Алина Ефремова
Ночь темна перед рассветом

Утро

Никто и не вспомнит день, когда Аня познакомилась с Викой, но это точно был конец лета. Сначала познакомились их дети, так, как обычно знакомятся дети. «Мама, это мой лучший друг, его зовут Сава», – сказала Викина дочь Влада после пяти минут игры с Савелием в песке. Мама Савелия, Аня, улыбнулась маме Влады, Вике, у них завязался разговор:

– Хороший песок завезли, – неуверенно произнесла Аня.

– О да, в этом году на районе везде хороший завозят, мы такой на дачу хотели, но дорого стоит даже за кило, а представляешь, сколько надо для целой песочницы? Этот песок называется «Артек», он белый, как на Мальдивах, правда? А то иной раз такой песок, будто прям в лесу вырыли, серый, знаешь, грязный, с камешками, – затараторила в ответ Вика. – Меня Вика зовут, давно вас на площадке вижу, вроде дети общаются, а мы никак не познакомимся, – она широко улыбнулась.

Высокая, статная, широкоплечая, с копной густых светлых волос, голубыми глазами и природным румянцем – настоящая русская красавица, из тех, что даже к старости остаются прекрасными.

– Очень приятно, Аня.

Аня много раз видела Вику на площадках, но как-то стеснялась завязать разговор. Вика была яркой, притягивающей к себе внимание, постоянно с кем-то громко болтающей, Аня всё не знала, как к ней подступиться, даже когда их дети начали играть вместе. Сама она была на голову ниже Вики, рядом с ней, казалось, могла абсолютно потеряться: худощавая, остроносая, миниатюрная, с тускло-серыми глазами и тёмно-русыми волосами, которые она всю жизнь называла «серыми», и подкрашивала то в каштан, то в чёрный.

Неожиданно для Ани Вика без всяких жеманств, широко улыбнувшись, сразу завела беседу, и от этого стало так легко и приятно, совершенно стёрлись границы, которые неизбежно отделяют двух малознакомых людей. Почувствовалось какое-то равенство, будто они стояли на одной ступени: две молодые мамочки, с малышами одинакового возраста, из одного двора; правда, Влада всегда была одета с иголочки, ездила на самой дорогой коляске, головка украшена сложными причёсками и красивыми бантиками пастельных тонов, а Анин муж, Антон, был человеком весьма прижимистым, постоянно повторяющим фразу «ребёнку это ни к чему», – хоть деньги у них и водились, строго подсчитывались и контролировались траты жены на себя и на сына.

– Класс, приятно, а вашему сколько?

– Вот два будет в феврале…

– А нашей вот уже два, но она просто очень хорошо разговаривает, уже фразами, поэтому обычно больше дают.

– Да, я заметила, и правда хорошо говорит.

– Мы ездили к одному нейропсихологу, у неё очень известный блог, Паленская, может, слышала? Ну не суть, в общем, ещё в год ездили, она такую классную консультацию провела, очень много рассказала про сон, про питание, развитие, дала комплекс упражнений, мы по нему занимались, мне кажется, это повлияло, хотя, может, и гены, мама Вовки, моего мужа, ты ещё с ним познакомишься, постоянно хвалится, что он в полтора уже стихи рассказывал. В общем, я тебе вышлю её блог, тебя как в инстаграме найти?

Аня нехотя дала ей свою страницу, которую она почти не вела: свадьба, море, роды, годик сына, с десяток фотографий памятных событий, смотрящихся уныло на фоне Викиных пяти тысяч подписчиков. Аня сразу получила ссылку на блог, заглянула, подумав, что неплохо было бы воспользоваться, Сава не говорил даже «папа» и «мама», только недавно пошёл, был очень маленьким и, казалось, отставал от других детей.

– В общем, если понадобится, я дам тебе прямой контакт, если писать на этот номер, приём будет стоить дешевле.

– Эм, дорого, наверное?

– Ну как, смотри, я ходила на её семинары – по три часа три дня подряд – это стоило пятнадцать тысяч, там тоже много информации, но, скажем, общего характера, а личный приём – это уже, конечно, непосредственная работа с твоим ребёнком… мне кажется, Савелию было бы очень кстати, – Вика оценивающе глянула на песочницу, в которой копошились дети, – такой приём десять тысяч, но это того стоит.

– Ой, очень дорого, муж, конечно, вряд ли согласится… но спасибо!

Вика с Аней поболтали о том о сём, разошлись; на следующий день снова встретились у этой же песочницы; через день увиделись на соседней площадке, выяснили, что в сентябре, всего через пару недель, их дети идут в один сад, обменялись телефонами. В этот торжественный день встретились в 7.40 на углу садика с двумя испуганными малышами, которые держали в руках букеты размером с них самих. Савелий с Владой шли за ручки, мамы кружили рядом с телефонами, непрерывно снимая всё на фото и видео.

Дверь группы неполного дня детского сада закрылась за спинами детей, мамы, взволнованные, с тяжёлым чувством первой разлуки в сердцах, пошли пить кофе в местную кфейню.

– Так стрёмно, правда? Кажется, мы волновались больше них! – сказала Вика, пригубив чашечку миндального латте.

Аня заказала фильтр-кофе, круассан с лососем и сидела в ожидании своего бодрящего напитка:

– Да, очень переживаю. Если они заплачут, нам же позвонят?

– Надеюсь, нет, – Вика нервно хихикнула. – Ты во сколько своего забирать будешь?

– Блин, не знаю, а во сколько сказали?

– Можно сразу в двенадцать, но психологи советуют начинать постепенно, ребёнок должен привыкнуть. Пока они воспринимают сад больше как игровую комнату, ещё не понимают, что теперь будут там оставаться до обеда. Хотя, может, мы и не будем… посмотрим, как Владушке садик, если не понравится, я решила, что ходить не будем, зачем травмировать психику ребёнка, можно пойти попозже, в два с половиной или три, уже в младшую группу.

– Да, наверное, ты права… Так во сколько мы?..

– Я думаю, нужно через час забирать.

– Ну давай через час…

Так завязалась не то чтобы дружба, скорее приятное знакомство, приятельство. Вика знала весь район – и её тоже. Она со всеми была в хороших отношениях, помнила не только всех детей по именам, но и чем они переболели за все годы, кто на какие кружки ходит, кто где отдыхал, кто что любит.

Вика была полностью погружена в материнство, о чём ни спроси, она знала совершенно всё: где и в каком магазине начинаются скидки, чтобы весной купить одежду на следующую зиму; где лучше купить конструктор, а где велосипед; знала всё про прививки, лекарства, вирусы; у неё были контакты «хороших врачей» всех направлений во всех больницах; на любой вопрос, касательно детей, отвечала: «О, вот у моей подруги/знакомой/сестры было точно так же, сейчас расскажу…»

Вика была полезной и очень приятной знакомой; во всех спорах относительно детей (о боги, пожалуй, самые жаркие споры) никогда не продавливала свою точку зрения, не скатывалась в агрессию, ловко находила компромисс. Стоило градусу материнской беседы повыситься, тут же говорила: «Ну конечно, лучше мамы никто не чувствует, как надо!» Это было приятно. Она не лезла в личную жизнь, но и не рассказывала о своей. В минуты уныния Вика искренне помогала сочувствием и советом. С ней можно было обсудить новинки кино, ютюба, политической и социальной жизни страны.

Она чутко относилась к своей дочери, бесконечно читала различных психологов, проходила курсы материнства, водила Владу к самым передовым специалистам Москвы на «развивашки»; казалось, Вика так же чутко относилась ко всем вокруг себя, предлагая помощь, даже если самой было тяжело; всегда помогала советом, если просили; всегда ласково обращалась к детям других женщин.

Спустя год Аня поразилась, что на день рождения Влады мама Вика заботливо упаковала небольшие подарочки всем приглашённым деткам и положила их в подарочные пакетики с надписью «день рождения Влады» вместе с бутылочками воды, которые были как нельзя кстати на детском празднике.

Аня была совсем другой. За два года материнства она ни с кем не познакомилась. Иногда, встречая одни и те же лица на площадке, она здоровалась и перекидывалась дежурными фразами, но дальше почему-то не заходило. Постоянно смотрела на компании мам, беспечно болтающих, пока их дети резвятся вокруг, и всегда им немного завидовала, не понимая, что с ней не так.

Ладно, когда катаешь коляску, познакомиться не так уж и просто: ты же постоянно ходишь, не будешь же бежать за какой-то мамой с криком «постойте, давайте поболтаем», хотя, конечно, можно было завязать беседу в очереди у кофейной палатки в парке; вроде таких моментов было с десяток, но каждый раз Аня смущённо отводила взгляд, а если кто-то с ней заговаривал, почему-то отвечала дежурными фразами, словно нехотя, отбивая у случайной собеседницы желание продолжать общение.

Когда дети подросли, подходящих для знакомства моментов стало намного больше, и вроде бы Аня правда старалась быть приветливой и милой, но почему-то дальше пары фраз не заходило. Не то чтобы это её сильно огорчало, нет, просто в душе всегда теплилась надежда, что она найдёт в этом, новом для себя районе если не подруг, то хотя бы знакомых.

Вика стала её проводником в чудесный мир какого-то будто общего материнства, женской дружбы, даже «сестринства», в котором каждая мама могла найти поддержку, отдушину, жилетку, чтобы поплакаться, и товарища – посмеяться. «Это Света и Эля, это Инна и Макс, это Платон и его мама Даша и папа Лёша», – бесконечно знакомила она Аню с родителями и детьми района.

«Голова кругом, и как я всех запомню?» – удивлялась Аня, а через пару дней завела заметку в телефоне «Дети и их родители», куда записывала все имена, а напротив – номера телефонов и какие-то опознавательные знаки, например, «рыжая макушка, красные шорты, познакомились на фонтане».

Когда её приветствовал кто-то из новых знакомых, начиная с ней вечную беспечную болтовню, Аня улучала момент, чтобы заглянуть в заметку. «А, точно, это же Даша и Лёша, ой, у неё ещё второй ребёнок старший, надо спросить, как его зовут, и не забыть записать», – думала она.

***

Сквер на улице Симонян. Почти два года Аня проносилась мимо него, Савик был пристёгнут в коляске, чтобы не выскочил на ходу при виде детских площадок; они шли в ближайший парк и терялись в тени его древних дубов или в соседний лес и гуляли меж сосен, источающих пряный аромат зноя летом и опавших запревающих в снегу иголок зимой.

Они кормили белок, кидали камешки в пруд, катались на парковых каруселях, иногда брали машину у папы и уезжали гулять в дальние московские парки… Сколько же парков было в Москве и какие красивые они стали в последние годы! Ане казалось, что начни она гулять в сквере рядом с домом, её и без того ограниченная жизнь, полностью подстроенная под маленького человека, окончательно замкнётся в петле бесконечных одинаковых дней.

После знакомства с Викой оказалось, что сквер – это целая жизнь. Микросоциум, весёлое местечко, постоянно бурлящее жизнью. Тут ведутся бесконечные вереницы разговоров; играют и дерутся дети до самой ночи; рождаются их младшие братья и сёстры; встречаются вечерами и перекидываются парой слов добрые знакомые; проходятся перед сном с новорождённым в коляске; занимаются спортом на турниках или грызут семечки под пивко на лавочках.

Тут в магазине аквариум с мутной водой и полудохлыми карпами, на которых пацанята глядят каждый день как на какое-то чудо, забравшись на забор. Раньше у неё был только Савелий, а теперь Макс, Матвей, Марк, Кузя, Влада, Ника, Анечка; все такие смешные и родные. «Как из чудесных детей получаются такие отвратительные взрослые?» – недоумевала мама Аня, глядя на какую-нибудь хамоватую кассиршу в «Пятёрочке» или пропойцу, топающего с авоськой от скамейки к скамейке в поиске собутыльников. «Они такие чистые, светлые, волшебные, вот бы подольше такими оставались!»

Тут узбекский магазин с лавашом, хачапури да орехами с сухофруктами, которые дети делили между собой: оторвёшь горячий кусочек хачапури, обжигающий пальцы через тонкий целлофановый пакет, а за ним тянется ниточка сыра, забавно повисая на детском подбородке.

Зимой сквер залит ледяным ярким светом, на котором всё искрится и сверкает, летом он укрывает от зноя сенью раскидистых деревьев, осенью усеян пёстрым ковром опавшего клёна, а весной кружит голову пением прилетевших птиц, напавших на подготовленные детьми кормушки и скворечники.

Здесь «Пятёрочка», почта, банкомат. Тут медленно прохаживаются старушки, кудахча: «Ох, какие славные детки, какие малыши, как я люблю деток!» Так пересекаются жизни: очень старая и совсем новая, незнакомые друг с другом жизни, становящиеся чем-то единым на этой тропинке.

Два с половиной года они с мужем Антоном жили здесь, но Аня никогда не знала района: дорога до парка, дорога до метро, дорога до магазина. Она терялась во дворах, и так интересно было знакомиться с людьми, которые выросли тут и рассказывали о временах, когда этот район был совсем другим: заброшенным, усеянным ветхими пятиэтажками, разбитым и тёмным; самая окраина города, за десятилетия ставшая одним из самых дорогих и комфортных для жизни мест.

Два с половиной года прошло, и для Ани началась новая история – про какую-то старую, словно забытую Москву времён её бабушки и тихих рассказов о том, как она была молодой; с соседями общались всем домом, отмечали вместе все праздники, ходили в походы, подменяли друг друга в очередях за молоком и колбасой. Сейчас ведь все привыкли, что Москва – это город, где соседи не знают ни лиц, ни имён друг друга, а тут вдруг сквер на улице Симонян, со своим добрососедством и простой человеческой жизнью, которую хочется воспевать, радоваться каждому её дню.

Это была новая для Ани история про походы в гости, про детские праздники, про совместное празднование Нового года, празднование лета, новой жизни их маленьких детей. Про их с девочками планы и разговоры: как они будут меняться, выходить из декретов, разводиться и снова выходить замуж, как дети будут взрослеть, влюбляться, пропадать во дворах и избегать сквера на улице Симонян, чтобы не попасться на глаза с сигаретой в зубах очередной «подруге своей мамы». Аня полюбила этот сквер с его обитателями, полюбила мам как подруг, а их детей – как своих собственных.

Так, улица Симонян, которую прежде можно было назвать «каменными джунглями», – вся утыканная неказистыми многоэтажками начала двухтысячных да величавыми новостройками со стеклянными окнами «в пол» в районе, который никогда ей не нравился (до замужества Аня жила на красивой исторической Фрунзенской и всегда мечтала вернуться обратно, но они переехали в квартиру погибшей бабушки мужа), – эта улица стала для неё центром города, сквер – центром улицы, а они с детьми – центральным персонажами этой городской пьесы.

Аня всегда пробегала мимо сквера, а теперь так рада была его месту в своей жизни, перед сном, улыбаясь, желала, чтобы всё так и оставалось, особенно когда в их общем с девочками чате WhatsApp кто-то писал: «Знаете, девочки, я вас так люблю, правда, и так благодарна, что мы все с вами знакомы и наши детки так дружат».

***

Никто не помнит день, когда они познакомились: он пошёл гулять с дочерью и она вышла с сыном. Савелий и Влада бегали на площадке, их родители поздоровались, представились, обменялись парой дежурных фраз и разошлись.

Муж Вики – Вова: приятный в общении, очень просто одетый, коренастый парень, на пару лет старше жены. Кучерявые чёрные волосы, сутулость, белоснежные зубы и широкая искренняя улыбка – внешне он был абсолютной противоположностью жены, но с первых минут общения становилось понятно, почему они сошлись: Вова сразу располагал к себе, смешно шутил, рядом с ним сразу возникало чувство, будто вы давно и близко знакомы, сразу улетучивалось стеснение, которое возникало у Ани при общении с незнакомыми мужчинами. Он был словно её старым одноклассником, другом детства, парнем из соседнего подъезда, с которым ты когда-то прошёл огонь и воду, лазая по чердакам, бегая на перегонки по тепловым трубам и прыгая с тарзанки в местный маленький пруд, в котором когда-то купались все подряд, а теперь детям не разрешают даже подойти близко.

Так они начали общаться. Антон, муж Ани, никогда не гулял с ней и ребёнком, а Вова всегда брал на себя малышку Владу, когда возвращался с работы; часто ребята гуляли и все вместе, к ним присоединялись другие родители, много заботливых молодых вовлечённых отцов, смотря на которых Анино сердце наполнялось радостью за поколение новых людей и в то же время горечью за то, что муж не разделяет с ней стремительно ускользающие моменты Савиной нежной и трепетной детскости.

Между Вовой и Викой сохранилась едва уловимая, но искренняя нежность, такая бытовая, привычная, семейная, но живая и цветущая, словно они, несмотря на годы вместе, быт, ребёнка, всё ещё были влюблены друг в друга, хоть и привыкли к этому. На секунду они останавливались, чтобы обменяться коротким поцелуем в щёку, он запускал пятерню крепких пальцев в густые светлые волосы своей жены, притягивал её к себе и целовал в макушку, она трепала его мальчишеские кудри и обнимала за плечи. В этих жестах было что-то очень сокровенное и одновременно простое, братско-сестринское, нежели супружеское, но при этом очень юное, словно они сами были подростками.

А может, так и было, может, молодость – это не только время до двадцати пяти, до детей, до работы, до обязательств, может быть, это и правда просто состояние души, которое человек способен пронести через годы? Аня смотрела на них и радовалась, ей казалось, что и четверть века спустя они, уже с почтенной сединой в волосах, будут точно так же звонко смеяться, улыбаться во весь рот, громко рассказывать смешные истории и ловить стремительных внуков, чтобы поцеловать и отпустить в их шумную суетную жизнь, где приключения в каждом сугробе, каждой луже, горке опавших листьев, в запутанных летних тенях деревьев, через которые можно прыгать как через опасные расщелины.

Вика рассказывала, что они с Вовой неразлучны с начальной школы:

– Я и не помню себя без него… с первого класса мы сидели за одной партой, сначала по-детски дружили, а уже классе в шестом начали встречаться, потом расходились раза три и окончательно сошлись уже на втором курсе университета. Я уже и не помню всех подробностей наших отношений, мы ещё так молоды, но, кажется, столько не живут, – со смехом рассказывала она как-то раз Ане. – Мы были детьми, а теперь у нас ребёнок, и очень хотим ещё мальчика, жизнь, конечно, удивительная штука!

– И правда удивительная! – искренне восхитилась Аня. – У нас всё совсем по-другому, мы познакомились шесть лет назад, начали встречаться, Антоша сразу захотел детей, но я ещё училась в университете, хотела поработать хотя бы пару лет, да и жить нам было негде, пока жива была его бабушка, мы жили с его родителями, не хотелось строить семью в чужом доме…

– Конечно, не хотелось, мы сразу после школы съехали, сначала снимали комнату, потом однушку, потом купили нашу квартиру, но всё в рамках этого района, Вовкины родители живут в доме у парка, знаешь, где ателье и «ВкусВилл», поэтому нам легко иногда оставить с ними Владу и провести время вдвоём, – перебила её Вика. – Прости, прости, ну рассказывай.

– Ну-у-у, собственно, так и было, он всё равно настаивал на ребёнке, он же меня старше на семь лет, он хотел уже семью. Мне пришлось согласиться, но у нас несколько лет не получалось, был тяжёлый период, он обвинял меня в том, что со мной что-то не так, анализы, доктора, лечение, кажется, я занималась не своей жизнью, а пыталась создать чужую.

– Блин, прости, но, может, проблема была в нём, а не в тебе?

– Да кто его знает… в чём. Когда умерла бабушка, мы год сдавали эту квартиру и откладывали деньги, а потом их же вложили в ремонт и переехали, и в первый же месяц я забеременела Савушкой. Знаешь, мне кажется, просто до этого было не время для детей, может, я переживала из-за его родителей, может, просто не хотела, я не знаю…

– Да уж, судьба, не иначе. Всем руководит судьба. А кем работает твой муж?

– Ой, – Аня явно смутилась, – ну-у-у, как бы тебе сказать… он политик…

– Чиновник?

– Нет, не совсем, по образованию он юрист, работает в штабе Калинина.

– Калинина?! – брови Вики поползли вверх.

– Ну да. Он юрист там. Главный юрист.

– Ого, это интересно. Ну ладно, слушай, пошли за детьми уже…

***

Сава и Влада родились в хорошем московском районе: раньше вокруг были сплошные пятиэтажки и парк, в который никто не заходил, потому что каждый год милиция находила там парочку трупов, теперь же сплошные новостройки, в парк приезжают семьи со всех концов города: кататься на лодках по красивому пруду с островком, на сверкающих огнями шумных аттракционах, есть сладкую вату и солёную кукурузу, обедать в кафешках, разбросанных по всей территории.

Раньше сквер на улице Симонян к концу лета зарастал бурьяном, а на лавочках денно и нощно дежурили пьянчуги, словно приросшие к этим лавочкам. Тускло горели несколько фонарей, отвоёвывавшие у ночи круглые островки света. Все местные с восходом луны сторонились этого сквера. Теперь же всё было как с картинки, даже поверить сложно: разбитый асфальт сменился на дежурную плитку, снесены были низкие, чугунные, извечно грязные заборчики, заменены все лавки, урны, фонари и детские площадки, а возглавлял сквер красивый фонтан, по ночам освещаемый разноцветными огнями, – любимое место летних игр всей местной детворы.

Раньше у шоссе был продуктовый рынок и старое предприятие со ржавой трубой, коптящей небо, а теперь – элитный жилой комплекс. Вова помнил район настоящим, Аня увидела только новое его лицо, об этом они и разговорились как-то раз одним промозглым ноябрьским вечером.

Морось будто застыла в воздухе, пробирая влажной прохладой до самых костей, дети сходили с ума, то гоняя мяч, то играя в догонялки на площадке, счастливые, разгорячённые, по уши в грязи, – они никогда не замечали погоды, одинаково радуясь и туману, и лужам, и снегу, и палящему зною. Компания из нескольких родителей стояла, наблюдая за всем этим весельем, все оживлённо что-то обсуждали, смялись, периодически принимали участие в играх с детьми.

– Да ты что! Подумать не могла, что здесь всё так было!

– Да, представляешь? А видела подземную парковку у семнадцатого дома? Там, где табачный магазин и «Инвитро»?

– Да, видела вроде.

– Ну не суть, там рядом ещё детская площадка есть. Так вот, мало кто знает, но когда-то давно на её месте был храм, точнее, там история какая, смотри. Храм этот был построен ещё при царской власти, тут село какое-то было, и вот то ли в честь победы в Первой мировой, то ли ещё какая дата была, я уже не помню, построили храм. Потом Советы всё это дело прикрыли, и в стенах храма учредили музыкальную школу, но когда всё пришло в упадок и школа закрылась – вокруг понаставили каких-то гаражей, всё тупо заросло. Он уже и на храм-то не был похож, выкрашен зелёной краской, только формой отдалённо храм и напоминал: два помещения буквой «Т» да остатки невысокой колокольни, почти полностью разрушенной, – стенки одни торчат полые. В общем, когда эти дома вокруг строили, в начале двухтысячных, решили его снести, и православный народ стоял тут с плакатами, кидался под бульдозер. Да ты не бойся, – усмехнулся он, – никто не погиб, снесли его и парковку сделали. Я много местных ребят знаю, но половина даже не помнит это здание, а кто помнит – не верит, что это храм был. Так, говорят, барак какой-то стоял – и всё, но это точно так было, мне эту историю дед ещё рассказывал… когда сносили, он как раз и хотел его снести, он атеистом был, коммунистом, но это уже другая история. В общем, кореш мой живёт как раз в этом доме, и окна его выходят на парковку, там, прикинь, иногда люди забираются на крышу и молятся, – рассмеялся Вова. – Говорит: «Смотрю из окна, а там чувак бородатый крестится. А потом ещё один приходит – и так на все праздники церковные». Представляешь? – закончил Вова и улыбнулся во все свои тридцать два зуба.

– Интересная история, слушай, кто бы мог подумать.

– Ага!

Только он хотел ещё что-то сказать, как к нему подбежала дочка:

– Папа, папа, папуля, поиграй со мной, побегай с нами!

– Ну ладно, дочь, давай! – весело отозвался Вова… и вдруг как зарычит нечеловеческим рыком так, что вся детвора завизжала и бросилась врассыпную.

Аня рассмеялась. Вова подключил ещё папу Марка, и вместе они гоняли детей ещё минут сорок, пока все родители, окончательно околев, не решили пойти в сторону дома через сквер.

Туман осел на землю, стало совсем уже морозно, изо рта шёл густой пар. Дети бежали и ехали на самокатах впереди, а компания родителей шла за ними.

– Ты такой хороший отец, Вов! – искренне восхитилась Аня.

– Ха, я просто рано прихожу домой, – отшутился Вова, махнув рукой, – а Антон твой, что, совсем поздно приходит?

– Да, к сожалению, сейчас очень много работы.

– Ну да, понимаю, как завалят! Ну ладно, спокойно ночи вам, – он окрикнул всю толпу, они с Владой помахали руками, прощаясь, и ушли в сторону дома.

***

Антон, муж Ани, был высоким, статным, лысеющим, довольно молодым мужчиной с греческими корнями: прекрасное атлетическое телосложение и природная гордость – две главенствующие черты его народа. Требовательный к себе и к окружающим, больше всего беспокоящийся о двух вещах – своём положении в обществе и справедливости.

Он родился и вырос в центре города, учился в престижной школе, блестяще окончил Московский государственный университет; когда перед молодым человеком встал выбор дальнейшей карьеры – был крайне обеспокоен тем, чтобы не запятнать свою репутацию связью как с неподобающими его амбициям конторами, так и с государственными корпорациями и любыми другими юридическими лицами, связанными с власть имущими.

«Антонис, ты – настоящий эллин, а главное для нас, эллинов, – это свобода и демократия, мы принесли её в мир и должны стоять за неё до конца», – напутствовал маленькому Антоше дед Афанасий, до самой смерти до смешного кудрявый старик с живым не по годам, острым умом. Антон любил дедушку и обещал ему не изменять принципам великой Эллады.

В Москве их времени – гигантском разросшемся мегаполисе – вариантов для таких принципов оставалось немного. Антон, яро поддерживающий оппозиционные настроения, подал заявку в Общество борьбы за право, начав там сначала помощником юриста, потом став непосредственно юристом, а спустя пять лет достиг должности главного юриста организации, за это время разросшейся на всю страну, возглавляемой Калининым – человеком, чьё имя гремело на весь интернет как имя главного борца за справедливость, равенство и свободу слова.

В ОБП просто так не попадают, туда приходят только идейные молодые активные люди, готовые жертвовать всем – семьёй, временем, молодостью, здоровьем, свободой – ради правого дела за сущие копейки. Лишь став главным юристом, Антон смог позволить достойную жизнь без родительский помощи себе и своей молодой супруге. Поначалу он, мальчик, выросший на Арбате, был в тихом ужасе от нового района и квартиры, доставшейся ему от двоюродной прабабки Софы, у которой никогда не было детей, единственным наследником являлся он – любимый внук её родного брата – деда Афанасия.

Мальчиком, приезжая к ней в гости, Антон наблюдал, как, с каждой минутой удаляясь от родного и понятного ему района Старого Арбата, город растёт ввысь, сереет и нависает над человеком, втаптывая его в землю. Это подавляло его, а самым ужасным впечатлением, увенчивающим это детское понимание жизни, была коптящая небо ржавая труба старого бумажного завода, видневшаяся из бабкиного окна.

В революцию родители бабушки лишились своего загородного поместья и были переселены в коммуналки на окраине города, потом прадед Антона умудрился по связям Греческого московского общества получить неплохую должность профессора в МГУ, чудом избежал репрессий, выбил квартиру в сталинке на улице Строителей, удачно выдал дочь замуж и умер в один год со своей женой, прабабкой Антона. Никто из них так и не узнал, что брак родной дочери не принёс счастья. Оставшись одна в девяностые, она заложила квартиру в сомнительный банк, купила небольшую квартирку в строящемся доме на окраине города; несмотря на то, что была ещё достаточно молодой женщиной, переехала коротать остаток дней в одиночестве и отчуждении от остальной семьи. Всю жизнь существующая на средства с квартиры и содержание сначала деда, а потом отца Антониса, обещала именно внуку оставить свою квартиру после смерти, что, собственно, и сделала, и как бы Антонис ни плевался, как бы ни пытался остаться с женой в просторной родительской квартире, его родители, сразу после смерти бабушки Софы, сами намекнули ему, что пора уже создавать полноценную ячейку общества, но делать это явно лучше не под их крышей.

– Да тут не такая уж и дыра… – медленно произнёс Антон во время их первой прогулки по району.

Всё выглядело совсем не так, как на картинках из детства, застывших в его памяти.

– Я же говорила тебе! Этот район считается очень хорошим!

– Пф-ф, да что тут хорошего, перестань, всё равно кудыкина гора, до центра едем час!

– Антон, ну зато своё, отдельно.

– Слушай, ты только этого и хотела, лишь бы не быть с моей мамой.

– Антош, ну сколько мы это уже обсуждали!

– Обсуждали, обсуждали, сына давай мне роди сначала, потом будем разговаривать. Поймёшь тогда меня.

Антон жену выбирал себе обстоятельно и вдумчиво. Девушки со школы увивались за ним, он воспринимал это как должное, привык быть обожаемым везде и всеми, поэтому жена ему нужна была не та, к которой больше всего ляжет сердце, а именно «подходящая» под определённые требования. Избранница должна:

1) 

иметь семью обязательно полную, приличную, образованную, не бедную, исконно московскую («семья – это самое важное в жизни человека» – искренне считал он);

2) 

жить в пределах Садового кольца;

3) 

иметь образование высшее, работать, к чему-то стремиться;

4) 

быть здоровой (Антон с юности понимал, как это важно для рождения себе наследника);

5) 

не отличаться особенной красотой, но выглядеть миловидно; красавицы любят только себя, а ему нужно, чтобы любили его;

6) 

быть хозяйственной; быт – дело женское, мужчина никакого участия в нём принимать не должен, лишь помогать на своё усмотрение;

7) 

не иметь вредных привычек; нет ничего ужасней вида курящей или пьющей женщины;

8) 

совпадать с ним по взглядам на политику (это относится и к семье будущей жены).

Как человек, любящий всё систематизировать, он даже записал эти пункты и, знакомясь с очередной претенденткой, безжалостно вычёркивал её за несоответствие хотя бы одному из них.

Аня же была девушкой совершенно простой: интеллигентная, небогатая, но приличная семья, весь ресурс которой был положен на взращивание дочери. Мама и папа её были журналистами, работающими на крупное интернет-издательство. Либералы до мозга костей, походники, рокеры, они совершенно не соответствовали представлениям Антона о родителях будущей жены, но он пошёл на эту уступку, увидев их красивую старую квартиру с видом на Москву-реку и обсудив с ними в первый же вечер политическую повестку.

Аня росла бунтаркой, диким полевым цветком, это и привлекло Антона, но неизбежно зародило в нём желание и азарт сделать из неё садовую розу. Она закончила журфак, грезила карьерой политического обозревателя, не пропускала ни одного митинга, и её будущей муж, напрямую относившийся к тем, за кем она мечтала следовать, сразу стал для неё чем-то вроде кумира. Она полюбила Антона всецело и беззаветно, с полной готовностью слепо следовать его идеалам. Антона полюбили Анины родители, он казался им наилучшим вариантом, родители Антона приняли Аню, она была скромной и аккуратной, – в общем, все звёзды сошлись удачно для будущего брака молодых людей.

Однако, когда первая волна полнейшего очарования человеком прошла, она стала постоянно натыкаться на камни их несоответствия, а точнее, на его требование: «Соответствуй!» Не до конца понимая, чему и почему она должна соответствовать, но слыша это слово чаще всего, в ней то поднималась былая волна противостояния любым рамкам, то затишье святой веры, что он прав и она должна быть «за» мужем.

С Антоном она и правда изменилась: стала более женственно одеваться, тише смеяться, меньше говорить. Будучи светом от природы, она стала будто его тенью, с тайным стремлением отстоять своё право светить так же ярко, как и супруг, которое он всячески подавлял.

– У нас нет ребёнка, потому что ты его не хочешь!

– Да, я хочу сделать себе хоть какое-то имя, прежде чем исчезнуть в декрете!

– Да какое имя, таких «талантливых» журналистов, как ты, – полным-полно, а годы уходят, чем раньше ты родишь, тем лучше!

– Будто это от меня зависит, почему ты всё время будто винишь меня!

– Ну ты же не можешь забеременеть!

Аня хотела было возразить: «Это ты не можешь зачать!» – но осеклась, зная, в какое бешенство это его приведёт. Он весь побагровеет, даже его залысины, начнёт кричать оскорбления, она не сможет сдержаться и начнёт кричать в ответ, они оба окончательно выйдут из себя и наговорят такого, о чём потом будут жалеть. И Аня проглотила его реплику… губы дрогнули, она развернулась и вышла из их комнаты на кухню, где свекровь, скорее всего услышав весь разговор, наверняка уже сидит с каменным лицом, олицетворяющим полную поддержку сына.

***

Иногда ей казалось, что они слишком разные. По-настоящему едины они были в горячей политической полемике с друзьями, во время судебных заседаний, в которых он участвовал, а она приходила слушателем, и на митингах. Однажды на одном из них его даже повязали вместе с Калининым, грубо запихнули в автозак и посадили на трое суток. Это были самые тяжёлые и самые счастливые трое суток их брака, она чувствовала себя настоящей женой декабриста и просто сгорала от страха, тоски, восхищения и нежной любви к своему мужу.

Там, на сцене перед толпой в несколько сотен тысяч человек, держащих плакаты, транспаранты, флаги, скандирующих кричалки в поддержку стоящих на этой сцене, будучи даже не первым лицом, не главным персонажем, а тенью, второй рукой, – человек всё равно чувствует себя героем сегодняшнего дня. В этом действе много азарта, смелости, веры, воодушевления, совершенного внутреннего ликования. Кулаки взлетают вверх, сотни улыбок смешиваются в одно общее настроение.

Антон любил заходить на площадь с самого дальнего от сцены конца, как обычный митингующий, через кордоны полиции, рамки. Заходишь, толпа ощущается не сразу, сначала люди разрозненно бредут в сторону центра, стремятся примкнуть к массе, слиться с толпой. Кто-то побаивается и стоит в стороне, кто-то целенаправленно лезет в самую гущу, стремясь оказаться в центре событий.

Антон лезет через людей, протискиваясь, кожей ощущая их присутствие, поддержку, чтобы наконец взобраться на сцену и, триумфально окинув взглядом всех стоящих под ней, гордо подняв голову, за руку поздороваться с Калининым.

Редкие люди в толпе его узнают, что-то говорят, ободряюще похлопывают по плечу, задают вопросы. Он участливо останавливается и каждому уделяет время, хотя стоит признаться, что это случается нечасто, поэтому этими моментами Антон особенно дорожит. «Однажды все будут знать, кто я, – размышляет он ночью после митинга, – может быть, мы учредим министерство права… и я буду министром, а может быть, я буду судить этих собак-судей, продавших свою честь!» Он сладко улыбался в подушку, как маленький мальчик, мечтающий о новом роботе. Антону так нравилось крутить в голове кадры своей славы, почёта, торжества! Он делал это каждый вечер перед сном, пока сознание не начинало путаться, прерываться бредовыми мыслями и воспоминаниями дня, а слюна – непроизвольно течь на подушку… и тогда засыпающий понимал, что пора просто отдаться забвению.

Иногда Антона звали дать интервью на небольшие политические ютюб-каналы, потихоньку вытесняющие телевидение из ума масс. В ночь после одного из интервью он прокручивал в голове сказанное, критически разбирая свои ошибки, гадая, что войдёт в монтаж, сокрушаясь, что не сказал чего-то важного, и придумывая, что нужно было сказать. Так и не смог заснуть до самого утра, беспокоясь о том, как будет выглядеть в кадре и что подумают люди, а утром, разбитый и злой, поплёлся в московских пробках в главный офис ОБП.

Часто Антон представлял себя на месте Калинина. «Хватило бы сил, смелости, знаний, упорства бороться так же, как он?» – спрашивал себя. За эти годы, что Антон являлся его соратником, произошло многое. Юрий Калинин был на пике популярности, выдвигался в губернаторы Пермского края, терпел крах, баллотировался в президенты, совершал ошибки, терял поддержку людей, сидел в тюрьме несколько месяцев.

Его избивал ОМОН, на него покушались, за ним следили, его обвиняли в предвзятости, популизме, в том, что он марионетка Запада, подставной оппозиционер, что он оружие во внутренних кулуарных войнах. Его ловили на вранье, лицемерии, но и признавали его смелость, преданность делу, отмечали, что соратники идут с ним с самого начала движения «Организация борьбы за право».

Антон пришёл в движение как раз молодым амбициозным и перспективным юристом, готовым пожертвовать многим в борьбе за защиту прав своих соотечественников. Его глаза горели, он был полон вдохновения, идей, героизма, а главное – Антон готов был ради имени вкалывать денно и нощно за малые деньги. Организация часто теряла людей: работы было слишком много, а средств поначалу – слишком мало, поэтому большинство сотрудников работало на чистом энтузиазме.

– Ань, это какой-то океан, ей-богу, океан беспредела и бесправия. Не знаем, за что взяться, куда ни плюнь – везде какой-то мрак, всем хочется помочь, хочется вырасти в мощную альтернативную структуру, которая действительно бы спасала тех немногих, осмелившихся идти против системы, но иногда мне кажется, что я просто не вывезу…

– Антош, я представляю, но знай – я всегда буду тебя поддерживать, вы делаете правое дело, мы победим.

«Мы победим» – кто были эти мы? В какой момент каждый начал делить окружающее общество на своих и чужих? Для Ани и Антона «мы» – были все несогласные, все пострадавшие от режима, все сочувствующие, а ещё все те, кто даже не подозревал о том, что страдает: одинокие старушки в разваливающихся избах, люди в гниющих бараках времён раннего Союза, кишащих крысами и отапливаемых дровами, – все угнетённые и униженные, не ведающие, что их угнетают и унижают.

– Почему они молчат, Антон? Их жизнь ужасна, полна тягот, лишений, ведь не мы в сытой Москве страдаем, но почему-то мы молчим, а они – нет.

– Послушай, есть одно неимоверно важное условие для создания гражданского общества – наличие среднего класса. Люди не выйдут на протест, их не беспокоит несправедливость и беззаконие, пока они озабочены вопросами выживания. Пока не закрыты их базовые потребности. Не смей винить их в необразованности и безразличии, поверь, на их месте мы вели бы себя точно так же. Если бы наши умы были заняты не судьбой страны, а вопросом, как прокормить детей, – мы вообще не сидели и не рассуждали тут с тобой, на красивой кухне квартиры, с ремонтом которой помогли наши родители. Ты бы работала в две смены на градообразующем предприятии, а я бы на вахте на Севере.

– Но как изменить это?

– Перемены вершит активное меньшинство столицы. Так было, есть и будет всегда. Минимум – мы не должны молчать, максимум – захватывать власть, чтобы дать этим людям то, чего они не имеют при действующей.

– Да, но ты сам знаешь, что они поддерживают власть. Посмотри любое интервью на ютюбе с простыми людьми, они все поддерживают президента, они уверены, что он просто не знает, что это его преступное окружение ворует и устраивает беспредел, что если бы он узнал, не дай бог, то точно бы всё исправил. Даже я сама… я против революций, я за мирный легитимный переход, но возможен ли он?

– Это мышление «маленького человека», опять же сформированное существующей системой, пропагандой, которая обслуживает и укрепляет вертикаль власти. Всё может поменяться, поверь, главное – сломить корень, а потом по инерции система изменится. Да, на это потребуется пара десятков лет, но это возможно, я убеждён. Тем не менее ни о каких мирных переменах речи идти не может, они просто так не сдадутся. Только революция, только борьба и протест, которые запустят глобальные перемены.

– Ты не боишься революции? Ты же знаешь, как было в семнадцатом году: преступность, голод, мрак, братоубийство. Это то, чего ты хочешь для всех нас?

– Это цена свободы.

– А если голодать будем мы?

– Выживем, а если не выживем – это будет наша жертва светлому будущему.

Войдя в раж политической полемики, Антон менялся в лице – багровел, его глаза загорались светом отчаянного безумия, он мог быстро сорваться на крик, терял способность слушать оппонента. Аня пугалась его в такие моменты, хоть и поддерживала; она всегда стремилась остудить его пыл, призвать к здравомыслию, донести до него, что мир не делится на чёрное и белое, у всего есть грани, полутона; битву выиграет не только справедливость, но и милость, доброта. Она верила в это. В сердце Ани жила революция, но это не было вооружённое восстание, – это была революция молчаливого несогласия, отказа признавать правила, революция протестного искусства, революция милосердия, которого в её сердце было намного больше, чем в его. Особенно теперь…

– Антон, я беременна, – она совершенно не собиралась сообщать эту новость таким образом.

Где-то на полке лежала длинная красная бархатная коробочка от золотого браслета, который он дарил ей на годовщину. Она положила туда долгожданный положительный тест и обернула красивой бумагой, но сейчас она не смогла промолчать.

– Что-о-о?! – Антон опешил и сразу изменился в лице, от готового броситься в бой тигра он за секунду стал походить на испуганного котёнка. – Т-ты серьёзно? – запинаясь, спросил он.

– Да. Подожди, – она побежала в их комнату, где в её прикроватной тумбочке была спрятана коробочка, принесла её и протянула Антону. – На. Я по-другому хотела, прости. Просто, Антош, я хочу, чтобы ты знал. Я поддерживаю всё, что ты говоришь, но я переживаю за тебя, очень переживаю. Ты отсидел в тюрьме несколько суток просто за то, что стоял рядом с Калининым, за идеи, ты в большой опасности, я знаю, ты хочешь изменить весь мир вокруг себя, и я хочу, точнее, хотела, но теперь я всё чаще думаю о том, что мы создаём, а не что разрушаем.

Кажется, Антон не услышал её речи, разворачивая коробочку и вертя в руках тест, от которого исходил едва различимый запах мочи.

– Я люблю тебя, – выпалил он и крепко-крепко прижал её к груди…

На улице был май, поздний вечер, машина под их подъездом, стоявшая там вторые сутки с момента, как он вернулся с секретного заседания ОБП, включила наконец двигатель. Только начавший осыпаться тополь прибило холодной росой, в воздухе стоял плотный аромат зарождающейся жизни. Столпы света от фар прорезали влажную майскую ночь:

– Поздравляю, – ухмыльнулся сотрудник отдела «Э» и вдавил педаль в пол, выворачивая руль влево от тротуара.

Так всё началось.

День

С той майской ночи пролетело девять стремительных месяцев беременности и полтора года жизни Савушки, который из кричащего младенца превратился в пухлого мальчонку. Родительство было таким долгожданным для Ани и Антона, но обернулось тяжёлым испытанием. Всё было совсем не так, как они представляли.

После родов мир перевернулся с ног на голову, всё завертелось вокруг крошечного комочка, орущего, как древний птеродактиль, каждую ночь, мучаясь животом, постоянно срыгивающего, с типичными, простыми, но такими пугающими проблемами: бронхиты с пяти месяцев, аллергические высыпания, температура, желудок… Поздно сел, поздно пошёл – в этом было столько волнения, безысходности, беспомощности, которая изливалась гневом взрослых друг на друга.

«Неужели это то, о чём мы мечтали?» – эта мысль ужасала Аню весь первый год жизни младенца. Она чувствовала вину за то, что рыдала от всего происходящего, что многое совершенно по-другому себе представляла. «Где же это пресловутое счастье материнства?» – и рыдала от этого чувства вины, а ещё от чувства собственной уязвимости и брошенности. Всю беременность Антон, родители, свёкры, близкие подруги – все оберегали её, относились с благоговейным трепетом, а после родов казалось, что она резко превратилась в обслуживающий персонал, молочную ферму, инструмент для поддержания жизни комочка, а не личность, женщину, которой так же нужна элементарная забота и поддержка.

Люди звонили и спрашивали: «Ну как там малыш Савелий?» А про неё никто не спрашивал, как чувствует себя она, мать? Ведь в родах рождается не только младенец, в родах перерождается женщина, становясь матерью, она заново знакомится со своей личностью, это сакральный и болезненный процесс трансформации, который никого не беспокоит, как не беспокоит никого то, что она не спала почти год, её растяжки, испортившаяся фигура, лактостазы, варикоз и множество других проблем, сопутствующих материнству.

Сколько бы ты не пытался подготовиться с помощью книг, передач, разговоров – ты всё равно никогда не будешь готов к родительству. Антон постоянно работал, приходил уставший, а дома его ожидала такая же уставшая растрёпанная жена. Они постоянно будто перетягивали канат «кто больше делает для семьи», словно соревновались, доказывая друг другу – кто больше устал, кто лучше знает.

– Ты можешь мне хоть чуть-чуть помочь? Тебя вечно нет дома, ребёнок полностью на мне, мне тяжело, а когда ты выходной, то не допросишься: спишь и ешь, нас будто не существует. В выходные все дети гуляют с отцами, а я словно мать-одиночка какая-то.

– Ты серьёзно? Я содержу семью вообще-то, а твоя работа – это дом и ребёнок. Чем ты вечно недовольна?

– Ребёнок и дом не имеют выходных и отпуска, я не могу даже ночью поспать полноценно, мне тоже нужно время передохнуть, выспаться.

– Ты женщина, и это твоя работа, твоё предназначение, твоё место.

– Я не женщина, я человек, равный тебе. Ты полюбил меня за то, что я была личностью, но моя личность исчезла в заботе о вас и о доме, я живу вашей жизнью, а не своей… и единственное, чего я прошу, – лишь дать мне немного свободы для моей жизни.

– Разве ты не счастлива? У тебя есть всё, чего ты хотела: ребёнок, семья, отдельное жильё, айфон… Я все силы кладу на то, чтобы у вас всё было, а вместо благодарности получаю лишь упрёки.

– Я не упрекаю тебя. Ты постоянно говоришь, что мы команда, мы – одно целое, но на деле ты живёшь своей жизнью, а мне приходится жить твоей.

– Это и есть счастье для женщины, миллионы об этом мечтают.

– С чего ты взял на себя право решать, что для меня счастье?

– А что, не так?

– Антон, я счастлива, что вы у меня есть, ты и Савелий, я не спорю, но я хочу большего, стать ещё кем-то, помимо мамы и домохозяйки.

– Да, и кем же? – язвительно спросил её муж.

– Мне надо найти себя.

– Где? Ты мнишь себя деятелем искусства, крутым бизнесменом? Все твои идеи – полная глупость, они не несут практической пользы ни тебе, ни семье, ни человечеству. Не смеши меня, пожалуйста, хотела бы – давно стала, сейчас ты пытаешься переложить на меня ответственность за свою несостоятельность.

– Когда мы познакомились, ты восхищался мной!

– И сейчас восхищаюсь, ты отличная жена.

– Личностью, а не тем, что я отличный придаток!

– Хватит пороть чушь, мы больше не будем это обсуждать, – отрезал Антон. – Я тебе последнее скажу, ты неблагодарная, вечно требовательная, при этом неряшливая и безответственная вздорная девка. Раньше, может, я и восхищался, но давно уже не восхищаюсь, мне просто смешно. И не надо лить слёзы! – возмутился он, увидев, что Аня плачет, уткнувшись в окно машины. – Ты сама прекрасна знаешь, что без меня ты никто и ничто, сейчас тяжёлые времена, и мне нужна поддержка, а не претензии.

Они не разговаривали до ночи, пока Сава окончательно не уснул. Измученная бесконечным укладыванием, Аня выползла из спальни, молча доделала ужин, молча подала его к столу, молча умылась, уложила сына и легла спать. Антон, наевшись и насмотревшись в телефон, пришёл в постель к супруге.

– Я не хочу, – тихо сказала она.

– Ты будешь делать то, что я тебе говорю, – прорычал муж, рывком сдёрнул с неё сорочку и впился зубами в шею.

Привкус соли на её коже лишь раззадорил его пыл.

В первый день рождения Савушки, который они отмечали в домашнем кругу, мама Аня удивлялась: «И как это могло всё так тянуться, но пролететь так быстро?» Он ещё не ходил, но казался таким смышлёным и взрослым. А потом наступила весна, и месяцы полетели – как дни. Она явно чувствовала, что после года ребёнка, особенно после того, как он наконец пошёл, к лету, почти в полтора года, стало намного легче, и в отношениях с мужем тоже намечалось потепление.

В конце того лета она познакомилась с Викой и со всей компанией, в её жизни появилась отдушина в виде людей, день ото дня становившихся ей всё более близкими и понятными, их объединяли ни интересы, ни взгляды или цели, – казалось бы, просто случай – совпадение детей по возрасту и один район, но дети занимают огромное место в жизни молодых родителей, от этого ей казалось, что их всех объединяет нечто большее, может, не смысл существования, но точно весомое обстоятельство, одна большая проблема и одно большое счастье, и это они радостно делили между собой.

***

За годы отношений Вова и Вика стали одним целым, плоть и кровь, сердца, бьющиеся в унисон. Вика набила на шее татуировку: три латинские буквы V – Владимир, Виктория, Владислава. Она точно знала, что они всегда будут вместе. Она будто не помнила свою жизнь до Вовы, он всегда был где-то рядом, всегда был её центром, а она в свою очередь всегда была его тылом.

Периодами они ссорились, отдалялись, жили как соседи, но были и периоды страсти, периоды нежности. Были периоды раздражения, привычки. Она точно знала, что это нормально, что любовь не может быть статичной, она динамична, как море, – бывают приливы и отливы, штормы и штили. Главное – не терять ориентир, маяк, то неизменное и вечное, на свет которого они всегда шли, чтобы у самого его подножия снова обрести друг друга. Годы доказывали Вике её правоту.

Бывали периоды, когда она смотрела на него и заново влюблялась. После одного дежурства он вернулся с разбитым лицом, весь в запёкшейся крови: рассечение брови и перелом носа. Она вытирала эту кровь с лица, а он улыбался в тридцать два белоснежных зуба и шутил: «Менты, падлы, избили меня как собаку». «А ты не мог дать им знать, что тебя нельзя трогать?» – возмущалась она, понимая, что не мог, конечно.

В ту ночь он спал, обняв подушку, как ребёнок, и улыбался во сне, а она смотрела на него. Луна светила в окна двадцатого этажа – как огромный белый прожектор, освещая его мальчишеское и в то же время мужественное широкое лицо, россыпь густых чёрных кудрей, изгибы мышц (он всегда держал себя в форме). Она думала, что он настоящий герой, и находила в своём сердце ту десятилетнюю Вику, которая впервые почувствовала к своему лучшему другу что-то очень странное в области живота. Ту семнадцатилетнюю Вику, которая отдала ему всю себя. Ту двадцатиоднолетнюю Вику, что сказала «да», когда он дрожащими руками поднял фату. Ту двадцатичетырёхлетнюю Вику, которая изнеможённая и окровавленная смотрела с кушетки, как молодой папа впервые видит свою новорождённую дочку, нежно шепча ей самые важные слова.

Она хорошо знала, будут подъёмы к свету, а будут и падения во тьму недопонимания и обид; самое главное, в момент этих падений, пока ещё не потерял последний отблеск света своей любви, – найти ту Вику, прислушаться к ней, и тогда всё точно наладится.

Вова редко испытывал какие-то сомнения и терзания. Дом был для него убежищем, пещерой, местом, где он был безграничным правителем без надобности утверждать своё право. В его королевстве царила полная демократия. Ему не нужно было доказывать легитимность своей власти, он знал, что она безгранична, а укрепить её может лишь его собственная преданность «народу» – своей жене и ребёнку.

Он настолько хорошо знал Вику, что предугадывал её реакции, с порога распознавал её настроения, знал, что иногда лучше отступить, чтобы потом ещё раз утвердить своё право быть главным в доме. За все годы он ни разу её не оскорбил, не унизил, не поднял руки. С самого детства он привык относиться к ней с восхищением и почтением, считая, что если дома она будет королевой, то в обществе он сможет стать королём. В те редкие ссоры, что у них случались, он всегда замолкал, ожидая, когда буря её эмоций стихнет и можно будет всё спокойно обсудить. Её это всегда раздражало, она требовала продолжения перепалки, но всегда потом искренне благодарила его за мудрость дать им обоим сначала остыть.

– Давай её сюда.

– Подожди, руки помой сначала, с улицы пришёл.

– Да, точно, сейчас, – Вова быстро помыл руки и взял разрывающегося младенца, – иди сюда, моя маленькая.

Девочка тут же притихла.

– И вот как у тебя это получается? Три часа орёт, папка пришёл – сразу молчок.

– Да просто она папина доча, ты не понимаешь, это особенная связь, – Вова нежно коснулся кончиком носа маленького кнопочного носика свой дочурки, уставившейся на него своими огромными, ясными, голубыми глазёнками. – Ты ж моя ма-а-а-а-сенькая, ты моя любимая, привет, это папа с работы пришёл, скучал по тебе, комочек! – Вова подошёл с младенцем к зеркалу в ванной и поглядел, как он смотрится с малышкой на руках.

Когда он брал маленькую Владу, ощущение было такое, словно ему доверили священный Грааль, самый дорогой алмаз во вселенной, восьмое чудо света. Влада родилась летом, и, когда они совершали свои первые прогулки в сквере, как только она просыпалась, он сразу доставал её из коляски на руки и нёс с ощущением, будто каждый смотрит и завидует той чести, которая выпала на его долю. Ему хотелось подойти к каждому и сказать: «Посмотрите, какая у меня дочка, я о такой и мечтать не мог!»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.