Четыре гения
Василий Вялый

© Василий Вялый, 2021

ISBN 978-5-0055-1302-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ЧЕТЫРЕ ГЕНИЯ

 «В гражданскую и Отечественную войны
 миллионы передовых людей погибали за то,
 чтобы вы могли в такой вот обстановке
 обсуждать наши судьбы».
 М. Шолохов

I

Я с трудом открыл глаза. Ничего не болело и ничего не хотелось, даже пива. Какое там пиво! Даже жить не хотелось. Спотыкаясь о многочисленные пустые бутылки, я приблизился к зеркалу. О, Боже! И это существо символизирует Вселенную?

Сколько же дней прошло с начала запоя? Надо пересчитать бутылки. Три поллитровки водки в сутки – моя оптимальная доза. А зачем же нажираться, как собаке? Больше и не надо.

– Одна, две, восемь… Запой, конечно, плохая штука, – я вздохнул. – Двадцать семь, двадцать восемь… Но из него тоже можно что-то извлечь. Сорок четыре, сорок пять, пятьдесят одна… Вот бутылки, например, сдать можно. – Тара гремела, звенела и, выскальзывая из потных ладоней, падала на пол. – Не мог я сам столько выпить. И вот одна еще, разбитая… Две молочные фляги! Выходит – два месяца?! Но больше месяца у меня не бывало. Значит, кто-то помогал, причем, регулярно: ведь получается ровно двойная норма. А с чего всё, собственно, началось? – Пестрая круговерть сумбурных воспоминаний промелькнула в голове. Вручение шолоховской премии … – Вот откуда деньги, – я полез в карманы, и из дырявых сатиновых недр посыпались мятые сторублевки и даже пятисотенные купюры. Кажись, давали по сто тысяч. Сразу, бля, и не пропьешь. Вручали еще медаль имени донского летописца, в честь столетнего юбилея знаменитого писателя – Я посмотрел на стол. Золоченый кружок уныло лежал на дне граняша. Мутный стакан, поглотив львиную часть благородного блеска, монументально высился на липкой клеенке. Обмывал… Насколько я помню, лауреатом среди прозаиков стал еще и Женя Петропавловский – мой давнишний кореш и собутыльник.

Женя – журналист, но в остальном – человек неплохой. Да и литератор, в общем-то, приличный.

Вообще-то мы – провинциальные литераторы, усердно тянущие лямку третьеразрядных писателей – это люди с расшатанной водкой волей, творцы с затаенной обидой на судьбу. В большинстве своем, выдавая на гора лингвистическую порнографию, мы обиженно шуршим своими брошюрками, даже обложки которых к покупке не располагают: «Почему Акунин, а не я!? Почему Прилепин али Устинова? Ведь у меня не хуже»? И, действительно, не хуже. Но вот такая тупая неизбежность порядка вещей. И там, и здесь утомительная тирания надуманных сюжетов, стилистика, напоминающая техпаспорт, непроходимый синтаксис, банальные сентенции, недалеко лежащие житейские премудрости. Скажу по секрету: я тайком читал прозу вышеуказанных авторов: смог одолеть лишь пару страниц – не шло. Разумеется, мнение субъективное. Но следует помнить, что есть плохой вкус и мой. Прозаики делятся на тех, кто пишет прозу и тех, кто пишет прозой. Ведь хорошая книга дарит нам двойное наслаждение: человеческое – от сопереживания сюжету, и эстетическое – от стиля. – Ой, ну их на хрен, этих писателей! Начинался отходняк, и надо было что-то думать. Алкоголь – очень серьезная тема. Более обширная, во всяком случае, чем литература.

Может, мы вместе с Женей и пили? Дык где он? После такого количества спиртного самостоятельно он уйти не мог. Я осмотрел свою творческую юдоль. На диване, под скомканным одеялом кто-то лежал. Петропавловский? Подойдя к дивану, я увидел, что подле него лежит бюстгальтер. Зачем Петропавловскому, однако, бюстгальтер? Смещенных альковных шалостей за ним не замечал; скока баб на пару перещупали! Больше, поди, чем книжек у Марининой и Донцовой, вместе взятых. Пальцем я осторожно тронул спящего (спящую?) за плечо. Под одеялом кто-то замычал. Судя по характерному тембру, голос не принадлежал слабому полу. Более настойчиво я повторил попытку разбудить неизвестного.

– Какого хрена! – передо мной взметнулась седовласая старческая голова. Принадлежавшие ей, некогда голубые, глаза свирепо блистали.

– Ты кто, дед? – я, на всякий случай, сделал шаг назад.

– Ну, ты, Вася, даешь! Допился, блин. Не умеешь – не берись, литератор хренов! – Старик ладонями пригладил пегие вихры и взглянул на стол. – Осталось что-нибудь похмелиться?

– Щас посмотрю, – в одной из бутылок было пальца на три водки. – Вот… – я потряс бутылкой и вылил ее содержимое в стакан с медалью.

– Вынь медаль, придурок! – заорал вдруг старик. – Имя мое позоришь.

«Что за дела? Какой-то хмырь – бомж, скорее всего – пришел в мой дом и еще кричит на меня». Я подошел к дивану и взял деда за ворот рубашки.

– Тебе чо, в репу дать? Какого хрена разорался?

Старик моментально успокоился, но обиженная интонация сохранилась.

– Медаль-то моего имени, Вася, – он тяжко вздохнул. – Эх, совсем парню память отшибло. А чё тут странного? Когда мне Нобеля вручили, я тоже месяц пил.

Я взял позлащенный жетон в руку, затем посмотрел на старика.

– Твою мать… Шолохов! – я медленно опустился на пол.

Дед тотчас приосанился и из человека жалкого и обтрепанного мгновенно превратился в личность значительную и важную.

– Ничего, Вася, бывает. – Он полез в карман и достал какие-то деньги. – Сходи в магазин, тебе похмелиться надо. Гляди, с Божьей помощью, память и вернется.

– Не надо, Михаил Александрович, у меня есть, – я оптимистично хлопнул по пухлому карману.

– Ты так всю свою премию пропьешь! Ладно, иди, «Беломору» только не забудь купить, а то от твоего мятного «Данхила» уже сердце болит. – Писатель огорченно прищелкнул языком. – Вот поляки, суки, даже курево хреновое нам подсовывают.

– А поляки-то причём? Американские это сигареты… И ментолового, а не мятного.

– Какая, на хрен, разница? Поляки или американцы? Сердце-то болит.

Вернулся я быстро. Шолохов, заложив руки за спину, тяжелой шаркающей поступью медленно ходил по комнате. Проделывать это было крайне неудобно, так как время от времени он задевал пустые бутылки, и они, грохоча, катались по полу.

– Новый роман обдумываете, Михаил Лексаныч? – вежливо поинтересовался я у нобелевского лауреата.

– Пошел ты на хер, Вася, – он нервно тряхнул головой. – Не надо подкалывать. Я свое написал. Теперь вы пишите. – Вешенский гений упер руки в бока. – Вот ты лично, что написал?!

– Ну, четыре книжки. Да еще два неопубликованных романа, – промямлил я. – Щас еще один пишу…

– Четыре книжки… – Шолохов, передразнивая меня, скривил лицо. – Читал твои «четыре книжки», пока вы с Петропавловским проститутками ублажались, – он сокрушенно покачал головой и подпнул ногой бюстгальтер. – А ведь комсомольцы, поди?

– Ты чё, Ляксаныч! Какие комсомольцы? Мне на пенсию через семь лет.

– А туда же… Седина в голову – бес в ребро, – Шолохов повертел пустой стакан. – Не перебивай, мать твою! Так читал твои опусы. Ох, и горазд ты, шельмец, перетаскивать сексуальные приключения в пространство литературы. Втащить эротику в любое произведение вне зависимости от содержания – это надо уметь!

– Дык, у вас, Михаил Ляксаныч, тоже любовные сцены имеются.

– Опыт, братец, опыт, – засмущался мастер.

– Ага, а я по телевизору смотрел.

– Видел, что тут у вас по телевизору показывают. Кошмар! Министр культуры кто сейчас, Фурцева?

– Не, Екатерина Дашкова, – усмехнулся я. – Померла Фурцева. Давно уже. Сейчас – тоже баба какая-то, фамилию не помню… А на хрен она тебе нужна?

– Пожалуюсь на него в ЦК, – писатель мстительно прищурил глаза. – Одни бляди и евреи по телевизору. Где ансамбль «Березка», где Зыкина, где Тарапунька и Штепсель?

Я вздохнул и отвинтил у бутылки пробку. – Напиши, Ляксаныч, напиши… Может, в дурдом заберут.

– Тебя вперед заберут, эротоман престарелый.

– За это сейчас не берут. Наоборот, поощряется в демографических целях.

– А как поощряется, материально? – заинтересовался вдруг классик.

– Не, триппером, Михаил Александрович.

– Жаль, а то я недавно жил с одной библиотекаршей, может быть, и помощь бы какую оказали.

– Это у вас-то денег, нет? – изумился я. – Такие гонорары, такие тиражи!

– Определенно ты, Вася, мозги пропил! Для всех же я помер. Кто ж мне денег даст? Точно в дурдом заберут. Эх, беда! – Шолохов сокрушенно махнул рукой. – Наливай!

– Да уж, – я почесал затылок. – В любой ситуации необходима какая-то доля абсурда.

Мы выпили, формально закусив вчерашней килечкой в томате.

– Михаил Ляксаныч, а где Женя Петропавловский? Вроде ж вместе медали обмывали?

– А выгнал я его, – нобелевский лауреат сердито нахмурил лоб.

– Как выгнал, это ж мой кент? – видимо, в моем голосе появилась грозная интонация, так как собутыльник немного отодвинулся в сторону.

– Но, ты пойми, Вася, – Шолохов примирительно разлил водку по стаканам, – когда мы начали с девками «Ламбаду» танцевать, Петропавловский меня первым поставил.

– А второй кто был?

– Одна из проституток.

– Ну, Ляксаныч, это ж из-за уважения к тебе, – успокоился я.

– Если б уважали, то трех бы баб вызвали, – великий писатель никак не мог забыть обиду. – А то сами тут такое вытворяли, а на меня: «Иди, дед, спать».

– Зато книжки мои почитал, Михаил Александрович, – осклабился я.

– Не, ты точно у меня, Вялый, сегодня схлопочешь, – Шолохов угрожающе взял за горлышко пустую бутылку. – Книжки… Фабула копеешная, атмосфера и бытовые детали отсутствуют, характеров нет – одна стилизация. Текст плывет отдельно от действия, мотивация скрыта и туманна. Уж лучше, действительно, с бабами кувыркаться.

– Ляксаныч, давай Жене позвоним, пусть приедет и девчонок снова привезет. – Я взглянул на бутылку в его руке. – Троих.

Классик задумался. Размышлял он довольно долго.

– Знаешь, что я решил, Вася?

– Четырех баб?

– Тебе на пенсию через семь лет, а всё дуркуешь! – чувствовалось, что тональность его мысли несколько поменялась. – Солженицына хочу в гости пригласить. Ты не возражаешь?

Видимо, на несколько минут я потерял дар речи, поскольку вскоре Шолохов спросил:

– Ты что, Вася, его не любишь?

– Насколько я знаю, не любишь его ты, Михаил Ляксаныч.

– А ты откуда знаешь?

– Читал кое-что, – уклончиво ответил я.

– Ну, а с произведениями Исаича знаком?

– Когда-то все толстые журналы считали за честь опубликовать его произведения. В то время для любого интеллигента это были письмена, которые необходимо прочесть. Если вы, Михаил Ляксаныч, хотите знать мое мнение, то считаю, что разбор всякого автора, равно как и всякой книги, нелеп и бесцелен, ибо читателя, – меня, во всяком случае, – занимает не столь «авторское задание», а лишь отношение к нему автора. То есть, не что, а как.

– Какой же ты вывод сделал, интеллигент? – нобелевский лауреат ехидно ухмыльнулся.

Я сделал вид, что сарказма не заметил, более того, плеснул в стаканы еще по соточке.

– Думаю, что Солженицын унизил свой талант, который сумел показать в единственном своем гениальном произведении «Один день Ивана Денисовича», журнализмом и уж совершенно напрасно вообразил себя мыслителем, что нанесло непоправимый ущерб его остальным произведениям.

Судя по всему, ответ Шолохову понравился. Он лихо опрокинул в рот содержимое стакана и задорно крякнул.

– Такие слова у человека с низов! – писатель дружески похлопал меня по плечу. – Вообще-то никакой загадки в этом нет. Талант – это свыше! – чувствовалось, что он пьянеет. – Позвоню в Москву… Кто там сейчас председатель Союза писателей? Пусть тебя примут.

– Спасибо, Ляксаныч, но уже звонили. Приняли… – Я скромно опустил глаза.

– Ну, поздравляю, коллега, – Шолохов протянул мне руку. – А кто звонил, если не секрет?

– Наш славный кубанский комбайнер Степан Нечитайло, Герой России. Слышал про него?

– Та, вроде, слышал, – Михаил Александрович задумчиво почесал затылок. – А что это он за тебя хлопотал?

– Дык сосед он мой. Вместе выпиваем. Бывало, за ночь пару баллонов самогону «приговаривали».

– Ух, ты! – поразился классик. – Талантлив ты и внелитературно. А давай, Вася, его в гости позовем?

– Так его, Ляксаныч, или Солженицына? Ты ж учти, что еще и Петропавловский скоро похмеляться приедет. Где мы столько пойла наберем? – я замялся, не знаю, как сформулировать следующую фразу. – Михаил Александрович, Солженицын ведь… это… тоже умер.

Я еле успел увернуться от шолоховского кулака.

– Ну и дебил же ты, Вялый! Разве не слышал, что писатели не умирают?!

– Выходит, и я не умру?

– Это ты-то писатель? – донской летописец громко расхохотался.

– Ладно-ладно, я пошутил, – я потряс пустой бутылкой. – Так кого мы позовём Нечитайло или Солженицына? – повторил я вопрос.

Шолохов задумался. Он размял в пальцах «беломорину» и чиркнул спичкой. Воздух помещения наполнился едким табачным дымом. «Какой гадкий запах у папирос, если их табак не обогащён canabis sativa», – подумал я.

– Давай лучше Степана, а то снова подеремся.

– С кем, с Женькой что ли? – Я привстал из-за стола. – Ты, Ляксаныч, не обижайся, но друга я в обиду не дам. Еще раз увижу…

– При чем тут Женька! – перебил меня писатель. – Классный мужик… А вот с Александром Исаичем у нас случались недоразумения.

– Ну и кто кого? – во мне заговорил первобытный инстинкт.

– Всякое бывало, Вася, – донской казак отвел глаза.

У входной двери раздался звонок. Мы повернули головы.

– Может, Петропавловский баб уже привез, – я посмотрел на часы. – Вроде, рано еще.

– А ты уже звонил ему?

– Конечно, Михаил Ляксаныч. А чё тянуть?

Это действительно оказался Женя. Но без проституток. Он держал в руках две бутылки водки.

– Важнейшим из искусств является похмелье и способы выхода из него, – с порога заявил мой друг.

– Стало быть, предмет знает, – пробурчал Шолохов, однако, какой – литературу или пьянство – уточнять не стал. – Где девочки, журналюга?

– Я подумал, что сначала мы «подлечимся», – Петропавловский кивнул на бутылки, – поговорим о литературе, а потом и позвоним проституткам.

– Думать здесь буду я! – Михаила Александровича слегка качнуло.

– Ого! Да я смотрю, вы здесь уже не шибко и болеете, – Женя помог нобелевскому лауреату сесть на стул. – Когда успели?

– Долго ли… – Я кивнул на Шолохова. – Знаешь, что он придумал? Солженицына сюда позвать.

– А чё, классно! Давайте позовем, – журналист заметно оживился. Похоже, Женька был тоже осведомлён о писательском бессмертии.

– Как будто он на первом этаже живет! Как вы себе это представляете? – Не переживайте, коллеги. Я ему позвоню и скажу такое, о чем знаем только мы с ним, – классик громко икнул. – И он точно приедет.

– Звоните, конечно, Михаил Александрович, – Петропавловский понял, что запахло жареными фактами и сенсация у него практически в кармане.

Меня же эта история уже начинала всерьез беспокоить: приедет Солженицын, – в этом я уже почти не сомневался, – а вдруг они, в самом деле, подерутся? Опять шум, скандал, битые бутылки. Как всегда, соседи вызовут полицию… Доказывай потом – кто мои гости на самом деле.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.