. Температура у тебя еще есть, ты где-то хорошо простыл. Скоро принесу тебе очередную порцию лекарств и витаминов, врач выписал.

Костя вернулся в палату, выпил молоко с хлебом, яблоко есть не стал и опять лег. Книг он с собой не взял, делать одному было нечего, и он стал думать. Думать он любил. Он думал о доме, о сестренке, которая расплакалась перед его отъездом, о брате, которого направили служить в какой-то Павловск. Говорят, что это близко под Ленинградом, но пока им встретиться никак не удавалось, потому что брат проходил курс молодого бойца, увольнение ему не полагалось. Костя думал о том, что немного погодя он обязательно узнает дорогу на этот Павловск и найдет там своего брата, ведь они теперь оба военнослужащие.

На следующий день после обеда медсестра вызвала его в приемный покой:

– Шпагин, к тебе пришли.

Костя вышел и увидел там Витьку Стародубцева.

– Ну, как ты тут? – деловито осведомился Стародубцев.

– Да ничего, все нормально. Укол вчера сделали. Но температура, правда, держится. Три раза в день меряют.

– Укол? – вытаращил глаза Витька, и уши его встали торчком. – Ну, уж нет!

– А кто тебя тут спрашивать будет, снимут штаны, и будь здоров.

– Ладно. А это еще тут что такое?

Мальчики подошли к столику, на котором стоял графин с желтой жидкостью. Рядом в стаканчике стояли чистые ложки. Любопытный Витька взял графин за горлышко и покачал. Жидкость в графине слегка качнулась и медленно растеклась по стенкам графина.

– Что-то вроде растительного масла, – определил юный исследователь и открыл пробку графина. В нос ему ударил знакомый с детства запах. – Черт возьми! Это ж рыбий жир, – он скривил лицо, как будто его уже заставили выпить это зелье.

– Ну и что, что рыбий жир? Это очень полезная штука, нам мама в детстве часто давала.

Мне так, нравится. А что, можно попробовать?

– Конечно, можно. Смотри, здесь даже ложки специально лежат. Но я его никогда не любил. Он такой противный. Жуть!

Костя взял ложку, налил из графина немного рыбьего жира и с удовольствием проглотил. Он вспомнил, что в детстве дома мама давала только по одной ложке выписанного ей врачом рыбьего жира своим младшим детям, а ему всегда хотелось еще, потому что рыбий жир имел запах рыбы, и если его закусывать корочкой черного хлеба, то получалось очень даже вкусное кушанье. Пока он вспоминал, к столику подошел еще один суворовец, пришедший в санчасть. Он был из роты на год старше.

– Ну, что вы тут, салаги, нюхаете? Смотрите, как надо пить.

Он взял графин за горлышко и стал пить рыбий жир из графина, как молоко или кефир. Потом остановился, перевел дыхание, вытер рот рукой и пошел к врачу на прием. Витьку, с ужасом смотревшего на это действо, слегка передернуло, и он перевел глаза на Костю.

– Знаешь, я, пожалуй, пойду. Вот, тебе ребята передали яблоки от второго завтрака, мы два других разрезали на троих, а эти тебе.

– Спасибо, ребята, но мне здесь дали.

– Ничего, бери-бери, не стесняйся, – Витька замялся от своей доброты, – может тебе еще чего принести надо?

– Ах, да! – вспомнил Костя. – У меня в столе есть художественная книга. Принеси, пожалуйста, а то здесь делать нечего. Ну и задание по тем предметам, которые я пропущу, а то ведь потом догонять придется.

– Ладушки, это сделаем, – добродушно согласился Витька. – Я вечером во время ужина тебе занесу. Ну, пока!

Отдохнув еще с недельку, Костя вернулся в роту. А там в это время был настоящий бум разных кружков и секций, в которые записывались почти все. В училище пытались хоть как-то разнообразить досуг суворовцев, поэтому старались привлечь их в разные спортивные секции или кружки. Костя, вспомнив о своей успешной попытке поступления в музыкальную школу и начальном курсе игры на баяне, который он освоил за несколько месяцев до поступления в суворовское училище, попытался было записаться в кружок баянистов, но когда пришел туда в первый раз, то понял, что с его незначительной подготовкой и выученной «Бандурой» там делать нечего. Руководитель не собирался вести занятия по программе музыкальной школы, а в кружок приходили те ребята, которые уже раньше много занимались в музыкальной школе и могли участвовать в концертах, хотя бы училищных.

После этого Костя в этот кружок больше не пошел, зато неожиданно для себя за компанию со Славкой Пестряковым записался в танцевальный кружок и даже затащил туда своего нового дружка Витьку. Славка, еще в их родном городе ходивший в танцевальный кружок в клубе им. Ленина, быстро освоился и понравился руководившей кружком Тамаре Федоровне. Эта уже немолодая, но довольно стройная женщина была большой любительницей танцев не только потому, что это приносило ей какой-то доход. Видно было, что она когда-то занималась танцами профессионально, и это стало ее любовью на всю жизнь. Именно поэтому она с таким энтузиазмом взялась за дело, даже не обращая внимания на то, что ни у Шпагина, а тем более несколько квадратного в музыкальном отношении Стародубцева, как-то не наблюдалось особых способностей. Но для нее это был неважно. Главным было то, что люди пришли и согласны работать.

Занимались ребята либо в клубе, либо в ленинской комнате своей роты, где стояло многострадальное пианино. Почему многострадальное? Да потому что оно было открыто к доступу для каждого желающего приобщиться к миру музыки. Но поскольку настоящий мир музыки был доступен далеко не каждому, а приобщиться все-таки хотелось, то все без исключения хоть раз в месяц открывали черно-белый ряд блестящих перламутровых клавиш, для того чтобы попытаться изобразить хотя бы «Кукарачку». В то время пианино было положено роте по штатному расписанию, как и ружейная пирамида. Но в опечатанной ружейной пирамиде в младших ротах под замком находились три-четыре малокалиберных винтовки, которые хоть несколько раз в году, но обязательно стреляли. Это было определено занятиями по огневой подготовке. А вот занятиями по пению, которые тоже были в расписании, знакомство с музыкальной грамотой, а тем более с музыкальными инструментами как-то не предусматривалось. Поэтому-то многострадальному пианино приходилось расплачиваться собственными клавишами и струнами за недальновидность и непоследовательность начальников, возможно, имевших хорошие намерения, но не доведших эти намерения до конца.

Единственным человеком в роте, к которому пианино относилось с благодарностью, был суворовец Буранов. Олег был москвичом, когда-то в Москве учился играть на баяне в музыкальной школе и даже успел закончить несколько классов, но и уроки сольфеджио не пропали для него даром, поэтому он хорошо пел и мог неплохо исполнить несколько любимых мелодий на этом инструменте для весьма благодарных слушателей. Ребята с удовольствием слушали, как Олег исполняет некоторые мелодии, но еще интереснее было слушать, когда он начинал себе подпевать.

Прослушало его репертуар и командование роты, поэтому, когда понадобилось готовиться к конкурсу самодеятельности, Олега Буранова попросили исполнить югославскую песню «Лазурный берег» и сонет «Жаворонок», которые у него получались особенно трогательно. Таким образом, он стал для роты собственным Робертино Лоретти. В то время песни этого итальянского мальчика покоряли сердца многих миллионов людей всего мира. Но и Олег Буранов в течение нескольких лет неизменно участвовал в нескольких училищных конкурсах, оставаясь непобежденным. Как только Олег с баяном выходил на сцену, устанавливалась полная тишина – замолкали даже задиристые критиканы старших классов. А через мгновение под сводами клуба, разносился голос Олега: «Ме-ежду не-е-ебом и-и-и земле-ей, пе-есня раз-да-а-ется…».

Таланту Олега Буранова явно завидовал Ченовардов, потому что этот талант ценили другие суворовцы и офицеры. Это создавало авторитет, а Ченовардов не мог примириться с тем, чтобы у кого-то было больше авторитета, чем у него, поэтому, пользуясь мягкостью Олега Буранова, он часто подсмеивался над ним и его голосом, а иногда и открыто задирал, стараясь показать свою физическую силу.

Другим знаменитым номером самодеятельности роты стал хор, в котором участвовал весь личный состав. Но если обычно хоровые коллективы только пели песни, то капитан Басманов, как-то обратив внимание на то, как суворовец Сологубов из 3 взвода красиво отплясывает танец «Яблочко», сделал коронным номером песню о юном моряке, в которой были примерно такие слова:

«Бескозырка белая, в полоску воротник,

Пионеры смелые спросили напрямик:

«С какого парень года, с какого парохода

И на каких морях ты побывал моряк?»

Ленты за плечами

Как флаги за кормой…

Смело отвечает

Товарищ молодой:

Да, мы, друзья, со флота,

Недавно из похода,

Одиннадцать недель

Гостили на воде.

С водопада падали, сидели на мели,

А сколько мы товарищей хороших завели.

А сколько песен спели, сколько рыбы съели,

Одних пятнистых щук поймали сорок штук».

При этом суворовец Сологубов, переодетый в форму нахимовца, ведь специально для этого номера для него из нахимовского училища привозили форму, исполнял импровизацию на эту музыку. Выглядело это весьма залихватски и нравилось всем без исключения, как командованию, так и жюри, и всем зрителям.

Для занятий в танцевальном кружке Тамара Федоровна приводила с собой музыкального аккомпаниатора, молоденькую девушку, закончившую музыкальную школу, которая подыгрывала танцорам на этом несколько расстроенном пианино. Никаких специальных балетных станков для постановки ног и разных позиций, конечно же, не было, да и фигуры у ребят были явно не балетные, поэтому Тамара Федоровна решила поставить сначала простейшие народные танцы. Но для всякого танца требовалась и женская половина, поэтому она отыскала в какой-то школе пять-шесть девочек, тоже желающих учиться танцам.

Когда она впервые привела их в училище, мальчишки с удивлением увидели, что это какие-то шпаргалки, лет по восемь, максимум десять. «Да они же примерно одного возраста с моей младшей сестренкой» – подумал Костя с пренебрежением. Но их руководительницу эта разница в возрасте ничуть не смущала. И они приступили к занятиям. Поначалу не все получалось гладко, мальчишки вредничали, девочки даже такого возраста успешно кокетничали, но Тамара Федоровна грозным голосом заставляла их становиться парами и начинать выделывать соответствующие «па» сначала под ля-ля-ля, а потому уже и в музыкальном сопровождении.

Так или иначе, но на новогоднем концерте училища их выступление имело некоторый успех. Это вдохновило неутомимую Тамару Федоровну на новые подвиги, и она взялась готовить целую композицию под условным названием «День рождения». Суть композиции заключалась в том, что у одной девочки, якобы, был день рождения, а остальные мальчики и девочки, по одному или парами приходят ее поздравлять и танцуют вместе с ней. Лишь через много лет эту композицию успешно обыгрывали на большой сцене Кремлевского дворца съездов совсем другие коллективы.

На роль именинницы Тамара Федоровна выбрала самую способную девочку, которая могла исполнять разные танцы, а мальчикам распределила роли с этими танцами. Ей очень хотелось включить в композицию зажигательную грузинскую лезгинку и на эту роль ей хотелось поставить смуглого черноволосого Шпагина, но лезгинка оказалась сложной для Кости. Тогда лезгинку пришлось разучивать уже имевшему некоторый опыт занятий в танцевальном кружке Пестрякову, несмотря на то, что его белобрысость и большие голубые глаза с длинными по-девичьи ресницами ну никак не соответствовали облику кавказца.

Косте же пришлось разучивать не менее сложный фигурный вальс. Не все поначалу получалось, но и медведей учат по проволоке ходить, поэтому через некоторое время их маленький коллектив уже дебютировал в смотре художественной самодеятельности училища, посвященном очередной годовщине Советской Армии и Военно-Морского флота, где удостоился высокой оценки комиссии и похвалы начальства. Но для Тамары Федоровны этого успеха было мало, и она решила выйти на большую сцену. Поэтому и в праздник 23 февраля, и в праздник 8 марта эта танцевальная группа по несколько раз выступала в разных учебных заведениях и трудовых коллективах Ленинграда, где зрители принимали их очень горячо.

Глава 13

В ленинской комнате, помимо пианино в углу стоял ротный телевизор, который для многих, в том числе и для Кости, был хоть и известным, но доселе невиданным явлением, на столах лежали подшивки газет «Правда», «Красная звезда», «На страже Родины» и подшивки журнала «Советский воин». Один из суворовцев, назначенный почтальоном роты, ежедневно приносил почту и подшивал очередные номера газет и журналов. Телевизор в будние дни включать не разрешалось. Его включал дежурный офицер или сержант только вечером в субботу или в воскресенье, когда были какие-то передачи или кинофильмы. Больше всего людей туда набивалось во время хоккейных матчей. Это было как раз то время, когда советская сборная по хоккею взялась переигрывать законодателей в этом виде спорта канадцев. Интерес к хоккею был необычайно высоким почти у всех граждан страны, а уже тем более не мог оставить равнодушными мальчишек их возраста.

В рабочие дни ленинская комната использовалась в качестве класса для занятий языковых подгрупп. Вечером туда с разрешения офицера-воспитателя уходили суворовцы, которые старались уединиться для того, чтобы выучить наизусть какие-то стихи, потому что сделать это в своем классе в присутствии еще двадцати с лишним человек было делом почти невероятным. Тем не менее, как раз коллективный разум способствовал подготовке к другим, особенно точным наукам, таким как математика, а впоследствии физика и химия, потому что решение наиболее сложных задач превращалось в общую тему, привлекало даже тех, кто был равнодушен к этим наукам, заставляло думать всех и каждого. Просто по-школярски списывать задание было не принято, хотя такое тоже случалось, но определенными людьми в особо исключительных случаях. Самоподготовка ежедневно длилась три часа под контролем офицера или сержанта, поэтому хочешь, не хочешь, а приходилось учить даже тем, кому учить не очень-то хотелось. Только продемонстрировав командиру выполненную работу, можно было получить разрешение на чтение художественных книг или возможность заняться каким-то другим делом, но не выходя из класса и не мешая работать другим.

Самоподготовка в тот вечер уже приближалась к окончанию. Командир взвода старший лейтенант Лобан, который жил очень далеко, уже отправился домой. Суворовцы постепенно заканчивали делать задание и разбредались по своим делам, готовясь к ужину. Костя дописывал очередной «конспект на родину», когда его друг от нечего делать взял лежавший на столе первый листок его письма.

– Положи на место, – спокойно сказал Костя.

– А что ты там так много пишешь? – решил поерничать Витька.

– Ничего. Не твое дело. Положи на место.

Косте очень не нравилось, когда посторонние пытались читать любые его записи, поэтому он попытался дотянуться до своего листка, но Витька быстро отдернул руку и вскочил со стула. Костя кинулся за ним. Витька пробежал между столов к двери. Костя последовал за ним. Витька выскочил в спальню, а затем попытался спрятаться в ленинской комнате, которая находилась рядом с их классом. Костя успел заметить, куда юркнул его друг, и тоже вбежал в ленинскую комнату. Там в это время не было других суворовцев и было довольно просторно для того, чтобы даже в темноте вдоволь погоняться друг за другом между стоящими столами, телевизором и пианино.

К счастью, раззадоренные мальчишки не успели задеть телевизор или поломать пианино. Костя нагнал своего обидчика у окна. Какое-то время они еще возились друг с другом, пытаясь побороться, маленький юркий Витька вырывался из жестких объятий более сильного Кости. Но вот Костя неосторожно развернулся и локтем ударил в стекло. Дзэ-энь! И большое оконное стекло разлетелось на мелкие кусочки. Успевшие отскочить, мальчишки замерли на месте и сначала уставились друг на друга, потом посмотрели на осколки стекла, лежавшие на полу, и на черный проем окна. Рамы были двойные, поэтому второе стекло осталось целым, но на лицо был проступок, пахнувший дисциплинарным наказанием. Косте в своей жизни стекол бить еще не приходилось, поэтому он воспринял содеянное как серьезное нарушение.

– Ты чего? – выдохнул Витька.

– Ничего. Стекло разбил.

– А что теперь делать?

– Пойду, доложу дежурному офицеру.

Он понимал, что лучше признаться в этом сразу и понести наказание, чем доводить дело до всяких следствий, которые проводились в роте по поводу краж. И пока Витька бегал за шваброй и убирал осколки, Костя отправился в канцелярию роты. Постучав в дверь, он вошел в канцелярию, в которой был дежурный офицер капитан Рыбин.

– Чего тебе? – спросил капитан, уже собиравшийся выходить, чтобы объявить построение на ужин.

– Товарищ капитан, я стекло в ленинской комнате разбил, – опустив голову, тихо сказал Костя, и добавил: – Нечаянно.

– Разбил, значит, купишь новое и вставишь на место, – как-то буднично произнес капитан, проходя мимо Кости в дверь.

На следующий день во время построения на обед сердитый старшина Валетин перечислял все проступки суворовцев, совершенные за последние сутки, а потом вдруг строго спросил:

– А кто стекло в ленинской комнате разбил?

– Я, – Костя был удивлен, что капитан Рыбин никому ничего не сказал, и получалось, что он утаил свой проступок.

– Кто это я? – не понял старшина, повышая голос.

– Суворовец Шпагин, – уже громче отрапортовал Костя и сразу же добавил: – Я куплю новое.

– После обеда подойдешь ко мне.

– Есть.

После обеда Костя подошел к старшине. Тот взял метр, измерил размеры выбитого стекла, записал на бумажке эти параметры, написал адрес стекольной мастерской и передал бумажку Косте. Потом он вынес из канцелярии увольнительную записку.

– Эта мастерская находится на Колхозной площади. Сядешь на трамвай, там всего две-три остановки.

Пока они собирались, короткий питерский день подошел к концу, и, когда Костя вышел на Садовую, стало совсем темно. На улице стояла плюсовая теплая погода, в городе была оттепель, а значит гнусная балтийская слякоть. Он вышел на трамвайную остановку, сел в трамвай, и стал дожидаться названия необходимой ему остановки. Но ни через две, ни через три и четыре остановки нужного названия кондуктор не называла. Мальчик протиснулся сквозь толпу и спросил:

– А когда будет Колхозная площадь?

– Э-э, брат, да ты не на тот трамвай сел. Да и вообще тебе не в эту сторону.

Сразу же нашлись сердобольные тетушки, которые наперебой стали объяснять:

– Ты, мальчик, выйди на следующей остановке, перейди на другую сторону и пересядь на трамвай номер 44, а там спросишь.

– Спасибо, спасибо, – повторял засмущавшийся Костя.

Ему было стыдно за свою ошибку. Лицо его горело и от смущения и от того, что в теплом трамвае ему было жарко в шинели и большой шапке. К тому же он беспокоился, что нужная ему мастерская может оказаться закрытой. Поэтому, доехав на указанном ему трамвае до Колхозной площади, он быстро выскочил на шумевшую улицу, по которой люди и машины разбегались в разные стороны, и долго не мог понять, куда он вообще попал и где ему теперь искать эту мастерскую. Шлепая по мокрому снегу быстро промокшими ботинками, он попытался было сам найти необходимую мастерскую, но по периметру всей площади, который он обошел, никакой мастерской не было. Обращаться к чужим людям и спрашивать он обычно стеснялся, но преодолев смущение, все-таки остановил более-менее спокойно идущую женщину с сумкой продуктов:

– Скажите, пожалуйста, где здесь стекольная мастерская?

– А это не здесь. Посмотри, видишь, на том конце площади большая витрина светится?

Это гастроном, а слева за углом как раз и будет стекольная мастерская.

– Спасибо! – бросил Костя уже на бегу.

– Да ты не торопись! Осторожно! Под машину не попади! – закричала женщина вслед убегавшему Косте.

За указанным углом, в полуподвальном помещении Костя, наконец, обнаружил нужную ему мастерскую. Она еще была открыта, и мальчик передал мастеру размеры. Тот быстро вырезал нужное стекло. Костя расплатился.

– А как же ты его повезешь, служивый? У тебя есть какая-нибудь сумка или тряпка, в конце концов?

Костя отрицательно покачал головой. Об этом ни он, ни старшина как-то и не подумали. Пот градом катил по его лицу, тонкой струйкой бежал по спине. Шапка была уже мокрой изнутри. Пожилой мастер сочувственно глянул на мальчика:

– Что же ты так пришел-то? Ладно, я сейчас заверну стекло хоть в бумагу.

Он обернул стекло случайно оказавшимся куском упаковочной бумаги. Другой кусок свернул жгутом и подложил под стекло, чтобы оно не резало мальчику руку. Мастер еще раз посмотрел на мальчугана и усмехнулся в усы:

– Ну, давай, служивый, двигай. Да смотри, не разбей по дороге.

Костя уже и сам побаивался того, как он будет добираться со стеклом назад. Он не ожидал, что стекло будет совсем не таким маленьким, как оно выглядело в оконном проеме огромного дворцового окна, но назад пути уже не было. Стекло не помещалось подмышкой, и его приходилось нести, вывернув руку. Костя вышел на улицу и направился к трамвайной остановке. На его счастье час пик уже прошел, в трамвае было не столь много пассажиров, поэтому он сумел зайти на заднюю площадку и прижаться к стенке трамвая, оберегая собой свою хрупкую ношу. Во время движения трамвай качало из стороны в сторону. Держаться за поручень Косте было нечем, потому что обеими руками он держал свое огромное стекло. Приходилось балансировать, как матросу на шаткой палубе.

Вот, наконец, и его остановка. Костя успешно прошел КПП и вернулся в расположение роты. Там он прошел прямо в ленинскую комнату, поставил стекло и только после этого смог снять шинель и мокрую шапку.

Глава 14

В конце каждой недели командиры отделений составляли списки на увольнение в выходные дни. Увольнение в город разрешалось в субботу с 17.00 до 22.30 и в воскресенье с 12.00 до 22.00. Костя, как и многие другие иногородние суворовцы, не всегда стремился в увольнение. Тем более что получить увольнение было не так легко. Ведь сначала поданные списки проходили тщательный контроль в канцелярии роты, где командиры проверяли, нет ли среди записавшихся суворовцев уже попавших в другие списки, то есть в списки «двоечников» или «нарушителей дисциплины». Тем, кто получил наказание в виде лишения увольнения, надеяться было просто не на что. А вот двойку, если позволяло время, можно было исправить. По неписаному закону полученную двойку можно было «закрыть», получив после нее положительную отметку. Для этого надо было не только хорошо подготовиться к этому предмету, но еще и упросить преподавателя, у которого были свои планы на урок, чтобы тот дал возможность двоечнику исправиться. Совсем плохо было тем, кто получал двойку буквально накануне или даже в субботу. В этом случае суворовцу, желающему исправить оценку, приходилось искать преподавателя по всему училищу, чаще всего безнадежно.

В субботний день еще до увольнения необходимо было выполнить генеральную уборку помещений роты. Для этого каждому отделению и каждому суворовцу назначался определенный объем работы: кто-то должен был мыть окна, кто-то мыть и оттирать запачканные обувью стены, кто-то мыть несколько пролетов лестницы, кто-то должен был убирать территорию двора, закрепленную за каждой ротой, кто-то натирать в помещениях паркетные полы.

Уже с утра старшина Валетин варил красную мастику и сам лично, не доверяя никому, густо намазывал паркетный пол в спальне, в классах, в ленкомнате, в бытовке. А для этого дневальные вынуждены были дважды передвинуть все кровати в спальном помещении и все столы в каждом классе. В это время во всех помещениях роты густо пахло скипидаром, но дневальные открывали все форточки, чтобы за первую половину дня мастика успела просохнуть. При этом для натирки полов желательно было поймать именно тот момент, когда мастика еще не пересохла, иначе выполнять эту работу было бы значительно труднее. Пол суворовцы натирали специальными щетками даже без ремешков для стопы. Первое время деревянная щетка постоянно выскакивала из-под гладкой кожаной подошвы, но уже после нескольких месяцев первого года мальчишки научились мастерски удерживать щетку каблуком ботинка или сапога.

Несколько позже кто-то придумал сделать из специально сваренного стального швеллера, куда помещалась пара-тройка щеток, так называемую «маруську». К этому коробу приваривали сверху кусок рельса для груза и длинный кусок металлической трубы в качестве ручки. Но натирать ею только что намазанный пол было невозможно, поэтому суворовцы сначала обычными щетками растирали намазанный мастикой пол, а уж потом доводили до блеска такой вот «маруськой». Эту тяжелую конструкцию мальчишки время от времени любили таскать даже для накачки мускулов или для того чтобы просто размяться. Обычно такой «маруськой» суворовцы внутреннего наряда поддерживали блеск пола в течение всего дня, натирая пол после каждого перерыва, во время которых толпы суворовцев выходили из класса и нарушали наведенную красоту.

Для проведения генеральной уборки отводилось время после обеда до увольнения в город. После окончания каждой работы результат нужно было представить старшине, который обязательно где-нибудь да найдет пыль, не оттертую ластиком маленькую полоску на стене, или не сверкающие на солнце стекла окон. В этом случае работу приходилось переделывать.

Уже несколько раз суворовец Ченовардов, стоя на подоконнике, протирал верхние стекла и докладывал сержанту о наскоро выполненной им работе, но каждый раз дотошный сержант указывал ему на то, что он вымыл окно плохо.

– Ченовардов, ты возьми газетку и протри вымытое стекло, – объяснял сержант, при этом слово «газетка» он произнес своим южнорусским диалектом, поскольку был родом из Украины.

На что Ченовардов тут же отреагировал на английском языке, обращаясь к своим товарищам:

– Our master sergeant is а village (Наш сержант – деревня).

Слово village (деревня) по своему незнанию он употребил в значении «деревенщина», но сержант на это удивительно быстро отреагировал:

– Я смотрю, суворовец Ченовардов у нас шибко городской.

Ченовардов от неожиданности чуть не выронил тряпку, которую держал в руках, а его товарищи дружно рассмеялись над ним. Чуть позже они узнали, что их сержант учится в педагогическом институте на вечернем отделении, поэтому тоже учит там английский язык.

Во время выполнения работ суворовцы бегали, шумели, торопились, потому что и для подготовки к увольнению тоже требовалось определенное количество времени. Сначала нужно было получить в каптерке «парадку», то есть комплект парадно-выходной одежды. В увольнение нельзя было ходить в повседневной форме, потому что она уже после нескольких месяцев носки, хоть и поддерживалась в чистоте, но все равно приобретала не совсем привлекательный вид: гимнастерки обтирались на локтях и обшлагах, брюки вытирались на коленках и задницах, а к концу года иногда рвались у карманов. Ведь хорошо известно, что ношение рук в карманах – это особая страсть мальчишек всего мира от Тома Сойера до Павки Корчагина, но в суворовском училище эту страсть, воспитывая правильные манеры поведения, выжигали каленым железом. Не спасали никакие отговорки типа:

– Я полез в карман за носовым платком (были и варианты: за деньгами, за ручкой).

– Что сразу двумя руками? Так что придется тебе сегодня уже двумя руками взяться за тряпку и вымыть туалет или лестницу, – следовал в этом случае вердикт сержанта или офицера-воспитателя.

Те, кто готовился в увольнение, получив «парадку», должен был подготовить ее: еще раз проверить чистоту подворотничка мундира, стрелки на брюках, пружину в фуражке и блеск на ботинках. После этого надо было начистить асидолом пуговицы мундира и бляху. Во время проверки увольняемых проверялись также наличие чистых носовых платков и чистых белых перчаток летом или шерстяных перчаток зимой. Любое нарушение, которое выявлялось еще в роте, можно было быстро устранить, но если нарушение выявлялось дежурным по училищу, то увольнительную записку возвращали назад в роту вместе с книгой увольняемых с надписью о запрещении увольнения данного суворовца.

Выдержать такую длительную процедуру могли лишь ленинградцы, которые стремились попасть домой любой ценой. Некоторым из них за особые заслуги в учебе иногда разрешалось увольнение с ночевкой, то есть до вечера воскресного дня при том условии, что задание на понедельник они должны были сделать заранее. Старались выдержать этот марафон и иногородние мальчишки, у которых были родственники в Ленинграде, или к которым приезжали родственники из других мест. Были и такие, кто просто хотел погулять по городу.

Некоторая часть ребят предпочитала оставаться в роте. В это время они могли пойти на стадион или в спортзал поиграть в футбол или баскетбол, вечером сходить в клуб посмотреть кинофильм. То, что кинофильмы чаще всего привозили уже старые, на определенную военно-патриотическую тематику, первое время Костя не особенно замечал, потому что любил смотреть кино еще с детских лет.

Была и еще одна причина, по которой можно было оставаться в роте без увольнения. Вечером довольствие отпускалось на всю роту без вычета увольняемых, поэтому каждому оставшемуся доставалась двойная, а иногда и тройная порция. Расход оставляли лишь по специальной заявке для тех, кто уходил на какие-либо мероприятия, проводимые вне училища, когда суворовцы не могли вовремя вернуться и прийти на ужин. Позднее в целях экономии средств уже стали учитывать количество уволенных в город, которые не вернутся к ужину или обеду, и таким образом накрывали столы только для оставшихся в училище.

– Костя, пойдем в город, – попросил Витька, когда они, наконец, закончили мытье окон и стали свидетелями того, как Артем бегал из роты в каптерку и из каптерки в роту, готовясь к поездке домой в Кронштадт. – Хоть в кинотеатр сходим.

– Зачем? Лучше здесь кино посмотрим. Не знаешь, какой сегодня будет фильм?

– Не знаю, но мы можем и в городе в кино сходить. Я слышал сейчас идет «Человек-амфибия» по роману Беляева.

– А кто это такой? Название какое-то странное.

– Он фантаст. А амфибия – значит «умеющий жить и на земле и в воде».

– Лягушка, что ли? Эти лягушки мне уже на зоологии надоели. Вить, я не люблю фантастики. Здесь наверняка будет фильм про войну.

– Да ну тебя, сам ты, как лягушка. Тебе не надоело в десятый раз одно и то же смотреть.

Я тогда один пойду, заодно зайду в магазин на площади Ломоносова купить косхалвы.

– Тогда уж лучше в «Восточные сладости», там хоть выбор больше.

К этому времени почти все ребята уже познакомились с большим магазином на Невском, где продавались такие сладости, как халва разных сортов, козинаки разных видов, зефир, пастила, мармелад, пахлава и еще много разных вещей, названия которых некоторые ребята раньше даже и не слышали.

– Нет, туда идти далеко. Да косхалва дешевле, и мне больше нравится.

– Ладно, иди. А на обратном пути купи мне, пожалуйста, мороженое.

– Сахарную трубочку?

– Конечно.

Витька тут же побежал в каптерку переодеваться. Но уже через два часа после выхода в город он, запыхавшись от бега по лестнице, еще в шинели и в шапке вдруг опять ввалился в класс, где Костя читал книгу. Костя удивленно взглянул на друга:

– Ты чего так быстро вернулся?

– Билетов на сегодня уже не было, – обиженно произнес Витька, вытирая пот со лба, но тут же опять оживился: – Но я купил на завтра два билета. Знаешь, какая очередь была?! Все говорят, что это классный фильм. Пойдем завтра?

– Ладно уж, пойдем, раз тебе так хочется. Мороженое купил?

– Конечно.

И Витька показал на торчащие во все стороны карманы шинели, набитые мороженым.

– Как ты их туда запихал? Они же большие?

– Запихать-то легче, а вот как достать? – ворчал Витька, выковыривая мороженое. – Боюсь, что подтаяло и трубочки поломаются. Давай помогай!

– Сколько у тебя там?

– Шесть порций…

– Зачем ты купил так много?

– Так на улице есть нельзя… Что ж, я зря что ли в увольнение ходил?

Мальчики с трудом вытащили из карманов мороженое и стали есть. В это время дверь в класс открылась, и вошел Славка Пестряков:

– О, а здесь, оказывается, мороженое едят…

– А что и ты хочешь? – сделал Витька удивленное лицо.

Славка неопределенно пожал плечами и улыбнулся:

– Да, ладно. Я просто так. Спросить.

– На, держи, – расщедрился Витька и протянул Славке целое мороженое, – надо было раньше сказать, я бы больше принес.

– Спасибо.

Славка Пестряков вообще очень редко выходил в город. Родственников в городе у него не было, достопримечательностями он не интересовался, а просто бродить по городу не любил, тем более, не хотел проходить большую процедуру получения увольнительной.

Первое время по выходным дням командир роты старался знакомить своих воспитанников с интересными местами знаменитого города, в котором им пришлось жить. Иногда на такие экскурсии в обязательном порядке водили всю роту, иногда офицеры водили только тех ребят, которым некуда было идти в увольнение. Одной из первых экскурсий была поездка в музей А.В.Суворова. Большинство суворовцев к этому времени уже успели познакомиться с жизнью прославленного русского полководца и по материалам, которые были на стендах в каждой ленинской комнате, и по стендам, развешанным на стенах разных помещений училища, а также все без исключения успели прочитать роман Раковского «Генералиссимус Суворов». Но все равно было очень интересно пройти по комнатам, хранившим память об этом удивительном человеке, познакомиться с вещами полководца, имеющимися в музее, услышать неизвестные подробности о его жизни, о которых рассказывала экскурсовод.

Не менее примечательным был культпоход в Музей революции, овеянный славой революционной романтики прошлого. Много раз суворовцы посещали разные места, связанные с жизнью и деятельностью В.И.Ленина. Казалось, что каждый камень, каждая улица и каждый дом этого города на Неве дышали историей, хранили память о событиях страны разных эпох, разных лет, о разных необыкновенных людях, оставивших свой след в истории страны.

Во время посещения Площади Декабристов Костя еще и еще раз вместе со своими товарищами любовался стремительным Медным всадником, и был немало удивлен неожиданно увиденному на Исаакиевской площади памятнику царю Николаю I. Удивлен тому, что это был памятник царю, по каким-то странным обстоятельствам сохранившийся до настоящего времени. Старший лейтенант Лобан, возглавлявший эту экскурсию, сам еще первый год жил в этом городе, поэтому оказался совсем не готов к неожиданному вопросу подчиненных о судьбе этого памятника.

На Марсово поле суворовцев повел сам командир роты. Он рассказал о революционных событиях 1917 года, о том, как потом молодой республике пришлось оборонять город, о том, что на этом Марсовом поле, где раньше проводились парады царских войск, решено было похоронить павших и превратить эту площадь в Мемориал. Ребята подошли к вечному огню, горевшему в центре мемориала, и прочитали надписи на стелах.

В это время их внимание привлекла странная группа людей. Странными эти люди казались, потому что были очень смуглыми и были одеты в одинаковые пальто и одинаковые большие зимние шапки, что уже само по себе в эти весенние дни было необычным. Эти молодые мужчины тоже заинтересовались мальчиками в военной форме и через переводчика, бывшего с ними, попытались задать вопрос одному из суворовцев. Капитан Басманов быстро подошел к ним.

– Они спрашивают, что это за маленькие военные? – обратился к нему переводчик.

– Объясните им, что это суворовцы, воспитанники военного училища, которые в будущем станут офицерами.

Переводчик все перевел своим иностранцам. Те дружно закивали головами и как-то особенно весело заговорили между собой на незнакомом для суворовцев языке. Было видно, что они откуда-то из Латинской Америки.

– Они просят передать вам, что они тоже военные, а приехали в Советский Союз с Кубы.

– С Кубы? – удивились мальчишки, взволнованно передавая эту весть друг другу.

В эти годы вся страна внимательно следила за событиями, разворачивавшимися в Карибском заливе, а по радио и телевидению можно было услышать слова песни «Куба – любовь моя, остров зари багровой…», поэтому для суворовцев было очень примечательным встретить здесь настоящих кубинцев.

– Это майор Рауль Кастро, министр обороны Кубы.

– Министр обороны – майор? – не выдержал кто-то из суворовцев.

– Да, майор, потому что в республике Куба майор – это самое высшее звание. Сам Фидель Кастро тоже имеет звание майора.

– А почему?

– Потому что среди тех, кто принимал участие в кубинской революции, не было людей, имевших более высокое звание. По решению Революционного Совета Кубы это звание стало самым высшим, – объяснил через переводчика один из кубинских гостей.

– Нам очень приятно встретить здесь представителей революционной Кубы, – сказал капитан Басманов, приложив руку к шапке в знак приветствия.

Майор Рауль протянул ему свою руку, и они обменялись рукопожатием. А потом он предложил своим товарищам:

– Давайте сфотографируемся на память.

Кубинцы стали к одной из стел Мемориала, окруженные суворовцами, и сфотографировались. К сожалению, ни у самих суворовцев, ни у капитана Басманова фотоаппарата с собой в этот момент не оказалось.

Когда они возвращались назад в училище, Борис Самгин, слегка прищурив один глаз, спросил у командира роты:

– А почему вы отдали честь иностранцу?

– Да, к тому же он был в гражданской одежде, – подхватили и другие, потому что этот вопрос беспокоил, видимо, многих.

– Отдание чести – это приветствие военных всего мира, предписываемое воинским этикетом всех стран. К тому же, вы слышали сами, он не просто военный, а даже министр обороны, хоть и в гражданской форме одежды. Как же я мог не поприветствовать министра обороны другой страны, а тем более Кубы. Но вы, кажется, не поняли главного: ведь это брат самого Фиделя Кастро.

Вспомнить о кубинцах капитану Басманову пришлось уже очень скоро, когда буквально через месяц начальник училища неожиданно приказал всем командирам проверить в ротах состояние оружия, походное снаряжение и провести в своих подразделениях учебную тревогу. В младших ротах оружия не было, но Басманов приказал старшине Валетину срочно снарядить для каждого суворовца вещмешок по военному положению, командирам взводов провести занятия и научить суворовцев действиям по тревоге. После выполнения всех указаний, он велел офицерам в один из дней прибыть в училище до подъема и объявил в роте тревогу. Мальчишки, только что получившие необходимые знания, выполнили все достаточно четко, быстро поднялись, оделись, похватали свои вещмешки и выбежали строиться на внутренний дворик, где их уже ждал с секундомером командир роты. Рота в указанные сроки уложилась.

Только значительно позже, Костя узнал, что это было сложное время, известное в истории как «карибский кризис», когда мир в период противоборства двух систем был поставлен на грань войны. А для них «карибский кризис» откликнулся только в следующем году лишь тем, что какое-то время на ужин суворовцам вместо положенного печенья выдавали невкусные пресные галеты, изъятые из того самого НЗ (неприкосновенного запаса), которое было получено училищем в тот тревожный для всего мира год.

Глава 15

В майском параде их рота еще участия не принимала, но в подготовке уже активно участвовала. Суворовцы их роты так же, как и все училище, занимались по предпарадному распорядку дня, поэтому каждое утро в отведенное время усердно топали на строевой вместе с парадными батальонами старших суворовцев, как на территории училища, так и на площади перед Пушкинским (Александринским) драматическим театром у «Катиного садика», как старшие суворовцы фамильярно называли парк, раскинувшийся вокруг памятника Екатерине ІІ.

Первого мая вечером Костя с друзьями ходили на набережную Невы смотреть салют. Большого впечатления на Костю он не произвел, хотя общее возбуждение большого количества собравшихся там людей передавалось и им.

С каждым днем становилось все теплее. Сначала в сквере на переднем дворе зацвели посаженные там два каштана, а чуть позже и в скверике и возле спортзала расцвела сирень. На занятиях по биологии мальчики вместе с пожилой учительницей даже немного ковырялись на подопытном участке, расположенном возле стадиона у длинной стены тира, откуда иногда раздавались одиночные выстрелы – там тренировалась сборная команда училища по стрельбе из пистолета или малокалиберных винтовок.

В один из таких дней командир роты вызвал к себе старшину и приказал срочно сдать малокалиберные винтовки на оружейный склад. Оказалось, что это было связано с тем, что двое суворовцев одной из рот постарше, которые в этом году уже должны были получить настоящие автоматы, в выходной день решили развлечься. Один из них раздобыл в городе патроны и сообщил товарищу. Они вскрыли находящуюся в их роте пирамиду, достали малокалиберные винтовки, с которыми им вскоре предстояло распрощаться, и, посчитав это оружие совершенно безопасным, стали стрелять из окна своей роты по окнам, находящегося напротив Апраксина двора. К счастью, напротив был не жилой дом, и людей там в это время не было, поэтому горе-стрелки никого не ранили. Но их за этим опасным делом все же застали прохожие, которые сразу же сообщили в училище. Разразился большой скандал. Виновных обнаружили, и вскоре на очередном построении их из училища отчислили все с той же процедурой срезания погон.

В середине мая уже начались годовые контрольные работы и выставление оценок за год. В целом у Кости успехи были неплохие, и хотя по русскому языку все еще стояла тройка, но эта тройка была твердой. А вот предстоящий в начале июня ежегодный экзамен по иностранному языку его беспокоил более серьезно. Каких-либо успехов в изучении английского языка он так и не смог добиться. Их учительница объявила им «топики», то есть темы, по которым необходимо было подготовить небольшие рассказы для выступления на экзамене. С этим было проще, эти «топики» можно было заранее проверить и просто зазубрить, а вот вопросно-ответной беседы привыкший ко всему относиться с полной ответственностью Костя боялся. Он считал себя неспособным понять вопросы преподавателя на иностранном языке, а тем более правильно сформулировать на них ответы, поэтому отвечать стеснялся, боясь сделать ошибку. И сейчас он больше всего старательно готовился именно к этому страшному экзамену, стараясь запомнить хотя бы вопросы.

В конце мая в честь юбилея создания пионерской организации было решено провести пионерский парад на Дворцовой площади. Для участия в параде предложили направить один батальон младших суворовцев, которые еще не вышли из пионерского возраста. Ответственной за это мероприятие была старшая пионервожатая. Была и такая должность в политотделе училища, когда в училище были младшие суворовцы. Но поскольку она была не военнослужащая, то ей помогал училищный «комсомолец», то есть капитан Рыбалкин, соответственно отвечавший за комсомольскую работу в училище. Он связался с командирами трех младших рот и передал им приказ после обеда вывести роты на передний двор для построения и создания суворовского пионерского батальона. Пока происходило перестроение суворовцев разных рот по ранжиру, офицеры стояли рядом и разговаривали между собой.

– Мне нужны трое суворовцев для пионерского знамени, – подошел к ним капитан Рыбалкин.

– Пожалуй, лучше взять из моей роты, у них уже больше опыта парадной подготовки, – тут же откликнулся командир третьей роты.

– Да у тебя уже большая часть роты бреется. Тоже мне пионеры! – поддел товарища капитан Басманов.

– Думаю, что у меня есть подходящая кандидатура для знаменосца, – сказал капитан Вилько. – По-моему, суворовец Шпагин вполне подойдет для этого дела.

– Ну что же, это, пожалуй, правильно, – согласился и Басманов – Суворовец, как с картинки. Так, кажется, назвала его наша математичка?

– Что это за экземпляр такой, что вы так расхваливаете? – удивился командир третьей роты.

– Пойдемте, посмотрим, – предложил капитан Вилько.

Они подошли к тому месту, где стоял уже построенный батальон.

– Суворовец Шпагин! – громко выкрикнул капитан Вилько.

– Я.

– Ко мне!

– Есть.

Костя Шпагин выбежал из строя, за несколько метров до стоящих офицеров перешел на строевой шаг, четко подошел к стоящим офицерам, остановился, бросил руку к козырьку фуражки и доложил:

– Товарищ майор, суворовец Шпагин по вашему приказанию прибыл.

– Ну как? – обратился Вилько к капитану Рыбалкину. – Годится?

– Вполне.

– А ассистентами ему дадим моих пионеров, – все-таки настаивал командир третьей роты и вызвал из строя двух суворовцев небольшого роста. В одном Костя сразу же узнал своего земляка Уварова, другим был единственный на все училище суворовец – кореец Ли.

На том и порешили. Капитан Рыбалкин отвел Костю с его ассистентами в политотдел, где они взяли пионерское знамя, и вывел на плац, где в это время уже готовился к параду основной батальон. Много времени для подготовки им не потребовалось, ведь третья рота только что участвовала в майском параде в качестве роты барабанщиков, а вторая и первая роты тоже активно участвовали в парадных тренировках. Поэтому офицеры уже не стали начинать с одиночной подготовки, а сразу же приступили к тренировкам шеренг. Между этими шеренгами капитан Рыбалкин и поставил свою знаменную группу.

Товарищи по роте восприняли назначение Кости Шпагина довольно спокойно, никто не удивился, только Витька Стародубцев вечером за ужином заметил вскользь:

– Ну что, Шпага, поздравляю!

– С чем? – удивился Костя, уже забыв об этом событии.

– Как с чем? Знаменосцем будешь.

– Так ведь это пионерское знамя, чего тут особенного? – проворчал Борис Самгин.

– Ну так что, сейчас пионерское, а потом училищное, – выпятил грудь розовощекий Артем Рожков, как будто именно ему поручили быть знаменосцем.

– Да ладно вам, все это так, пустяки, – прекратил разговоры своих друзей Костя.

В глубине души он, конечно, гордился тем, что ему выпала такая честь. Он уже было представил себе, как он понесет знамя также высоко и гордо, как это делали суворовцы старших классов во время парадов. Для этого они ставили древко знамени в специальный кожаный стакан на красной перевязи, надеваемой через плечо. Таким образом, красное полотнище во время движения развевалось во всю свою ширину.

Но его мечтам суждено было сбыться только наполовину. Переодетым в белые рубашки с коротким рукавом и маленькими погончиками пионерской формы суворовцам не полагалась знаменная перевязь, поэтому капитан Рыбалкин приказал Косте просто положить древко знамени на плечо и придерживать его во время прохождения правой рукой, как делали и другие знаменосцы в гражданских пионерских дружинах. Его ассистенты вообще должны были держать правую руку в пионерском салюте, что как-то уже было и непривычно для суворовцев, пробывших в училище от одного до трех лет и отвыкшим от разных пионерских ритуалов и мероприятий. Поэтому это прохождение во время пионерского парада по сравнению с только что прошедшим воинским первомайским парадом выглядело для Кости, да и для других мальчишек каким-то игрушечным, совсем детским.

Перед последним выходным мая на очередной вечерней поверке, командир роты объявил:

– Для выезда в летние лагеря, нам необходимо заранее подготовить место лагерного сбора нашего училища, поэтому наша рота получила задачу в следующее воскресенье выехать в поселок Можайское для наведения порядка на территории лагеря.

– А увольнение? – прозвучал робкий голос кого-то из ленинградцев.

– Кому разрешено, может сходить в увольнение в субботу, а в воскресенье, естественно, увольнения не будет.

– А у нас на следующей неделе экзамен по иностранному языку, – попытался кто-то найти хоть какую-то лазейку, для того чтобы избежать этих работ.

– Ну и что же, у всех есть экзамен по иностранному языку, а у восьмиклассников и выпускников еще и другие экзамены, так что нам придется немного поработать на общее благо. Они в свое время тоже так же работали.

В воскресенье с утра рота переоделась в рабочую одежду и на трамвае поехала на Балтийский вокзал, а оттуда на электричке отправилась в Можайское. Они приехали на станцию, с одной стороны которой возвышался высокий холм, а с другой стороны было большое озеро.

– Это Воронья гора, – нахмурив брови, сурово пояснил капитан Басманов, – с этой горы фашисты из дальнобойных орудий обстреливали Ленинград. Вы помните, на Невском проспекте есть табличка «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна»? Так вот эта опасность для города частично шла отсюда. А потом во время снятия блокады наши солдаты с большим трудом захватили хорошо укрепленные позиции немцев на этой горе, здесь погибло очень много наших солдат.

Суворовцы молча выслушали это сообщение своего командира.

– А нам сейчас предстоит дойти до нашего лагеря вот с той стороны озера, – показал капитан Басманов в сторону озера. Было видно, что он, в отличие от других офицеров их роты, с этими местами хорошо знаком.

Работы в лагере было не очень много: собрать опавшие еще осенью листья, проверить и отремонтировать коробки палаток, подновить разрушенные за год бордюры газонов. Каждому взводу и каждому отделению был выделен определенный участок работы, который нужно было выполнить. Через некоторое время Костя с Артемом, притащив на старой плащ-палатке высохшие листья к костру, решили немного передохнуть.

– Давай покурим, – Артем осмотрелся по сторонам, опасаясь офицеров, поднял несколько сухих листочков и, свернув их в своеобразную самокрутку, поджег и попытался втянуть дым в себя, изображая курение.

Костя тоже последовал примеру товарища, но ничего интересного не почувствовал и пожал плечами.

– Ничего особенного.

– Конечно, это же не табак, – с видом знатока пояснил Артем и вдруг сменил тему: – Слушай, Костя, а ты хотел бы стать космонавтом?

– Не знаю, – Костя неопределенно пожал плечами, – они ведь летчики, надо сначала стать летчиком, а это не так просто.

– А я хотел бы! Знаешь, как Гагарина и Титова в прошлом году встречали?! Кла-асс!

– А ты читал, сколько было желающих, и сколько они перед этим тренировались и проходили разных комиссий, а ты вот, смотри-ка, даже куришь.

– Да это я так, можно бросить, – сказал Артем и швырнул окурок в костер, – ладно, пошли работать.

Экзамен по английскому языку на следующей неделе был успешно сдан. Костя, несмотря на свое «мычание» и неоднозначные попытки правильно выдать ответ именно по-английски, получил-таки свою удовлетворительную оценку и заступил в наряд.

Он заступил дежурным по роте как раз в тот день, когда суворовцам их роты сделали уколы. Каждый год весной перед отправкой в лагерь суворовцам делали укол под лопатку с прививкой от разных болезней. Все по-разному воспринимали эти уколы, но увернуться от прививки не мог никто. Всю ночь по спальному помещению роты были слышны стоны ребят, которые, неосторожно повернувшись, нажимали на больное место.

А в первый день июня, их рота, уже переодетая в зеленые гимнастерки с пристегнутыми суворовскими погонами, переобутая в яловые сапоги, с вещмешками за спиной походным маршем топала до Балтийского вокзала, чтобы выехать в летние лагеря. Там их уже ждала прибывшая накануне младшая рота. Чуть позже прибыла и рота класса постарше, но восьмиклассники еще оставались в Ленинграде, а их более старшие товарищи отправились на стажировку в войска.

Жизнь в лагере опять началась с работы, потому что нужно было получить палатку на отделение, правильно установить ее на деревянных коробках, получить постельные принадлежности, навести порядок вокруг палаток, а для этого принести и обложить дерном место вокруг палатки, побелить кирпичи ограждений, посыпать битым кирпичом дорожки, чтобы они имели красноватый оттенок, побелить заборы и стены подсобных помещений, выкрасить грибок дневального. Палатки друг от друга были разделены аккуратными узкими дорожками, за которыми нужен был постоянный уход. Они всегда были подметены и посыпаны песком. Дорожки между расположениями рот были немного шире.

В хорошем состоянии поддерживалась и так называемая «генеральская полоса». Было в традициях русской армии во время жизни в летних лагерях перед передней линейкой прокладывать еще одну специальную дорожку, которую называли «генеральской». Во время приезда старшего начальника, именно по этой дорожке он должен был пройти перед всем лагерем. Она требовала особого ухода и выглядела, как следовая полоса на границе. То есть дневальные обязаны были постоянно следить за тем, чтобы песок на этой довольно широкой дорожке был постоянно заборонован граблями и чтобы ноги ни единого человека не прикасались к этой полосе. Пробегать или проходить по ней было строжайше запрещено. Нарушителя сразу же ожидало суровое наказание. Все военнослужащие могли передвигаться только по дорожкам, проложенным внутри размещения подразделений.

Вечером после поверки на передней линейке ребята быстро разбежались по своим палаткам. В палатках имелись деревянные нары. Один настил, побольше, вместимостью до 8-10 человек, располагался напротив входа в палатку от одной боковой стенки до другой, а второй, поменьше, на 2-3 человека, слева от входа в палатку. На нары вплотную укладывались матрасы, сверху которых расстилалось постельное белье и одеяла. Костя привычно занял место в углу палатки. Рядом с ним тоже привычно расположились его друзья Витька Стародубцев, Артем Рожков, Борис Самгин и другие суворовцы его отделения.

Ребята какое-то время копошились в непривычной темноте, укладывая форму на скамейке и залезая в холодные «Бр-р!» постели. Чертыхаясь и похохатывая, еще вертелись, стараясь согреться, но скоро успокоились и засопели. Сказалась усталость прошедшего дня. Хотя Косте раньше и приходилось ночевать в шалаше на покосах, бывать в деревне на сеновале, но вот в такой армейской палатке он еще не жил. Он слышал, как за тонкой перегородкой деревянной коробки командир роты отдавал последние ЦУ (ценные указания) дежурному сержанту, потом протопали сапоги дневального. В щели между досками слегка сквозило.

– «Надо бы завтра позатыкать эти дырки», – проскочило в постепенно уплывающем сознании.

Спали мальчишки беспокойно, было все-таки прохладно, поэтому приходилось вертеться, стараясь хоть как-то согреться. К утру стал моросить дождик, и измученные ребята крепко заснули. Но именно тогда-то неожиданно прозвучал бодрый сигнал горна дежурного сигналиста, и раздались голоса дневальных, дублирующих команду «Подъем!». Оторвать голову от подушки было необыкновенно трудно, но еще труднее было вылезать из хоть как-то согретой постели и выходить в это мрачно сырое утро. Но по всему лагерю уже звучало:

– Форма одежды: с голым торсом. Приготовиться к выходу на зарядку!

Надо было еще успеть забежать в туалет, расположенный в тыльной части лагеря, а потом быстро стать в строй. Дежурный сержант уже командовал:

– Напра-во! За мной бегом марш!

Роты, одна за другой, выбегали из расположения на огромный стадион и, следуя друг за другом, наматывали круг за кругом. Уже через некоторое время никто не замечал мелкого дождичка. Он даже приятно освежал разгоряченные от бега лица и плечи. После небольшой зарядки роты быстро и шумно возвращались в лагерь, лишь некоторые энтузиасты еще успевали заскочить на гимнастический городок, чтобы несколько раз подтянуться на перекладине или отжаться на брусьях. Суворовцы быстро и аккуратно заправляли свои постели, поднимали полы палаток вверх и привязывали их к растяжкам, после чего они выглядели как поднятые паруса. И весь палаточный городок в утренних лучах поднявшегося солнца напоминал большую стоянку парусных судов.

На утренний развод приходили офицеры роты, которые тоже жили здесь, но только в деревянных бараках, специально построенных для офицеров и служащих училища.

Начиналась повседневная однообразная жизнь военного лагеря. Каждый день шли занятия по физической, строевой и даже огневой подготовке. Занятия по иностранному языку продолжались и здесь, ведь в иностранном языке не должно быть перерыва, а то все, чему научились суворовцы за год, можно было за лето позабыть.

Глава 16

Каждый день в лагере какое-то количество суворовцев распределяли по разным нарядам: внутренний наряд, наряд по кухне с чисткой картошки, мытьем посуды и заготовкой дров, наряд для выполнения различных хозяйственных работ по уборке территории лагеря и наряд по купальне. Купальней это место называлось весьма условно, а наряд назначался как раз для того, чтобы ни в коем случае не допустить самовольного купания суворовцев в соседнем озере. Но в этом году, похоже, опасения командования были совершенно напрасными, таких желающих что-то не предвиделось, ведь было холодно, и постоянно шли дожди. Большинство занятий командирам приходилось проводить в помещениях, которых в условиях лагеря для всех явно не хватало, или даже в палатках. Если для занятий по иностранному языку это было вполне нормально, то для многих занятий по военной подготовке, которые были запланированы именно на летнее время с целью использования полевых условий, такая форма явно не годилась. В свободное время вместо спортивных игр на воздухе суворовцы тоже были вынуждены почти постоянно сидеть в палатках с книгами в руках. Играть в карты строго запрещалось.

Возвращаясь после дежурства по купальне, Костя еще издали услышал разговор в своей палатке. В гости к Артему пришел его знакомый суворовец из четвертой роты, которая только накануне после сдачи экзаменов за восьмой класс тоже прибыла в лагерь. Он, видимо, только что рассказал страсти о прошедших экзаменах, поэтому притихшие ребята внимательно его слушали.

– Ну, салаги, а как вам тут? Загораете наверно? – в заключение спросил старший товарищ.

Но со всех сторон раздались унылые голоса:

– Как бы не так.

– Какое загораем?!

– Сплошные дожди!..

– Скорее бы домой…

– Эх, вы, кадеты, по дому соскучились, по мамке, – спародировал их уныние старшеклассник.

– Так ведь делать нечего, днями сидим по палаткам.

– Кстати, вот вы уже целый год проучились, а «Кадетскую маму» хоть знаете?

– Какую кадетскую маму? Эдика Денисова что ли? – рассмеялся Ченовардов и дал Эдику подзатыльник. Эдик покраснел и пересел подальше от обидчика.

– Песня такая есть кадетская. Называется «Кадетская мама». Вы что, еще не слышали?

– Не-ет, – пожали плечами мальчишки. – А что за песня, ты напой.

– «С ранних лет я навеки твоей ласки лишился

И ушел из родного, дорогого угла.

Ненаглядная мама, чем я так провинился,

Что меня ты так рано в СВУ отдала?», – начал петь старшеклассник слегка хрипловатым ломающимся голосом.

– Нет, мы такой не слышали. Ты продиктуй слова, а мы запишем, – ребята уже полезли в тумбочку доставать бумагу.

Но в этот момент пола, закрывавшая вход в палатку, распахнулась, и вошел капитан Вилько.

– Встать! Смирно! – вскакивая, подал команду старшеклассник. За ним поднялись и остальные суворовцы.

– Вольно! Садись! – разрешил офицер.

– Здравия желаю, товарищ капитан! – вытянулся старшеклассник.

– Здравствуй, здравствуй! Ты что это, Морозов, здесь делаешь?

– Да вот, друзей давно не видел, пришел навестить.

– Друзей, говоришь. Ну, а песню ты какую сейчас пел?

– Песню? – парень замялся, – так это… «Кадетская мама» называется. Вы слышали?

– Слышал, слышал. Только вот зачем ты это?

– Так ведь все равно узнают, товарищ капитан. Днем раньше, днем позже.

– Вот и пускай днем позже. А сейчас марш в расположение своей роты, пока я твоему командиру не доложил.

– Есть в расположение! – вытянулся суворовец Морозов. Выходя, он виновато улыбнулся окружавшим его мальчишкам и слегка развел руками, мол, ничего не попишешь. А уже за палаткой послышалось продолжение песни:

– «Здесь нас дяди чужие грубо брали за ворот,

 По ночам заставляли нас полы натирать,

 А еще месяцами не пускали нас в город,

 И учили науке, как людей убивать».

Капитан Вилько неодобрительно покачал головой, но улыбнулся, а стоявшие вокруг мальчишки рассмеялись шутке своего старшего товарища. Слова этой грустной песни мальчишки действительно узнали чуть позже, хотя ничего уж сильно предосудительного в ней не усмотрели.

Но вскоре в роте произошло очередное ЧП, связанное именно с пением, в котором опять отличился их первый взвод. В тот день дежурным в роте оставался помощник командира третьего взвода сержант-сверхсрочник Сумароков. Как-то так всегда получалось, что именно в дежурство этого сержанта происходило больше всего нарушений, и чаще всего связанных с суворовцами первого взвода. Вот и на этот раз в конце очередного трудового дня после ужина сержант вывел роту на вечернюю прогулку.

Настроение у сержанта было хорошее, и он вспомнил о том, что на совещании командир роты потребовал потренировать роту в пении строевых песен к празднованию открытия лагерных сборов, на которые должен был приехать сам начальник училища. Генерал Марченко как боевой командир и как истинный украинец любил, когда его подчиненные пели песни, пусть даже в строю. Но сержант не учел, что время для пения он выбрал не совсем подходящее: мальчишки за день устали так, что еле тащили сапоги. Им хотелось скорее идти спать. К тому же по-прежнему моросил мелкий дождик, от которого и без того было муторно на душе. Но бравый сержант в офицерской накидке на плечах всего этого не замечал, а поэтому подал команду:

– Запевай!

За этот год суворовцы роты уже выучили несколько строевых песен и успешно пели их как на вечерних прогулках в училище, так и в лагере. Запевал обычно первый взвод. Но на этот раз первый взвод продолжал топать молча. Сержант решил, что его команду просто не услышали, поэтому подбежал ближе к первому взводу и еще раз подал команду:

– Запевай!

Но и на этот раз песни не зазвучало. Сержант остановил роту и с устрашающим видом прошел вдоль строя молчаливого взвода.

– Вы что, воды в рот набрали?

Взвод молчал.

– Ладно, – заявил сержант. – Вы у меня запоете. Суворовец Лунев ведите второй и третий взвод в расположение.

Два взвода ушли в расположение роты. Взбунтовавшийся взвод остался на дорожке.

– С места с песней! Шаго-ом марш! – скомандовал сержант. – Запе-вай!

Взвод послушно двинулся вперед, но песни не послышалось.

– Ребята, не будем петь, – тихо сказал Костя, шедший в середине строя, поэтому его слова слышали и те, кто шел впереди, и те, кто шел позади. Он вспомнил о почти аналогичной ситуации, произошедшей с Николаем Щорсом, когда тот, еще будучи молодым курсантом, учился в военно-фельдшерской школе. Тогда курсанты взвода, где был и Щорс, тоже отказались петь. Об этом событии Костя читал в книге о легендарном «командире полка», освобождавшим вместе с командиром Таращанского полка Киев от петлюровцев.

Сержант тоже услышал, что кто-то отговаривает ребят петь, но он был помощником командира третьего взвода, поэтому по голосу не смог определить заговорщика в этом строптивом взводе.

– Взво-од! – взревел сержант.

Суворовцы привычно перешли на строевой шаг, насколько это можно было сделать в тяжелых сапогах по сырой земле грунтовой дороги.

– Запе-е-вай! – опять послышалась сзади команда сержанта.

Но результат был прежним. Погоняв мальчишек еще минут десять, сержант вынужден был отвести их в расположение роты, потому что необходимо было проводить вечернюю поверку и делать отбой, иначе бы он не дал спуску этим строптивым.

А на следующий день он доложил о происшествии командиру роты. Началось расследование, которое проводил командир взвода ст. лейтенант Лобан. Он по одному вызывал суворовцев первого взвода и задавал примерно одни и те же вопросы, на которые получал примерно такие же ответы:

– Кто подговаривал вас не петь?

– Никто.

– Почему ты не пел?

Но в ответ слышалось:

– Не знаю. Не хотел. Мы устали. Не было настроения.

Вскоре офицеру самому уже надоело, поскольку было понятно, что мальчишки просто заупрямились, и спустил это дело на тормозах. Виновных не нашли, но хорошенько отругали всех. Вечером командир взвода сам пришел на вечернюю прогулку, и после его команды первый взвод затянул:

– «Полем вдоль берега крутого мимо хат...

А рота дружно подхватила:

– В серой шинели рядового шел солдат…»

Инцидент был исчерпан. Рота продолжила подготовку к смотру строевой песни.

В день открытия лагерного сбора приехал начальник училища генерал-майор бронетанковых войск Марченко. О его прибытии известил зычный голос дежурного по лагерному сбору, который докладывал генералу. Начальник училища прошел по «генеральской» линейке, затем вошел вглубь территории, кое-где заглянул в палатки, но там все было убрано лучшим образом, поскольку к его прибытию готовились заранее. Потом он зашел в столовую, где завтракали суворовцы, а после этого появился уже на утреннем разводе, который на этот раз проводился не на тыльной линейке лагеря, а на стадионе в сопровождении училищного оркестра.

В честь открытия лагерного сбора был проведен спортивный праздник, в котором принимали участие почти все суворовцы. В основном это были соревнования по легкой атлетике: кто-то бегал на разные дистанции, кто-то прыгал в высоту, кто-то прыгал в длину, кто-то метал гранату. Гимнастические снаряды, кроме перекладин, в этом году почти всегда стояли зачехленными из-за плохой погоды.

Косте выпала задача участвовать в забеге на 400 метров. Специально легкой атлетикой он никогда не занимался, но общая физическая закалка была еще с детства, и бегать он любил, поэтому легко согласился, не совсем понимая, что просто бегать и участвовать в соревнованиях по бегу не одно и то же. В забеге участвовали представители разных рот и взводов, были ребята и младше и старше. Не имея особой подготовки и регулярных тренировок, Костя сначала рванул вперед, стараясь не отрываться от лидеров, но очень скоро почувствовал, что постепенно отстает и догнать их уже не может. Уже к середине круга он стал задыхаться, ноги все больше наливались свинцом и переставали слушаться, но останавливаться было нельзя, поэтому он старался держаться и упрямо из последних сил бежал вперед, чтобы хотя бы не быть последним. Вот и последняя стометровка по прямой перед финишем. Его друзья Стародубцев с Рожковым активно поддерживали своего товарища криками со стороны, но Костя их криков почти не слышал.

Витька из-за маленького роста на этот раз от соревнований вообще улизнул. А Артему с его внушительной комплекцией предложили бросать гранату, где он тоже никаких рекордов не установил. Но командир взвода все равно похвалил их всех и успокоил словами:

– Ничего, товарищи суворовцы, главное не победа, главное – участие!

С этого времени в роте начали учитывать все спортивные достижения для выполнения норм БГТО (Будь готов к труду и обороне), которые полагались для юношей такого возраста, как они.

Во время смотра строевой песни их рота показала себя довольно хорошо, но все равно не могла опередить старшие роты, которые давно спелись. Тем более невозможно было победить 4 роту, которая исполняла старую русскую строевую песню:

– «Взвейтесь со-ко-лы орлами,

полно го-ре го-о-ревать... – неслось над стадионом. – Толи де-ело…

И тут пока еще не закончилось «дело…», другие голоса подхватили: – То ли де-е-ло под шатрами в поле лагерем стоять…»

Старшие суворовцы пели эту строевую песню на два голоса. Пели мощно, браво, красиво. Они сами понимали это, и поэтому шли еще более четко, слаженно и молодцевато.

Потом был праздничный обед, во время которого генерал вместе с офицерами обедал тут же в суворовской столовой за отдельным столом. После обеда суворовцам удалось немного отдохнуть. Удивительно, но в этот день погода продержалась более-менее нормально. Над стадионом сначала висели темные тучи, но постепенно они поднялись, и на какое-то время появилось даже солнышко. Генерал, который проводил совещание, даже указал на это собравшимся поблизости офицерам:

– Смотрите, какая у вас хорошая погода, – сказал он, – а вы все жалуетесь на дожди. Ленинград ведь без дождей не бывает.

– Это специально ради вашего приезда, товарищ генерал, – раньше других успел заметить капитан Вилько.

– Конечно, конечно. Уж не вы ли такую погоду специально для меня сделали?

– Погода в этом году, правда, не радует, товарищ генерал, – вышел вперед капитан Басманов. – Суворовцы в основном по палаткам сидят. Невозможно нормально провести никаких занятий.

– Ладно, знаю. Еще не вечер, только-только лагерный сбор открыли. Посмотрим, как будет дальше, а потом решим, что делать.

Вечером в чуть сгустившихся сумерках, ведь продолжались еще белые ночи, все училище опять вышло на стадион на общеучилищную поверку. Проверившие своих подопечных, командиры рот поочередно доложили об этом начальнику училища. Отправив их к своим подразделениям, генерал зычным голосом сам подал команду:

– Училище, смирно! Оркестр, играй «Зорю»!

Костя запомнил, что генерал почему-то сказал именно «Зорю», а не «Зарю», сделав ударение на первом слоге. Костя слегка удивился, но подумал, что это, вероятно, особый армейский шик, такой же, как моряки называют «компас», делая ударение на втором слоге.

Наступила мертвая тишина, и в этой тишине над строем замерших суворовцев и над всем широким полем вдруг зазвучали чистые звуки фанфар, потом вдруг рассыпалась барабанная дробь, мощно поддержанная оркестром. Трудно было назвать это музыкой, но те четкие аккорды «Зари», которые раздавались в этой полутемной тишине по всему простору огромного поля, действовали так сильно, что мурашки побежали по телу. Костя слегка перевел глаза на своих товарищей и увидел, что и они испытывают похожие чувства. После «Зари» оркестр сразу же перешел к исполнению Гимна страны. Это был один из вековых ритуалов русской армии во время нахождения в полевых условиях.

Глава 17

После открытия лагерного сбора жизнь пошла по-прежнему без особых изменений. Все также почти ежедневно шли дожди. Но в один из более-менее погожих дней в их роту пришел дирижер училищного оркестра майор Филатов. Капитан Басманов построил роту, а потом перестроил личный состав по ранжиру независимо от взводов. После этого он почему-то отвел в сторону более высоких суворовцев, а оставшуюся большую часть повел вместе с дирижером в тыл лагеря, где часто тренировались оркестранты, играя на своих трубах.

Здесь всех суворовцев подвели к нескольким рядам длинных узких деревянных столов непонятного предназначения, сколоченных ранее старшиной Валетиным из простых не струганных досок. Затем один из подчиненных майора Филатова принес две больших связки коротких плохо оструганных березовых дубинок диаметром до 3 см одинаковой длины сантиметров по 25-30 и раздал каждому по две штуки. Суворовцы с недоумением крутили, разглядывали, а некоторые уже пытались применять эти дубинки в качестве шпаг, хотя они явно для этого не годились. Майор Филатов вышел перед строем:

– В этом году ваша рота будет участвовать в параде в качестве роты барабанщиков, поэтому за короткий срок вам необходимо будет научиться барабанить. Занятия начнем уже во время лагерного сбора.

После этих слов сразу же нашлись желающие тут же испробовать эти столь необычные музыкальные инструменты.

– Стоп, стоп, стоп! – закричал дирижер. – Внимание, товарищи суворовцы! Это не так просто, как вам кажется. Сначала возьмите в левую руку одну палочку и положите на средний палец так, как показывает вам барабанщик, – все взглянули на солдата-барабанщика. А дирижер продолжал: – Другую возьмите сверху в правую руку. Держите надежно, но не зажимайте, чтобы рука была свободной, и удары наносились резко, ровно и четко.

С этого дня после обеда, как только не было дождя, на этой площадке слышался грохот дубинок по деревянным станкам. Суворовцы старались отбивать ритм барабанным произведением «Старый барабанщик». Все это было еще далеко от барабанной дроби, но шуму уже было много.

Иногда офицеры-воспитатели выводили своих подопечных в поле, которое простиралось сразу же за стадионом, для того чтобы провести занятия по тактике и топографии. Названия этих занятий были довольно условными, потому что они были почти обычными занятиями по географии с небольшим отклонением в военную сторону. Суворовцев учили ориентироваться на местности с помощью солнца, узнавать стороны света по коре деревьев, условно определять расстояние до отдельных предметов с помощью столбов электропередач или спичечного коробка, учили действиям отделения в наступлении и обороне. Но чаще всего такие занятия превращали в военные игры.

Так перед одним из занятий вся рота усиленно готовила трещотки, которые во время военной игры должны были изображать мальчишкам личное оружие – пулеметы и автоматы, а утром на разводе командир роты капитан Басманов поставил задачу:

– Первому взводу во главе со старшим лейтенантом Лобаном выйти в район полигона для действий в обороне и организации засад. Второму и третьему взводам вести наступление, каждый на своем направлении. Задача второго и третьего взводов заключается в том, чтобы опередить соперника и добраться до цели первыми. Но при этом вам придется преодолевать сопротивление засад, которое будет организовано суворовцами первого взвода.

Но так красиво все выглядело только в планах командира роты и разъяснениях офицеров. Первое время два взвода, действительно, выдвигались более-менее нормально, но как только они наткнулись на первые засады, так все смешалось в кучу, как в Полтавском или Бородинском сражении. В этой игре они действовали так же, как действуют миллионы мальчишек их возраста, играя в войну на своих улицах или в своих дворах. Мальчишки в азарте забыли все ранее изученное на занятиях, не слушали команд своих командиров, а всячески старались захватить в плен противостоящего противника, то есть организаторов засад. Те же в свою очередь были бессильны, так как с помощью своих трещоток ну никак не могли не только остановить, но даже хоть слегка напугать наступающие на них азартные войска противника. Поэтому Шпагин, Рожков, Стародубцев и два других суворовца, оставленных в засаде на первом рубеже, едва смогли удрать от бегающих за ними по полю мальчишек второго взвода. Не лучше обстояли дела и с наступлением третьего взвода под командованием капитана Рыбина. Этот взвод пытались остановить Пестряков, Буранов, Самгин и другие суворовцы их взвода.

Постепенно офицерам кое-как удалось остановить своих разгоряченных успешной, как им казалось, атакой бойцов, вновь собрать взвода в походную колонну и объяснить мальчишкам, что в их задачу на этот раз не входит захват обороняющихся воинов, потому что в реальном бою те будут вооружены не трещотками, а настоящим оружием, способным убивать. Они еще раз объяснили, что их задача – это успешное обнаружение засад, умелые действия по рассредоточению своего подразделения, чтобы укрыться от огня противника, и правильно организованная атака на обороняемые позиции, тем более что в центре этого всего импровизированного поля боя постоянно идет командир роты с секундомером и определяет, какой взвод четко выполняет все необходимые маневры и действует при этом более слаженно. Поэтому на следующий рубеж атаки взвода вышли уже более подготовленными, и действия их были уже более осмысленными.

Тем не менее, по расчетам посредника, которым выступал на этот раз командир роты, после прохождения трех рубежей, третьему взводу удалось выполнить все задания быстрее и более тщательно, поэтому он по результатам военной игры был объявлен победителем.

– Так значит это и наша победа, – заметил Витька Стародубцев, – ведь это мы своими действиями не дали второму взводу наступать быстрее.

– Мне так сдается, что это скорее поражение капитана Вилько, который постоянно удерживал своих суворовцев на месте, а не наша победа, – рассудил Костя.

– Ну, так все равно мы победили, а уж как, это не имеет значения, – не сдавался Витька.

– Ладно, вы, спорщики, шевелитесь скорее, а то вот-вот дождь начнется. Не успеем до лагеря добежать, – проворчал бредущий рядом Артем.

Действительно, небо со всех сторон опять было затянуто черными тучами, а разгоряченные было игрой, беготней и трескотней мальчишки, шедшие походным шагом в сторону лагеря, начинали терять боевой дух, поскольку стал накрапывать уже всем так надоевший за лето дождик.

– Рота! Бегом! Марш! – раздалась сзади команда Басманова.

И суворовцы, вновь рванули вперед, будто и не было всей предыдущей суеты и беготни. Они едва успели добежать до своих палаток, как дождь полил изо всей силы.

– Надеть плащ-палатки и приготовиться к построению на обед, – раздалась команда дежурного сержанта.

Ребята достали из вещмешков плащ-палатки и вышли под дождь строиться на тыльной линейке.

– Хорошо, что успели до дождя, а то бы все вымокли до нитки, и просушиться-то негде, – заметил капитан Рыбин, когда офицеры, набросив плащ-накидки, уходили в сторону столовой.

– Как же мы будем проводить поход? – посетовал капитан Басманов.

– На какое число запланирован поход? – поинтересовался Вилько.

– На первое воскресенье июля. А ведь дожди не прекращаются.

– Так в этом году у нас только однодневный поход, – попытался успокоить их Лобан.

– Однодневный-то однодневный, но все-таки хочется вернуться засветло, а в конце июня уже начинает раньше темнеть, – пояснил свою мысль Басманов.

– А вы обращались к начальнику училища?

– Да, мы на совещании докладывали начальнику учебного отдела, что из-за постоянных дождей невозможно проводить занятия.

– Ну и какая реакция?

– А никакой. Сказал, чтобы проводили занятия в соответствии с планом применительно к обстановке.

– А вы что думали, он скажет что-нибудь другое, – заметил капитан Рыбин, который работал в училище уже давно, – это хоть и суворовское, но все-таки военное училище.

– Да ребят жалко. Неинтересно им тут. Одна радость – кинофильмы по выходным, да и то в промокшем клубе, – сказал Вилько, и добавил: – Хорошо хоть болеют умеренно.

– Сплюнь ты, – возмутился Басманов, в душе радуясь тому, что суворовцы его роты в течение всего лета практически не болели.

– Тьфу-тьфу-тьфу! – послушно сплюнул Вилько три раза налево.

О походе все суворовцы знали заранее, говорили между собой с какой-то торжественностью, хотя мало кто представлял себе, что такое поход на пятнадцать километров. Подготовка к походу осуществлялась по плану. Командир роты с офицерами изучали по карте маршрут движения, намечали места привалов. Старшина Валетин готовил заявку на походную кухню. Сержанты проводили занятия с суворовцами по укладке вещмешков, где должно быть все необходимое по норме, по правильному наворачиванию портянок, чтобы во время похода не натереть ноги. Сами суворовцы тоже припасали кое-какие запасы: кто покупал в военторге печенье или конфеты, а кто просто выцыганивал на кухне сухари у поварихи «тети Маши» или сторожа «дяди Паши», как любил называть всех без исключения служащих Олег Буранов:

– Дядь Паша, теть Маша, дайте, пожалуйста, сухариков!

Как всегда с утра день начинался довольно неплохо. Дождя не было, хотя и солнышко тоже не радовало своим появлением.

– Это только к лучшему, – решил Басманов, – идти по прохладе все-таки легче, чем по жаре.

Сразу же после развода на занятия он вывел свою роту в расположение и объявил:

– Построение через десять минут. Форма одежды и снаряжение походное. Разойдись!

Суворовцы разбежались по палаткам, разбирая свои вещмешки, кто-то, схватив флягу, спешил наполнить ее водой. Но уже звучала команда на построение. Встав перед строем, командир роты подал команду:

– Командирам взводов проверить снаряжение и доложить о готовности.

Офицеры в полевой форме, перетянутой ремнями, с плащ-накидками на ремнях быстро провели осмотр и доложили командиру роты.

Глава 18

Рота походным маршем вышла из расположения и двинулась в сторону полигона. Сначала шли ровно, почти в ногу, но уже через некоторое время с ноги сбились и пошли походным шагом, разговаривая между собой. Было не жарко, но от ускоренной ходьбы, от вещмешка за спиной, полной фляги с водой, которая висела на поясе, идти становилось все тяжелее, воротнички и спины взмокли, пот градом катил по лицу. Стали раздаваться голоса:

– А сколько мы уже прошли?

– Да еще совсем немного, километров пять, – ответил старший лейтенант Лобан и подал команду: – Можно расстегнуть воротнички.

Команда явно запоздала, потому что почти у всех воротнички уже были расстегнуты. Командир взвода лишь снял с себя ответственность, констатировав уже свершившийся факт. Но тут же заметил нарушение:

– Ченовардов, я сказал воротнички, то есть только две верхних пуговицы, а не всю гимнастерку.

– Так жарко же, товарищ старший лейтенант.

– Всем жарко, а форму одежды нарушать нельзя.

Через некоторое время вдали показались дома лежащей на их пути деревни. Капитан Басманов быстрым шагом прошелся вдоль своего растянувшегося вдоль дороги подразделения и приказал:

– А ну подтянуться. Выровнять строй! Запе-вай!

В деревню рота вошла с песней походным шагом. Из окон выглядывали деревенские жители, некоторые выходили во двор и подходили к заборам, провожая взглядами шедших суворовцев. Были среди них и пожилые и старые.

– Вот вам, пожалуйста, и еще один куплет «Кадетской мамы», – посмеялся Артем Рожков, который уже узнал все слова этой песни, и тихонько пропел:

– «Летом в жаркую пору, умирая от жажды,

Мы в походы ходили и играли в войну,

И старушка чужая в зной давала нам воду,

Головой вслед качая, утирала слезу».

Сельские ребятишки широко открытыми глазами смотрели на строй маленьких военных мальчиков и махали им руками.

– Идиоты, интересно им поглазеть. Не понимают, что из-за них нас заставляют идти строем, – прошипел Ченовардов, когда рота закончила петь.

Костя вспомнил, как он раньше тоже очень любил смотреть на подтянутых военных, и поэтому возразил ему:

– Ну так что, пусть смотрят. Как будто ты сам не любил смотреть на военных.

– Я-а? Эх, ты, дярёвня! – Ченовардов презрительно посмотрел на Костю. – Да я этих военных насмотрелся до чертиков.

– Как ты его назвал? Осторожнее на поворотах, а то можешь ненароком нос разбить, – обиделся Славка Пестряков за своего земляка и слегка зацепил ногу шедшего впереди Ченовардова.

Тот споткнулся, но не упал, хотя оказался вне строя на обочине дороги. Шедшие сзади суворовцы один за другим быстро заполнили освободившееся место.

– Что такое? – послышался окрик командира взвода, шедшего позади. – Суворовец Ченовардов, почему вы вышли из строя?

– Это не я. Это …

Он хотел было продолжить, но увидел, как шедшие в строю мальчишки почти одновременно повернули головы в его сторону, и замолчал. Ябеда мог получить не только общее презрение, его могли даже избить. Взвод прошел мимо него.

– Догоняйте взвод! – приказал Лобан.

Ченовардов добежал до взвода, но его место уже было занято, поэтому он вынужден был стать в последней шеренге на левый фланг среди низкорослых ребят.

За деревней Басманов остановил роту и объявил привал.

– Молодцы, суворовцы! – похвалил он ребят. – Осталось еще немного, прошли большую часть пути.

– Еще столько же идти?! – удивился суворовец Денисов.

Видно было, что ему раньше не приходилось ходить на такие расстояния.

– Да, еще столько же, а потом будет военная игра, – сказал командир роты и, посмотрев на небо, добавил: – Если погода не подведет.

Пока погода, казалось, активно поддерживала их. Более того, уже в конце перехода около полудня совсем посветлело, и за тучами стало выглядывать солнце.

– Взводам приготовиться к проведению военной игры! – подал команду капитан Басманов.

Суворовцы увидели, что они прибыли на местность, где когда-то шли бои. Вдоль заросших обочин дороги и по краям колхозного поля виднелись осыпавшиеся с годами окопы, траншеи и блиндажи. А чуть дальше на пригорке возвышалась серая громадина бетонного ДОТа. Позабыв про усталость, многие суворовцы побежали вперед посмотреть на это чудовище поближе. ДОТ был большой. Даже только в своей верхней части он был в высоту человеческого роста и производил довольно страшное впечатление. Вход в него полностью врос в землю, верхняя амбразура была уже кем-то забетонирована.

– Что, страшно? – спросил подошедший командир роты. – А людям, штурмовавшим его тогда, когда там сидели немецкие пулеметчики, было еще страшнее.

Было заметно, что в такие моменты, когда уже поседевший капитан Басманов вспоминал о войне, лицо его становилось каменным, а глаза смотрели не в настоящее, а куда-то далеко в прошлое. Туда, где он на границе мальчишкой-лейтенантом встретил первый день войны. Как по тревоге выскочили они к своим боевым машинам, но у танков не было достаточного количества бензина. И оказалось, что хотя броня крепка, а танки без горючего не быстры. Поступила команда, закопать танки в землю, оставив на виду лишь башни. Командование хоть таким образом пыталось создать долговременные огневые точки, но сила танка в его маневренности, а у закопанного танка уже и броня не так крепка, как вот у этого бетонного монстра. Быстро тогда фашисты пощелкали эти бронированные орешки. Вместе с экипажами отлетали в сторону башни танков, ставшие хорошей мишенью для немецкой артиллерии. Но не мог всего этого рассказывать пожилой капитан этим маленьким несмышленышам. Не мог он рассказать всего того, что пришлось пережить во время отступления, и того, как потом, уцепившись зубами за маленькие клочки земли среди сплошных болот Волховского фронта, они чудом смогли выстоять, как потом с боями шли вперед до самой Риги. Щека его очередной раз дернулась, напомнив о былой контузии, и он очнулся от воспоминаний.

– И сейчас мы с вами вновь попробуем штурмовать эту долговременную огневую точку противника. Второму взводу занять оборону, первому и третьему приготовиться к атаке. Флаг на ДОТ. Победителем будет тот, кто его возьмет.

Суворовцы второго взвода быстро создали вокруг ДОТа два кольца обороны. Казалось, что подойти к нему будет невозможно, ведь любого, кто приближался к ДОТу, они могли запятнать, дотронувшись до него, и таким образом вывести из игры. По условиям игры представителям обороняющейся стороны было достаточно только запятнать противника. После проведенной разведки стало ясно, что единственным защищенным местом подхода к ДОТу была западная сторона, где кустарник вплотную примыкал к ДОТу, но об этом знали и защитники, поэтому предусмотрительно поставили туда более сильных суворовцев. Командиры наступающих взводов решили одновременно атаковать вершину отдельными штурмовыми отрядами по отделению в каждом, чтобы частью сил отвлечь внимание обороняющихся, а группой второго эшелона прорваться в нейтральную зону за второй линией обороны и захватить флаг.

Отделению Кости Шпагина предстояло выполнить этот отвлекающий маневр со стороны кустарников, то есть фактически «погибнуть», отвлекая основные силы противника на себя. Суворовцы его отделения скрытно вышли из-под обзора обороняющихся, обошли ДОТ с западной стороны. Сначала они пробежали по старой траншее, затем вылезли из нее и подползли на животах среди кустов к ближайшей линии обороны противника в ожидании сигнала. Сердечко Кости колотилось так, как будто он был на настоящей войне, которую он видел лишь в кино, и именно от него зависело дело победы в этом сражении. Примерно также выглядели и его товарищи, залегшие в соседних кустах.

– Слушай, Вить, мы с Самгиным и Рожковым по сигналу бросимся вперед и отвлечем их внимание, а ты не торопись и постарайся держаться позади нас, чтобы тебя не успели запятнать. Пока они будут гоняться за нами, ты постарайся проскочить вперед прямо к ДОТу.

– А как я на него заберусь, ведь флаг наверху, а ДОТ высокий.

– Тебе главное пройти вторую линию обороны, после чего они не имеют права тебя взять, а туда обязательно пройдет кто-то из других отрядов и поможет тебе. Ты все понял?

– Понял!

Минут через пять со свистом в небо взлетела ракета, означавшая сигнал начала атаки. Раздались хлопки взрывпакетов, которые для усиления эффекта боя старшина Валетин бросал чуть в стороне от наступающих. Один из взрывпакетов, пролетел какое-то расстояние, но разорвался уже почти у ног быстро бежавшего суворовца Буранова. Буранов отпрянул и увидел испуганное лицо старшины, который тоже не ожидал такого. К счастью, никаких повреждений этот взрыв суворовцу не нанес.

– Ура-а-а! – заорал Костя, поднимаясь с земли.

– Ура-а-а! – кричали его товарищи, устремляясь за ним.

– Ура-а-а! – слышалось и с других участков штурма.

По всему периметру первой полосы обороны завязалась потасовка. На помощь бросились суворовцы со второй полосы, а в это время между воюющими в брешь проскочил маленький Витька Стародубцев и оказался неуязвимым уже за второй полосой обороны. Туда же прорвался суворовец третьего взвода, и они вдвоем, помогая друг другу, забрались-таки на ДОТ и, схватив флаг, стали размахивать им, сообщая тем самым о полной победе над врагом и окончании этой маленькой потешной войны.

Суворовцы второго взвода еще что-то бурно доказывали капитану Басманову, не соглашаясь с поражением, но тот уже объявил «Отбой».

Прибыла полевая кухня, и все вместе, и победители, и побежденные, и живые, и «погибшие» в этом бою дружно выстроились в очередь за получением своей порции обеда. У каждого суворовца был свой котелок, закрывающийся крышкой. В котелок накладывали первое или второе блюдо, а в крышку наливали компот или чай. Перед полевой кухней выстроилась очередь из изголодавшихся после походных и ратных дел мальчишек. На этот раз начпрод не пожадничал, борщ был особенно наваристым, а каша с мясом даже вкусной. В котле полевой кухни было три отделения для первого, второго и третьего, поэтому суворовцам приходилось трижды становиться в очередь. Сначала получали первое и хлеб, потом после съедания первого – второе и третье. Суворовцам Богатову и Еремину стоять лишний раз в очереди не хотелось, и чтобы сократить время, они упросили повара положить им первое и второе вместе в котелок и тут же в крышку налить компот.

– Какая разница? – проворчал всегда выглядевший полусонным суворовец Еремин. – В желудке все равно все смешается.

Но как раз в тот момент, когда он с котелком в одной руке и с компотом в другой, слегка приволакивая ноги, подходил к своим жующим товарищам, его нога зацепилась за корень дерева. Еремин споткнулся и едва не упал, разлив весь компот, но котелок все-таки умудрился удержать в высоко поднятой руке. Всеобщий хохот видевших все это ребят никак не смутил незадачливого Ерему. Он, как ни в чем не бывало, сел под деревцем и невозмутимо принялся потреблять свою еду.

Во время обеда командир роты стал вновь и вновь поглядывать на небо. Небо опять затягивали тучи, явно показывая на приближение дождя, который должен был начаться с минуты на минуту.

– Закончить обед! Приготовиться к маршу! – подал он команду.

Ребята зашевелились, собирая свои вещмешки. Рота построилась. Командиры проверили наличие людей.

– С места с песней, шагом ма-арш! – скомандовал Басманов и рота, разгоряченная только что прошедшим боем и разогретая борщом и кашей, дружно запела, четко ставя ногу в такт песне.

– «Полем вдоль берега крутого, мимо хат,

В серой шинели рядового шел солдат…»

Но так бодро суворовцы прошли совсем недолго. Они еще не дошли до деревни, как стал накрапывать дождик, и пришлось остановиться, чтобы вытащить плащ-палатки и попытаться укрыться от дождя. Плащ-палатки были короткими и не прикрывали ног, к тому же они были сделаны из тонкого не прорезиненного брезента, поэтому уже через полчаса промокли насквозь. Мальчишки шли понуро, вода по брюкам стекала в сапоги, портянки намокли, сбились в жгуты и стали натирать ноги. Через некоторое время и по спинам тоже потекли струйки холодной воды. Капитан Басманов в плащ-накидке с накинутым капюшоном, как курица-наседка, бегал из начала в конец растянувшейся колонны, то и дело задавая один и тот же вопрос:

– Никто не устал? Ноги не натерли?

Но никто не отвечал на его вопросы, потому что понимали, что ничего не изменится и командир роты все равно ничем не сможет помочь. Вскоре подъехала машина санчасти, видимо, специально присланная из лагеря, и командир роты опять стал предлагать:

– Кто не может идти, может сесть в машину.

В другое время ребята не отказались бы прокатиться, но на этот раз ехать в машине никто не пожелал. В этой ситуации такой поступок для мальчишек, только что штурмовавших вражеский ДОТ, выглядел элементарным предательством.

– Ничего, мы дойдем, – послышалось в ответ на предложение командира.

И насквозь промокшие суворовцы продолжали шлепать промокшими сапогами по раскисшей дороге. Санитарная машина, прихватив одного или двух мальчиков из других взводов, которые уже стерли ноги так, что действительно не могли идти, уехала в лагерь.

Неожиданно для себя Костя вдруг вспомнил слова песни из кинофильма «Дети капитана Гранта», которую они только что в лагере выучили на занятиях по английскому языку, и попытался подбодрить своих друзей:

«Captain brave, captain brave, give a smile, sir, (Капитан, капитан, улыбнитесь,

That a smile is the flag of a ship. Ведь улыбка, это флаг корабля…)

Его друзья рассмеялись и тут же дружно подхватили:

Captain brave, captain brave, cheer up, sir. (Капитан, капитан, подтянитесь, For the sea surrenders only to the quick…» Только смелым покоряются моря…)

Оставалось еще с полкилометра. Вдали уже был виден лагерь. Командир роты вновь оглядел свое поникшее воинство и подумал, что не годится военным людям так появляться в лагере. Он заторопился вперед, остановил двигавшиеся отдельно группки первого взвода, немного подождал отставших и прокричал сквозь пелену дождя:

– Подтянись! Товарищи суворовцы, мы не можем таким образом войти в лагерь. А ну-ка, подтянитесь! – он подождал отстающих, и стальным голосом продолжил: – Становись! Повзводно, с места с песней! Вперед, ма-арш!

Удивительно, но только что кое-как бредущая бесформенная толпа мальчишек вдруг мгновенно преобразилась, дружно затопала и заорала что-то невообразимое. Рота шла в ногу. Было в этом что-то сверхъестественное. Суворовцы шли и пели уже от какой-то ярости на природу, превозмогая свои слабости и усталость, доказывая свою силу и непобедимость. Шли и пели. Пели азартно, яростно, дружно.

А перед самым подходом к лагерю их песню совершенно неожиданно из-за кустов поддержала музыка училищного оркестра, который по приказу начальника лагерного сбора вывел им навстречу их знакомый майор Филатов. Рота перешла на строевой шаг и по команде «Стой!» застыла на передней линейке. Капитан Басманов скинул плащ-накидку и строевым шагом подошел к начальнику лагерного сбора с докладом. Начальник лагерного сбора полковник Суров повернулся к строю, поднес руку к козырьку фуражки и торжественно произнес:

– За проявленную стойкость и мужество всему личному составу роты объявляю благодарность!

– Служим Советскому Союзу! – дружно прокричали в ответ суворовцы.

Глава 19

После команды «Разойдись!» суворовцы разбрелись по своим палаткам, чтобы хоть как-то укрыться от нудного дождя и привести себя в порядок, насколько это было возможно в условиях лагеря, ведь дополнительной сухой одежды и белья у них не было. А значит, надо было лишь помыть в какой-то лужице покрытые грязью сапоги, затем стянуть их и проверить ноги. Сушить промокшую одежду тоже было негде, но можно было хотя бы выкрутить, чтобы она не была такой мокрой. Сняв сапоги, Костя обнаружил, что все-таки натер пятку сбившейся портянкой до крови, потому что из-за высокого подъема ступни он постоянно вынужден был носить сапоги на размер больше. Не лучше обстояли дела и у его товарищей. Артем, чертыхаясь, осматривал водяные пузыри на обеих ступнях, Борис потирал разодранную в «бою» коленку. И лишь Витька оказался без единой царапины и поэтому насмешливо посматривал на своих изнеженных городских товарищей.

– Что, не так-то просто топать в сапогах да по сырой земле? А у нас дома все каждую осень так ходят и работают в поле.

– Ну ладно, ты, заладил «у нас, у нас»… – передразнил его Артем, сидя на топчане и качая ногами, пытаясь хоть так просушить сырые ноги. – А у нас в квартире газ…

– Вот то-то же, что у вас в квартире и газ, и водопровод, и отопление, горячая вода и черт те чего еще…

– Вот чего бы сейчас не помешало, так это отопления, или горячей воды, на худой конец, – вздохнул Борис Самгин. – Просушиться бы хоть немного, а то опять на ужин придется надевать все сырое.

Мальчишки, удрученные такой перспективой, какое-то время молчали, но потом Артем опять напомнил:

– Сегодня еще кино будет в клубе. Пойдем?

– А какой фильм?

– Какая разница? Все равно лучше в том сарае под крышей, чем в этой холодной сырой палатке.

Логика в его словах была, поэтому после ужина Костя, слегка прихрамывая, вместе с другими отправился в клуб. Клубом в лагере назывался длинный дощатый сарай с небольшой сценой в передней части, над которой висел полотняный экран. Сзади располагалась небольшая будка для киноаппарата. А все пространство занимали ряды вкопанных в землю, длинных деревянных скамей из простых досок. Когда-то их, вероятно, красили. Сейчас же краска в большинстве своем облупилась, но это мало кто замечал, потому что приходили в клуб только в выходные дни и только вечером, а при тусклом свете висящих над головами лампочек все равно ничего не было видно. Клуб этот насквозь продувался всеми ветрами, что летом было не особенно страшно, зато крыша была надежной, и во время дождей вода не протекала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.