Шимун Врочек
Легионы просят огня

Посвящается памяти моего отца.

Мне всегда будет не хватать тебя, папа.

Слава нашему хозяину европейцу,
У него такие дальнобойные ружья,
У него такая острая сабля
И так больно хлещущий бич!

Слава нашему хозяину европейцу,
Он храбр, но он не догадлив.

Николай Гумилев, «Невольничья»

Пролог

Атлантида. Храм Посейдона. 1528 год до н. э.

Столбы покачнулись. С грохотом упала и разломилась на отдельные куски белоснежная мраморная колонна. Земля под ногами глухо застонала. Наксит вздрогнул. Издалека – со стороны моря – доносился нарастающий гул. Это шла волна.

В зале дернулись огоньки светильников. И снова загорелись ровно и ярко.

Девочка повернулась к нему и сказала неожиданно серьезно:

– Все кончено. Нужно бежать.

Лицо ее с морщинкой посередине чистого высокого лба казалось совсем взрослым.

Мальчик помедлил и кивнул.

Конечно, он это понимал. Это значит, что людям жреца удалось отключить защитный экран Девяти Врат, и теперь океан хлынет на беззащитный город. Значит, они с Аэнорой опоздали. Все было напрасно.

– Может быть, они успеют… – сказала девочка. Дочь великого жреца Атлантиды, она умела держать себя в руках, но сейчас голос ее дрожал.

Атлантида умирала, и виноват был в этом ее отец.

Такое нелегко принять.

Он сделал шаг и взял ее за руку. Она вздрогнула и посмотрела на него с недоумением. Неожиданно Наксит понял, что сделает все, чтобы эта складка между бровей больше не появлялась.

– Мы теперь вместе, – сказал Наксит. – Может быть, инженер Нодаро успеет…

Аэнора покачала головой. Он знал, что это неправда: если бы Нодаро и дядя Зеро успели, все было бы по-другому. С гигантской волной, идущей на город, даже Зеро ничего не сможет сделать.

Старый Нодаро, дядя Зеро и красавица Акалла, могучий великан Рово и кузнец Видамаро – что они могут исправить? Что может сделать хотя бы один человек в этом городе?! На этом острове?!

– Повелитель Времени может, – сказал мальчик неожиданно для себя. – Он все может. Он может отмотать время назад, как свиток, и прочитать его сначала… Переписать сначала. И тогда защитный экран уцелеет. Нужно найти его и все рассказать.

С испугом Наксит подумал, что она сейчас заплачет.

– Дурак, – сказала она. Но руку не выдернула. Это было… приятно.

– Пошли на улицу, – сказал Наксит, чувствуя себя неожиданно взрослым. – Надо добраться до летающих кораблей.

Они выбежали на улицу и остановились. Замерли.

Небо чудовищно потемнело. Вместо сияющей лазури над головами нависала черная стена. Сначала мальчику даже показалось, что это море стало набок – огромной стеной воды до самого неба.

– Смотри! – закричала Аэнора. – Повелитель Времени. Он убегает!

Наксит хотел сказать: глупости, как может бежать бог? Чего ему бояться?

Но увидел то, что увидела она, и замолчал.

Это был воздушный корабль Повелителя Времени, любимого сына Посейдона – вытянутый, похожий на каплю расплавленного серебра. Он медленно поднимался, раздвигая кургузные белые баллоны грузовых дирижаблей – он был намного крупнее и больше их, и казался китом, заплывшим в стаю мелкой рыбешки. Он убегал.

Мальчик не верил своим глазам: могучий, всезнающий, непогрешимый Повелитель Времени собирался сбежать, как последний трус.

Ветер подул сильнее. Горьковатый запах йода и соли заполнил легкие.

– Пасселаим, предатель! – Наксит задохнулся.

Девочка покачала головой:

– Он всегда был таким. Повелитель Времени всегда был предателем.

– Что?!

– Помнишь, что сказал инженер Нодаро? Дети Посейдона всегда были предателями. Им наплевать на людей, им нужны только слуги.

– Но… – мальчик едва не застонал от отчаяния. – Как они могут… они же – боги!

Аэнора покачала головой.

– Они не боги. Они просто… не люди.

Она взяла его за руку. Мальчик и девочка стояли, взявшись за руки, и смотрели, как на город идет гигантская стена воды.

Глава 1. Разговоры с живыми

9 год н. э., Римская империя, провинция Германия

Орел реет над легионом.

Первые лучи рассвета отражаются от золотой птицы, бегут по главной площади лагеря. Над темными рядами палаток встает солнце.

Неровное и красноватое, словно потемневший от времени медный чан.

Часовой на башенке дернулся и открыл глаза. Сердце бешено стучало. Уфф, не спать! Наказание за сон на посту – смерть. Может, в мирное время и в другом легионе он отделался бы плетьми, но здесь, в проклятой богами земле варваров…

Часовой сглотнул. Лучше об этом не думать. Префект лагеря Эггин – суровый и жесткий солдат, он ошибок не прощает. Вот новый командир легиона – другое дело. Он губить хорошего воина не станет… Наверное.

Часовой поежился. Поле за пределами лагеря, вытоптанное тысячами ног, лежало пустое и мертвое, как равнины загробного мира. Тьфу, тьфу, тьфу, как бы не накаркать. Вдалеке темнел лес – огромная масса колышущейся зелени. Некоторые деревья, несмотря на теплую для начала осени погоду, успели пожелтеть. Готовятся к зиме, что ли? Германия, что тут скажешь.

Варварская Германия.

Часовой повел плечами. Два года как легионы стоят за Рением. Казалось, все спокойно, варвары утихомирились. Если бы! Прежний легат водил дела с германцами, «гемами». Хороший был легат, ничего не скажешь… но слишком верил варварам. Теперь у Семнадцатого легиона новый командир – родной брат прежнего. Гемы и его хотели убить, подослали двадцать человек, а легат их в капусту нашинковал.

Хорошая штука капуста, кстати.

Вкусная.

Ходят слухи, Кай Ветурий Келест раньше выступал на арене. Сражался с лучшими гладиаторами Рима. Но затем Август отправил его в Германию, на место прежнего легата.

Принцепс сказал: если умеешь драться, делай это там, где это пойдет на пользу Риму…

Ну, или где варваров много.

Теперь этот легат-гладиатор здесь.

Светает. Серые ряды палаток затапливает розово-золотистым сиянием. День солдата начинается с первыми лучами солнца. По главной улице лагеря шествует кентурион. Его легко узнать по гребню на шлеме – отчего издалека голова кажется намного больше человеческой.

Правда, мозгов там маловато, ну, так это ж кентурион! Часовой хмыкнул. Кентурион, словно услышав его мысли, поднял взгляд. Часовой поспешно отвернулся – сделав вид, что рассматривает дорогу, ведущую к лесу. Обычно по ней ездили за дровами для легионных пекарен, кузен и лагерных костров…

Сейчас дорога была пуста.

Ветер донес запах дыма и пригоревшей пшенки. Часовой сглотнул слюну. Сейчас бы каши – парящей, горячей как вулкан, с медом и сыром. И заправить оливковым маслом. Кра-со-та. «О чем я думаю?!» Часовой заставил себя выпрямиться. Так, не спать, не спать! Скоро смена… скоро, уже скоро… стук копыт… смена… смена…

Смена.

– Заснул! – его толкнули в плечо. – Эй!

Часовой вскинулся. Напарник улыбнулся ему кривым от шрама ртом.

– Смотри!

Они наблюдали, как суетится тессерарий, караульный офицер; как открываются главные ворота, чтобы выпустить из лагеря вереницу всадников.

Копыта застучали по дороге. Всадники пустили коней рысью. Пурпурные плащи – это преторианцы из личной когорты Августа. Здесь, в Германии, они приставлены только к самым важным «шишкам».

На одном всаднике – белый плащ. Этот человек – не преторианец.

Через некоторое время всадники исчезли за поворотом.

Туман плывет над дорогой, изгибается бесшумными, тягучими волнами. Опускается на лагерь, на лес вокруг, на дремлющую гладь реки…

– Кто это был? В белом? – спросил часовой. Напарник лениво почесал толстую мозоль на подбородке – от ремешка шлема. У каждого легионера есть такая отметина. Это еще вернее, чем татуировка «ЛЕГИОН~НАШЕ~ОТЕЧЕСТВО», выдает «мула».

– Не узнал, что ли? Это новый легат!

– Я думал, он малость повыше, – признался часовой. – Как думаешь, зачем он здесь?

Напарник пожал плечами.

– Хмм. Кто ж их знает, этих патрициев? Вот ты бы что сделал, если бы гемы у тебя брата убили?

Часовой задумался.

– Женился бы на его вдове, – сказал наконец. – Красивая баба.

– Вот! А он тут гемов убивает. Странные они люди, эти патриции. Кстати, о странном. Перекинемся в «дюжину»?

Дуодецим – одна из любимых игр в легионе. Популярней только обычные кости.

Часовой почесал локоть, шею. Проклятые германские комары!

– Ну…

– Правда, ты мне с прошлого раза четыре асса должен, – напомнил напарник.

Сын блохастой собаки! Часовой от возмущения проснулся окончательно.

– Иди к воронам! Все я тебе отдал!

– Это ты сейчас так говоришь… кодекс.

– Сам ты кодекс! Ну, отдал… или отдам. Какая разница? Все равно они уже твои.

Против логики напарнику возразить было нечего. Он поболтал в воздухе деревянным стаканчиком для «костей» – защелкало, застучало. Приятный звук – особенно для азартных ушей…

– Ну что решил? Сыграем?

Молчание.

– Давай, – обреченно махнул рукой часовой. – Эх! Была, не была… отыграюсь!

* * *

Негромко стучат копыта.

Я слышу крики и музыку. Жеребец поводит ушами, фыркает.

– Тихо, мальчик, тихо, – я похлопываю его по мокрой шее. – Мы уже приехали.

В кончики пальцев отдаются удары огромного лошадиного сердца.

У входа в дом стоят, вытянувшись по струнке, рослые преторианцы. Я киваю, спешиваюсь, бросаю поводья мальчишке-рабу. Прохожу в вестибул, затем – в атриум. Зажмуриваюсь. Ослепляющий после вечерних сумерек свет. Запахи горящего воска, жареного мяса, рыбного соуса и разгоряченных тел…

От перезвона кимвал, пения флейт, стона кифар голова идет кругом.

Атриум полон народа. Полуобнаженные рабыни разносят напитки, рабы бегают с блюдами, гости в гражданских тогах беседуют с гостями в военных туниках. Римляне традиционно держатся подальше от германцев. Красные отсветы вина в стеклянных чашах режут глаза…

Гааа. Гааа. Гул вокруг, плотный, словно из войлока.

Я пробираюсь сквозь толпу.

На меня тут же наскакивает кто-то смутно знакомый. Римлянин.

– Легат, вы здесь! – жмем запястья, словно давние друзья.

– Рад видеть, – говорю я сдержанно. «Кто это, Дит побери?».

Через голову собеседника я замечаю в толпе коренастого человека в военной одежде. Он стоит ко мне спиной. Солдатская выправка. Волосы точно присыпаны солью, на затылке – толстый шрам. Это Нумоний Вала, командир Восемнадцатого легиона. Он словно чувствует мой взгляд, поворачивается, и мы учтиво киваем друг другу.

Нумоний Вала приближается. Суровым солдатским шагом.

– Легат, – говорит он.

– Легат, – говорю я.

– Слышал, ты убиваешь гемов, Кай? – Нумоний внешне невозмутим, но в глубине его темных глаз тлеет улыбка.

– Слухи… хмм, сильно преувеличены.

– Правда? Неужели вы хотите меня разочаровать, легат? – спрашивает Нумоний насмешливо.

– Конечно, хочу, – говорю я. – Если вы не против, легат.

Нумоний Вала смеется – я вижу его неровные зубы.

Германцы как-то странно косятся в нашу сторону. С уважением и с опаской.

– Так ты убил тех гемов, Кай? – уточняет Нумоний.

Отрицать бессмысленно.

– Да.

– Сколько их было на самом деле?

– Шестеро. Против двоих – со мной был один из моих кентурионов.

– Ты честен, – Нумоний удивлен. – Ты мог бы увеличить число убитых германцев до сорока или пятидесяти – с легкостью. И тебе бы поверили – потому что хотят верить. Но ты этого не делаешь. Почему?

– Я не хочу быть героем.

Нумоний Вала смотрит на меня с прищуром – как на породистого жеребца, что из принципа не желает размножаться. Хотя кобылы уже приведены и жаждут…

– Ты бывал на корабле, Кай?

– У меня брат – командир триремы.

Словно это важно – кто мой брат.

– Его же убили?

Я сжимаю зубы.

– Другой брат, младший. Квинт. Он служит на флоте.

– А! – говорит Нумоний Вала. – Прости, Кай.

Он кивает в сторону веселящихся германцев.

– Ты когда-нибудь видел, как ловят акул? Чтобы поймать акулу, ее нужно приманить – опустить в море кусок мяса, и чтобы кровь пошла по воде… Акулы всегда приходят на запах крови.

А теперь смотри, Кай, что у нас происходит с германцами…

Мы кормим акул сырым мясом – с рук. И надеемся при этом сохранить пальцы целыми.

Они не слижут кровь у нас с пальцев. Нет, Кай. Это не дворовые собаки. Это – убийцы.

Они появляются из темноты – бесшумные, быстрые. Убивают и уходят на глубину. А вода окрашивается кровью.

Что, в свою очередь, приманивает других акул.

Нумоний Вала некоторое время молчит, затем продолжает:

– Какой союз может быть у человека и акулы?

– Гастрономический, – говорю я.

Легат Восемнадцатого смеется.

– Тише! – окликают нас. – Он идет.

* * *

У каждого праздника есть план.

Каждый человек на своем месте: кто-то гость, кто-то раб, подающий фрукты или полотенце, кто-то обнаженная нумидийская танцовщица с лиловой от света факелов грудью…

Кто-то хозяин.

Тишина. Преторианцы раздвигают толпу. Голоса стихают, музыки больше нет. Ждем.

Наконец, он появляется. Белоснежная тога с широкой пурпурной полосой. Лицо блестит, волосы уложены по последней римской моде. Кажется, я даже чувствую запах раскаленных щипцов для завивки…

Публий Квинтилий Вар, правитель беспокойной провинции Великая Германия, обводит толпу взглядом.

Молчание.

Губы пропретора растягиваются в улыбку. Он поднимает руку:

– В консульство Мессалы Волеза и Цинны Великого наш повелитель, первый сенатор, Отец Отечества и император Цезарь Август вынес на решение сената вопрос о создании новой провинции – Германии. Великой Германии! Которой ныне управляю от имени принцепса я, скромный и недостойный Публий Квинтилий Вар.

Аплодисменты. Если бы гости могли, они бы топали ногами…

Бух, бух, бух.

О, уже топают.

Болтун. Будь у меня выбор, я бы послушал флейтистов. Или посмотрел на танцовщиц.

– Рим пришел на эти земли навсегда. Великой Германии процветать! Да будет на то воля богов, Квирина, Юпитера и Весты, а так же, – Вар делает почтительный жест в сторону бронзовой статуи, глядящей на нас из глубины кабинета, – самого Божественного Августа!

Аплодисменты. Возгласы одобрения.

Вар, несмотря на бодрость слов, выглядит осунувшимся и больным. Насколько я знаю, пропретор больше не пьет вина. Под видом дара Бахуса ему подают воду из целебного источника, подкрашенную отваром шиповника…

Я перевожу взгляд на римлян – в основном они довольно чахлые. Суровый климат Германии не щадит моих соотечественников.

Напротив – германцы выглядят настолько здоровыми, словно собираются жить вечно…

Раб подносит Вару стеклянную чашу с «вином». Вар выплескивает немного на пол и поднимает чашу над головой:

– Пью за это!

Все пьют.

– Но не будем о серьезном! – продолжает Вар. – Сегодня первый день Патрицианских Игр, так же называемых Театральными. Значит, вечер должен закончиться хорошим представлением!

Я киваю. Посмотрим, что нам приготовил Квинтилий Вар.

– А вот и мой сюрприз.

– Расступитесь! Дайте пространство! – Преторианцы раздвигают толпу. – Расступитесь! Расступитесь!

Квинтилий Вар улыбается. Я смотрю, затем пожимаю плечами.

Интересное у пропретора Германии представление о театре…

* * *

Когда-то бог-кузнец Вулкан – или, как его называют греки, Гефест – сделал людей из глины. Хорошо сделал, с чувством, с толком, с расстановкой. Мастер. Но чего-то не хватало…

Люди были красивы, но мертвы.

Прекрасные оболочки без души.

И тогда титан по имени Прометей похитил огонь, чтобы вдохнуть в людей жизнь…

И был наказан. Отец богов Юпитер приказал приковать смутьяна к скале, и каждый день прилетал орел – клевать печень Прометея. А утром она снова отрастала. Как новенькая. Чтобы продлились эти мучения целую вечность. Так задумал великий Юпитер…

Но самое главное: со скалы открывался прекрасный вид на все человечество.

Чтобы наивный, прекраснодушный, мечтательный Прометей наконец понял, что натворил.

* * *

В круг, освобожденный преторианцами, входит человек в синем одеянии и высоком колпаке – вроде тех, что носят вольноотпущенники. На ткань нашиты серебряные монеты, кусочки цветного стекла и ракушки.

Человек поднимает руки – торжественно.

Германцы на мгновение затихают, затем начинают вопить еще громче. Гаа, гаа!

Вот что выбрал для нас Публий Квинтилий Вар…

Черного человека с грацией заклинателя змей.

Помощник фокусника – тощий, высокий, лица не видно в тени капюшона – выносит подставку, обшитую красной тканью, и водружает на нее деревянный цилиндр. Затем произносит неожиданно звучным, летящим голосом:

– Слушайте, слушайте, слушайте! Великий маг и волшебник Острофаум прибыл в Германию из Египта! Секрет своей магии он узнал в Африке! В самом ее сердце, таинственном царстве огромных обезьян и диких слонов!

Острофаум? Где я слышал это имя?

– Откройте глаза!

Я открываю.

– Приготовьтесь узреть чудо!

Я готовлюсь.

– Великий маг Острофаум… ЗДЕСЬ!!

Спустя мгновение я вспоминаю – и едва не начинаю хохотать в голос. Ализон, рыночный день. Прекрасный сюрприз. Великий фокусник, приехавший с центральной площади.

– Этот трюк никто не может повторить! – кричит зазывала.

Конечно. Потому что никто и не пробовал.

– Настоящая магия! – гремит зазывала. – Настоящая!

Как неосторожно. По приказу Августа по всем землям Рима преследуют колдунов. Без особого, правда, успеха.

Что галльские друиды, что ярмарочные фокусники до сих пор могут творить чудеса в любой деревне. И люди прячут их от римских властей…

Впрочем, власти тоже не особо усердствуют.

Колдуны и маги нужны всегда.

И уж тем более нужны фокусники. Иначе кто будет развлекать бедных необразованных диких германцев?

– То, что вы увидите, повергнет вас в трепет! – повышает голос зазывала. – Приготовьтесь увидеть незабываемое! Необычное! Жуткое!

Фокусник поднимает руки. Глаза закрыты, лицо спокойное. Свет факелов причудливо переливается по угольно-черной коже – словно морская вода, подкрашенная закатом.

– Сейчас! – кричит зазывала.

Гул стихает. Германцы замерли.

Я слышу только дыхание.

Фокусник открывает глаза…

* * *

Тот, кто долго и упорно идет по следу льва, сам становится львом. Сопереживает ему, сочувствует его утратам, радуется его радостям. Начинает его понимать…

Я понимаю убийцу брата.

Я почти люблю его.

Я – лев. И я тот, кто убьет льва.

* * *

На мгновение мне чудится, что у меня вместо правой кисти – пустота. Ничто. На миг мне показалось, что я – тот высокий гем, что замешан в смерти моего брата…

Однорукий германец, которого ищут по всей Германии и никак не могут найти.

Найдут ли? Германия большая. Недаром название провинции звучит как Germania Magna. Правда, это не имеет отношения ни к размерам провинции, ни к доблести ее обитателей. А только к моменту основания. Это был год, когда консулом стал Кинна Великий.

Правда, прозвище Великий – Магн, Кинна получил не сам, а унаследовал от отца.

Как легко в наше время обрести величие!

Просто берешь нужного отца и…

Мне становится скучно.

Когда фокусник проделывает трюк с веревкой, с которой исчезают узлы, меня окликают:

– Кай?

Вибрирующий низкий голос. Я поворачиваю голову. Это Арминий, царь херусков. Рослый, красивый и очень спокойный. Светлые волосы собраны в пучок на затылке. Я улыбаюсь. Всегда приятно видеть умного человека, особенно если этот человек – твой друг.

– Здравствуй, римлянин, – говорит Арминий, улыбаясь.

– Здравствуй, варвар.

Арминий протягивает мне чашу с вином. Выплескивает из своей пару капель на землю и говорит:

– На добро тебе! – как принято в Риме. Похоже, скоро варвары будут знать наши обычаи лучше нас самих.

– Живи, – отвечаю традиционно. Вино льется внутрь; тягучей прохладной рекой заполняет желудок. Хорошо.

– Философы ошибаются, считая, что человек меняется в течение жизни, – говорит Арминий. – Ерунда. Полная чушь. Мы упорно остаемся такими, какими были – это и называется «воспитание».

– Если бы… Упорно следовать всю жизнь одним и тем же заблуждениям – это называется «характер», – говорю я, – а не воспитание.

Мне нельзя пить – я начинаю философствовать.

Арминий усмехается.

– Играешь словами, Кай?

– Разве я не прав, дорогой варвар?

– Пожалуй, – германец смеется. – И ты решил собственным примером доказать это умозаключение?

– А что делать? Мужчинам и легатам – в отличие от философов и женщин – приходится нести ответственность за свои слова.

Арминий хмыкает.

– Другими словами… – я замолкаю. Внезапно в дверном проеме мелькает тонкая девичья фигура. И – я забываю, о чем хотел сказать.

– Кай?

– Прости, царь, – я смотрю на Арминия. – Мне нужно идти.

– Ответственность? – спрашивает он серьезно. Голубые глаза смотрят на меня в упор.

– Она самая.

* * *

Мы встречаемся в галерее.

И стоим, как два идиота…

Думаем.

Юная германка смотрит на меня. Я смотрю на нее. И, кажется, пора нам что-то делать с этим молчанием.

Туснельда поворачивается, идет. Я следом за ней – глядя, как движутся ее ноги под платьем. Толстая светлая коса спускается до пояса.

Она подходит к алтарю, посвященному ларам. Алтарь вот-вот рухнет под тяжестью золота.

Туснельда поворачивается ко мне:

– Ты веришь в духов, римлянин?

Серые глаза кажутся темными, как мрак загробного мира.

– Я верю в богов, – говорю я хрипло. – Нет, не верю.

Я делаю шаг, наклоняюсь…

В следующее мгновение наши губы соприкасаются. Все вокруг исчезает. Это как вспышка молнии. Как извержение вулкана. Как…

«Ты слишком импульсивный, Кай», сказал бы Луций.

…как удар в голову деревянным мечом в учебной схватке. Тишина. Гром. Земля и небо меняются местами, в ушах – звон, мир кружится и теряет очертания…

Красота – это смерть. Мужское желание женщины – бесстрашие перед лицом смерти.

Я чувствую, как плывет подо мной земля…

Я медленно открываю глаза. Все вокруг становится четким и ярким. Живым.

Я – родился.

Пока мужчина рядом с женщиной, он бессмертен.

– Я верю в богинь, – говорю я.

– Идем, – говорит Туснельда.

Мы проходим через галерею и оказываемся в малом перистиле. Внутренний сад дома Вара. Обычно здесь гуляют заложницы – дочери знатных германцев. Сейчас тут пусто.

Туснельда – дочь Сегеста, царя хавков. Германка и заложница. Обычная практика. Если отец Туснельды восстанет против римской власти, девушку казнят…

И даже я, легат, один из высших военачальников здесь, в Германии, не смогу этому помешать.

Это отрезвляет.

Мы стоим рядом. Над нашими головами, в черном проеме над садом – сияют звезды. Я нахожу взглядом: вот Венера, голубая звезда, звезда богини Любви. Красный жестокий Марс, бог воинов…

Что бы он сделал на моем месте? Вырвал убийце брата кишки?!

Нежные ладони ложатся на мои щеки. Мою голову берут и опускают обратно, к земле.

Туснельда смотрит на меня. Глаза – глубокие, как бездна.

– Я здесь, – говорит она. Я смотрю, как шевелятся ее губы. – Здесь, римлянин. А не там, на небе.

– Я тоже здесь. – Беру ее ладонь – она прохладная. Легонько касаюсь губами запястья.

– Оставь… перестать? – она отдергивает руку. Туснельда неплохо говорит на латыни, но только когда не волнуется. – Перестань… месть. Не… думать месть, Кай. Пожалуйста.

…Мой умный старший брат. Мой мертвый старший брат.

Я говорю:

– Не думай.

– Вос ист?

– Правильней сказать «не думай о мести».

Она улыбается.

Улыбкой вспыхивающей, как падающая звезда. Мгновенной и ослепительной, как бликующая под солнцем гладь моря. Лодка сонно покачивается под ногами. Штиль. Розовая полоса по горизонту…

– Но ты думаешь? – спрашивает германка.

Некоторое время я молчу.

«Ты слишком импульсивный, Кай».

– Да. Думаю.

Протягиваю руку и касаюсь пальцами ее щеки.

Иногда мне трудно понять, зачем вообще нужны слова. Мы больше понимаем без слов, одними движениями… Наше тело предает нас.

Вот он, вечный наш предатель.

Мы говорим о мести, о долге, а наши тела говорят о слиянии… Слиянии тел.

«Все критяне – лжецы».

Все?

– Что ты знаешь о моем брате? – слова срываются прежде, чем я успеваю их перехватить.

Глаза Туснельды гаснут.

– Ты глупый, римлянин, – говорит она. – Ты – не здесь.

Поворачивается и уходит.

Я стою, неловко опустив руки. Ладони, что впитали тепло ее тела, горят огнем.

* * *

Когда я возвращаюсь, представление в самом разгаре.

Красные, желтые, зеленые мячики летят по кругу, мелькают перед глазами. Германцы радуются. Фокусник демонстрирует ловкость рук.

Африканец.

Почему боги создали таких черных людей? У них что, белая глина закончилась?

– Как тебе представление, Кай? – спрашивает Арминий.

В полутьме лицо фокусника выглядит жутковато. Половина золотая, половина черная. Пламя факелов колеблется, по коже африканца бегут огненные волны…

– Замечательно.

Стоило бы сказать: полная ерунда, но…

– Пропретору стоило бы взять этого… – я киваю в сторону фокусника, – и сделать послом в землях за Рением.

Меня прерывает хохот германцев.

Я смотрю на веселящихся германцев. Простодушие этих ребят завораживает. Но смеются-то они над фокусником, а кинжал в спину воткнут нам.

Отличные ребята, в сущности.

– Бросьте, легат! – к нам подходит еще один римлянин. Лет тридцати, очень белокожий, с тщательно завитыми каштановыми волосами. – Представление – кошмарный ужас и безвкусица!

Это Гортензий Мамурра по прозвищу Стручок, командир Девятнадцатого легиона. На сегодня это уже третий легат – не много ли для одного вечера?

Арминий улыбается. С едва заметным огоньком в глазах.

– Даже так?

Стручок важно кивает:

– Несомненно! Вы заметили, насколько чудовищно поставлено представление…

– А мне нравится, – говорит Арминий. Стручок замолкает. – Простите. Ничего не могу с собой поделать. Это, наверное, потому что я варвар, да?

Лицо Гортензия мгновенно становится кислым. Стручок складывает тонкие губы, еще раз – словно не может отыскать для них нужного положения…

– Увидимся, легат, – говорю я.

* * *

Фокусы – развлечение для толпы. Для охлоса. Для варваров.

Глотание зажженного факела. Исчезновение монеты. Распутывание цепей и веревок…

Свет факелов падает на мозаичный пол. Изгибается. Плывет.

Германцы кричат и хлопают в ладоши.

…Однорукого искали по всей Германии, но не нашли. И пока этот варвар на свободе, предатель, что заманил моего брата в ловушку – остается безнаказанным.

Луций встречался в лесной деревеньке с неким германцем. И – умер. Его людей перебили всех до единого. Но у меня нет ключа к этой загадке.

– Я не знаю, что делать дальше, – кажется, я произнес это вслух.

– Я могу помочь, – говорит Арминий.

Поднимаю голову и неожиданно вспоминаю слова Нумония. Похож ли царь херусков на акулу? Пожалуй… когда так скалится.

– Но вот хочешь ли ты этого? – спрашивает Арминий, белозубо скалясь.

– Почему ты спрашиваешь?

– Многое становится отвратительным, если подойти к этому слишком близко. Самая прекрасная бабочка вблизи выглядит отвратительным чудовищем. Ты не боишься, Кай?

– Боюсь?

«Что мы знаем о самых близких нам людях?» – сказал Август, прежде чем отправить меня в Германию.

Царь херусков смотрит на меня. В зрачках мерцают огни факелов, которыми жонглирует фокусник.

Они летят вверх и вниз, крутятся и вспыхивают.

Арминий улыбается.

– Твой брат каждый день вел записи, Кай. Пару раз я заставал его за работой. Мы были друзьями, но он все равно закрывал эту… – он щелкает пальцами, – деревянную штуку для бумаг…

– Кодекс, – говорю я.

Интересно.

– Остались мелочи. – я с трудом растягиваю губы в улыбке. – Узнать, где Луций хранил свои записи – и прочитать. Всего-навсего, друг мой Арминий, царь херусков, варвар.

Он поднимает брови. И смеется:

– Ну, это просто, друг мой Кай.

– Да? – я чувствую, как холод вползает между лопаток. Озноб в затылке. Предчувствие.

– Думаю, если бы я делал записи – как делал твой брат – я бы держал их поближе к себе. Но не так близко, чтобы их мог прочитать любой идиот.

Только – особенный идиот?

– Смешно, – говорю я.

– Смешно, – соглашается Арминий. Огненная струя прорастает в его зрачках – я чувствую запах горючей жидкости. Гулкий хлопок, крики германцев. Дешевый старый фокус с выдыханием пламени…

Мой умный старший брат, думаю я.

Мой мертвый старший брат.

Арминий ждет. Я говорю:

– Слушай, тебе что, действительно понравился фокусник?

Глава 2. Архив Луция

Белесая хмарь нависла над лесом. Ветхими краями, похожими на лохмотья прокаженного, закрыла подступы к чаще.

Командир разведки Восемнадцатого легиона, декурион всадников Марк Скавр поднял руку – стой. Натянул поводья. Жеребец по кличке Сомик переступил с ноги на ногу, негромко фыркнул. Позади затих глухой перестук копыт.

Туман.

Смутно темнеющие стволы сосен. Тишина. Белая пелена поглощала и искажала звуки. Позади едва слышно звякнули пластины на чьей-то броне.

Марк покачал головой, прислушался. Германский лес мало похож на италийский, к которому привык декурион, но нечто общее у них все же есть – голос. Древний, тягучий, ужасающий в своей мощи голос леса.

Он глухо рокочет на грани слышимости.

Огромные сосны уходили вверх, где-то там, далеко от земли, втыкаясь вершинами в небесный свод. Голос леса глухо нашептывал:

«Марк… Марк… вернись, Марк…»

Декурион перекинул ногу через седло, спрыгнул с коня. Покачнулся. От долгой езды все тело ныло.

– Дальше пешком, – сказал он. Всадники переглянулись.

– Ты уверен, командир? – Галлий почесал нос.

– Уверен. Стаскивайте свои задницы, лентяи.

Марк медленно вытянул из ножен меч – настоящую галльскую спату.

И очень дорогую. Хотя все, что помогает дожить до старости, стоит своих денег…

На ветеранскую премию можно купить шесть-восемь югеров земли. Завести рабов, построить дом, пахать землю, сажать пшеницу и жить в трудах, как подобает настоящему римлянину. Жениться и умереть дряхлым стариком, окруженным детьми и внуками. И для этого всего-навсего надо: прослужить двадцать лет. Шестнадцать – солдатом, четыре года – в отряде ветеранов, затем выйти на покой с почетом. Остепениться… завести детей. Стать счастливым, наконец!

На что мои шансы, подумал Марк, не слишком велики. Ему все чаще казалось, что эту зиму он не переживет. «Только не в Германии…»

Затаившийся кашель жег в груди, словно уксус.

– Марк! – шепотом окликнули его. – Там… слышишь?

Марк обернулся. Далекий хруст. Один из гемов наступил на ветку.

Возможно, потом, когда мы покончим с германцами…

В следующее мгновение декурион пригнул голову, чудом избежав камня в лицо.

Засада!

«Боги, дайте мне силы». Марк закричал:

– Вперед!

Всадники побежали. «Барра!» Следующий камень просвистел над головой декуриона. Марк ощущал, как натирает шею грязная фокала, как немеет в подмышках от застарелого пота. Капля сбегает по лицу и срывается вниз…

Земля под ногами исчезла.

Обрыв! Проклятье!

Марк полетел вниз, заскользил по размытому влагой склону, попытался затормозить ногами. Гнилое дерево развалилось под ударом сапога. Твою варварскую мать! Это был большой, плавно сходящийся овраг – и враги, германцы, были на другой стороне…

Декуриона несло по мокрому склону. Марк врезался плечом в дерево, бег остановился. От удара перехватило дыхание. Сердце стучало, как барабан. Ничего, ничего подумал Марк, я еще жив. Декурион протянул руку и оттолкнулся от шершавого соснового ствола. Выпрямил спину.

Всадники его турмы бежали сверху, крича и ругаясь.

– Сзади! – заорал кто-то.

Марк повернулся – и оказался лицом к лицу с огромным германцем.

Варвар был ужасен. Все, что было уродливого на свете, сошлось в одной бородатой роже. Н-на! Марк на полувзмахе приложил противника краем щита. Оглушенный, гем отступил на шаг – лицо рассечено белой полоской. Время замерло…

Марк увидел, как полоска наполняется кровью – и рубанул спатой. С оттяжкой. Кисть дернуло. Мертвенно-бледное, как у мертвеца, лицо германца разошлось посередине – словно плохо скрепленное. Хлынула кровь.

Есть! Марк привычным движением выдернул меч, перенес вес на правую ногу. Ударил. Забрызгался кровью. Ударил еще раз.

За спиной германца бежали к декуриону темные бородатые фигуры. Их с десяток, не меньше. И среди них – ни одного однорукого…

Варвары били по щитам и вопили:

– Ти-ваз, Ти-ваз!

Звук вибрировал и искажался. Проклятые ублюдки.

– Баррра! – надрывая горло, заорал Марк.

– Баррааа! – подхватили всадники. Вперед, вперед! Еще германец. Декурион принял удар на клинок – кисть дернуло – чуть вскользь, чтобы не сломать меч. Молот с чавканьем вошел в жирную грязь. Марк молниеносно ткнул спатой. Попал!

Клинок вошел германцу в низ живота.

Декурион оттолкнул от себя противника – тот начал медленно заваливаться спиной назад, в овраг – и прыгнул. Проклятая грязь. Марк поскользнулся, рухнул навзничь и покатился. Сучок больно пробороздил спину. В следующее мгновение Марк увидел, что летит на другого германца… ох! и сбил его с ног. Сверху обрушилось мохнатое, темное, тяжелое.

Боги!

Германец ворочался на декурионе, как медведь. Задавит, сволочь. Марк уперся в грудь великана, напрягся, рыча от ярости – бесполезно.

Над их головами гремел металл. Кричали люди. Против воли Марк подумал, какие же здесь высокие деревья… до самого неба. В следующее мгновение великан схватил его рукой за горло. Перехватило дыхание.

Мир стремительно отдалился.

Воздуха! Германец вонял чудовищным, несытым, изголодавшимся зверем. Хрипя, Марк попытался ударить мечом, но руку зажало коленом германца. Боги, помогите мне… Боги!

Следующий рывок. Марк левой рукой вытащил кинжал-пугио и ткнул гема в подмышку. Плечо едва не выдернуло из сустава.

А! Ааааа!

Хрипло рыча, Марк с германцем покатились по склону. Мир вокруг отдалился, улетел в сторону. Где-то далеко, выше по склону – и за тысячи миль отсюда, остались германцы, схватившиеся с римлянами. Где-то далеко остался его меч. Лес вокруг, серо-зеленый, мрачный, завертелся и… удар!

Темнота.

* * *

Ализон, дом Вара.

У Квинтилиона при виде меня становится озадаченное выражение лица:

– Доброе утро, легат.

В этот момент я прохожу мимо.

Оказавшись в атриуме, я замедляю шаг. Рассеянно киваю: доброе.

Квинтилион бесшумно оказывается рядом. Хороший у Вара управитель.

– Легат?

Вместо ответа я снова иду. Пересекаю атриум и оказываюсь у выхода в крытую галерею.

Мягкие сапоги бесшумно шагают по мозаичному полу. Я наступаю в квадрат солнечного света, затем в тень, и выхожу во внутренний двор. Ухоженная зелень. На земле несколько пожелтевших листьев. Поднимаю взгляд. Фонтан, статуя, галерея. Серый проем неба над садом…

Где же?

Там, где была моя комната? Или в другом крыле, где комнаты гостей?

Не знаю.

– Кхм, – деликатное покашливание. Оборачиваюсь. Квинтилион смотрит на меня. Поза управителя выражает вежливый, но настойчивый вопрос.

– Ты-то мне и нужен, – говорю я.

– Господин?

Ветер обдувает мое лицо. Пахнет умирающей листвой и одиночеством. Сегодня один из последних солнечных дней в этом году. Дальше будет только осень…

И зима, конечно.

Не знаю, какая зима в Германии, но думаю – ужасающая. Как все здесь.

– Легат? Вам что-нибудь нужно?

Я перевожу взгляд на управителя и, наконец, вспоминаю, зачем его позвал.

– Мой брат… Луций. Он жил здесь?

Квинтиллион кивает:

– Да, господин. Когда ваш брат приезжал навестить господина пропретора, он останавливался в этом доме.

– Где именно?

Управитель медлит. Я выдыхаю сквозь зубы.

– Ладно, уж… веди. Будут тебе ответы.

Квинтилион кивает. Мы проходим по галерее вдоль сада, мимо статуй, минуем поворот во внутренние покои и оказываемся… Что?! Я останавливаюсь.

Сложное сделать – простым. Так сказал бы кентурион Тит Волтумий.

Квинтиллион поворачивается ко мне – лицо излучает простодушие. Вот лукавая, беспринципная бестия!

Он поднимает полог:

– Легат?

Мгновение я медлю. Затем делаю шаг и оказываюсь в своей комнате.

Нет, не в своей…

В комнате Луция.

* * *

Здесь ощутимо холодно.

Через окно, закрытое стеклом, в комнату проникает тусклый дневной свет, ложится на мозаичный пол. На кровать, на кушетку, украшенную резьбой. На стены, покрытые сценками охоты.

Я оглядываю комнату. Я не был здесь с того дня, когда убили старого Тарквиния…

Моего раба… нет, не раба.

Моего воспитателя.

Комок в горле. В последнее время у меня слишком много потерь.

«…любой идиот», вспоминаю я слова Арминия.

Не любой. Только особенный.

В детстве старшие братья частенько зовут младших «идиотами». Это нормально. «Особенным идиотом» для Луция мог быть только я. Или Квинт? Но скорее, речь обо мне. Квинт слишком маленький.

Значит, если брат хотел, чтобы его глупый наследник получил эти записи, он должен был выбрать место, о котором я догадался бы…

А я не догадываюсь.

– Легат? – голос Квинтилиона. – Все в порядке?

– Здесь холодно.

Квинтилион кланяется.

– Простите, легат. Понимаете, мы еще не запустили большую печь. Сейчас все будет исправлено.

Я рассеянно киваю.

Может, я ошибся и никаких записей брата не существует?

Или они спрятаны настолько надежно, что их обнаружат только наши потомки через пару тысяч лет?

– Осторожнее, – голос Квинтилиона. – Сюда… Осторожнее, говорю! Вот лентяи!

Рабы, сгибаясь от тяжести, вносят бронзовую жаровню. Ставят в центре комнаты. Раб в фартуке, прожженном во многих местах, машет опахалом. Угли мгновенно раскаляются. Тлеют багровым. Тепло струится, наполняет комнату… Хорошо.

– Легат?

– Можешь идти, Квинтилион. Спасибо.

Я остаюсь один. Приятно побыть в тишине. Смотрю на тлеющие угли. Когда мне было одиннадцать, случился тот пожар на бабушкиной вилле; огонь охватил дом, деревянные пристройки, конюшню – мне до сих пор снятся крики сгорающих заживо лошадей…

Так что к огню у меня сложные чувства.

Ладно, сейчас не об этом… Где мог Луций оставить свои записи? При условии, что он прятал их здесь?

От напряжения начинает болеть голова.

Я смотрю на угли – и вдруг понимаю.

Вот оно!

Пожар. Огонь. То, что всегда пугало меня… и всегда привлекало. И о чем Луций всегда знал. Я подхожу к стене. Оглядываю ее…

Конечно, в комнате холодно. Потому что систему отопления еще не запустили – рано. Обычно в подвале большого дома делают огромную кирпичную камеру – очаг, там сгорают дрова. А дым идет по специальным ходам под полом комнат и выходит наружу через стенные каналы. И в доме становится хорошо и тепло. И ногам приятно, даже босиком.

Это называется гипокауст – с греческого «тепло снизу».

Но чтобы ходы не забивались, нужны отверстия для чистки. А брат погиб летом… И если ему был нужен тайник, то стоило поискать то, что летом не используется. Центральное отопление.

Я берусь за бронзовые ручки и с усилием вынимаю заслонку из стены…

Скрежет кирпича. Опускаю заслонку на пол, выпрямляюсь.

В стене темнеет прямоугольник, оттуда резко тянет гарью. Я медлю, потом засовываю в дыру руку…

Долгое мгновение мне кажется, что там ничего нет. Что я ошибся, приняв обычное совпадение за знак судьбы…

И тут мои пальцы натыкаются на нечто, завернутое в кожу.

Есть!

Я достаю из углубления сверток, перевязанный веревкой. Кожа перепачкана сажей.

* * *

Деревянные дощечки служат для защиты пергаментных страниц – на бумаге буквы, буквы составляются в слова, в словах – мудрость, изысканность оборотов и поучительные истории. Так?

Это называется «кодекс». А еще так кличут недалекого человека, который мыслит только заученными словами.

Я открываю кодекс наугад и читаю:

«Время империи заканчивается, когда граждане, вместо того, чтобы умирать за нее лично, нанимают для этого варваров».

Ровный и уверенный почерк брата. Изредка – легкая дрожь в написании букв.

«Рим обречен. Во времена Республики лучшие люди стремились возвыситься благородными деяниями и воинскими подвигами, сейчас, при едином властителе, который награждает за лояльность, а не за способности, Рим оказался лишен энергии».

Я листаю страницы. Он многое знал, мой брат, многое понял, о многом размышлял. Какую потерю понес Рим с его смертью! Эх, Луций, Луций.

И вдруг…

Я переворачиваю страницу. Пробегаю глазами, снова возвращаюсь обратно.

Нет… не может быть! На листе написано:

Каю Ветурию от Луция Ветурия.

Радуйся, брат!

Не может, но – есть. Я получил письмо.

* * *

Хриплое дыхание.

Марк открыл глаза, с трудом выпрямил ноги. Живой? Не уверен. Декурион лежал на спине, где-то рядом бежала вода. Марк слышал ее негромкое деловитое журчание. Спина точно лопнула пополам.

Куда исчез бородатый германец, Марк не знал. Он лежал, глядя в бесконечное серое, двигающееся небо, в которое уходили – словно навсегда – вершины сосен… Мыслей не было.

Возможно, так видят мир боги. Без эмоций. Без чувств.

Без окраски. Просто серо-зеленый.

Гемы, вспомнил Марк. Однорукий.

Что я здесь делаю? Зачем? – вопросы приходили и уходили, небо продолжало двигаться, течь и меняться. Плавно покачивались вершины сосен. Над декурионом медленно плыли облака. Мир остался прежним. В какой-то момент Марк понял, что голос леса стал громче.

…тяжелее. Декурион скривился. Тягучий бас леса оглушал.

МАРК. МАРК. ТЫ МОЙ, МАРК.

– Марк! – от крика едва не раскололась голова.

«Оставьте меня в покое».

– Марк! Живой?!

Декурион с трудом выпрямился, сел. Вытянул ноги. Помогая себе руками, цепляясь шершавыми ладонями за неровную кору, попытался встать. Скавра качнуло. На мгновение показалось, что вокруг – одни прозрачные, словно наполненные речной водой, стеклянные рожи…

– Командир! Марк! Да очнись ты!

Над ним склонились всадники его турмы. Его эквиты.

– Не пахнет? – один наклонился и принюхался.

– Да вроде нет. – Марк узнал голос Галлия, своего оптиона. – А должен?

– Так вроде он всегда пахнет…

– Придурки, – сказал Марк хрипло. Измученное горло едва проталкивало слова. – Помогите мне найти лошадь.

Всадники засмеялись. Кто-то протянул ему флягу с водой.

– Сволочи, – сказал Марк. – Спасибо!

* * *

Радуйся, брат.

Буквы плывут у меня перед глазами. Я переворачиваю страницу.

Если ты читаешь это послание, то меня уже, скорее всего, нет в живых. Не печалься, брат. Это не так страшно. Если считать, что где-то есть боги и загробный мир, то у меня сейчас все хорошо. Я уже там и ничего не помню. Это такое счастье – ничего не помнить и ни о чем не жалеть. Так что я даже надеюсь на богов.

Если же их нет, и за последней чертой жизни нас ждут темнота и ничто, то печалиться тем более не о чем. Помнишь, как мы с тобой спорили о том, что за гранью смерти? Сейчас я, вероятно, знаю об этом точно, но никому рассказать не могу. Даже тебе. Прости, Кай.

Но вернемся к главному. Скоро меня не станет, брат. Это неизбежно.

Возможно то, что ты узнаешь обо мне после моей смерти – видишь, я не пытаюсь лукавить? – будет не очень красивым. Там будет много лжи, выдумки, просто невежества, но главное, они скажут: Луций Ветурий Келест, сенатор и легат, умер зря. Надеюсь, ты так не думаешь?

Тебе расскажут обо мне много плохого. Я же скажу тебе только одно: не верь.

Да, еще: передавай привет Квинту.

Живи, Кай.

И прощай.

Твой брат Луций

* * *

Душа человека составлена, словно мозаика, из кусочков стекла и разноцветных камушков. Тысячи оттенков, тысячи вариантов фактуры. Вряд ли повторяется хотя бы один.

И каждый камушек – другой человек. Его слова. Присутствие. Или запах травы в тот день, когда вы впервые встретились. Воспоминание о кузнечике, сидящем на мальчишеской ладони…

«Смотри, Кай».

Или – кровавое пятно на белоснежной отцовской тоге.

Я закрываю глаза.

Каждый человек – это множество камушков. И пока человек жив, мы добавляем их, меняем местами. Составляем мозаику. Каждый раз получается по-новому…

Это пока человек жив.

После его смерти камушки больше некому тасовать. Они остаются на одном месте. Они пылятся. Они тускнеют. И волна забвения, беспамятства сдвигает их, смывает, уносит в море…

Навсегда.

Каждый день мы забываем.

Прощай, Луций. Прощай, брат.

Живи, Кай.

На этом письмо заканчивается. В горле у меня застрял комок. Я сглатываю с усилием – шею сводит – и закрываю кодекс… Провожу пальцами по украшенной резьбой деревянной обложке.

Мой брат мертв. Сколько человеку нужно времени, чтобы осознать потерю?!

Или хотя бы – ее тяжесть?

* * *

Окрестности Капуи. Вилла бабушки.

Мне одиннадцать лет.

Комнату заливает яркий дневной свет. Пахнет свежим сеном, сухой травой, молоком и, иногда, навозом. Это чтоб не забывать, что мы в деревне. Запах розовых кустов струится тонкими, не различимыми глазом масляными струйками.

Они пролегают из открытого окна, росчерком пересекают комнату, исчезают в глубине дома…

Я лежу на кровати, укрытый одеялом. Мои руки перевязаны и покрыты жирной мазью. Они уже почти не болят. И сегодня я начал лучше слышать. Настойка зеленой конопли помогает.

Я лежу и слушаю звуки. Это приятно.

Потом входят двое. Это мои братья. Старший, темноволосый, с острым профилем, и младший, светловолосый и пухлый.

Луций протягивает мне руку.

– Смотри, Кай, – он раскрывает ладонь. Там сидит кузнечик. Желто-зеленый, с пятнышками. Миг – и кузнечик исчезает…

Прыгнул!

Младший Квинт с воплями начинает носиться за ним по комнате. Луций, старший, смотрит на меня и улыбается.

Это мои братья.

* * *

Когда я закрываю кодекс, из толщи страниц остается торчать краешек листа. Пергамент другого оттенка, светлее. Какой-нибудь счет? Или записка по делам легиона?

Я вытягиваю лист и разглаживаю на колене. Почерк – не Луция. Странно…

Читаю.

У меня снова ощущение, что кузнечик – прыгнул. Все изменилось.

Это письмо Луцию, моему старшему брату.

Оно написано на латыни, с многочисленными ошибками и помарками. Письмо короткое, но этого достаточно, чтобы понять – речь идет о долгом романе. О будущем замужестве. О любви, наконец.

Я слышал, что мой брат увлекался какой-то германкой. Но не придавал слухам значения. Подумаешь!

Теперь вижу, что зря…

Это письмо от Туснельды, дочери Сегеста, царя хавков.

И в нем она просит Луция о встрече.

* * *

Луций, думаю я. Туснельда.

Как вы меня подвели, мои дорогие.

Я выхожу во двор. В фонтанчике шумит вода, изливая свои беды мраморной статуе и мокрым лягушкам.

Я выдыхаю. Прикасаюсь ко лбу пальцами – он ледяной, в холодной испарине.

Значит так… Мой брат и Туснельда. Они были любовниками…

Проклятье!

Я возвращаюсь в комнату, ложусь на кровать, сцепив пальцы на затылке. По потолку змеится трещина, похожая на разряд молнии. Словно во время грозы потолок раскололся.

Значит, Луций и Туснельда, снова начинаю я…

…Как можно соревноваться с мертвецом?

Я сжимаю зубы. В висках давит.

* * *

Крошечная нянька сидит неподалеку от нас и делает вид, что дремлет. Не слишком убедительно. Верят ей, по-моему, только лягушки…

И только каменные.

– Он не трогал меня, – Туснельда поднимает голову. Взгляд прозрачный и твердый.

Словно лед, что привозят с вершины Альп – для римских застолий.

Куски льда опускают в чаши с вином. Потому что вино лучше пить охлажденным.

– Он был болен, – говорит Туснельда. – Твой брат. Об этом мы хотели говорить…

– Что?

– Болен. Смертельная болезнь, понимаешь?

Я смотрю на нее и – понимаю.

Так вот почему я нашел в вещах Луция амулеты для хорошего здоровья! Много амулетов – я еще удивился тогда. Луций и побрякушки!

Убедительно.

Когда такой человек, как мой брат, хватается за малейшую надежду – означает, что болезнь страшна, уродлива и шансов нет.

Смерть. Интересно, Луций ждал ее прихода? Особенно когда ворочался по ночам в постели и смотрел в потолок? Белый, расколотый трещиной, похожей на молнию…

Туснельда молчит. Я беру ее за запястье – тонкое, нежное. Прикасаюсь губами.

– Я бы не удержался.

Она выдергивает руку, смотрит на меня исподлобья. Серые глаза сейчас темные, как морская глубина.

Мне становится стыдно. Какое непривычное чувство, да, Кай?!

– Он очень хотел, – говорит Туснельда негромко. – Но… боялся меня заразить. Боялся сделать зло.

Мужское желание женщины – это человеческое выражение страха смерти.

Даже зная, что умирает, мой брат оставался самим собой. Благородным человеком, настоящим римлянином…

Да, кое-что я все-таки знаю о своем брате.

– Что это было? – спрашиваю я.

Германка поднимает голову:

– Что?

– Чем он болел? Как это называется?

Туснельда берется за светлую косу, теребит ее пальцами.

– Я не знаю. Твой брат, он… мало говорить. – Разволновавшись, она снова начинает делать ошибки.

Я смотрю на ее чистый лоб. Я хочу подойти и взять германку за затылок, притянуть к себе. Почувствовать вкус ее губ и забыть обо всем…

Но я, к сожалению, упертый сукин сын.

Поэтому я говорю:

– Что-то он все же сказал?

Туснельда качает головой. Я говорю:

– Помоги мне. Пожалуйста.

Молчание.

– Несколько раз твой брат ходил в Ализон, в квартал торговцев. Он говорил – там колдун.

Колдун? Даже так?! Луций, который высмеивал ярмарочных колдунов, как дешевых мошенников!

– Этот философ лечил его – тайно. Это болезнь, о которой другим людям знать нельзя.

У великого Цезаря была падучая. Человек бьется в припадке, изо рта идет пена… Не самая лучшая болезнь для политика. Извергая пену и катаясь по полу, довольно трудно вызывать у людей симпатию. Неужели Луций?..

Я представляю брата, бьющегося в припадке. Лицо изуродовано гримасой, изо рта летят клочья пены…

Проклятье, проще представить его в сенате!

Качаю головой. Нет. Падучая не смертельна – если не откусить себе язык, конечно, и не захлебнуться кровью…

И общаться с женщиной она не мешает.

Тут явно было нечто иное…

– Врач? Где, говоришь, он нашел врача?

– В Ализон. Он не врача находить… он находить философ. Тайна чтобы.

Я киваю.

– Как его зовут, этого философа?

Она качает головой. Впрочем, я и не рассчитывал.

– Римлянин Кай, – говорит Туснельда торжественно. – Твой брат, чтобы идти туда, надеть… надевать военную одежку. Старый плащ. Как римский солдат.

Молчание. Мы стоим и смотрим друг на друга.

Я улыбаюсь, хотя мне хочется плакать.

* * *

– Квинтилион, – говорю я. – У меня к тебе еще одна просьба…

Управитель кланяется. Лицо невозмутимое.

– Как прикажете, господин легат. Готов исполнить любое ваше желание, господин легат.

Мгновение я медлю. Затем открываю рот, но Квинтилион меня опережает:

– Вам снова нужны молоток, веревка и кентурион Тит Волтумий?

– Гм.

Пожалуй, насчет Тита Волтумия стоило бы подумать. Помощь старшего кентуриона в прошлый раз мне очень пригодилась…

– Спасибо, но… нет. В этот раз мне будет достаточно шерстяного солдатского плаща. Такого, знаешь, погрязней и попроще…

– Понятно, господин легат, – говорит Квинтилион. – Уже бегу.

Но с места не двигается. Ждет.

– Хорошо, хорошо, – говорю я. – Возьмешь деньгами или сведениями?

– Лучше информацией.

– Вот ты хитрец. Почему информацией? Откуда ты знаешь, что она того стоит?

Улыбка Квинтилиона приторна, как груша в меду.

– Иначе вы бы не предложили мне денег.

* * *

«Сегодня вечером я напьюсь», думает он. Опять. Или снова. Но напьюсь.

Легионер Восемнадцатого Морского легиона Секст по прозвищу Победитель расправляет широкие плечи. Виктор. Какая насмешка…

– Сколько женских сердец ты покорил сегодня? – кричат из толпы.

– Только не ошибись палаткой! – хохочут. – А то знаем мы тебя…

– Нет, нет. В этот раз он не промахнется. Он зайдет сразу в палатку нового легата и…

Секст усмехается. Вытягивает перед собой волосатые руки, растопыривает пальцы.

– А если поймаю? – спрашивает он. – Я могу.

Аккуратно сжимает кулаки. Огромные. Такими можно пробить кирпичную стену.

– О, только не это, доблестный Виктор! – дерзкий голос. Толпа «мулов» стонет от смеха. – Только не это… Мне не вынести столько любви. Ты такой си-и-ильный.

Сволочи, думает Секст. Стоило один раз по пьяни совершить глупость, и уже не отмоешься. Виктор! Победитель! Ради всех богов, чрево Юноны, задница Юпитера! Секст Победитель – вот издевка, так издевка…

Он делает рывок, несколько легионеров падают, отшатнувшись. Строй прогибается. «Мулы» ревут от смеха, особенно те, что упали. От чудовищного грохота половина Ализона должна проснуться.

– Ты такой стра-а-астный сегодня, – звучит голос из толпы. – Мне не вынести столько страсти, доблестный воитель. Недаром тебя зовут…

– Виктор! – хором кричат легионеры. Сволочи. Секст отталкивает ближайшего «мула», замахивается… Легионер приседает в испуге, вокруг хохочут еще громче.

– Да, я сегодня в ударе, – говорит Виктор и опускает огромный кулак. Если не можешь посмеяться над собой, тебя в легионе заклюют. – Зовите меня Юпитер Громовержец.

– Он сегодня покроет и корову! – опять тот же голос. – Да что корову… Носорога! Слона! Жирафа!

«Ну, я тебя найду», думает Секст по прозвищу Виктор. Обещаю. В легионе все тайное быстро становится явным. В том числе – имя шутника.

Самое обидное, я не помню, что тогда произошло, думает Секст. «Вот если бы вспомнить… Тогда бы я знал, что ответить». В тот вечер в Паннонии он был чудовищно пьян, это точно. Отправился в самоволку – за продажными женщинами. По пути он заблудился и каким-то непостижимым образом очутился в лагере мятежников, в офицерской палатке. Почти голый, безобразно пьяный. Когда Секст осознал свою ошибку, то схватил то, что оказалось под рукой и начал отбиваться. Снова провал в памяти – и очнулся Секст уже в палатке, полной трупов, и с окровавленным мечом в руке. А тут и легионеры подоспели на помощь… Подвиг по глупости. Секст тогда вернулся в лагерь Семнадцатого легиона, залитый кровью врага и несколько раз раненный. Только это спасло его от серьезного наказания. Но не от прозвища Победитель. Виктор.

Вот уже несколько лет, как товарищи по оружию не дают Сексту забыть про этот «подвиг». Который он сам лично даже не может толком вспомнить. Боги!

Секст дергает щекой.

– Пока, зелень! – он машет рукой, поворачивается и идет.

– Останься с нами, доблестный Виктор! – кричат сзади. – Как же мы без тебя?

Он шагает, не оглядываясь. В темноту.

На Ализон опускается ночь.

Глава 3. Философ и Атлантида

Военный плащ легионера называется сагум.

Он колючий и грубый, у него мягкий кисловатый запах старой вещи.

Этот запах кажется мне родом из детства – очень деревенский. Мы тогда жили на вилле у бабушки, где-то возле Капуи.

Я выходил во двор и видел горы. Я возвращался в дом и видел горы через окно. Я закрывал глаза, и там снова оказывались горы. В общем, горы там были везде.

Снежные вершины в голубой дымке на горизонте.

Детство. Тогда было очень много света.

С годами свет уходит из нашей жизни. Сейчас даже в самый ясный день того ощущения наполненности не бывает. На нашем солнце – черные пятна.

Они появляются, когда мы в первый раз надеваем взрослую одежду, и только растут с годами. Чтобы заполнить весь солнечный диск. Когда-то солнце было чистым и ярким, но с годами постарело, обветшало, обросло слоем пыли и натянуло ветхую дырявую хламиду.

К чему я клоню?

Правда всегда одна…

Все проходит.

* * *

Ализон, римская столица варварской Германии. В квартале у Водяных ворот беснуется ветер. Стиснутый стенами домов, по узкому каменному руслу улицы, он мчится все быстрее и быстрее, чтобы, наконец, влететь мне в лицо. И принести пыль и мусор. Я моргаю. Сплевываю. Глаза слезятся. Проклятье!

Вонь страшная, хотя городская канализация и водопровод в Ализоне – сделаны по римским стандартам.

Странно. Мы пришли сюда надолго – а воняет по-прежнему.

– Господин, достойный господин, купите! – торговка тянет грязные пальцы. Край моего плаща точно случайно попадает к ней в руки. – Господин!

Я выдергиваю сагум и иду дальше.

– Будь ты проклят, сын шлюхи! – кричит торговка вслед. – Собачье отродье! Тебя зачали всем легионом!

Как быстро меняется мой статус, однако.

Я плотнее заворачиваюсь в плащ. В проклятой богами Германии холодно по утрам, душно ночью и дождливо днем. Собачья погода.

И собачий квартал.

Женщины смотрят враждебно. Взгляды мужчин не предвещают ничего хорошего. Вообще, мрачнее местных жителей только тени Преисподней. А я – словно Орфей, спустившийся в ад.

Так. Главное, не останавливаться и не оглядываться. Спасибо, Орфей уже как-то оглянулся. Перекресток. Слева – таверна "СЧАСТЛИВАЯ РЫБА" (очаровательное название), направо – улица, она тянется до центральной площади.

Иду.

Скрип, скри-ип. Я поднимаю глаза: над входом в таверну раскачивается вывеска. Скри-ип. Синяя рыбина держит в плавнике вилку, на которую наколота бледно-розовая свинья. Вывеска потемнела от копоти.

Рыба мрачная, свинья улыбается. Может, стоило назвать таверну «СЧАСТЛИВАЯ СВИНЬЯ»?

Надеюсь, здесь хорошо кормят.

Ну, или хотя бы остается в живых каждый третий посетитель.

Словно в ответ, дверь таверны распахивается. Через мгновение оттуда вылетает человек. Бум! Пьяница падает на мостовую, словно мешок с тряпьем, и лежит без движения. Обычное дело. Следом из таверны выходит молодая рабыня. Тоненькая, в короткой тунике. В руке – деревянное ведро. Рабыня аккуратно обходит пьяницу и выливает ведро в канаву. Затем некоторое время девушка стоит, словно не чувствуя вони. Лицо измученное…

И почти счастливое.

В каком аду нужно находиться целый день, чтобы вонь сточной канавы показалась свежим воздухом?

Из канавы смотрят на меня гниющие рыбные головы.

Я иду. Девушка вытирает лоб тыльной стороной ладони, провожает меня взглядом. Что она увидела? Предполагается, что я выгляжу как легионер-дезертир. Таких здесь должно быть полно…

Останавливаюсь. А это мысль, пожалуй.

Возвращаюсь.

Рабыня поднимает брови. Красивая. Хотя под глазами темные круги, а руки и бедра – в синяках от щипков посетителей. Но у девушки такой тип красоты, что в испытаниях сияет только ярче – вопреки всему. Интересно, кто она по происхождению? Гречанка? Италийка? Кожа смуглая. Длинные ноги, гордая осанка, изящный изгиб шеи. Ее отмыть, приодеть, накрасить, надушить, сделать прическу – и готова первая красавица Рима. Жаль, что у меня нет времени заниматься ее судьбой…

Жаль.

Киваю девушке и толкаю дверь таверны.

* * *

Народу немного.

Над очагом висят засиженные мухами колбасы. Рядом – свиная нога, закопченная вместе с кожей. Огромная. По коричневой жирной поверхности взгляд невольно скользит.

Деревянные столы и лавки – грубые, изрезанные, но добротные, словно их на века делали.

В целом, здесь лучше, чем я думал. Обстановка как в дешевой таверне где-нибудь в Субуре. Я оглядываюсь. В центре – очаг со столом для готовки. Вон та дверь ведет в кладовую. Слева – лестница на второй этаж. Это для тех, у кого есть деньги. Запоминай, Кай, пригодится.

Жужжание. Я лениво отмахиваюсь. Мухи сонные, словно вот-вот на лету впадут в спячку. Скоро осень…

Она уже наступила.

Я сажусь, кладу ладони на столешницу. Закопченная, жирная поверхность. Крошки попадают между пальцами. На столешнице вырезана надпись:

LEVATE DALOCU

LUDERE NESCIS

IDIOTA RECEDE

Встань и уезжай

Ты не знаешь игру

Идиот, уходи

Если бы я не знал, что это поле для игры в дуодецим – «дюжину», я бы решил, что это личное послание.

Для меня.

Интересное ощущение. Этот стол мне как родной. Немало времени я провел, играя в «дюжину» на деньги в самых грязных и опасных кабаках Субуры.

Азарт. Особая болезнь.

С замиранием сердца смотришь, как кости со стуком падают на стол, кружатся в танце и… вот-вот… есть! Есть!

Шесть и один.

Отличный ход. Ставишь фишки на первую и на шестую буквы. Затем ход соперника. Потом снова кидаешь и снова ходишь, все дальше передвигая фишки. Двигаясь к финалу.

А потом соперник рубит твою фишку. И все приходится начинать сначала…

Да, я потратил много времени.

И еще больше – денег. Я почти наяву вижу: золотые ауреи, падающие в гору таких же золотых ауреев. И на каждой монете: профиль божественного Августа…

– Что угодно? – спрашивает грубый голос.

Я поднимаю взгляд.

Хозяин – упитанный, с лысой головой, словно надетой прямо на плечи. Толстые волосатые пальцы с короткими фалангами. Кожаный фартук, засаленный и прожженный.

Взгляд его зеленых – надо же! – щелок-глаз останавливается на мне. Хозяин мигает, раз. Другой. Похоже, у него нервный тик.

– Господин? – говорит хозяин. Голос у него странно высокий для такого крупного человека. – Чего желаете?

Его левая рука поднимается, чтобы почесать правую. Я моргаю. Большая часть предплечья нежно-розовая, резкими пятнами. От вида этих пятен меня бросает в дрожь.

Ожог. Когда кожа сгорела едва не до мяса…

Огонь. Пламя. «Смотри, Кай».

Я моргаю. Потом говорю:

– Жареной колбасы. Полкувшина вина. И хлеба на два асса.

Достаю монету и бросаю.

Хозяин ловит ее на ладонь. Смотрит неподвижным взглядом. Похоже, теперь я знаю, с кого рисовали вывеску «Счастливой рыбы»…

– Мирца! – вдруг орет он. Я вздрагиваю.

От этого крика всю пыль внутри таверны встряхивает в воздухе и ударяет о стену. Бум.

– Дай ему колбасы!

– Жареной, – напоминаю я.

– Жареной, – повторяет хозяин «Счастливой рыбы», затем смотрит на монету так, словно видит ее впервые:

– Римские?

Проклятье. Отличный ход, Кай. Вместо оккупационных денег – с пометкой VAR, которые чеканят для солдат легионов – я дал хозяину монету с лицом юного Августа. Такая стоит в полтора раза больше.

И стоило, спрашивается, разводить комедию с переодеванием?!

– Да. Сам чеканил, – говорю я. – Веришь?

Пусть думает, что монета фальшивая. Хозяин хмыкает. И я, наконец, понимаю, что улыбающуюся свинью на вывеске тоже рисовали с хозяина.

– Мирца! – орет он. Я снова вздрагиваю. Рабыня, которую я встретил на улице, подходит к нам, вытирая руки полотенцем. Красивая.

– Чего? – у нее слегка подсевший, грудной голос.

– Дай господину жареной колбасы, ленивая корова.

* * *

Мирца приносит глиняную тарелку. Колбаса скворчит и брызгает соком. Там, где кожица лопнула, виднеется розовое мясо. Как при ожоге.

Мне едва не становится плохо.

Мирца ставит передо мной чашку с соусом. Резко пахнет уксусом и медом. И чесноком.

– Ешь, солдат, – говорит девушка. И добавляет вполголоса: – И уходи.

Когда она поворачивается, я накрываю ее руку своей.

– Подожди.

– Солдат, – произносит она тихо, не поворачивая головы. – Отпусти.

– Мы оба знаем, что я не солдат.

Мирца выпрямляется.

– Сейчас тебе будет плохо, – предупреждает она.

– Если бы у меня были ожоги – как у твоего хозяина, то… К кому лучше обратиться? Здесь есть лекарь? А лучше колдун?

– Солдат, отстань…

– Ты красивая.

Мирца вздыхает. Судорожно, словно я ее ударил.

– Помоги мне, Мирца. Я прошу.

– Ешь свою колбасу, солдат.

– Верно сказано, – мужской голос. Я поднимаю взгляд. Затем – откидываюсь назад, прислоняюсь к стене затылком. Вот так встреча.

В первый момент кажется, что передо мной – близнецы. Рослые, почти квадратные, оба в грубых коричневых туниках, Я оцениваю чудовищные мышцы правой руки у одного из близнецов. Впечатляет. Гладиатор или атлет? Для атлета он чересчур уродлив. Шрам через левую бровь и на носу мозолистая прослойка – такая остается от долгого ношения самнитского шлема.

Гладиатор, конечно.

Второй – ниже ростом и еще шире в плечах. Шея в обхвате с храмовую колонну.

Сцилла и Харибда, чудовища из «Одиссеи». И теперь мне, как хитроумному царю Итаки, предстоит пройти между ними…

Желательно сохранив при себе как можно больше частей своего тела.

– Брат, – я делаю знак Большой школы, по-особому складывая пальцы. Этому меня научил Фессал, наставник и телохранитель моего младшего брата. У гладиаторов свои тайные общества, куда посторонних не пускают. Но есть и черный ход для настырных, вроде меня. – Я пришел с миром, брат.

Близнецы переглядываются. У широкого часть уха отрублена, розовеет шрам.

Старший из близнецов улыбается:

– Правда?

От такой улыбки впору убежать в лес и взобраться повыше на дерево. Или вину превратиться в уксус. Мирца за спинами близнецов подает мне страшные знаки. Съедят они меня, что ли?

– Какая школа? – говорю я. – Если я могу поинтересоваться…

– Можешь, – младший открывает рот и смеется. Выходит у него довольно пугающе.

– Садитесь, прошу. Выпейте со мной.

Близнецы занимают место напротив. Лавка под ними жалобно скрипит, стол сдвигается. Еще бы. Гладиаторы, получившие подготовку в настоящей, хорошей школе с правильным питанием – чаще всего великаны.

Старший протягивает правую руку через стол. Она чудовищно большая, гладкая, совсем без волос, и длиннее левой на пол-ладони минимум. По такой лапище легко опознать профессионала, начавшего обучение еще подростком.

Мы пожимаем друг другу запястья. Я едва сдерживаю стон. Хватка у него что надо.

– Школа, говоришь? – Старший хмыкает. – Школа Галлов. А этот малыш, – он кивает в сторону рубленноухого, – из Капуи, из школы Менавра.

«Коммерческий». Государственные школы ценятся намного выше, чем частные, но школа Менавра неплоха.

– Зачем вы здесь?

– Деньги, конечно, – Старший ухмыляется. Шрамы приходят в движение. На удивление, от улыбки его лицо становится добродушным. – Римские Игры. Пропретор хочет сделать гостям красиво.

Младший кивает. Я невольно смотрю на его обрубленное ухо.

– А мы не против. Мы любим делать красиво… Когда платят по красоте.

Возвращается Мирца. Ставит на стол кувшин вина и три чашки, наклоняется ко мне.

– Шел бы ты отсюда, солдат, – шепчет.

А мне смешно.

Хорошие ребята. Понятные мне.

Я многого в этой жизни не понимаю. Так пусть хоть что-то приносит мне душевный покой. Вот эти ребята, кровь на острие меча и песок арены…

И восторженные крики толпы, от которых кружится голова.

Нет, я не гладиатор, как про меня болтают в легионах. Я никогда не дрался на настоящей арене – только в частных схватках на закрытых боях.

Но я видел, как кровь многих достойных бойцов впиталась в песок. Там все было просто и понятно.

– Могу я дать совет?

Близнецы переглядываются.

– Почему нет?

– Здесь в боях иногда участвуют местные варвары, «гемы»…

Младший пренебрежительно хмыкает. Еще бы. Близнецы профи. Что им какие-то варвары…

– Так вот. Я бы на вашем месте избегал одного германца. Великан по имени Стир. В переводе с германского – Бык.

– Почему? – это старший.

– Стир чудовищно силен – и безумен. Я видел, как он голыми руками разорвал другого гладиатора…

– Тоже местного? – спрашивает младший. Они все еще не воспринимают мои слова всерьез.

– Не совсем. Тот был из Рима. Его звали Стигион.

Молчание. Лицо старшего дрогнуло.

– Стигион Горбатый?

– Да, кажется.

Близнецы мгновенно становятся серьезными. В этой среде все друг друга знают. Стигион по прозвищу Горбатый – один из лучших, чемпион, хотя и закончивший карьеру в Риме. А в Германии погасла и его звезда местной знаменитости. Ее погасил безумный великан германец.

Старший кивает: спасибо. Он принял мои слова к сведению. Что ж…

Я отодвигаю тарелку, поднимаюсь:

– Пора мне. Удачи с Играми, парни.

– Бывай, солдат.

* * *

За соседним столом двое режутся в латрункули. Рыжий играет черными, его приятель, сидящий ко мне спиной, – белыми. Колоритная парочка.

И, кажется, рыжий уже загнал «орла» противника в ловушку.

Я иду к выходу. В последний момент тот, что сидел ко мне спиной, поворачивается, вскакивает и заступает мне дорогу. Смело.

Ну и рожа! На левом глазу – огромное бельмо.

– Чего тебе, солдат? – говорит бельмастый. Таким тоном, словно это я у него на пути встал, а не наоборот.

Поднимаю брови. Не об этом ли пыталась меня предупредить Мирца?

– Ну, раз ты спросил. Я ищу колдуна. Знаешь, где он живет?

– А тебе какое до него дело? – выговор у бельмастого явно не римский.

– Не твое точно.

Бельмастый качает головой.

– Ты не слишком о себе возомнил, солдат? Зачем «мулам» понадобился наш колдун, а? Ты соглядатай? Соглядатай, да?! Награды захотел? – он накручивает себя. Делает шаг – меня обдает горячечной вонью чеснока. – Скажешь, что здесь забыл, или правду из тебя вынуть? Вместе с кишками?!

В руке у него появляется нож. Блестят следы свежей заточки.

– Ты с кем разговариваешь? – рыжий поднимает голову, словно только что меня заметил. – С этим, что ли? Чего тебе, солдат?

– Он из дезертиров, – говорит бельмастый.

– Вижу. – Рыжий тоже поднимается. Когда он встает в полный рост, я улыбаюсь ему в лицо.

Рыжий моргает. Мгновенная растерянность. Затем Рыжий бьет ножом…

Я мгновенно сдвигаюсь в сторону, уходя с линии атаки. Поворот. И оказываюсь за спиной у рыжего. Выдергиваю из ножен кинжал-пугио, приставляю к горлу ублюдка. Лезвие упирается под кадык, заросший рыжими волосками. Нажать посильнее и… Рот бельмастого приоткрывается. Он явно не ожидал от меня такой прыти.

– Ну, и что дальше? – интересуется рыжий. Голос на удивление спокойный. – Убьешь меня?

– Не совсем.

Скрип отодвигаемых лавок, голоса. К нашей теплой компании решили присоединиться другие посетители. Хорошая таверна. Не заскучаешь.

– Тогда что… ааа! – рыжий начинает орать.

– Побрею.

Я нажимаю на кинжал. Веду вниз – ровно и безжалостно, как цирюльник. Противный скрежет металла о щетину. Алая струйка сбегает вниз. Кровь. Рыжий дергается, но всерьез вырываться не рискует.

– Ааааа! – выдыхает он.

Я довожу лезвие до ключицы и отнимаю. С силой встряхиваю пугио – капли крови и рыжие щетинки летят в стороны. Толпа в тот же миг подается ко мне. Снова приставляю кинжал к горлу рыжего – они нехотя отступают. Так-то лучше.

– Еще? – говорю я. Рыжий мычит. Кровь стекает ему на тунику. Красное пятно расплывается по грубой ткани.

– Что ты… что ты хочешь?!

– Угадай, – говорю я. – Или помочь? Тихо вы!!

Голоса смолкают.

Я тщательно вытираю окровавленный клинок о тунику рыжего. Снова приближаю лезвие к его кадыку.

– Так где живет колдун? Забыл? Эй, вы! – это уже окружающим. – Кто знает местного лекаря? Ну же, вспоминайте!

– Я вспомнил!! – орет рыжий. – Опусти нож… не надо.

Слабак.

– Где? – спрашиваю. – Где мне его искать?

– У Водяных ворот, инсула на углу, третий этаж.

Давно бы так.

– Отлично.

Я отпускаю рыжего – он тут же отскакивает на безопасное расстояние. Убираю пугио в ножны, оглядываюсь. Та-ак.

Такое ощущение, что людей в таверне прибавилось.

– Может, лучше сыграем в «дюжину»? – спрашиваю я.

Угрюмое молчание.

Похоже, местным выходка с бритьем не очень понравилась. Или они ненавидят цирюльников. Они медленно обступают меня. Лица недобрые, рыжий подхватил кочергу. За их спинами я вижу братцев-гладиаторов, которые с интересом наблюдают за происходящим, сложив могучие руки на груди. Но вмешиваться не спешат. Я знаю тайные знаки, но я не из их братства.

– Хорошо, – говорю я. С тихим шелестом меч выскальзывает из ножен. Вот и пришло время убивать. – Ну, кто первый?

Словно я тут всех положу, один. Оптимист.

– Я – гражданин Рима, – говорю я. – Слышите?

В ответ один из ублюдков – тот, что с бельмом на глазу – пытается достать меня ножом снизу, из-под руки. Подлый прием. За такое в кабаках Субуры ломают челюсти…

Я пинаю со всей силы, звон металла – нож ударяется в стену. Н-на!

Все будет хорошо…

Кто-то повис у меня на плечах. Сукин сын!

…даже если – не будет.

Не глядя, бью локтем. Хруст! Вопль.

Я делаю выпад. Гладием задеваю руку рыжего, тот отступает к стене и начинает орать. Кровь течет по голому предплечью, капает на пол. Рыжий орет. Дурак. Если бы я хотел убить, уже убил бы…

«Мой меч – это я».

– Ааааа!

С острия гладия срывается темная капля. Остро пахнет кровью и чесночным соусом.

Капля разбивается. Щелк!

Ситуация непростая. Или они задавят меня числом – или я их всех поубиваю, один. Но это уже из области сказаний о Геркулесе…

– Берегись! – знакомый голос. Это один из братьев-гладиаторов. – Сзади!

Я успеваю повернуться и увидеть – оскаленные зубы, гримаса ярости…

Кочерга летит мне в лоб…

В последний момент я вскидываю гладий. Металл звенит. Сустав едва не выворачивает. В ладонь отдается так, что я с трудом удерживаю меч.

Проклятье!

Почему я пришел сюда без Тита Волтумия?! Было бы кому прикрыть мне спину!

Рыжий оскаливается и снова поднимает кочергу. Не надо было его жалеть.

– Сюда, брат! – слышу я голос.

Краем глаза замечаю движение. Огромный легионер расшвыривает местных в стороны – с легкостью. Бум, трах, н-на! Один нападавший врезается в стену, падает. Легионер с грохотом переворачивает деревянный стол, один из бродяг оказывается под ним… Отлично!

Я бью рукоятью гладия в лоб самому настырному – н-на! – и иду вперед. Запрыгиваю на стол и взмахиваю мечом. Теперь нужно добраться до выхода.

Легионер машет рукой.

– Сюда! – кричит он. – Сюда!

Я перепрыгиваю на другой стол, перебегаю. Прыгаю на пол. Легионер отшвыривает с дороги еще двоих… Мы с треском вываливаемся на улицу. Здоровенный полосато-серый котяра смотрит на нас с удивлением. Щурит желтые равнодушные глаза.

Мы с треском запираем дверь. Легионер подпирает ее плечом, оборачивается ко мне.

– Легат?! – лицо моего спасителя вытягивается. – Вы?!

Он кажется мне смутно знакомым.

– Ты – Виктор? – говорю я. – Верно? Семнадцатый Морской?

Легионер закрывает рот.

– Так точно, легат. – Выпрямляется, салютует свободной рукой. – Секст Анний, первый манипул второй когорты! Я был с Титом Волтумием… если помните.

– Милит?

– Арматура, легат.

«Мулы» разделяются по сроку службы. Начиная от тирона – новобранца до эвоката – ветерана, отслужившего двадцать лет и добровольно вернувшегося на службу. Арматура – золотое сечение, костяк легиона. Это солдат, который служит давно и умеет все, что должен уметь легионер, но пока не освобожден от повседневной работы.

Когда я приехал в Германию, Виктор сопровождал мою повозку от границы с Бельгикой до самого Ализона. По дороге мы столкнулись с галлами-дезертирами. В том бою я познакомился с Арминием, царем херусков, нашим союзником. Моим другом.

Давно это было…

Примерно месяц назад.

– Для римлян тут небезопасно, легат, – Виктор ухмыляется. – Даже для таких больших и красивых, как мы.

Я не выдерживаю. И смеюсь. Виктор подхватывает…

Мы стоим в переулке и хохочем. Это нервное. Наконец я говорю:

– Берегись!

– Легат?

Я хватаю его за тунику и дергаю на себя. Треск ткани. Бум! Прилетевший из темноты камень ударяет в стену дома – там, где только что была голова легионера.

– Вот сукины дети, – говорит Виктор с восхищением. – Надо побыстрее валить отсюда, легат.

Побыстрее? С удовольствием, но…

– Мне нужен лекарь… в смысле, колдун.

– Я знаю, где это, – говорит Виктор. – Бежим!

* * *

Они настигают нас в узком переулке. Обходят с двух сторон – по всем правилам военного искусства.

Темнота сгущается.

В Субуре, самом мрачном и опасном квартале Рима, есть ночное освещение – уличные лампы. Чтобы, когда тебя будут резать, резали с удобством, не напрягая глаз. В Германии ничего подобного нет.

Здесь режут под звездами.

– Эй, римская собака, – доносится из темноты стерто-безличный голос. – Слышишь? Самое время расплатиться…

Я киваю: верно. Время расплаты. Обожаю драки в подворотнях. Ничего не видно, противники злы, безжалостны, напуганы и обычно пьяны. В ход идут ножи и палки, а добить лежачего считается классическим приемом.

В Риме я частенько участвовал в уличных развлечениях. Правда, у меня была хорошая компания… Что и спасало, видимо, до поры до времени мою голову.

Из темноты возникают три темные фигуры. Всего-то?

На меня идет бельмастый, на Виктора – двое. Виктор оскаливается, достает меч. С утробным рычанием огромный легионер наступает на своих противников, оборванцы шарахаются… Но не уходят. Идиоты, это не ваша игра.

Бельмастый делает шаг вперед. Тусклый недобрый блеск железа. В руке у него – солдатский гладий.

– Что теперь скажешь, солдат? – Бельмастый ухмыляется.

Я вижу, как белеют в темноте его зубы.

В следующее мгновение я с силой бью своим гладием по клинку его меча. Раз! Вижу растерянное лицо, мгновенным коротким движением отвожу руку назад. Коли, коли, коли! – учит кентурион новобранцев…

Два!

Удар. Я поворачиваю кисть, чтобы гладий плотнее вошел в тело. Бельмастый смотрит на меня – в глазах ширится удивление. Рот приоткрывается. Черная дыра глотки. Ты сам напросился.

За моей спиной – хриплый рев Виктора. Звуки ударов. Звон железа. Крик боли, торопливый топот. Приятели бельмастого решили нас оставить? Виктор гонит их к выходу из переулка.

Гарда упирается в мягкое. Я рывком припираю бельмастого к стене.

Вонь его дыхания режет глаза. Чеснок и много ненависти. Гнилая утроба.

Я моргаю. Бельмастый вздрагивает, как пойманная рыбина. Пытается сорваться с крючка. Зрачки его огромные от боли.

– Это мой меч, – говорю я негромко и с силой выдергиваю клинок. – Я убиваю им своих врагов.

Отступаю назад.

Изо рта Бельмастого вырывается черная струйка крови, заливает подбородок.

Бельмастый делает шаг ко мне. Падает на колени. Свет в его глазах медленно, мучительно гаснет.

– Львы – говорит он вдруг. Жутким, потусторонним голосом. Я вздрагиваю.

– Смерть, смерть, – бормочет бельмастый. – Никого не останется…

Кровь заливает мостовую, вокруг его ног расплывается пятно. В черной лужице отражается полоска неба над нашими головами.

– Слышите, римляне! Львы пожирают… львов… Львы! Львы!

Он падает, дергается – и затихает. Кончено.

Я слышу шаги, оборачиваюсь, вскидывая меч… Это вернулся Виктор.

Легионер выглядит не на шутку обеспокоенным.

– Легат, я… Это же предсмертное предсказание! И он говорил… Он говорил… что львы… Я же слышал!

Я наклоняюсь, тщательно вытираю гладий о тунику мертвеца. Виктор замолкает. Я выпрямляюсь и вкладываю меч в ножны.

– Пошли, солдат, – говорю я. – Это всего лишь еще один мертвый варвар.

* * *

– Здесь, легат, – говорит Секст по прозвищу Виктор.

В сумерках дом кажется огромной каменной горой. Зловещей и темной, нависающей над улицей. А мы с Виктором идем в пещеру одноглазого великана Циклопа, пожирателя людей и хозяина овец…

Мда. Сомнительная метафора. Я оглядываюсь. Улица пуста.

…Потому что Одиссея тогда чуть не съели.

– Легат?

Я киваю Виктору. Мы поднимаемся по узкой лестнице, держа оружие наготове. Какой-то пьяный гем, сидя на ступеньках, провожает нас мутным, равнодушным взглядом.

Третий этаж. Пришли.

– Останься здесь, – говорю я Виктору. Голос внезапно сел. Я стою на пороге тайны – которая, возможно, изменит все, что я знаю о своем брате.

– Легат, – Виктор кивает. Встает у стены в задумчивой независимой позе. Ладонь на рукояти гладия.

Молодец, солдат.

* * *

– Что за шум был сегодня? – спрашивает однорукий.

Мирца, рабыня из «Счастливой рыбы», закручивает волосы в узел на затылке, поднимает вверх. Такую прическу делают знатные римлянки. Но Мирце она тоже идет. С ее темными вьющимися волосами, оливковой кожей и тонкой сильной шеей – и кошачьим изгибом спины! – Мирца знает, что хорошо выглядит.

Даже со своими синяками.

«Я красивая». Мирца это знает. Как сегодня тот дезертир на нее смотрел… хотя он не дезертир, конечно… Но смотрел хорошо.

– Дезертир не поделил что-то с Рыжим и Людоедом, – говорит она медленно.

– Правда? – спрашивает однорукий. – И кто выиграл?

– Дезертир заколол Людоеда до смерти, а Рыжего порезал.

– Крутой парень, – говорит Тиуториг равнодушно. – Как же они так сплоховали? Вроде ребята крепкие.

На самом деле ему наплевать на всех Рыжих и Людоедов вместе взятых. Они этому голубоглазому на один щелчок, не противники.

Голубые глаза, не мигая, смотрят, как она раздевается. Это почему-то приятно, хотя и страшновато.

– Ему помог другой солдат. Наверное, тоже дезертир.

Он кивает, не слушая. Протягивает левую, живую руку.

– Иди ко мне.

* * *

Она берет его рубаху. Нужно заштопать.

На табурете остается желто-розовая неживая рука. Она лежит ладонью вверх, ремни небрежно сброшены. Полусогнутые пальцы смотрят вверх – словно отростки или корни. Рука пугает Мирцу, но девушка пересиливает страх и храбро касается ее пальцами.

Рука неожиданно теплая. Даже странно. Это почти приятно. По дереву, из которого рука сделана, идет рисунок линий.

Рубаха, вспоминает Мирца.

Это явно подшито женской рукой. Мирца неожиданно чувствует ненависть к той, что так ровно наложила стежки. Странно. Кто она Мирца, такая, чтобы ревновать голубоглазого к другим женщинам?! Он ей даже не нравится.

Совсем нет. Нет.

– Кто это сшил?

Он равнодушно пожимает плечами.

– Моя жена.

На несколько мгновений у нее перехватывает дыхание. Мирца думает, что расколотить ему голову чем-то тяжелым – хорошая идея. Отличная идея.

– А это? – Мирца справляется с собой и берет с табурета его штаны.

– Жена.

Она смотрит на него. Ее трясет от ярости.

– Лжец! Здесь другая рука!

Тиуториг усмехается, а глаза остаются равнодушными. Но хотя бы нет этих «щелчков» – такое бывает, когда у него плохой день. И это ее радует. Иногда с одноруким действительно жутко. Один раз он ее чуть не убил.

Это странное счастье, когда однорукий приходит сюда, в «Счастливую рыбу». Но все-таки это счастье.

– Значит, и жена другая, – говорит он. Мирца швыряет в него штаны.

– Сколько у тебя жен?!

Беловолосый смеется. Голубые глаза горят ярко – до безумия. Мирца не хочет смотреть, но все равно смотрит.

– Так сколько? – она подходит, бьет беловолосого по плечу, толкает со всей силы, чтобы он, наконец, перестал хохотать. Но его это еще больше смешит.

– Много, – говорит Тиуториг. У него жесткий варварский акцент. – Тебе так важно знать?

– Нет!

– Хочешь быть одной из них?

Мирца замирает. Встает. Отходит к окну, чтобы скрыть дрожь.

– Нет, – говорит она. – Ни за что!

Варвар с белыми волосами и голубыми глазами выдыхает, запрокидывает голову. У него жесткая золотистая щетина, он давно не брился.

– Я вернусь, – говорит он. – Закончу одно дело и вернусь. И неважно, сколько у меня жен. Мне на них плевать. Я заберу тебя с собой. Мы поедем…

– Куда?

– На теплое море, – он ухмыляется чему-то. Мирца чувствует ревность. Среди тех воспоминаний ее нет. – Туда, где жарко. В Грецию, например. Или в Африку. В Иудею. Почему нет? Тем более что мне все равно туда надо.

– Сейчас?

Усмешка.

– Лет через десять. Но можем поехать раньше, если хочешь.

– Ты выкупишь меня у хозяина? – спрашивает она с надеждой.

– Выкупить? Зачем? – он поднимает брови. Открывает голубые жестокие глаза. Мирца вздрагивает. Щелк. И снова два человека внутри него совмещаются, и говорит один:

– Я просто тебя заберу. Так будет…

– Романтичней?

Щелк. Глаза застывшие и не выражают ничего.

– Забавней, – говорит он наконец. Голос тоже изменился. Теперь он хриплый и низкий. – Намного забавней.

* * *

В жилище философа приятный полумрак. Пахнет пряностями и медом, шалфеем и какой-то едкой мазью. Я прохожу пустую комнату, откидываю занавесь. Замираю на пороге.

Я знаю этого человека.

Точно! Черный человек в остроконечной шляпе, что выступал во дворце Вара. Африканец. Фокусник.

Я оглядываюсь. Еще у него должен быть высокий помощник в сером плаще, тощий, словно фокусник его никогда не кормит…

– Господин? – Фокусник развалился на кушетке и, похоже, вставать не собирается. Комната освещена огнем светильников. Желтые отсветы ложатся на черно-лиловую кожу африканца. Я снова вспоминаю про море на закате.

– Кто ты? – спрашиваю я.

– Я?

– Я говорю: как тебя зовут? На самом деле?

Философ разминает тонкими пальцами персик. Красивое лицо – в его чертах нет ничего африканского. Если бы не темная кожа, философ бы сошел за римлянина. Или грека.

Он совсем не похож ливийцев, которых я знал, будучи младшим трибуном в африканском легионе.

– Это неважно. Мое имя плохо звучит на вашем языке. – Философ качает головой. Его темные пальцы с розовыми подушечками разрывают желтую мякоть. Брызжет сок. – Зовите меня Острофаум, господин. Этого вполне достаточно. Что-нибудь еще?

Я делаю шаг вперед.

– Луций Ветурий Келест, – говорю я. – Ну, же, вспоминай!

Молчание. Остро пахнет убитым персиком.

Скрип пола. Я поворачиваюсь – мгновением раньше, чем успеваю задуматься. Ладонь на рукояти гладия. Мое тело реагирует быстрее, чем я сам. Как настоящий боец, я даже думаю телом… Из боковой двери появляется помощник фокусника. Высокий, тощий, в том же сером плаще, лицо прикрыто капюшоном.

Помощник проходит мимо меня, словно не заметив. Неловко, ломко опускается на колени у жаровни, начинает раздувать огонь.

Я выпрямляюсь.

– Что господин желает знать? – фокусник смотрит на меня.

– Ты лечил моего брата?

– К сожалению, да, – говорит он. – Простите.

Впервые вижу врача, который извиняется не за свое умение, а за попытку помочь.

«Смотри, Кай». У меня начинает кружиться голова. В горле першит, я с трудом сглатываю. Что это за запах здесь?!

– Чем он был болен?

– Насколько я могу судить… – философ поднимает голову – белки глаз резко выделяются на фоне темной кожи, – Это финикийская болезнь. Так называл ее великий Гиппократ.

– Как?!

Я молчу. Вот оно что. Это, чрево Юпитера, многое объясняет…

Колени на мгновение слабеют, усилием воли я заставляю себя выпрямиться.

Проказа!

Финикийская болезнь, от которой человек сгнивает заживо. Теряет пальцы, руки, уши. Безносые, безглазые – эти несчастные бродят вереницами по Германии, Италии, Ливии… В Иудее, мне рассказывали, в горах есть целый город прокаженных.

Им оставляют еду и одежду. Как мертвым.

– Язвы, – говорю я хрипло. Перед глазами: тело брата, обложенное кусками льда. Бледное, закаменевшее лицо. Таким Луция привезли из далекой холодной Германии в солнечный и жаркий Рим. Я напрягаю память: – Подожди. У него же не было язв!

Философ качает головой. У него гладкое черное лицо без возраста, только между бровей залегли глубокие морщины. И над всем этим – синий шутовской колпак с блестками.

Он забавен. И страшен одновременно.

– Самое начало болезни. Две небольшие язвочки – вот здесь и вот здесь, – фокусник показывает. Я не могу оторвать взгляда от его черных рук с розовыми ладонями. Проклятье! Все время жду, что он вынет из рукава яйцо или голубя. Голубь – это птица мертвых. Переносчик душ.

Это было бы жестоко, но очень смешно.

– Что дальше? – спрашиваю я.

– Дальше? – философ спокойно поднимает взгляд. – Это вы мне скажите, легат.

– Мой брат был… настойчив?

– Настойчив? – философ усмехается. – Это мягко сказано. Ваш брат умел убеждать. И тогда появился амулет. Маленькая глиняная птичка.

Я запускаю руку в ворот туники и вытягиваю шнурок. Выкладываю амулет на ладонь.

Глиняная птичка. Она странно холодная и тяжелая – для своего размера и материала. Короткий клюв, пухлое тело.

Эту птичку словно слепил ребенок. На ее подножии выдавлен символ – который мне незнаком. Словно буква из неведомого алфавита.

– Такая?

Фокусник молчит. Впрочем, ответ мне и не требуется. Этот амулет привезли мне после смерти брата. Глиняная птичка была при нем в момент смерти.

– Откуда это? – я смотрю на фокусника в упор, не мигая.

Он молчит.

– Я хочу знать. И ты мне расскажешь.

Фокусник некоторое время медлит, затем улыбается. Это не очень веселая улыбка.

– Кажется, вы похожи на своего брата больше, чем думаете, – мягко замечает он.

– Отвечай на вопрос!

– Хорошо. Я расскажу.

* * *

Что я знаю об Атлантиде? Великий материк, что навеки исчез в глубинах океана. Процветающая страна полубогов, полная чудес. А теперь оказывается, что я – один из потомков выживших. Еще и на какую-то часть бог. Сколько там капель крови атлантов в моих жилах? Смешно. Кажется, это слишком даже для моего агностицизма.

Девять сыновей Посейдона обитало в Атлантиде. Девять полубогов выбрали себе человеческих жен. Девять ветвей пошло от них. Четверть божественной крови в твоих жилах – это даже много. Девять божественных даров досталось потомкам атлантов от сыновей Посейдона. Волшебство.

Во время чудовищного землетрясения и шторма спаслись представители только пяти родов из девяти. Пять выживших. Пять магических семей. Вот так я и стал колдуном. Спасибо.

Носителем семейного дара всегда становится старший в роду. Или старшая, если это женщина. После смерти носителя его дар переходит следующему потомку. А глиняная птичка – всего лишь символ. Память о затонувшей родине. Мнемонический ключ к дару.

– Так эта птичка сделана в Атлантиде?

Фокусник качает головой.

– Нет, легат. Она была, как и многие другие, создана намного раньше Атлантиды. Хотите персик?

Я качаю головой. Нет.

– Намного раньше?

Фокусник медлит. Кажется, он знает больше, чем рассказывает.

– В чем дело? – говорю я.

– Как думаете, легат, откуда пришли дети Посейдона?

– Из океана, наверное? – и тут я понимаю, что сказал глупость. Если бы из океана – тогда что атлантам была бы та волна?

– Нет, легат. Они пришли с далеких звезд, а не из океана. Повелитель Времени… простите, один из атлантов… Однажды я видел его небесную колесницу. Корабль сделанный из чистого орихалка. Это было… невероятное зрелище.

Орихалк – небесный металл особой прочности и красоты, что ковали атланты. Так пишет Платон.

– Со звезд?

– Да.

Боги живут на небе, среди звезд? Ну, почему нет.

В этот момент я замечаю у фокусника на груди странный амулет. Словно бы крест, распятие…

Нет, глупости. Кто по доброй воле будет носить на груди знак позора и смерти?

Не забивай себе голову, Кай. Разве в этом сейчас дело?

– Откуда ты?

Фокусник смотрит на меня, взгляд спокойный. Колдун знает, что я могу с ним сделать – и не боится. Совсем.

Это мне нравится.

– Я приехал издалека, легат. Настолько издалека, что даже сам не понимаю, как здесь оказался. В своей стране я был служителем бога…

– Какого именно?

Фокусник смотрит на меня – и выражение его глаз странное. Тревожит меня.

– Видите ли, в моей стране считается, что Бог – единственный, – говорит он мягко.

Я наклоняю голову и разглядываю фокусника – с новым чувством. Действительно, в нем ощущается достоинство. Словно за спиной Острофаума стоит кто-то много больший, нежели человек.

– Ты – жрец? Тогда что случилось?

– В моей стране появился могущественный, но не очень умный правитель. Он заявил, что моя вера нарушает законы и что людям нужно вернуть старых богов. Он запретил давать детям имена согласно моей вере, а только старые, времен древних богов…

– И ты нарушил запрет?

– Совершенно верно.

– И что дальше?

Фокусник пожимает плечами. Теперь мне кажется, что ему больше лет, чем самому Августу.

– Об этом донесли правителю, меня посадили в тюрьму. Это вполне милосердно, потому что с тем же успехом мне могли отрубить руки. Или повесить вниз головой на ближайшем дереве. У нас это обычное дело… Тюрьма. Не самое приятное место. Я провел там пять лет. Пять очень долгих лет. А когда меня почему-то выпустили, я пошел домой.

– И?

Философ улыбается. Загадочно и мудро. И даже почти весело.

– И не дошел.

– Жалеешь об этом?

– Иногда.

Молчание. Философ крутит тонкими черными пальцами, разминает суставы. Достает монету и начинает перекатывать по костяшкам. Вечная работа, иначе потеряешь навыки.

В комнате клубится сладковатый дым. Поднимается над жаровней. Я морщусь. Вот откуда этот странный запах…

– Где Луций взял амулет из Атлантиды?

Это то, чего я пока не понимаю.

– Я дал ему, – глубокий звучный голос. Помощник философа поднимается во весь рост, делает шаг – ко мне. Огромная тень движется за ним – я моргаю. На мгновение я вижу, как черная тень нависает над целым миром, поглощает свет. Словно тень гигантской волны до самого неба… Я выпрямляюсь. Никто из семьи Ветуриев Келестов никогда не отступал перед угрозами… Наваждение исчезает.

Я почти испугался. Надо же.

Всего лишь игра света.

Я вглядываюсь во тьму под капюшоном. Кладу руку на рукоять меча.

– Кто ты? – спрашиваю резко. – Отвечай!

Молчание. Помощник медленно поднимает забинтованную ладонь к голове и откидывает капюшон. Я невольно отступаю на шаг. В первый момент это кажется дурацкой шуткой…

Чрево Юноны! Боги!

Что это?! Мороз пробегает у меня по коже.

Под капюшоном я вижу вытянутое серое лицо с огромным лбом и маленькой узкой челюстью, темные глаза в поллица – нечеловеческие. Без белка, только зрачки, словно глаза насекомого. Они завораживающе мерцают. Кожа серая, пористая и словно бы влажная. Чудовище. Или, может быть, бог?

Я вытягиваю гладий из ножен. Скрежет. Тусклый блеск железного клинка.

«Это мой меч. Я буду убивать им своих врагов».

Даже если эти враги – не люди.

– Приветствую тебя, Кай Ветурий Келест, – говорит серый человек. – Ты спрашивал про Атлантиду? Я могу рассказать.

Я молчу. Возможно, стоило бы сначала ударить, затем рассуждать, но…

Почему-то кажется, что железо не причинит ему вреда.

– Откуда тебе знать? – спрашиваю я.

Серый человек негромко смеется. Так, наверное, смеются боги…

Остроконечные зубы в маленьком безгубом рту. Черный, как у жирафа, язык.

…Боги, что б их, отвратительно смеются.

– Потому что перед тобой – дитя Посейдона, – говорит он. – Вы, люди, называете нас… атлантами.

– Что?!

Океан покрыл развалины великой Атлантиды. Остались только сказания и легенды…

– Меня зовут Пасселаим. Я – последний из атлантов.

Я молчу.

В воздухе кружится, вспыхивая в свете факелов, мелкая золотистая пыль.

* * *

– Это все не случайно, – говорит Пасселаим. – Случайностей не бывает, Кай Ветурий Келест. Любая случайность – это результат выбора того или иного варианта.

Я смотрю на него, не мигая. Вдруг он исчезнет? Испарится, как туман.

– В твоих жилах течет кровь Атлантиды, – Пасселаим серьезен. – Дар крови, он разный, проявляется по-разному. У Посейдона было девять детей… Девять Повелителей. Девять родовых линий, девять талантов. Роду Геркулеса досталась чудовищная сила, роду Кассандры – предвидение будущего. Это мои потомки, недаром я – Повелитель Времени. Твоей семье повезло меньше… или больше. Твой талант…

– Возвращает мертвых, – говорю я хрипло.

Серый человек улыбается – словно я маленький ребенок, который случайно сделал что-то правильно. Смешно.

– Почти так. Но только на короткое время.

Я представляю германца Стира – чудовище, отрывающее руки гладиаторам. Песок арены. Вопли толпы. Глиняная фигурка быка на широкой ладони безумца, он мажет ее кровью убитых…

– У какой семьи символ – бык? – спрашиваю я.

– Бык? – похоже, мне удалось застать Пасселаима врасплох. – Ты видел человека с амулетом быка? Где?! Когда?

– Это не ответ.

Пасселаим медлит, я чувствую его раздражение. Но потом все же отвечает:

– Когда-то этот амулет был у Геракла… Геркулеса.

Безумие германца Стира. Безумие Геракла. Вот в чем дело.

– Силу и, возможно, безумие?

Серый человек смотрит на меня. Поднимает брови.

– Что ж… Правильная мысль, Кай Ветурий Келест. У каждого магического таланта есть то, что делает его не таким уж желанным приобретением.

– Проклятье?

– Скорее, побочное действие. Иначе пользоваться волшебством было бы слишком легко и приятно.

Не бывает дара богов без подвоха. Дар несет с собой и проклятье.

– Зачем вам это?

– Я хочу вернуть свою родину, – говорит Пасселаим. – Нашу родину.

– Атлантиду?

Пауза. На мгновение мне показалось, что по лицу последнего атланта скользнула усмешка. Огромные глаза блеснули.

– Да… Атлантиду.

Он продолжает:

– Но для этого мне нужен человек. Особенный. Человек, наделенный кровью Атлантиды… и ее магией. Можешь называть его героем. Или мессией. Это неважно. Главное, что он избран объединить весь обитаемый мир, всю Ойкумену под своей рукой… И повести род людей к счастью и изобилию. Мы построим на земле новую Атлантиду – раз старая лежит под толщей океана.

До меня нескоро, но все же доходит.

– Мой брат?! Луций? Он был избранным?!

Пасселаим качает огромной головой.

– Твой брат подавал большие надежды. Жаль, что он так распорядился своим даром…

– Как?

Он не отвечает.

Как мой брат распорядился своим даром? Умер в германской деревне?!

– Ты, легат, – не самый лучший хозяин для этого дара, – говорит Пасселаим с сожалением. – Он принесет тебе только горе. Поверь.

Может, стоит вернуть птичку атланту? Забирай обратно свой дар – и свое проклятье, сын Посейдона. Если бы это было возможно…

«Встань и уезжай

Ты не знаешь игру»

Верно. Я не знаю игру. Но я не собираюсь сдаваться.

– Я рискну, – говорю я.

Молчание.

– Что ж, – кивает последний атлант. – Это твой выбор.

* * *

Открываю глаза. В комнате клубится дым – я чувствую сладковатый запах тлеющих на углях трав. От копоти першит в горле.

Я резко сажусь.

Висок словно пронзает железная игла. Ох!

Фокусник смотрит на меня непроницаемым темным взглядом. Белки глаз у него синеватые.

– Что? – спрашиваю я. В голове звенит. Морщусь и потираю висок. Ощущение, что я проснулся с глубокого похмелья.

– Проклятье, – говорю. – Я… что, спал?

Фокусник, черный как помешательство, слегка улыбается.

– Так и есть. И, похоже, разговаривали с богами, легат.

Кха-кха. Я откашливаюсь. Во рту кисловатый привкус – как от вулканического пепла.

– Что это было?! Где атлант… – я замолкаю.

Я вижу высокую фигуру в капюшоне. Она сидит спиной ко мне у жаровни. Значит, это был не сон?!

В два шага я оказываюсь рядом. Сдергиваю капюшон…

И застываю. Проклятье!

Человек поднимает взгляд. Голубые глаза. Глубокий шрам пересекает лицо от виска до челюсти. Светлые волосы, нос горбатый и кривой, видимо, его не раз ломали. Человеку лет двадцать пять. На лбу выжжено клеймо – беглый раб. На щеке – еще одно, такое же. Значит, он два раза бежал – и оба раза был пойман.

Он уродлив, да. Но он человек, а не атлант… или полубог.

– Как твое имя? – спрашиваю я.

Человек молчит.

– Я кажется, задал вопрос?!

– Легат, – говорит фокусник. – Зря стараетесь. После второго побега бедняге вырвали язык.

– Прости, – говорю я. Потом вдруг понимаю. Тот звучный голос, что звучал во время представления…

Я поворачиваюсь к фокуснику. Он усмехается.

– Неожиданно, правда? – звучный голос раздается в каморке. Губы фокусника при это не шевелятся. Только на лбу блестит испарина.

– Так ты еще и чревовещатель? Может, в твоих жилах тоже течет кровь атлантов?!

Лицо фокусника неподвижно, словно каменная маска. Кажется, моя ирония не достигла цели.

– Прощайте, легат, – говорит он вместо ответа. Голос – снова его обычный, только очень уставший. – Может, еще встретимся. И удачи вам.

Я киваю.

– И тебе удачи, жрец единственного бога.

Фокусник вздрагивает.

Глава 4. Человек с серебряным лицом

Титан Прометей подарил людям огонь. И в каждом человеке есть частица этого дара – иначе бы у нас не было бессмертной души.

Так говорят.

Но одно все забывают…

Откуда Прометей взял огонь? Правильно. Позаимствовал у кузнеца Вулкана, обитающего в глубинах Эреба. В подземном мире…

В мире мертвых.

Какая ирония. В каждом из нас – без исключения! – горит огонь Преисподней. Отражаясь в черных водах болота Коцит. Да, за это надо выпить неразбавленного…

Каждый человек носит в себе частицу Ада.

* * *

«Эй, ты!» – удачное имя для домашнего раба. Никогда не забудешь.

– Господин, он здесь, – говорит Эйты.

– Хорошо.

Я откладываю в сторону стило и восковую табличку, встаю.

В атриуме палатки ждет невысокий кавалерист. При виде меня он выпрямляется. И тут я понимаю, насколько он худой. Скелет, кое-как обтянутый кожей. Болезненно бледное лицо с желтизной, глубоко запавшие глаза.

Он вскидывает руку, чтобы отдать честь – и вдруг начинает кашлять. Пытается зажать рот ладонью. Бесполезно.

Кха-кха. И словно рвется что-то внутри. И чем сильнее кавалерист пытается сдерживаться, тем хуже.

– Про… простите, легат, – говорит он наконец.

– Давно это у вас?

Кавалерист поднимает взгляд. С трудом выпрямляется.

– С похода Тиберия.

Всего два года? Великая Германия сожрала его здоровье и силу. Выпила кровь. За это время от человека остались кожа, кости да боевые награды…

Грудь кавалериста увешана фалерами – за храбрость, за взятие чего-то там, за осаду крепости и прочее.

Награды тяжелые. Это, видимо, чтобы его не унесло ветром.

Марк Скавр, декурион всадников Восемнадцатого легиона, салютует:

– Легат!

– Это ты нашел моего брата, декурион?

– Да, легат.

Я медлю, прежде чем задать следующий вопрос.

– Кто был с вами?

Я знаю ответ, но должен убедиться.

– Однорукий варвар по имени Тиуториг, – говорит Марк. – Этот гем служил у нас проводником. Раньше он несколько раз нам помогал, и все проходило хорошо. Мы ему доверяли. Но на этот раз… Вы сами знаете, легат.

Конечно. Но я до сих пор не могу сложить воедино эту мозаику.

Итак. Однорукий привел моего брата и его охрану в маленькую германскую деревню. Там у брата была назначена встреча. С кем? Я до сих пор не выяснил. Но дело было очень важное и секретное, иначе бы Луций не поехал сам, лично. Причем с маленькой охраной.

А потом этот же Тиуториг нашел отряд Марка и заявил, что «римские солдаты в опасности». Всадники тотчас выдвинулись. Однорукий привел турму Марка в ту самую деревню, где они нашли тело моего брата и его мертвых легионеров. И тут Тиуториг исчез. Прежде чем Марк успел сообразить, что гему стоит задать некоторые вопросы.

По времени не совпадает, вот что меня тревожит. К моменту появления в деревне всадников Марка Скавра мой брат и его люди были уже мертвы. Тиуториг должен был сначала привести Луция в деревню, затем срочно ехать за Марком, а потом возвращаться с всадниками в деревню. Убивать моего брата у него просто не было времени. Это сделали другие.

Если бы не странное исчезновение Тиуторига, я бы решил, что Луций почувствовал опасность и сам послал варвара за подмогой… Просто помощь запоздала, но… Гем привел людей Марка в деревню и исчез. Потом однорукого видели в разных местах, достоверно известно, что Тиуториг ранил одного римского солдата. Когда я приехал в Германию, однорукий проник в дом Вара, в мою комнату – и что-то искал там (неужели глиняную птичку? Или кодекс Луция?). Тарквиний, старый раб, воспитывавший меня с детства… Он невовремя зашел ко мне в комнату – и однорукий цинично убил старика. Хотя мог просто оглушить.

Я снова чувствую горечь. За Тарквиния мне обидней всего.

В общем, у меня теперь две задачи: найти однорукого и узнать имя того, с кем встречался Луций.

Проклятье, проклятье, про…

Я стучу по столу ладонью, потом соображаю, что делаю. Поднимаю взгляд.

– Когда вы нашли убитых, кровь была свежей?

Декурион кивает:

– Прошла всего пара часов, может, даже меньше.

– И убийцы могли находиться рядом, – говорю я медленно. – Интересно. Закололи всех римлян и…

– На вашем брате не было ран.

– Нет?

Этого я не знал.

– Мы нашли Луция Ветурия в доме. Сидел с открытыми глазами, за столом. Словно уснул. Ваш брат уже не дышал, легат. Но… – декурион запинается.

– Что «но»?

– Ну, он скорее выглядел спящим, чем мертвым.

Спящим? Интересно. Яд не очень сходится с моим представлением об одноруком. Этот гем скорее убьет собственными руками… вернее, единственной рукой… чем возьмется за отраву. К тому же «яд» подразумевает знание о ядах. Что тоже не так просто. Это уже Рим. Египет. Или, скажем, Парфия и дальше на восток. Там это дело любят. А тут люди простые… Варвары.

– Яд?

Декурион пожимает плечами.

– Не знаю, легат. Я не очень в этом разбираюсь.

Я молчу. Думаю.

«Случайностей не бывает», сказал последний из атлантов. «Случай – это просто выбор того или иного варианта».

– Марк? – говорю я наконец. Поднимаю взгляд. Кавалерист переступает с ноги на ногу.

– Легат?

– Покажешь мне это место?

* * *

Небесный эфир, он же квинт эссенция – пятая стихия. Легчайший слой воздуха, в котором живут и которым дышат боги. Если задрать голову и посмотреть вверх, то его даже можно увидеть. Он голубого цвета. Он – Келест. Небесный.

Его зовут так же, как меня. И как звали моего брата. Как нашего отца.

Келест. Семейное прозвище.

Означает высоту стремлений, чистоту помыслов, полет мысли… и что-то еще.

А еще мы очень жестокие. По себе знаю.

* * *

Тит Волтумий, старший кентурион Семнадцатого легиона. За сорок, круглая голова с сединой в висках. Жесткие черты лица, крупная челюсть. Насмешливые морщины в уголках глаз. Кентурион идет, слегка прихрамывая. В какой-то момент он оступается и едва заметно морщится. Тит Волтумий был ранен в ночном бою, когда наши пути пересеклись с шестью гемами. Меня тоже задели, но то была царапина. Рана Волтумия оказалась гораздо серьезнее…

Кентурион берет себя в руки, подходит и салютует – четко и красиво. Как всегда.

Хромота почти незаметна. Если бы я не знал, то…

– Как твое бедро? – спрашиваю я.

Кентурион кивает, щурится:

– Спасибо, легат. Уже могу танцевать.

Я хмыкаю.

– Конечно, конечно. Рад тебя видеть, Тит. И – давай выздоравливай. Ты мне нужен. – Я поворачиваюсь, чтобы идти.

– Легат?

– Что, Тит?

Глаза кентуриона ярко-золотистые, как мед. Он наклоняет голову, смотрит на меня исподлобья.

– Вы, наконец, скажете, куда собираетесь? Или мне догадываться?

Я улыбаюсь. Мне сильно не хватало этого долбанутого на всю голову служаки…

– На танцы, кентурион. На танцы.

* * *

Почему умер мой брат?

Я спрашиваю у богов – и напрасно жду ответа. Молчание. Тишина в эфире.

С тем же успехом я мог спросить, почему вольноотпущенники Августа убили моего отца. Или почему сделали это на моих глазах?

Кровавое пятно на белоснежной отцовской тоге…

Келест – означает небесный.

Огромное зеркало из черной бронзы, доставшееся мне в наследство от брата, высится посреди палатки. Оно такое старое, что, вероятно, перешло к Луцию от предыдущего легата.

Я внимательно разглядываю себя в отражении. Я похож на серого человека? На атланта?

Я надеваю перевязь с мечом, поверх – солдатский пояс с широкой пряжкой. Сверху – шерстяной плащ. Застегиваю его фибулой на правом плече. Кинжал пугио – в ножнах на поясе. Кажется, все.

Нужно ехать. В этот раз я не совершу ошибки – как тогда, в таверне. В этот раз со мной будет Тит Волтумий, старший кентурион, гроза легионной «зелени»…

А также Марк Скавр и целая турма всадников.

Выхожу из палатки. Меня уже ожидают. Вереница солдат расположилась на Санктум Преториум – главной площади лагеря. Алые вексиллы колеблются от ветра.

– Все готово?

Декурион Марк кивает. Они с Титом обмениваются приветствиями – как старые знакомые. Я сажусь верхом, натягиваю повод, жеребец переступает. Все, пора трогаться.

Кентуриону подводят каурую кобылу.

– Проклятье, – говорит Тит. – Я так и думал, что тут какой-то подвох…

Всадники хохочут.

Тит влезает на лошадь без особого удовольствия. С недоверием смотрит на ее загривок. Все-таки он пехота, «мул», для него лошади – нечто совсем чуждое. Я сжимаю коленями бока жеребца.

– Поехали!

* * *

Спустя пару часов, когда солнце начинает клониться к горизонту, мы прибываем на место.

– Легат, – декурион придерживает коня. Тот со злостью грызет удила. – Вот она, та деревня.

Я киваю. Спешиваюсь – ноги болят так, что я еле могу идти – и веду коня в поводу. От покосившегося частокола и заброшенных амбаров ложатся на дорогу вытянутые, угловатые, изломанные тени. Вечер. Лучи солнца пробиваются сквозь листву, все залито красноватым светом – словно это вода с растворенной в ней кровью. Негромко стучат копыта.

Заброшенная германская деревня. Место, где люди больше не живут.

Владение мертвых.

Туман скапливается в низинах. Сквозь прозрачную белесую пелену медленно прорастают стволы сосен.

Деревня – это правильный круг, огороженный частоколом. В центре длинный бревенчатый дом – один на всех жителей. Обычное дело для местных деревень, объясняет декурион. Марк – разведчик, поэтому знает о германцах больше, чем они сами.

Мы объезжаем дом по широкой дуге.

– Здесь мы их похоронили, – говорит кавалерист.

Ветер усиливается. Шелест листьев над головой становится тревожным. Словно предупреждает меня:

«Остановись, Кай. Ты еще можешь остановиться».

Перед моим лицом пролетает, кувыркаясь, желтый лист. Я поднимаю глаза – над общей могилой «мулов» Семнадцатого легиона, убитых здесь два месяца назад, шумят буки и ясень. Далекие сосны скрипят тоскливо. Жалуются на забвение.

Красно-желтый слой опавших листьев покрывает землю…

Скоро осень. Она уже здесь.

Я говорю:

– Кентурион, вы со мной. Остальные – с декурионом. Марк? Выставьте посты и ждите приказа.

Декурион кивает. Он маленький и очень худой, и забавно смотрится на крупном испанском жеребце. Тот косит на меня лиловым глазом и дергает ушами.

Лошадям в этой деревне не очень нравится. Я их понимаю. Когда мы с кентурионом остаемся одни, я говорю:

– Тит.

– Да, легат. – Кентурион ждет. Конная поездка нелегко далась ему, лоб блестит в испарине.

Я говорю:

– Прикажи всадникам принести лопаты. Земля, похоже, затвердела.

Он медлит:

– Легат?

– Что, Тит?

Кентурион смотрит на меня. Щурится.

– Хочу напомнить. В прошлый раз мы снимали с креста распятого человека…

– Верно, кентурион. Так и было.

– Потом вы оживляли его.

– Да, но…

– Мне это не очень понравилось.

– Я понимаю, – говорю я медленно. Тит Волтумий – единственный, кто знает о моей даре. Не считая фокусника и последнего атланта.

– Вернее, совсем не понравилось. Скажу, чтобы не было никаких сомнений, легат.

Молчание. Где-то вдалеке кричит ночная птица. Проклятая сова. Совы – это к несчастью.

– Никаких сомнений, Тит. Я понял. Что ты хочешь этим сказать?

Тит Волтумий поднимает взгляд. Ухмыляется. Вокруг глаз – насмешливые морщины. В медового цвета глазах отражается закат.

– Что я хочу сказать, легат? Я хочу сказать: откапывать мертвецов мне понравится еще меньше…

* * *

Но мы это делаем.

Мы с кентурионом втыкаем лопаты в землю, наши лица завязаны тряпками. Перемазавшись как последние рабы, снимаем верхний слой. Отшатываемся от запаха. Снова копаем. Наконец, находим и вытаскиваем одно из тел. На нем еще сохранился саван. Этот мертвец выглядит более-менее целым. Но даже он напоминает скорее не человека, а личинку гигантского жука.

– Внутрь, там нас не будет слышно, – говорю я. В мертвой, жутковатой тишине мы с Титом затаскиваем тело в дом. Выходим отдышаться и поблевать.

От сладковатой вони мертвечины кружится голова.

– Теперь иди, Тит, – говорю я. – Дальше я сам.

Кентурион медлит.

По нашим римским поверьям, касаться вещей и одежды мертвеца – значит, подставить себя под удар богов. Проклятье еще никто не отменял. Так что Титу нужно найти жреца и очиститься.

Мне проще. Я в богов не верю.

– Ступайте, кентурион. Это приказ.

Он нехотя салютует.

Я достаю глиняную птичку.

Она холодна под пальцами. Словно сделана из металла.

«Мертвых нельзя вернуть», – вспоминаю я… и сжимаю птичку в кулаке. До боли. Она врезается в пальцы.

Но иногда – все-таки можно.

* * *

Мертвец лежит передо мной. Он мало похож на человека – после двух месяцев, проведенных в земле. Гниль. Смрад. Белые черви. Я зажимаю нос платком, но помогает плохо.

Интересно, сможет ли он вообще говорить?

Но у меня нет выбора. Я слишком далеко зашел, чтобы отступать.

Слушайте, боги, в которых я не верю!

Слушайте, люди, которые не верят в меня!

Я, поклявшийся больше не возвращать мертвых, собираюсь нарушить свою клятву. Радуйтесь!

«Ты многого не знать, римлянин», сказала Туснельда.

Но я узнаю.

«Вернись», мысленно приказываю я. Нужно сосредоточиться.

Вспышка. Знакомая дрожь – словно все волоски на теле разом встали дыбом…

Словно меня пронзила молния. Я моргаю. Я не знаю, с чем это сравнить…

Это чудо.

Я выдыхаю сквозь зубы. Получилось.

– Ну же, – говорю я негромко. – Ответь мне, солдат.

Долгое мгновение ничего не происходит.

Затем полусгнившие челюсти вдруг размыкаются…

– Кха, кха!

Мертвый легионер кашляет. Куски гнилой плоти вылетают изо рта, я отшатываюсь. Проклятая вонь! Едва сдерживаю дурноту. Держаться, держаться… терпеть, легат!

– Кто ты? – говорю я.

Легионер открывает мертвые глаза, моргает. Мертвая грудь поднимается. Мертвые губы шевелятся. Я нехотя склоняюсь к нему:

– Отвечай, солдат! Ну же! Кто ты?

– Я… я-я… арматура, – это больше похоже на шипение.

«Арматура» – опытный легионер. У него все получается, он знает службу, владеет дротиком, мечом и щитом, может построить лагерь на пустом месте, подвести подкоп под стену и жевать овес вперемешку с прошлогодней травой. Солдаты «арматуры» – это железный остов легиона.

– Сенат и народ Рима, солдат, – говорю я. – Как тебя зовут?

– К-ке… зо О-о… имий.

Кезон Опимий. Получилось.

Мертвец вернулся.

* * *

Дом построен из сосновых бревен – если бы не вонь мертвечины, я бы почувствовал запах смолы. В дальнем конце светится дверной проем. Через узкие окошки под самым потолком падает свет, пыльными лучами прорезает сумрак.

И он действительно длинный, этот дом.

Раньше пространство было разделено занавесками на каморки для отдельных семей, но после убийства легионеров дом пустует. Похоже, его даже успели пару раз разграбить…

Грязные полотна тут и там лежат на полу или свисают со стен. В этом есть нечто жутковатое.

Огромный деревянный стол повернут под углом к стене. На нем стоят глиняные тарелки с засохшими до камня остатками еды. Словно стол надеется, что хозяева когда-нибудь вернутся…

Никогда.

Мертвец хрипит и шевелится.

Я встаю, делаю глубокий вдох ртом и опускаюсь на корточки – словно ныряльщик за раковинами. Я должен задать вопрос – и получить ответ. Другими словами, мне нужен жемчуг…

– Кай Ветурий Келест.

Невольно вздрагиваю. Голос раздается в заброшенном доме. Низкий и рокочущий. Дом эхом отражает этот низкий голос – так, что начинает гудеть весь, целиком. Вся эта громадина.

– Легат Семнадцатого. Какая неожиданная встреча.

И это говорит не мертвец.

Я поднимаю голову. Ну, наконец-то…

Встаю. В дальнем конце дома, рядом с дверным проемом, стоит человек. Неужели этот тот, кто мне нужен?! В следующий момент я чувствую разочарование – у пришельца две руки, а не одна. Проклятье!

Я ждал однорукого. А появился этот.

Он высокий. Широкоплечий.

На лице – маска. Тускло блестит серебро. Я поднимаю брови. Забавно. Похоже, это маска римского всадника. Такие используются на учениях, чтобы защитить лицо от удара копьем. В бою – очень редко. Гладкое серебряное лицо без возраста, изогнутые брови…

Человек в маске опасен.

Он настолько опасен, что у меня бежит озноб по затылку. Он словно сгусток чудовищной силы и власти.

– Я слушаю, – говорю я. – Только побыстрее. Я занят.

Человек делает шаг, поднимает длинный меч. Это кавалерийская спата. Отличный клинок.

Хорошо.

Он мягко идет по дому. Ко мне. В определенный момент человек в серебряной маске сдвигается вправо, чтобы солнечный свет был у него за спиной. По клинку бегут отсветы…

Я щурюсь, моргаю.

Хитро. Из-за проклятого солнца я почти слеп. Человек шагает ко мне черным истончившимся силуэтом в ореоле желтого света. «Серебряная маска» тонет в нем и все равно идет.

Я слышу скрип деревянного пола. Ближе, ближе…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.