Абрам Соломоник
Опыт современной философии познания

Книга посвящается незабвенной памяти моей матери Фрумы Соломоник

Введение

Современная философия познания находится, по моему убеждению, в глубоком кризисе. Она бесконечно повторяет зады традиционных подходов к познанию, заложенных еще древними греками, и ориентируется на принятую в то же время метафизику. Поэтому она в ряде случаев либо открыто отвергается как профессиональными философами, так и учеными других специальностей, или просто игнорируется. Приведу лишь три примера критического отношения к существующей философии познания. Одно из них принадлежит немецкому философу прошлого столетия Артуру Хюбшеру, второе – выдающемуся ученому нашего времени, недавно скончавшемуся Стивену Хокингу, а третье – известной американской философине Сьюзен Хаак.

В своей книге Хюбшер пишет: «С готовностью берущаяся за все современные задачи, философия окончательно утратила свою роль царицы наук, верховного судьи и свободной руководительницы исследования. Она ничего не может теперь давать серьёзному труду естествоиспытателей. Она истощает себя в подражании Гегелю, в кропотливой и в сущности бесцельной возне с понятиями, в тканье паутины все новых категориальных схем, на редкость абстрактных фантазий и конструкций. Страсть к формализму заставляет перекидываться на соседние области; изложение и обоснование метода представляется последней и самой скромной из целей мыслителя. За этим следует уже шаг в двойную область литературы и фельетона.

Предательскую роль играет такое частое соединение мыслителя с писателем. Настолько же предательскую, как и те новые формы, о которых философы нам говорят. К их услугам многообразие форм выражения. Среди философов есть романисты и новеллисты, например Камю, Марсель, Сартр, Сантаяна; драматурги – Камю, Марсель, Сартр; остроумцы – Рассел, Шольц, Уайтхед; эссеисты – Камю, Кроне, Гвардини, Мунье, Ортега и тот же Сантаяна. Есть и другие, выражающие себя в автобиографическом жанре, – Бердяев, Гельпах, Швейцер, Циглер. Есть и такие, что и в форме, и в материале охотно выходят за строгие границы, излагая свои философские размышления. У Бергсона, Шпенглера, Тойнби, Циглера мы увидели новый опыт многослойной интерпретации, проводимой одновременно в областях биологии, психологии, религии и истории и не боящейся также возвращаться к мифологии. Всё больше заметно, что побудительные импульсы и влияния, воздействующие на философскую мысль, все больше переходят в соседние области психологии, характерологии, социологии, искусства»[1].

Когда я открыл книгу Стивена Хокинга и Леонарда Млодинова «Высший Замысел», я был с первых же строк буквально ошарашен, ибо прочитал там следующее утверждение: «…Традиционно все эти вопросы (о природе бытия – А. С.) касаются философии, но философия мертва (курсив мой – А. С.). Она не выдержала состязания с наукой, особенно с физикой. Ученые взяли в свои руки факел, освещающий процесс познания. Целью данной книги является предложить объяснение новейшим научным изысканиям, осветить их теоретическое значение. Они предлагают совершенно иную картину вселенной и нашего в ней места, картину, отличную от традиционной, даже от той, которая нам являлась пару десятков лет тому назад…»[2]

Я был обескуражен словами о том, что на сегодняшний день «философия мертва». Один из ведущих физиков планеты, выдающийся проповедник и провозвестник научных открытий последних десятилетий, заявляет, что сегодняшняя философия никак не помогает ему толковать новейшие данные об устройстве вселенной и о роли человека в общей картине мира. В конце концов, философией занимались люди несколько тысяч лет, да и сегодня еще масса людей претендуют на исполнение принятого ими на себя философского долга в объяснении новейших научных достижений. Но, поразмыслив, я понял, что со своей колокольни авторы книги в определенной мере правы – физикам и представителям прочих точных наук прежние философские представления не ко двору. Они им попросту не нужны, ибо выводы ученых и существующие философские постулаты в очень малой мере совпадают между собой: они как бы идут параллельным ходом, не пересекаясь друг с другом. Чаще всего философы просто берут новейшие достижения ученых и пытаются приспособить их post factum к существующим философским построениям. Что может дать такой подход для стимулирования новых открытий? Да и нужен ли он для науки, которая в основном питается своими внутренними источниками, своими же новейшими открытиями и их внедрением в практическую жизнь?

Однако вывод о том, что носителем философского знания становятся исключительно сами ученые в рамках их конкретной науки, меня не устраивает. Из него следует, что физики дадут картину мира в свете выведенных ими постулатов, биологи представят нам свою трактовку, ученые иных специальностей добавят к этому дополнительные оттенки и т. д. Как обобщить такие различные точки зрения и такое лоскутное знание в общую для всех людей картину существующего мира? Мы просто получим разнообразные блюда, которые будет невозможно свести в единое полезное и удобоваримое целое. И, опять-таки, вся философия останется простым толкователем уже полученных результатов, но никак не заранее продуманным меню с соответствующими критериями отбора блюд.

Философия, к счастью, никуда не скрылась и не исчезла. Ярким тому доказательством является та самая книга Хокинга и Млодинова, которую я процитировал выше. Она в той же мере принадлежит как физике, так и философии; просто она толкует новейшие достижения физики, пытаясь придать им общефилософский характер. Фактически, авторы пытаются создать современную философию вместо старой, которая их не устраивает, но делают это исключительно на материале физики и примыкающих к ней наук. Такой подход кажется мне недостаточным и не покрывающим те философские откровения, к которым можно прийти, ориентируясь на общенаучный подход в оформлении современной философии, строящийся не только на выводах конкретных наук. Не отрицая важность новых физических результатов, включающих достижения космологии и некоторых иных наук, я полагаю, что, ориентируясь только на них, мы не сможем сформулировать необходимые философские обобщения, касающиеся человеческого бытия в целом. Для этого требуется создать философию нового типа, базирующуюся на иных, чем прежде, постулатах.

Кстати, такой же точки зрения придерживаются и некоторые современные профессиональные философы. В подтверждение своих слов я могу сослаться на длительную кампанию, которую ведет ради, так сказать, «спасения философии от ее окончательного исчезновения с научной арены» философ из Майами Сьюзен Хаак[3]. В своей недавней статье «Подлинная проблема: может ли философия быть спасена?» она пишет: «Да, что-то прогнило в самой сути философии. Согласно замечанию моего коллеги: “Наша профессия пребывает в быстром падении (в штопоре)”. На вопрос “Как долго это падение может продолжаться?” ответ был: “До самого неба”».[4]

Причиной неблагополучия Хаак считает следующее: «Одна из причин – это стремление руководителей университетов к раздуванию бюрократического аппарата, который все больше требует практических выходов для научных трудов, ориентирующихся на выбивание грантов, вымаливаемых далеко не только интеллектуально изложенными доводами, но соображениями престижа и прочими не относящимися к исследованию причинами. Все сильнее сказываются изменения, произошедшие в издании научных трудов: возросший в них акцент на отвлекающие от дела, но необходимые для публикации издательские параметры оформления текстов, изматывающие авторов своими различными деталями, которые, якобы, совершенно необходимы, чтобы “рукопись продать”. В результате мы получаем абсолютно выжатую и бледную академическую прозу, бесконечное рецензирование представленных текстов, которые становятся все более каноническими и повторяющимися до степени плагиата».[5]

Хаак приводит еще много иных важных причин снижающейся популярности сегодняшней философии, но она также останавливается и на призывах заменить философию простыми выводами из достижений натурфилософских научных дисциплин: «Я также не верю, что мы можем просто передать разрешение философских проблем иным, нежели философия, наукам. Не верю я и заверениям, что только результаты этих наук делают любые наши утверждения легитимными»[6].

Книга, которую вы читаете, посвящена созданию новой по форме и содержанию философии познания. После занятий семиотикой в течение нескольких десятков лет я решил внести свой вклад в дело построения современной философии познания, существенно отличающейся от прежней (подчеркну, что я касаюсь лишь проблем философии познания – гносеологии), К тому же я собираюсь построить философию познания, которая была бы не только толкователем уже достигнутых результатов в различных науках, но давала бы исходные импульсы для организации вновь предпринимаемых исследований в любой отрасли науки, а не только в физике либо иной области знания.

Я готовился к этой книге очень давно. Вначале появилась классификация знаков и знаковых систем, положившая начало новой версии семиотики. Потом – осознание того, что все знаки и их системы объединяются в особый слой реальности, существующей совместно с онтологической реальностью, но развивающейся по своим законам. К ним примкнула и мыслительная (виртуальная) реальность – диспетчер и регулятор двух прежде упомянутых слоев. Затем пришли идеи о том, как это происходит: о метамыслии, человеко-знаковом интерфейсе и многом другом, о чем пойдет речь ниже. Так продолжалось более тридцати лет – нескончаемые раздумья и подъем по лестнице познания. Наступила пора завершать, должен был появиться итоговый документ – он перед вами. Впрочем, жизнь делает это самостоятельно: cogito ergo sum («я мыслю, следовательно, я существую»), а потом конец. Но, может быть, найдутся последователи? Придут и продолжат – см. главу о «непрерывности ↔ дискретности».

Наряду с содержательной новизной книги мне хочется подчеркнуть и стиль изложения обсуждаемых в ней проблем. Книга написана в популярном формате и обращена к непрофессиональной по отношению к философии публике. Хотя речь пойдет об очень серьезных вопросах, касающихся самих основ нашего существования, она должна быть понятной для обычной и далекой от обсуждения философских проблем аудитории. Я постараюсь писать ясно, кратко и понятно, что не является синонимом упрощенной трактовки темы обсуждения. Читатель может быть некомпетентен в философии, но достаточно заинтересован, чтобы понять, о чем идет речь и попытаться проникнуть в суть дела. Имея в виду сказанное, я приступаю к обсуждению интересующих нас вопросов по существу.

Глава 1. Как я определяю, что такое философия

Под философией я понимаю рассуждения (дискурс) по поводу основных параметров некоей научной проблемы, выраженные логично и с убедительной аргументацией. Проблема может быть центральной для человеческого бытия либо второстепенной (скажем, полезно ли мыть ноги перед сном) – это неважно. Важно, чтобы она была правильно поставлена и логически обоснованно аргументирована. Таким образом, в моем понимании философии делается упор не на важность обсуждаемой темы, но на характер обсуждения – то ли это случайно брошенное замечание по незначительному для говорящего (пишущего) поводу, то ли развернутая и убедительная презентация предмета обсуждения. В последнем случае, по-моему, можно говорить о философском подходе к затронутой теме и о философствовании вообще.

Философия имеет место и тогда, когда высказываются не только правильные и научно подтвержденные взгляды (хотя они, разумеется, предпочтительнее), но всегда, когда рассуждение представляет законченную и убедительно фундированную позицию что-либо утверждающего человека, основанное на так называемом здравом смысле. Большинство рассуждений такого рода не заканчивается практически значимым результатом, тем не менее, и они принадлежат философии.

Таким образом, мое понимание философии полностью совпадает с тем смыслом понятия «философия», которое ему придавали древние греки, придумавшие это слово. Phileo (люблю) + sophia (мудрость) просто означали отвращение к пустому разговору и необходимость для интеллигентного человека обращаться к аргументированному обсуждению, используя подходящие для этого доводы. С позиций сегодняшнего знания, накопленного человечеством, воззрения и доводы древних греков кажутся нам иногда наивными, а то и нелепыми, но с позиций того уровня знаний, который был достигнут в их время, они, конечно же, принадлежат философии. Стремление древних греков серьезно обсуждать любые проблемы бытия отличало их от других народов того времени и обеспечило им место в пантеоне человеческой мудрости. Оно также будировало интерес к такого рода рассуждениям на протяжении всей дальнейшей истории цивилизации, отчего философия прочно занимала столь почетное место среди изучаемых дисциплин – как в любительских диспутах, так и в ходе профессиональных занятий.

Но так продолжалось лишь до того времени, пока аргументы могли оставаться не обязательно научно подтвержденными, но достаточно убедительными для утверждения того или иного тезиса. Когда тот же самый тезис получал, наконец, научное объяснение, философия была вынуждена отступать, оставляя пространство соответствующей науке. Постепенно философия отступила далеко на периферию от объяснения центральных вопросов в той или иной области знаний, а сейчас наступило время, когда в достаточно продвинутых науках и вовсе пропал интерес к проблемам общей философии. Значит ли это, что философия должна вовсе исчезнуть, вытесненная с научной арены достижениями конкретных наук?

С моей точки зрения – вовсе нет. И это по двум обстоятельствам: а) потому что, хотя в отдельных науках ее шагреневая кожа уменьшается, но на повестку дня обязательно выдвигаются новые проблемы, которые до получения их окончательной научной трактовки должны довольствоваться философскими объяснениями (и так будет всегда); б) возможно модернизировать старые философские постулаты, сделав их актуальными для нашего времени (настоящая книга как раз посвящена этому аспекту вопроса).

Проиллюстрируем сказанное некоторыми примерами, во-первых, по поводу необходимости философии в развитии конкретных наук.

Остановимся сперва на Страбоне (ок. 64/63 до н. э. – ок. 23/24 н. э.), авторе почти полностью сохранившейся «Географии» в 17 книгах, которая служит лучшим источником для изучения географии древнего мира. Вот как он представлял себе известное в его время пространство Земли, которое тогда называлось ойкуменой:

«…прежде всего я скажу, что мы и наши предшественники (один из которых был Гиппарх) были правы, считая Гомера основоположником науки географии. Ведь Гомер превзошел всех людей древнего и нового времени не только высоким достоинством своей поэзии, но, как я думаю, и знанием условий общественной жизни. В силу этого он не только заботился об изображении событий, но, чтобы узнать как можно больше фактов и рассказать о них потомкам, стремился познакомить их с географией как отдельных стран, так и всего обитаемого мира, как земли, так и моря. В противном случае он не мог бы достичь крайних пределов обитаемого мира, обойдя его целиком в своем описании. <…>

О том, что обитаемый мир является островом, можно заключить из показаний наших чувств и из опыта. Ведь повсюду, где только человек может достичь пределов земли, находится море, и это море мы называем Океаном. <…> Например, восточную часть обитаемого мира (индийскую) и западную (иберийскую и маврусийскую) можно целиком обогнуть и продолжить путешествие на далекое расстояние по северной и восточной областям. <…> Гомер знает и точно описывает самые отдаленные части обитаемого мира и то, что окружает его; совершенно так же он знаком и с областями Средиземного моря…»[7]

Из приведенного отрывка становится ясно, что древние греки и римляне знали лишь небольшую часть нашей планеты. Их ойкумена включала ареал Средиземного моря и примыкающую к нему с севера Европу, а с востока некоторые земли до Индии. Они считали ойкумену круглой и окруженной водой, которую обозначали как Океан. Источником своих умозаключений Страбон называет «показания наших чувств и опыт», что являлось чрезвычайно прогрессивным для того времени, но, поскольку этот опыт простирался лишь на малую часть планеты, остальное было отдано на откуп воображению и являлось проекцией уже известных географических фактов. Таким образом, центральную часть «Географии» составляло более или менее аутентичное описание известной грекам и римлянам территории, а все остальное было экстраполяцией уже известных данных на еще неисследованные земли, которые трактовались как естественное продолжение, аналогичное уже знакомому материалу.

Вся последующая география представляла собой изучение ранее не известных европейцам территорий, описание, в котором прежние умозаключения постепенно уступали место вновь установленным данным. Так продолжалось до нашего времени, когда планета оказалась досконально изученной и где не осталось места для прежней географической философии. Однако на смену ей пришли новые неисследованные области (и, прежде всего, космические пространства), которые еще предстоит освоить и изучить. Сегодня по этому поводу имеется немало философских рассуждений, не подкрепленных опытом; их-то и предстоит заменить в будущем твердыми знаниями. Но тогда возникнут новые философские проблемы – и так до бесконечности, просто потому, что наше мироздание не имеет границ.

Следующий пример касается представлений о строении материи и о самой маленькой частице всего сущего. Как известно, по этому поводу высказывался Демокрит, который ввел понятие атом, что означает по-гречески «неделимый» (т. е. не поддающийся дальнейшему делению). «У Демокрита атом – это обязательно неделимая маленькая частица вещества, которая в силу своей неделимости вечна. Единственное свойство атома – всегда быть: ведь ему не на что распадаться. Поэтому атомы, по Демокриту, и являются первоначалом, мировой основой, подлинной реальностью. Однако вследствие малых размеров мы не можем их увидеть. Откуда же известно об их существовании? – Благодаря мысли. Видим же мы то, что из множества атомов состоит, то есть вещи»[8].

Поскольку атомы невидимы, потому что очень малы, они все же материальны, и на этом основании представители советской марксистско-ленинской идеологии объявили Демокрита отцом материализма, который противостоит идеалистической философии. На самом деле это неверно, потому что атомы в учении Демокрита воплощали идею первоначала. Эта идея была чуть ли не ведущей в древнегреческой натурфилософии – существует первоначало, которое лежит в основе всего сущего. У Фалеса таким первоначалом была вода, у Анаксимена – воздух, у Анаксимандра – бесконечное вещество (апейрон), у Пифагора – число, у Гераклита – мировой закон (Логос). У Демокрита, по аналогии с названными философами, это невидимые атомы, которые крутятся в пустоте, сталкиваются и образуют все видимое, что есть на земле, – типичное идеалистическое построение чисто механистического характера.

Как показала последующая наука, атомы отнюдь не неделимы и не являются частичкой, универсальной для всех прочих вещей. Пришло научное их описание, и сугубо теоретическое построение Демокрита приказало долго жить. Это отнюдь не означает, что философия по данному вопросу завершила свое существование. На основе изучения атомов и входящих в него частиц возникла новая философия построения и функционирования микрочастиц, квантовая механика, которая изменила наши представления о мире и заменила прежние механистические идеи древних на современное описание мироустройства. Полагаю, что для философии познания типична такая «судьба Феникса» и что она будет постоянно сопровождать развитие научной мысли. То есть, философские построения будут постоянно проверяться новыми исследованиями и либо подтверждаться, либо опровергаться. В последнем случае прежние утверждения будут отброшены, а на их место встанут новые философские начала.

В продолжение нашего обсуждения можно было бы привести много иных примеров, скажем, первую теорию болезней (гуморальную), выведенную древними греками и основанную на балансе жидкостей в человеческом организме. Эта теория просуществовала более тысячи лет и являлась теоретическим обоснованием практической медицины во многих странах Европы. На самом деле вся эта теория и опиравшаяся на нее практика не имели никакого реального основания и сегодня она упоминается только как курьезный исторический эпизод. Все эти и подобные им факты обнаруживают одинаковое содержание соответствующего этапа развития философии познания в Древней Греции: оно уже не религиозное, но еще и не научное в нынешнем понимании этого слова. Все они – проявление нового этапа развития теории познания, который был назван Огюстом Контом (1798–1857) метафизическим[9]. Этот этап уже не покоился на религиозных догматах, но еще не был ориентирован целиком на сугубо объективное содержание предмета изучения, выявленное научными способами. Это – переходная ступень между мифологической (религиозной) стадией получения знаний и научным к нему подходом. Конт писал по поводу этой стадии познания: «Нужно заметить, что в метафизической стадии умозрительная часть оказывается сначала чрезвычайно преувеличенной вследствие упорного стремления аргументировать вместо того, чтобы наблюдать…».

Она, эта стадия, опирается на чистое теоретизирование, по аналогии выводимое из обычно наблюдаемых вещей методом простой индукции: вы видите то-то и то-то, стало быть, и в нашем случае происходит то же самое. Мышление по аналогии необходимо для нормального человеческого поведения, но дело в том, что сама аналогия в определении природных законов была для древних греков максимально ограниченной и давала чрезвычайно мало шансов прийти к правильным выводам. Они попросту очень мало знали: в случае с географией знания простирались на небольшую территорию их обитания, а в случае с гуморальной теорией болезней они и вовсе опирались на сплошные догадки, поскольку строение человеческого тела и законы его функционирования были недостаточно изучены. Поэтому я называю ход их мышления простым механистическим переносом известных на глазок событий на новые области исследования. Такой ход рассуждений часто господствует в повседневной практике общения, но абсолютно не годится в науке; освободиться от него было задачей ученых при переходе на действительно научные способы получения знаний.

Позволю себе привести в качестве конкретного примера древнегреческого философствования выдержку из труда Плутарха (ок. 46 года н. э. – ок. 127 г.), названного «Почти все про Луну» или «О лике, видимом на диске Луны».[10] Сулла – один из участников беседы, но бо́льшая часть размышлений принадлежит автору эссе:

«“Это подходит и к моему сказанию, – заметил Сулла, – и из него заимствовано. Но, конечно, если у вас есть что добавить к этим, всем доступным и всеми рассказываемым мнениям о лице луны, то полагаю, я выслушаю это с удовольствием и немедленно”. “Отчего не добавить, – отвечал я, – когда невразумительность этих мнений заставила нас обратиться к древним? Ведь как при длительных болезнях люди, отказавшись от обыкновенных лекарств и привычного образа жизни, обращаются к очистительным обрядам, талисманам и сновидениям, так и в трудноразрешимых, не предоставляющих исхода изысканиях, когда общепринятые, общеизвестные, обычные доводы не кажутся убедительными, необходимо испытывать новые способы, не смотреть на них свысока, а просто брать старое и всячески доискиваться истины.

Например, ты, конечно, сразу видишь, что нелепо утверждение, будто видимый на луне образ есть следствие болезненного состояния зрения, не выносящего по слабости [ее] блеска, которое мы называем ослеплением. Здесь не принимается во внимание то, что такое явление должно бы было происходить скорее от солнца, которое остро и жгуче (так, Эмпедокл хорошо указывает на различие обоих светил: “Острострелое солнце и кроткая луна”, назвав действие луны кротким и безболезненным). Кроме того, это не объясняет, почему те, кто имеет плохое и слабое зрение, не замечают на луне никакого разнообразия фигуры, и луна сияет для них, как гладкий и полный диск; а напротив, те, кто обладает сильным и острым зрением, лучше различают подробности, разбирают черты лица и яснее схватывают разнообразие. Следовало бы, полагаю, наоборот, видимому образу быть резче там, где поражение сильнее, если только явление было болезненным состоянием глаза. Против этого говорит и неровность [освещения]: лик представляет не сплошную, слитную тень, но, как метко выразился Агесианакт:

Вся [луна] по окружности сияет огнем, а посредине
Виднеется как бы глаз девушки, темно-синий,
И гладкое чело; что вполне походит на лицо.

И действительно, идущие кругом теневые пространства подлегают под светлые и, наоборот, последние теснятся к первым, даже будучи от них отрезаны, и вообще переплетаются одни с другими так, что является подобие рисованной картины. Это обстоятельство Аристотель, по-видимому, не без основания выставляет против вашего Клеарха. Ведь Клеарх “ваш”, поскольку он был приятелем древнего Аристотеля, хотя и извратил многие положения перипатетиков».

Понадобился труд сотен гениальных умов, чтобы освободиться от такого примитивного подхода, чтобы полностью перейти на «позитивные» (по определению Конта) экспериментальные исследования в конкретных науках. Лишь они могут дать объективную картину того, что лежит в основе той или иной науки.

Такова философская начинка любой конкретной науки, которая в своем развитии вынуждена подпитываться философскими доводами. В любой стадии исследования мы не можем знать всего об изучаемом предмете, и тогда эти лакуны мы закрываем философскими рассуждениями. Философская подпитка будет необходима на любом этапе научного прогресса; но она – лишь одна из философских ипостасей научной деятельности и проявляется она в каждой отдельной науке по-своему. В математике возникла теория множеств и трансфинитных чисел Георга Кантора (1845 – 1918) и поначалу она не вписывалась в систему прежних математических взглядов. Против нее выступила серьезная оппозиция, которая в конечном счете не сработала, и теория Кантора отвоевала себе место в стандартной модели современной математики. Соответственно изменились и некоторые философские построения, касавшиеся чисто математических проблем.

В биологии появилась теория Дарвина (1809 – 1882), которая полностью изменила весь философский пейзаж данной и примыкающих к ней наук. Но только данной и примыкающих к ней наук, поэтому я называю эту ипостась философии частной философией познания, относящейся к ограниченному кругу научных исследований.

Наряду с такого рода философией существует и общая философия познания. Она касается рамочных конструкций любого познания и выделяет его составные части в цельной и законченной конструкции. Предметом данной книги будут как раз проблемы общей теории познания. Опыт построения общей теории из ее отдельных приложений является повсеместно распространенным, это – обычная процедура научного познания. Существовали, например, различные проявления электричества, – они исследовались и были выведены основные закономерности этого явления вообще (Фарадей, Джеймс Максвелл). Или: в мире имеется несколько тысяч естественных языков и нет единого языка для всех. Но, исследуя характеристики существующих языков и наречий, можно вывести основные закономерности гипотетического единого языка и, выбрав наиболее перспективные из них, попытаться построить искусственный язык, который мог бы служить всем. Такую попытку сделал Лазарь Заменгоф (1859–1917), и появился эсперанто – весьма удачный и компактный язык, легкий для изучения.

В моем научном багаже тоже имеется опыт подобного рода: из частных семиотик (знаков в отдельных науках и в профессиональных занятиях) я вывел теоретические истоки для построения «общей семиотики»[11], что и считаю своим главным научным достижением. Нечто подобное я хочу сделать и для общей философии познания, но с одним существенным дополнением. Я не собираюсь создавать заново философию познания ab initio (с самого начала), как в случае написания общей семиотики, поскольку философия познания в своем исходном варианте уже имеется и хорошо известна. Но она используется исключительно в своем первозданном виде, что я считаю неправильным и устаревшим (именно это обстоятельство является главной причиной непопулярности философии в современном научном сообществе). Поэтому своей задачей я вижу не создание философской теории познания от нуля, но модернизацию старого варианта для новых условий научного поиска, появившихся и существующих уже несколько столетий.

Начала общей теории познания заложили опять-таки древние греки. Они появились в работах Платона, Аристотеля и других философов, многократно обсуждались в научных трудах на протяжении веков и остались незыблемыми в своих основах до нашего времени. Платон впервые провозгласил, что при создании нового знания нельзя опираться только на очевидные, наблюдаемые факты; последние должны подвергаться обобщениям и трактоваться как общее правило. Лишь в этом случае мы сможем предсказать события, которых еще не было. Их не было, но мы уже можем указать на них как на общую схему изучаемых явлений. И тут у Платона сработало общее для древнегреческой философии механистическое мышление, заставившие его сделать эти идеи существующими реально.

И как Демокрит по отношению к атомам, Платон говорил о своих идеях как о прообразах всего существующего и даже указывал, что они собраны в одном месте над небесами, которое называется Гиперуранией. «Платон полагает, что путем диалектики мыслящий дух восходит к “идеям”, вечным первообразам существующего. Мир идей, по учению Платона, существует самостоятельно, отдельно от мира вещей и от человеческих мыслей. Их существование – вечное спокойствие. Мир идей пребывает в особой области пространства, отдельной от чувственного мира, сверхчувственной»[12].

Когда человек умирает, его душа покидает мертвое тело и отправляется путешествовать по небесам. Там она посещает Гиперуранию и знакомится с бессмертными идеями всех вещей. Получив новую бренную оболочку, душа руководит пополнением нашего умственного багажа: вспоминая бессмертную идею, она наделяет ею окружающие предметы и события, с которыми сталкивается человек. Отсюда, мол, и появляются аналогичные предметы и явления, похожие на все остальные, – такие же и выполняющие те же функции. Красиво и логично, но как далеко от действительности! Однако же это учение дало начало всей философии познания, оно продолжает древнюю философскую традицию и существует без особых коррективов с того времени до сих пор. Традиционно считается, что оно породило ту ветвь философии, которая была названа идеализмом.

Нравы в то время были достаточно толерантными, и многие философы, современники Платона или жившие после него, позволяли себе с ним не согласиться. Так, например, Эпикур (342/341 г. до н. э. – 271/270 г. до н. э.) видел познание нового совершенно в ином виде: «Главный и первичный критерий истины Эпикур видел в непосредственно данных нам ощущениях. Здесь Эпикур вполне определенен. Так, в письме к Геродоту (имеется в виду один из его учеников, а не “отец истории”, который был старше Эпикура на полтора столетия. – А. С.) он настаивал на том, что “мы должны во всем держаться ощущений”. Эпикур позволяет себе не согласиться ни с Платоном, ни с Аристотелем в том, что они видели в разуме другой, чем ощущение, главный источник наших знаний о мире. Такого второго источника знаний человека о мире и о самом себе у Эпикура нет. <…> …все критерии знания, кроме ощущений, у Эпикура вторичны. Старое знание предвосхищает не ощущения, не опыт вообще, а лишь новый опыт, позволяя лучше ориентироваться в окружающем нас мире, узнавать сходные и различные между собой предметы… Так, якобы “предвосхищаемым” ощущения знанием является знание, которое уже некогда получено нами из прежних ощущений… “Знать заранее” не означает, как у Платона, что сравнение двух предметов, например, по длине, предполагает наличие сверхопытной идеи равенства. Предвосхищение – оттиск, предварением которого были также ощущения»[13].

Эта позиция Эпикура превратилась впоследствии в материализм, и во всей будущей философии появилась рамочная конструкция, которая включала философию познания в жесткую схему. Существует материальная основа, которая противостоит ее идеальному отображению в нашем уме. Для приверженцев идеализма идея (мысль) является решающей и руководящей; для последователей материалистической доктрины первична материя, которая изначальна и полностью подчиняет себе отражение материи в мозгу. В своем крайнем выражении этот тезис приобретает черты религиозного поклонения: «материя первична, мысль вторична» или «бытие определяет сознание». А иной раз она даже перерастает в брутально идеологический лозунг вроде «кто не с нами, тот против нас».

Спешу заверить читателей, что я никоим образом не возражаю против самой оппозиции материальное vs. идеального. Эта связка действительно существует и она определяет содержание человеческого бытия. Я возражаю лишь против наивного толкования такого рода оппозиции, против рассмотрения ее как враждующих между собой начал, и еще против примитивного для нашего времени понимания материального мира как единой и нераздельной сущности. Ибо со времен древнегреческой цивилизации прошло более двух тысяч лет, и продолжать рассматривать материальный мир как единый и нерасторжимый оказывается для сегодняшней философии познания смертельным приговором. Что я имею в виду, вы поймете из дальнейшего изложения.

Глава 2. Что такое онтологическая реальность. Как она возникла и развивалась

Естественным образом анализ онтологической реальности (то есть нашего материального окружения и нас самих) составляет первый и главный этап настоящего исследования. Ни один живой организм, даже наиболее простой и малоразвитый, не может остаться безучастным к окружающей его действительности. Любопытный эксперимент был поставлен американским биологом Смитом: «В узенькую пробирку с микроскопическим сечением помещалась туфелька (вид одноклеточных). Сечение трубки было так мало, что для того, чтобы выйти из трубки в направлении действия биотического агента (света), туфельке нужно было перевернуться, ударяясь о стенки трубки. В начале эксперимента на этот поворот у туфельки уходило 3–5 минут, однако если такие эксперименты повторялись много раз в течение 10–12 часов, поворот начинал выполняться много быстрее, и под конец для него требовалось всего 1–2 секунды. Таким образом, под влиянием новых условий вырабатывался новый “навык”, который протекал в 180–200 раз быстрее, чем первоначальная реакция»[14].

И это у одноклеточного организма, у которого даже нет нервной системы и который откликается на внешние раздражения всей своей протоплазмой. Создание и усложнение нервной системы способствовало ускорению и кардинальному улучшению всех реакций организма на внешние раздражители. Этот процесс получил у человека наилучшее устройство и завершился способностью к направленному наблюдению и анализу приходящих извне впечатлений. Более того, мы давно уже перешли от пассивного наблюдения и восприятия к созданию специальных для этого условий, то есть к эксперименту. Видимо, живые организмы можно отделить от неживых именно по критерию отклика на раздражители, приходящие извне: у неживой материи он отсутствует; у живых, начиная с растений, – наличествует. Постепенно способность людей к наблюдению и анализу постигаемых фактов перерастает в организованный процесс изучения и познания, справедливо считающийся нашим главным достоянием.

Выше я писал о том, что любой народ, племя, нация стремились объяснить, каким образом появилась и развивалась та вселенная, в которой они очутились и проживают. Вот некоторые мифы по этому поводу, позаимствованные из обобщающей работы С. В. Морозова, который свел их вместе для сравнения и презентации[15].

«В древнем Египте считали, что Земля – это прямоугольная долина, посреди которой протекает Нил. Долину окружают горы. Там течет Небесный Нил, а по нему плавает челн бога Солнца. Плоское железное небо держится на четырех столбах».

«В Древнем Вавилоне (около 1500 г. до н. э.) Земля представлялась в виде выпуклого острова, плавающего в мировом океане. На земную поверхность опускается небо – твердый каменный свод, к которому прикреплены звезды, планеты, по нему двигаются Солнце и Луна. Утром Солнце восходит на небо через одни ворота, а вечером опускается через другие. Небо отделяет нижние воды, то есть океан, окружающий землю, от верхних, дождевых. Самое небо состоит из трех этажей. Там живут боги. Из трех слоев состоит и Земля. На верхнем – люди, в среднем – бог моря и мудрости Эа, в нижнем – царство мертвых. Вследствие битвы между богами тело богини Тиамат разделяется на две части, и из них создаются небо и земля. На небе укреплены Солнце, Луна, планеты, звезды».

«У древних славян белый свет рождается из тьмы. Во тьме изначально был лишь Род – прародитель, Отец богов. Он рождает царство небесное, а под ним – поднебесное. Пуповина разрезается радугой… происходит отделение Океана-моря от небесных вод каменной твердью; в небесах воздвигается три свода, свет отделяется от тьмы, правда – от кривды. Род родил затем Землю, но она ушла в бездну и схоронилась в Океане. Затем рождаются Солнце, месяц, звезды; Зори, Ночи, ветры; дожди, снег, град, гром с молнией. Это все части тела Рода. Далее рождены небеса, вся поднебесная. Род – отец и мать богов, он рожден собой и родится вновь. Он – все боги и вся поднебесная, то, что было, и то, что будет, то, что родилось, и то, что родится. Иначе говоря, Род – это прошлое, настоящее, будущее, которые одновременны».

И еще одно описание: «В Древнем Китае считали, что Земля – это плоский прямоугольник. Над ним на столбах расположено круглое небо. Озлобленный дракон согнул центральный столб, Земля наклонилась на восток, поэтому все реки в Китае текут на восток. А небо наклонилось в противоположную сторону, поэтому все светила движутся с востока на запад. Китайцы считали, что каждый день восходит новое Солнце, поэтому День и Солнце обозначены одним иероглифом. Уже значительно позже, на рубеже нашей эры, возник иной миф. Много лет назад небо и земля были слиты воедино, это нечто (вроде яйца) раскололось через 18000 лет на светлую (небо) и темную (земля) половины. Внутри яйца был Паньгу – человек небольшого роста, одетый в медвежью шкуру. На голове два рога. В одной руке он держал молот, а в другой – долото. С их помощью он 18000 лет в хаосе отделял небо от земли; создал Солнце, Луну, звезды. Паньгу – творец вселенной. Он порожден хаосом и извлечен оттуда силами ян и инь…».

Пожалуй, хватит. Мои цитаты касаются мифологического восприятия мира, свойственного любому народу, находящемуся на начальной стадии познания окружающей действительности. Впоследствии такого рода действительность получила наименование онтологической реальности – от греческих слов ontos (сущее, существующее) + logos (понятие, учение). Как я писал выше, по Огюсту Конту, который считается основоположником современной социологии, мифологическое мышление было всеобщей первой ступенькой при возникновении человеческого знания. Оно, разумеется, относится к донаучной стадии развития духовной сферы нашего бытия. Важно отметить, что неразвитое сознание все же ориентировалось на некоторые важные детали, взятые из реальной жизни, – на природу того места, где обитал тот или иной народ, на видимое Солнце, Луну, звезды, на их передвижения в пространстве и на некоторые замеченные и характерные для них свойства. Реальные предметы и события требовали объяснений от взыскующего человеческого ума, что и происходило у каждого народа, хотя сами объяснения оказывались плодом богатой человеческой фантазии и были механистически перенесены с известного материала на неизвестный.

По мнению того же Огюста Конта человеческое сознание в своем развитии прошло три последовательные стадии. «Исследуя ход развития человеческого ума в различных областях, Конт вывел закон трех стадий его развития, или трех различных теоретических состояний: теологического, метафизического и позитивного. Это значит, что человеческий разум в силу своей природы пользуется сначала теологическим (религиозным) мышлением, где открыто господствуют спонтанно возникающие функции, не имеющие доказательств. Затем метафизическим (философским, абстрактно-теоретическим) мышлением, с привычным преобладанием абстракций или сущностей, принимаемых за реальность. И, наконец, позитивным (научным) методом мышления. Каждое из этих трех состояний образует основу всей социальной организации и пронизывает все стороны общественной жизни. По мнению Конта, от общего состояния человеческого знания зависит и состояние техники, ремесел, промышленности и т. п. Закон трех стадий исторического развития одновременно является и законом развития всего человечества».[16]

Древнегреческая философия в лице ее самых выдающихся представителей представляет собой типичный образчик второй стадии Огюста Конта – метафизической, когда онтологическая реальность была представлена гораздо богаче и разнообразней, чем на стадии мифологической. Она предстает не только более обоснованной, но и предлагаемой для широкого обсуждения с возможными несовпадающими итогами. Здесь уже нет единого обязательного восприятия исследуемых явлений, как на теологической стадии; они, соответственно, подаются как проблемы, а не как материя, не подлежащая обсуждению, с единственным – ортодоксальным и категорическим – выводом.

На этой стадии развития человеческого сознания уже можно было обсуждать идею и высказывать по ее поводу различные взгляды, но аргументация оставалась примитивной, заимствованной из обычного жизненного опыта, а не из имманентных свойств исследуемого материала. Я уже приводил пример подобной аргументации у Демокрита при выделении самой малой и дальше неделимой материальной частицы – атома: делите и делите, пока дальше не сможете это делать физически. Примерно таков и ход рассуждений у Эпикура при рассмотрении теории платоновских идей. Он соглашался с тем, что общие идеи существуют (многие с этим были несогласны), но говорил, что они находятся не в Гиперурании, где-то над небесами, как утверждал Платон. «Все предметы существуют как бы двояко: сами по себе, первично, и вторично – в качестве постоянно истекающих от них тончайших вещественных образов, “идолов”. Эти “идолы” существуют так же объективно, как и сами испускающие их вещи»[17]. Здесь мы опять же наблюдаем механистический подход: все происходит просто по примеру естественных и наблюдаемых процессов.

«Идея общности с другими подобными предметами и явлениями невидимо присутствует в каждом индивидуальном воплощении», – говорил Эпикур. И когда человек видит одиночный экземпляр, эта идея невидимым образом перелетает к нему в мысли. То есть, она существует в материальном воплощении, и в таком виде перебирается в наш мозг. Этакий наивный материализм, бывший характерным для всей древнегреческой философии. То же самое у Платона: реальные общие идеи ждут нашу душу, которая после смерти человека летает на просторе и посещает Гиперуранию, где и знакомится с идеями, общими для целого класса предметов. Это уже идеализм, но с той же примитивной начинкой. Ничего удивительного в этом не было; греки знали еще очень мало и объясняли, опираясь на то, что им было известно, и за чем они наблюдали постоянно. Тем не менее, это был решающий шаг в продвижении от мифологической (религиозной) эпохи, но, конечно же, еще очень далекий от нынешних научных рассуждений, когда не только проблемы высвечиваются по-новому, но и подход к их разрешению построен на данных, получаемых из научного анализа, а не из умозрительных спекуляций.

Удивительно другое: человечество, давно усвоившее научные подходы к любой возникшей проблеме, до сего времени пользуется в философии параметрами обсуждения научных проблем, установленными еще древними греками. По-моему, это только вредит делу. Ведь мы уже давно перешли в своих научных изысканиях на совершенно иные стандарты. Начиная с Роджера Бэкона, Галилео Галилея и многих других, человечество постоянно пытается построить общую продвинутую научную парадигму, пока все еще пользуясь древнегреческими параметрами в анализе любой проблемы; параметрами, которые уже давно опровергнуты достижениями конкретных наук.

Что я имею в виду? Я хочу сказать, что продвижение отдельных наук, которые строят свои парадигмы каждая по-своему, уже не стыкуется с философским подходом, который изначально предназначался для древнегреческого уровня знаний и был вполне достаточен для науки того времени. Но времена изменились, и мы давно должны петь иные песни. Фактически я затрагиваю сейчас основной вопрос, поднимаемый в этой книге. Философия познания, по моему глубокому убеждению, должна отвечать на три главных вопроса: Что именно мы изучаем? Почему мы должны это изучать? и Как мы должны это делать? В зависимости от ответа на первый вопрос строятся и ответы на два следующих. Все эти три вопроса релевантны для построения любой науки.

Эти же вопросы кардинальны и для общей философии познания, которая на базе прогресса отдельных наук обязана выстроить свою генеральную теорию достижений в области получения и накопления знаний вообще – для всего человечества в целом на данном этапе его развития. Я утверждаю, что парадигмы отдельных наук, где больше, где меньше, отражают прорывы в накоплении знаний каждой конкретной научной отрасли. А вот общая ветвь теории познания застряла на том уровне, которую предложили для нее древнегреческие мыслители. По отношению к трем этапам постижения знаний, предложенных Огюстом Контом, это можно расшифровать следующим образом.

В мифологический период все покоилось на фантазии и воображении людей, которые занимались такого рода вопросами. Тут нет и не может быть никакого разрыва между содержанием изучаемого и принятыми для этого методами. На второй стадии добывания знаний передовые мыслители предложили, наряду с принятыми фантазиями (они все были религиозного происхождения), ориентироваться еще и на очевидные жизненные проявления. Ими они, главным образом, и оперировали в своих рассуждениях – вы видите и ощущаете то-то и то-то, а также видите сопровождающие их обычно обстоятельства. Значит, первое зависит от второго и его следует считать причиной возникновения первого и перемен в нем. Какие природные элементы господствуют в мире? Земля, огонь, воздух и вода – возложим же на них функцию быть основой всего и вся.

Нетрудно было и защищать такую позицию – примеров хватало с излишком, а желания и хитроумия тоже было достаточно. Ведь все это было мудрствованием, не более того. Его хватило на несколько тысяч лет и хватило бы еще на такой же срок, если бы в ходе практических манипуляций люди не достигли той стадии аргументации, которая уже не довольствовалась простым теоретизированием. «Почему я должен слепо верить Аристотелю в его описании человеческого организма и расположения в нем души и иных предметов?» – задал себе вопрос Андреас Везалий и начал тайно препарировать трупы животных и людей. После многолетних опытов такого рода он познал истинное строение человеческого тела и выпустил первый анатомический атлас, став родоначальником современной анатомии. «Почему, собственно, я должен принимать на веру мнение Аристотеля, что скорость падения предметов зависит от их веса, и не попробовать ли мне проверить это на опыте?», – подумал Галилей и произвел серию опытов, бросая с высоты разные предметы и замеряя время их падения. Так он заложил подлинную механику движения, подлинную в строго научном смысле этого слова.

Так же поступали ученые во всех иных науках. Они в специально поставленном эксперименте отслеживали проявления заинтересовавших их явлений, строили свои гипотезы, которые опять-таки подлежали обязательной проверке на практике. На этом пути человечество достигло невиданных прежде успехов и постоянно продвигается дальше. А философия топчется на месте, потому что она ограничена рамками, пригодными лишь для начальных шагов науки. Вот что она говорит: «То, что вы исследуете, это материальная реальность. Ваши мысли – необходимая идеалистическая добавка. Их правильное соотношение обеспечит успех вашего дальнейшего прогресса. Действуйте!». Но это не оперативный ответ, а просто призывный лозунг.

Сегодня этого недостаточно еще и потому, что материальная реальность, которая ранее воспринималась как некая нерасторжимая целостность, стала неоднородной. Она состоит не только из онтологии. В ходе научного прогресса ученые создали семиотическую реальность и научились привлекать к делу виртуальную реальность, прежде ничем не ограниченную и подвластную любым человеческими фантазиям и мечтаниям. Но если принять эти две новые реальности в расчет, разве это не изменит всего познавательного ландшафта и не даст нам в руки новые ресурсы для научного планирования и организации всей нашей исследовательской деятельности? Конечно, изменит. О чем я и буду говорить на протяжении всей этой книги, начиная с анализа онтологической реальности в данной главе. Итак, об онтологической реальности.

Согласимся считать онтологической реальностью наше материальное окружение и нас самих. Правда, я считаю и семиотическую (знаковую) реальность материальной, но эти две ипостаси реальности легко отличить друг от друга по их происхождению, на чем я остановлюсь ниже. Мне кажется, что вышеприведенное определение онтологической действительности не должно вызывать возражений. Стало быть, онтологическая реальность проявляется в виде материальных предметов, явлений и событий вокруг и внутри нас. Появляясь на свет божий, каждый из нас сталкивается с онтологической реальностью и пытается приспособиться к ней для улучшения своего благополучия, подобно той инфузории, о которой я писал выше. Для приспособления к окружающему мы вынуждены его изучать и по мере возможности не только самим вести себя в соответствии с установленными в ходе познания свойствами нашего окружения, но и попытаться сделать его наиболее комфортным для своего бытия, то есть переделать его.

Возьмем в качестве примера устройство жилищ. Даже звери, птицы и насекомые научились не просто приспосабливаться к уже готовым укрытиям от погоды и врагов, но еще и улучшать эти укрытия. Живые существа не только пользуются углублениями, норами и пещерами для проживания в них, но еще и активно их улучшают. Тем более это делают люди; на протяжении развития цивилизации мы научились строить замечательные жилища. Такие же подвижки происходят и на иных фронтах приспособления к окружающей нас действительности.

Но это уже второй вопрос, а первым возникает вопрос о том, откуда же взялась эта весьма упорядоченная окружающая нас действительность? Этот вопрос издревле мучил людей, и ответы, которые давались, звучали по-разному. В моем представлении мир, в котором мы живем, создавался совместными усилиями природы и человека. Рассмотрим вначале первую причину.

Природа на Земле до появления человека

В ходе естественного развития природы, которая самостоятельно развивалась на планете Земля до появления на ней живых существ, она сформировалась в некое целое, пригодное для нормального обитания и дальнейшего развития все более и более разумных существ. Речь идет о так называемых физических константах, которые обеспечивают нам нормальное проживание на планете в рамках достаточно продолжительного времени. Только такое существование обеспечивает нам тылы для сносного обитания человека на планете. Оно построено еще и на том, что природа покоится на некоторых неизменных законах своего бытия, – они называются законами природы и доступны человеческому познанию и воздействию. Именно познание таких законов позволяет людям предвидеть в определенных пределах происходящие события и даже частично дает человеку возможность изменять онтологическую реальность. Как же возникло такое состояние дел в окружающей нас действительности?

Первым ответом на этот вопрос, который приходит на ум, является обращение к богу (богам). Существуют, якобы, некие всесильные существа, которые способны повелевать природой и всеми жизненными проявлениями; они-то и распоряжаются судьбой планеты и всего на ней сущего. Неразвитое сознание вначале предполагало множественность богов, затем люди перешли к единобожию и, наконец, с приходом подлинного научного подхода, предпочло избрать естественное причинно-следственное описание природы и общественных отношений при анализе происходящего на Земле и за ее пределами в космосе.

Существующая сегодня стандартная космологическая модель рассматривает развитие от простого к сложному, от субатомных частиц до их все более сложных комбинаций в различных атомах, молекулах и в их вещественных сочетаниях, реализуемых в предметах и организмах. Начальные частички, наделенные определенными свойствами, могут группироваться во все более продвинутые и сложные комбинации, опять же наделенные своими специфическими характеристиками, и так далее – до появления вначале простых живых организмов, потом все более сложных и, наконец, до человека в его различных ипостасях (от первобытного до сегодняшнего homo sapiens). Все дело заключается в том, что объединение простых частиц в более сложные иногда приводит к опции создания таких комбинаций, которые в свою очередь способны комбинироваться в более сложные и т. д. Огромное большинство таких переходов на следующую ступень развития оканчивается ничем, остаются только очень немногочисленные комбинации, способные к дальнейшему продвижению и продолжающие линию существования такого рода изменений.

Земля после появления на ней человека

Моим начальным доводом является постулат, что о человеке в данном контексте следует рассуждать как о существе постоянно совершенствующемся и развивающемся. То есть человек в начале своего пути не идентичен человеку в его сегодняшнем виде и состоянии. Кстати, речь здесь пойдет о человечестве в целом, а не об отдельной личности. Отдельный человек никак не может взять на себя роль Бога, а человечество – может и берет.

Человек появился в этом мире как малая и беззащитная единичка, уступавшая по всем статьям многим существовавшим в то время животным и почти беспомощная перед силами природы. Только в силу своей приспособляемости он сумел стать сильным, могущественным и повелевающим многими природными процессами. Он может укрыться от дождя, града и снега в созданных его руками домах и постройках, закутавшись в теплую одежду и оградившись от природных катаклизмов другими придуманными им средствами, не просто придуманными, но и внедренными им в быт. Он может отодвинуть моря, запрудить реки и переделать лик Земли (пока в отдельных ее проявлениях). Он может летать по воздуху быстрей и в большей безопасности, чем птицы, плавать по воде комфортабельней и скорее, чем рыбы, вгрызаться в землю проворней любой землеройки. Наконец, сегодня он может перелетать на другие небесные тела и мечтает об их заселении.

И все это благодаря своему труду и разуму. Но для этого понадобились миллионы лет постоянного и поступательного развития. Три выделенных курсивом слова-концепта – постоянное, поступательное и развитие – являются для меня решающими в данной схеме. Переделывая природу, среду своего обитания, человек переделывал также и самого себя. Он овладевал силами природы, как бы перекачивая их в себя. Изменилось все. Коренным образом изменилась физиология человека – он встал на ноги, тело его приняло вертикальное положение, освободились руки, превратившиеся в основные орудия труда. Вырос и усовершенствовался мозг – нервные цепи простейших превратились в ганглии (нервные узлы), а затем и в мозг, нашедший себе пристанище в черепе человека. В результате он стал мыслить (анализировать, заглядывать вперед и заранее рассчитывать свои ходы), заимствуя первые логические алгоритмы из того, что наблюдал в природе. При этом он изобрел знаки и знаковые системы, с помощью которых наладил коммуникацию и взаимодействие с другими людьми.

Таким вот образом он научился повелевать природой (пока не в полном масштабе, но в довольно значительном), то есть, стал Богом. И началась человеческая история. Без истории нет ничего: ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Научное мышление тем и отличается от обыденного или религиозного, что оно исходит из истории. Только в исторической перспективе мы можем задавать себе вопросы «Как и почему?», «Что было вначале и что стало потом?» и «В чем причина происходящих перемен?». В этом и заключается суть научного исследования в любой области знания. Религиозное сознание такие вопросы решает просто: «В начале ничего не было. Это Бог сотворил мир, в том числе и человека». В Библии, в самой первой главе, рассказывается, как Бог сотворил человека: Он сделал это на шестой день творения, перед отдыхом в Субботу. Он сотворил человека как венец, кульминацию творческого процесса и «по своему образу и подобию». Так что еще в древности люди верили в Божественное предначертание человека и в его главенствующее положение среди других сил природы.

Но при этом религия лишила человека истории. Если Бог сотворил человека «по своему образу и подобию», то Он сделал это сразу и в окончательном виде – лучше, чем Бог, стать невозможно. Снимаются все проблемы, связанные с развитием и совершенствованием человека. Одновременно мы лишаемся возможности задавать свои «глупые вопросы». Выход на научное изучение мира восстанавливает их в правах; именно разъяснением сформулированных выше вопросов и занимается наука на протяжении всего известного нам процесса ее развития. Любая отрасль науки имеет свою историю, из которой видно, какие вопросы по поводу тех или иных изучаемых объектов задавались раньше, как они решались и как решаются теперь.

Вот почему процесс и методология научных изысканий принципиально отличаются от религиозного подхода, и их невозможно впрячь в одну упряжку, хотя такие попытки постоянно предпринимаются. Все отрасли науки, особенно те из них, которые направлены в прошлое, опровергают религиозную концепцию мира. Геология изучает развитие Земли и пользуется последовательным возникновением и построением геологических слоев. Археология, опять-таки, делит все найденные артефакты по их историческому и, по возможности, последовательному происхождению. Антропология занимается происхождением человеческих типов и развитием их сообществ. Биология исследует происхождение живых организмов в их поступательном развитии, пользуясь теорией эволюции. И так далее, и тому подобное. Наконец, я попытался «опрокинуть в прошлое» происхождение знаков и знаковых систем как основ культуры и науки, исследуя их возникновение в филогенетическом и онтогенетическом аспектах.

Заимствуя у религии утверждение о том, что человек создан по образу и подобию Божию, я придаю ему совершенно иное толкование. Человек не создан, а появился в чреде других биологических видов как одно из звеньев в цепи развития. Обладая уникальными биологическими задатками для приспособления к среде обитания, он действительно превратился в подобие Творца, научившись использовать в своих интересах силы природы и частично главенствовать над ними. Таким образом он и выполняет роль Бога.

Все сказанное не имеет отношения к вопросу о том, существует ли Бог или нет. Я знаю, что буду обвинен верующими людьми в том, что отрицаю Его существование, но речь здесь не об этом. Вопрос о существовании Бога является прерогативой веры, научное познание зиждется на совершенно иных принципах. Существование либо отсутствие Бога не подлежит научному толкованию, существование Бога недоказуемо, да и доказывать его нет необходимости: в него можно либо поверить, либо не поверить. Есть люди, которые по складу ума и характера верят в Бога – исполать им! Есть люди, которые по складу ума и характера не нуждаются в такого рода поддержке, – им подавай факты и доказательства, иначе они не воспринимают мир и не видят возможности его объяснить. Я принадлежу к последней категории, хотя и не отрицаю за моими оппонентами права на свою точку зрения. Каждому свое; отсюда следует, что здесь могут быть два подхода (или больше), а не один.

Предыстория Человека. Может ли Природа быть Богом?

Под Природой в данном тексте понимается Вселенная, Мироздание, то, что есть, а в историческом плане – бесконечная чреда причин и следствий, которая приводит от того, что было, к тому, что имеется, и проецирует на то, что будет. Другими словами, акцент в нашем обсуждении смещается на постоянное и поступательное развитие, а вопрос о начале и конце этого процесса не ставится (он предполагается бесконечным).

Пора сказать и о том, что я имею в виду, когда говорю «быть Богом» либо «играть роль Бога». Это значит быть творцом, созидателем нового, такого, чего раньше не было. Это вовсе не означает воплощения самого Творца в каком-либо образе, в форме человека или животного. Еще Барух Спиноза, который первым выдвинул идею о том, что Бог – это «вечный порядок Природы» (Трактат об усовершенствовании разума, 1661 г.), говорил, что «воспринимать Бога как личность означало бы сделать его антропоморфным. Аналогичным образом, Бог не творит по собственному выбору нечто отличное от себя. Будучи не “действующей извне причиной”, а скорее “имманентной”, он, следовательно, неотделим от вещей, от него исходящих».[18] Традиционные же религии пытаются представить Бога человекообразным (либо похожим на животных или птиц – хороший пример мышления по аналогии). Если Бог сотворил человека по своему образу и подобию, следовательно, Он и сам выглядит как человек. Таким же представляли Его последователи почти всех религий, и принятые в них изображения Бога в большинстве случаев действительно антропоморфны (или зооморфны).

В моих доводах речь идет не о том, как выглядит Господь, но о том, что Он – Созидатель, что Он может создать что-то из ничего по заранее задуманной схеме и плану. Когда я говорю, что Природа берет на себя функции Бога, я имею в виду, что она создает нечто новое, но не из ничего, а из уже имеющегося материала (и таким образом восстанавливаю в правах историю). И делает это не по задуманному образцу (Природа думать не может), а случайным образом. Предваряя дальнейшее изложение, хочу сказать, что, когда Человек берет на себя функции Создателя, он делает это вполне сознательно, с заранее обдуманными намерениями. В этом принципиальное отличие между двумя ситуациями, но об этом речь впереди.

Однако при такой постановке вопроса немедленно возникает внутреннее напряжение: как же при отсутствии заранее намеченного плана из случайных усилий может возникнуть что-либо, что при ретроспективном рассмотрении оказывается позитивным развитием ранее существовавшего. Оказывается, может, и мы с вами являемся несомненным тому доказательством. По остроумному замечанию Эйнштейна: «Бог не играет в кости». Природа, напротив, только и делает, что в них играет. Она беспрестанно «раскидывает кости», и в результате нескончаемых повторений на протяжении огромного промежутка времени может возникнуть ситуация, при которой кости (вкупе с дарвиновским постулатом, что выживает наиболее приспособленный) покажут результат со счастливым исходом. И тогда в ходе многочисленных случайных мутаций возникает разумное существо (в данном случае – Человек), принимающее на себя формирование дальнейшего развития истории, то есть принимающее на себя функции Бога.

Природе глубоко безразлично, сколько раз раскладывать пасьянс, в котором принимает участие все в ней бытующее, ей также безразлично, сойдутся ли карты или нет. Она будет делать это еще и еще раз, ибо в этом и заключается ее raison d’être (смысл существования). Наконец, она случайно добивается чего-то подходящего, что по своим качествам способно закрепиться в мире; и, начиная с новой точки отсчета, Природа снова раскладывает пасьянс, но уже с другими картами. И так до бесконечности, пока на горизонте не появится разумная личность, присваивающая себе право разыгрывать дальнейшие партии в этой бесконечной «игре».

Природа безжалостно обращается с тем, что ее составляет, она берет для своих экспериментов самых разных участников и в самых разнообразных обстоятельствах, но добивается определенного успеха лишь в исключительных случаях. Факт, что мы являемся в известном нам мире единственными разумными субъектами, достойными такого определения. Поиски иных разумных существ во Вселенной пока не дали результатов, хотя надежда найти братьев по разуму не иссякает, равно как и надежда на успех дальнейших попыток. Пока ясно, что Природе лишь однажды удалось найти подходящую площадку для создания разума и способствовать превращению простейших биологических видов во все более сложные существа, приспособленные для дальнейшего поступательного движения. Так появляется Человек, который постепенно отбирает у природы ее прерогативы созидания нового, потому что он делает это гораздо лучше и, главное, целенаправленнее. Но об этом в следующем разделе.

Человек в роли Бога

Наконец появляется Человек и постепенно становится основным конструктором нового на Земле, а сегодня и в космосе. Сейчас мы живем в мире, который почти полностью освоен человеком и который коренным образом отличается от мира, оставленного нам в наследство природой. За что вы ни возьметесь, все в определенной степени создано мыслью человека и его руками. Вот несколько самых последних примеров; впрочем, каждый день приносит нам новые и новые факты утверждения Человеком своего права повелевать миром, изменять его.

Я беру один из номеров «National Geographic» (January 2007) и нахожу в нем статью о преобразованиях в Дубае, одном из эмиратов Персидского залива. На месте маленькой деревушки на берегу залива менее чем за каких-то пятнадцать лет был построен огромный город с почти миллионным населением, спроектированный по типу Манхеттена, но гораздо лучше (именно потому, что он планировался целиком и загодя). Насыпаны искусственные острова, на которых размещаются офисы и жилые небоскребы, созданы торговые центры и учебные заведения, включая университет, организованы международные финансовые корпорации, ворочающие миллиардными суммами, и многое другое. Весь этот конгломерат живет и активно развивается, отвоевывая у природы все новые и новые пространства и лихорадочно их застраивая. Вся эта активность, по словам журнала изменяющая весь район Ближнего Востока, была инициирована и претворена в жизнь двумя властителями крошечного Дубая – шейхом Рашидом бин Саидом аль Мактумом и его младшим сыном и наследником Мухаммедом.

В том же журнале я прочитал статью о китах-горбачах. Убедившись, что этому виду приходит конец в результате поголовного истребления его представителей, заинтересованные страны заключили в 60-х годах прошлого столетия конвенцию, запрещавшую любую охоту на этот вид животных. Были выделены специальные резервации для их проживания, самой большой из которых является заповедник возле Гавайских островов. Там проводятся исследования и отслеживается образ жизни горбатых китов. В результате трехлетнего обсчета живущих ныне горбачей выяснилось, что в настоящее время их насчитывается более 10.000 экземпляров, то есть их поголовье практически восстановлено. Размножение животных происходит все возрастающими темпами.

Недавно я услышал по радио сообщение о введении в строй в Израиле установки по очистке сточных вод. Известно, что воды в этой стране решительно не хватает; крупным источником ее пополнения являются сточные канализационные отходы, которые после очистки используются для ирригации на полях. Недостатком существующих систем была плохая фильтрация, которая не могла отделить мельчайшие микробы и вирусы, находящиеся в канализационных стоках. Они попадали на выращиваемые растения и делали их непригодными в пищу. В новой установке используются наноматериалы, которые имеют столь малые отверстия, что даже вирусы и микробы через них не проникают. И снова инициаторами данного начинания были ученые и просвещенные политики, ведь нанотехнологии возникли только на рубеже нынешнего столетия.

Плодами человеческих усилий являются не только локальные новшества. Глобализация дала возможность осуществлять международные проекты самого широкого масштаба. Еще несколько десятилетий назад считалось, что экономика любой страны подвержена циклам развития – «семь жирных лет» сменяются «семью тощими годами». Так повелось со времен, когда Иосиф, один из двенадцати сыновей библейского патриарха Яакова, попал в Египет. Сейчас в результате глобальных тенденций в мировой экономике «тощие» циклы перестали нам угрожать, во всяком случае, такая угроза в значительной мере смягчилась и не проявляется все последние десятилетия. Да мало ли что еще! Примеры переделки мира человеком можно приводить без конца.

Важно подчеркнуть, что человек не начинает своих преобразований без предварительного их обдумывания и планирования. Он также изменяет свою тактику и стратегию в ходе самих преобразований, когда встречается с непредвиденными препятствиями. Даже и по завершении проектов люди продолжают отслеживать их плюсы и минусы, постоянно совершенствуя уже достигнутые результаты. Это и есть сознательная и разумная деятельность, отличающая Человека от Природы по выполнению ими божественных функций созидания нового. При этом человек постоянно совершенствует самого себя: он учится на своих достижениях и на своих ошибках. И к следующему предприятию приходит уже в ином качестве – совсем другим человеком. Таким образом обеспечивается постоянное качественное и количественное нарастание процесса созидания человеком нового в мире и нового мира.

Некоторые характеристики онтологической реальности

В онтологической реальности можно различить следующие объекты: предметы, явления и события. Чтобы их унифицировать, я выбрал термин вещи и буду говорить о вещах всякий раз, когда захочу рассказать обобщенно обо всем, что в данной реальности происходит. Вещи по моей концепции противостоят идеям, которые обозначают то, что происходит в нашем сознании, когда мы мыслим. Иногда я буду использовать слово мысли как синоним термина идеи. Так что материальное vs. идеальное сохраняется и в моей схеме, хотя я придаю их взаимоотношениям совершенно иной характер, чем это делается в работах других философов. Я повсюду буду подчеркивать их взаимодействие и сотрудничество, а не их противоположность и взаимное отторжение.

Онтологическая реальность первоначально возникла и развивалась без человеческого участия. Такое развитие наблюдается и сегодня в тех ее сегментах, до которых человек еще не добрался. Там, где люди присутствуют, возникают совершенно новые условия – человек начинает активно воздействовать на окружающую его материальную среду, существенно ее изменяя. Объективную реальность, сохранившуюся без изменений под воздействием человека, я буду называть первой природой, а то, что было переделано людьми, – второй природой. Эти термины были предложены еще древними греками, и они адекватно отражают две ипостаси онтологической реальности, существующие совместно и во взаимодействии. Вместе они и составляют то, что мы называем онтологической реальностью (иногда я буду употреблять сокращенный термин – онтология).

Самой разительной чертой онтологии является то, что существующие в ней вещи не остаются одинокими, но объединяются в системы. То есть, хотя обычно мы имеем дело с индивидуальными вещами, но они суть единичные проявления целого класса аналогичных объектов. Получив опыт обращения с отдельной вещью, мы привыкаем к обращению с целым классом вещей, и это дает нам возможность более эффективных подходов к данной категории вещей в целом. На этом принципе построено обучение – за познанием нескольких примеров стоит привыкание к ним и правильное с ними обращение. Такое привыкание может превратиться в профессиональное занятие, когда мы узнаем больше, чем остальные люди, о какой-либо категории вещей, и получаем за это денежное либо иное вознаграждение. Данное свойство вещей (быть похожими) в первой природе объясняется тем, что в определенных аналогичных обстоятельствах те же самые частицы преобразуются похожим образом и дают тот же результат.

В конечном счете все сводится к малому количеству частиц, которые взаимодействуют между собой, ограниченные особенностями своего строения при вступлении во взаимные отношения. Возможные комбинации между ними могут завершаться положительным результатом, который допускает их последующее развитие. И так далее, по линии превращения одной мутации в иную, которая становится следующей ступенью развития всей системы. В присутствии человека (во второй природе) действуют несколько иные причины и следствия; я писал об этом выше. Мы действуем, замышляя изменения в лучшую сторону, создавая при этом идеи будущих объектов и институций, необходимых для нашего более благополучного существования. Эти идеальные представления реализуются в разных культурах по-разному, хотя за ними стоит одна и та же мысль (аристотелевская форма). Я возвращусь к этому пункту в главе, посвященной виртуальной реальности. Там он станет моей стартовой площадкой для описания специального типа реальности – виртуальной.

То, что я написал выше, касается лишь одного параметра появления вещей. Есть и иной аспект: любая конкретная вещь в природе представлена не индивидуально, но в рамках какой-то системы, куда она включена. Земля является частью более крупной системы, которая называется Солнечной; Солнечная система встроена в более крупную схему всех небесных тел, составляющих галактику. Миллионы галактик образуют наш постоянно расширяющийся мир. Столовая ложка – лишь одно из орудий, используемых для перемещения сыпучих и текучих тел; в иной модификации (и большем масштабе) она превращается в лопаты различных видов; в еще большем масштабе – в черпалки. Все это вместе составляет системы, которые мы изучаем и постоянно совершенствуем. Та же ложка вместе с вилкой и ножом составляет еще и систему столовых приборов.

Включение в разные иерархии позволяет нам познавать вещи не только как отдельные и не связанные между собой предметы, но как части соответствующей системы. Мы изучаем свойства отдельных вещей и, наряду с этим, их функции в рамках системы. Это дает нам возможность формулировать законы развития тех вещей, которые мы изучаем, чтобы пользоваться этими законами во всех случаях, когда мы с ними сталкиваемся. Без такого способа обобщений не было бы никакой науки, ибо не было бы возможности предвидеть что-либо и подготовиться к встрече с ним. По мере открытия новых аналогов известных в природе либо выдуманных людьми вещей мы пополняем соответствующую систему новыми образцами и совершенствуем формулировки уже известных нам законов природы.

Системное построение самих вещей и то обстоятельство, что они должны быть включены в системы более высокой организации, является первым и основным законом природы. Внесистемные вещи существовать не могут; они либо просто не могут появиться, а если и появляются, то их существование продолжается недолго и они обычно не дают потомства. Мы видим это по рождаемости людей с мутационными отклонениями. В большинстве своем люди рождаются нормальными; если же они появились на свет с существенными отклонениями, то выживают ненадолго и требуют помощи и сопровождения на весь отпущенный им жизненный срок. Система заранее отлажена, и она может функционировать только в приемлемых для ее существования рамках. Экземпляры с отклонениями не могут длительно и самостоятельно существовать и обречены на вымирание. То же самое относится ко всем вещам, а не только к живым организмам. Внесистемные вещи существуют лишь в виде курьеза.

Вторым законом существования вещей в онтологической реальности является то, что они требуют определенного количества энергии, дающей им возможность быть и действовать. Энергия в системе может либо уменьшаться, либо пребывать на неизменном уровне, либо увеличиваться за счет ее притока извне. Показателем наличной энергии в системе служит энтропия. В закрытых для притока энергии системах энтропия показывает постепенный распад системы. Поэтому в онтологии системы должны быть постоянно открытыми для поглощения новой энергии. Иначе они погибают.

По этому параметру онтологические системы существенно отличаются от семиотических, которые, даже будучи закрытыми, не требуют непрестанного пополнения энергии и продолжают существовать в своем прежде достигнутом состоянии. Например, существует несколько тысяч мертвых языков, и каждый из них является системой. Мертвыми эти языки становятся потому, что вымирают их носители, но сами языки, как таковые, остаются. Иногда тот или иной язык возрождается, как это случилось с древнегреческим или с ивритом (языком древних евреев). Тогда берутся старые письменные тексты, их модифицируют по нормам современной жизни (то есть, подпитывают новой энергией), и язык снова становится действующим инструментом общения. Более того, в семиотике имеются системы, которые специально закрываются для нововведений; к ним, в частности, относятся алфавиты, которые очень неохотно принимают новую кровь, дающую им бо́льшую энергию в применениях.

Третьим законом существования и развития онтологических систем является то обстоятельство, что, несмотря на постоянную подпитку энергией, все онтологические системы в конце концов стареют и умирают. Это нисколько не противоречит второму закону, о котором я говорил выше. Если систему не подпитывать энергией на протяжении всего периода ее существования, то она умирает немедленно; а так она умирает в естественные отпущенные для нее сроки. За это время система обычно проходит три стадии развития: период становления, период полного созревания и апогея и период увядания, завершающийся смертью. Обычная схема существования вещей выглядит следующим образом:

Слева стрелкой показан период становления: он происходит сравнительно медленно и требует особой энергетической подпитки. По достижении периода полного созревания развитие продолжается, но лишь в пределах более или менее стабильного состояния, показанного на схеме в виде плато. Этот период в обычных (не экстремальных) условиях значительно длиннее двух остальных. Наконец, система, доходит до точки, за которой наступает ее увядание. Этот последний период происходит быстрее двух других и отмечен постепенной утратой характеристик, достигнутых ранее. В конце него наступает гибель системы. Гибель неизбежна в любой системе, какой бы вечной она нам ни казалась. Уйдет род человеческий, уйдет наша планета, вся Солнечная система и даже вся вселенная. По стандартной космологической модели она снова становится маленькой точкой, из которой в результате большого взрыва возникает новая вселенная.

Четвертым законом существования онтологических систем является их матрёшечное расположение по отношению друг к другу. Самая крошечная матрешка – это конкретное проявление вещи. Затем следует класс таких же самых вещей, включенный в соответствующую более высокую категорию, и так далее. Все это компонуется в законченную картину нашего мироздания, которое представляется нам самодовлеющим целым, хотя на самом деле оно распадается на миллионы различных более мелких систем, отличающихся друг от друга. Найти в этой картинке различные составляющие, представляющие собой ее существенные и однородные части, – одна из основных задач науки, что должно быть обосновано в гносеологии, то есть теории познания.

Гениальный Огюст Конт, который в своих трудах посвятил много места классификации наук, обозначил правильный философский подход к решению этой проблемы, но и сегодня она остается актуальной и практически решается по наитию. Междисциплинарный подход в научных исследованиях весьма плодотворен, но он может быть реализован только на базе уже существующих и четко структурированных наук. Между тем, объявление той или иной темы в качестве междисциплинарной чаще просто прикрывает беспомощность ученого в описании предмета своего исследования, а не точное определение тех наук, к которым данная тема имеет отношение.

Наконец, последней чертой онтологической реальности, которую я здесь укажу, является ее многообразие, которое не дает нам возможности подходить к изучению этого типа реальности с одних и тех же позиций. В ней следует выделить три сферы, различающиеся по характеру происходящих в них пертурбаций: сфера доступного наблюдения с помощью наших органов чувств и специальных приборов; микромир, недоступный для непосредственного наблюдения и функционирующий по иным законам, нежели в первой сфере, и макромир, который также недоступен для непосредственного восприятия из-за его отдаленности от нашей планеты. В начале ХХ столетия ученые начали активное исследование атомной и субатомной природы вещей и обнаружили, что она совершенно иная, нежели близкий нам мир реальности, доступный непосредственному наблюдению. Целый век ушел на подробное изучение этого мира, и дело еще далеко от завершения. Пришлось коренным образом изменить подходы к исследованию, сформулировать новые методы презентации изучаемых феноменов и применить иные знаковые системы. Равным образом изменилась и космология, которая на протяжении последнего века полностью пересмотрела свои позиции, перейдя от статичной модели к модели постоянно расширяющейся вселенной (Хаббл), к теории большого взрыва, черных дыр и темной материи.

Кроме этих достаточно ощутимых сдвигов в теории познания происходит и другая революция, менее очевидная, но не менее существенная. Онтологическая реальность требует особого подхода к ее изучению не только в трех указанных сферах, но и в любой специфической области своих проявлений. Для этого мы должны прибегать к особым знаковым системам, к специальным приборам и иным средствам наблюдения и фиксации разных проявлений изучаемой онтологии, что в свою очередь предполагает специфическую подготовку будущих ученых в той или иной сфере познания. Наука начинается на студенческой скамье и в учебной лаборатории, где будущие исследователи получают первые знания и навыки будущей специальности. Поэтому в высших учебных заведениях следует не только преподавать уже известные в данной науке факты, но стараться их усовершенствовать уже в ходе лабораторных работ и опытов. Только так мы сможем не только следить за уже достигнутыми успехами, но и заложить фундамент их дальнейшего продвижения. Создание таких лабораторий в вузах является необходимым не только как средство заработать деньги для учебного заведения, что само по себе позитивно, но и как необходимая ступень подготовки будущих научных прорывов.

Кроме того, мне представляется необходимым ввести дополнительный параметр ранжирования различных наук: на науки общего плана, ориентирующиеся на разнообразные приложения во всех «прикладных» науках, и на конкретные науки, касающиеся специфических предметов изучения. Первую группу наук я называю синтетическими, к ним можно отнести философию, математику, лингвистику, логику и информатику. Каждая из них имеет разделы, приспособленные к использованию в разных областях практических применений. Так, математика требует особых приложений в плоскостной картографии, в строительной технике, в космологии; каждый раз требуется иная математика. Логика применяется в любой жизненной ситуации, но каждый раз по-иному. Один язык используется для обычных бытовых аппликаций; отличный от него – в науке, а в ней еще выделяются языки, специально создающиеся для компьютерного программирования (так называемые искусственные). К тому же на все это накладывается и то обстоятельство, что каждая национальная общность имеет свой язык. То же относится и к информатике.

Эта разноплановость разрешается в конкретных практических приложениях, которые следует учитывать уже на стадии подготовке будущих специалистов. Но возникает еще одна серьезная проблема. Очаги человеческой цивилизации возникали в разных уголках планеты автономно, ориентируясь на местные особенности существования и на имеющиеся ресурсы, потребные для реализации тех или иных намерений. В результате одинаковые потребности на разных территориях получали свои практические аппликации, отличные друг от друга. Так создавались все национальные культуры. Сегодня, когда мы подходим к решению тех же задач, обогащенные накопленным научным знанием и иными возможностями в возникающем глобальным мире, приходится это делать уже по-другому.

Возьмем для примера проблему стоимости отчуждаемого либо продаваемого товара, то есть проблему его цены. Исторически первым решением проблемы стоимости продукта повсеместно был бартер (натуральный обмен товаров). Кто-то на глазок оценивал находящийся у него товар и товар, предлагаемый ему для обмена, и, если стороны соглашались, обмен производился. Это как бы естественный метод определения стоимости по наитию; он реализовывался в наглядной форме и назывался натуральным обменом. Потом пришло озарение в виде идеи обращения в материальному посреднику, который служил бы мерой для определения цены обмениваемых продуктов. Таким эквивалентом стоимости обычно становился наиболее ходовой товар: где-то пушнина, где-то соль и пр. Так возникали культурные различия в разных странах. Потом пришел наиболее длительный этап денежного обращения. Где-то (кажется, на территории нынешней Ливии) возникла идея всеобщего эквивалента стоимости в виде денег. Сначала для этого использовали полноценные, сделанные из дорогих металлов монеты, потом догадались пользоваться простыми металлическими монетами, наделенными гарантированной стоимостью либо вексельными дензнаками. За этим стояла идея, что дензнаки обеспечивают свою номинальную стоимость, получая гарантию от солидного финансового источника, – известного банка либо даже от государственного казначейства.

Параллельно получили хождение векселя. Это – те же дензнаки, но ради удобства самые большие суммы можно было уложить в маленькой бумажке. Удобство обращения обменных денежных документов стало ведущим способом реализации эквивалента цен. Сначала использовались векселя, потом – банковские переводы, производимые путем переписки между банками сторон, заключавших сделку. Сегодня в глобальном мире оказалось возможным это делать во всемирном масштабе при помощи единой международной системы СВИФТ. Она гарантирует легальность сделки и утверждает международные реквизиты ее реализации. Кажется, деньги в наше время вообще уходят в прошлое. На их место приходят условные единицы, в которые переводятся дензнаки различных стран. Такими условными единицами могут стать любые согласованные между сторонами абстрактные знаки, в том числе и криптовалюты, о которых сейчас так много говорят. Такой способ служит для меня примером решения самых различных задач, связанных с унификацией многих кардинальных установлений, возникших в условиях разобщенного мира и требующих иных подходов в новом глобальном обществе, возникающем сейчас на планете.

Для осуществления глобализации одинаковых устремлений, прежде решавшихся на основе конкретной культурной традиции, стало необходимым объединить конкретные воплощения одной и той же проблемы, ранее решавшиеся на базе локальных подходов. Этот способ объединения различных трендов в один общий образ действий стал для меня путеводной звездой в двух научных начинаниях. По профессии я прикладной лингвист (преподаватель английского языка в российских школах и иврита в израильских ульпанах). Упомянутая идея подвигла меня на написание книги «О языке и языках»[19], где я попытался свести характерные для отдельных языков особенности в едином для всех гипотетическом языке. Еще раньше я написал книгу по семиотике, которой занимаюсь несколько десятков лет. В ней я постарался объединить все кардинальные положения науки о знаках в единую «Теорию общей семиотики»[20]. То же самое предстоит сделать в тех областях знания, где это еще не сделано. Во всяком случае, в настоящей книге я пытаюсь построить такую теорию общей философии познания, которая объединила бы частные теории познания, характерные для отдельных наук.

Глава 3. Что такое семиотическая реальность. Как она возникла и развивалась

Важным фактором процесса познания является изобретение человеком новых знаков и знаковых систем и овладение уже существующими. Именно знаки и знаковые системы отвечают за три важнейших компонента, без которых процесс развития мира и самого человека не мог бы состояться. Во-первых, знаки обеспечивают межличностную коммуникацию, без которой не было бы кооперации между людьми. С помощью знаков люди разъясняют друг другу свои планы и гарантируют этим тесное сотрудничество в их исполнении. Во-вторых, сами эти планы являются результатом проекции того, что уже существует, на то, чего еще нет. Без учета уже достигнутого нельзя построить ничего нового, и семиотические проекции выполняются поначалу в человеческом уме, овеществляясь в виде знаков, а потом уже и в реальности – вне человека. В-третьих, знаки и знаковые системы передают накопленный опыт предков следующим поколениям, что, в конечном счете, определяет последовательное накопление результатов перестройки мира в разных знаковых источниках. Последнее обстоятельство отвечает за рост и преемственность культуры и за подготовку новых участников к ее продолжению, то есть, за их обучение и дальнейшую специализацию.

Вследствие всех этих причин человек постепенно становится средоточием знаков и символов, что дает основание называть его символическим животным. Именно это обстоятельство отличает его от всех других живых существ. Определение человека как символического животного принадлежит немецкому философу Эрнсту Кассиреру (1874–1945). В его трудах это понятие получило наиболее фундаментальную разработку. Вот как описывается данный вопрос в одном из учебников по истории философии:

«Не только логика науки интересует Кассирера. Культура, по его мнению, основана на символической активности человека. <…>

Миф, искусство, язык и логика как фундаментальные формы “понимания” суть символические формации, типические формы человеческого производства. Философия призвана освоить эту фундаментальную структуру как органическое целое. Символические формы придают феноменам форму и смысл, организуют опыт. <…>

Как “animal symbolicum” (символическое животное) человек вышел за пределы органического мира, перевернув его. Человек не может не подчиниться этим новым условиям существования, которые он сам и создал. Язык, миф, искусство и религия образуют символическую ткань универсума. Даже небольшое продвижение в области мышления и опытного освоения мира уплотняет и стягивает эти своеобразные сети. Вне всякого сомнения, человеку все сложнее выйти на встречу с подлинным бытием. Кажется, – продолжает Кассирер, – что физическая реальность сокращается, а символическая – нарастает».[21]

Для тех, кто читал мои семиотические работы, ничего нового в этих высказываниях нет. Я повторяю те же мысли почти в тех же самых словах. К тому же это – философское изложение также и моего основного постулата, которому я пытаюсь придать конкретное и развернутое воплощение в настоящей работе: семиотическую слагаемую в развитии человека и его роль в приспособлении к окружающей действительности путем ее изменения трудно переоценить. Она властно вошла в жизнь и стала кооперироваться с онтологической реальностью в производстве нового знания.

Один из основных тезисов настоящей книги таков: семиотическая реальность (то есть совокупность знаков и их систем) – это специфическая форма бытия людей, существующая наряду с онтологической, но имеющая свою сферу деятельности и свои законы развития. По-моему, семиотическая реальность должна рассматриваться и анализироваться отдельно от онтологической, хотя она возникла в результате изучения последней и как средство приспособления к ней. Я убежден, что одной из причин пробуксовки философии в современном мире является игнорирование этого обстоятельства. Подход к материальной субстанции как единому и нерасчлененному целому не позволяет нам выделить подлинные составляющие процесса познания и последующей перестройки как самой онтологии, так и человека, который инициирует и осуществляет все подобные начинания. Рассмотрение новых типов реальности, сначала семиотической, а потом и виртуальной, составляет главное содержание настоящей работы. Начнем с семиотической реальности.

Учение о двух видах реальности

По моему глубокому убеждению, семиотика начинается там и тогда, где и когда мы выделяем два типа реальности: реальность онтологическую и реальность семиотическую. Реальность онтологическая – это реальность феноменологического мира вокруг нас и в нас самих, включенных в этот мир (наше тело, наш мозг и его деятельность). Реальность семиотическая – наши выводы по поводу феноменологического мира, оформленные в виде знаков и знаковых систем. Оба типа реальности существуют объективно, вне нашего сознания. Они, конечно, проявляются в различных формах и в нашем сознании, когда мы о них размышляем, но выступают также и самостоятельно, даже когда мы о них и не подозреваем. Именно поэтому я и называю их реальностями.

Одна из них – реальность, данная нам в ощущениях и первоначально созданная без нашего участия. Ее я называю онтологической. Рождаясь на свет, мы вынуждены приспосабливаться к этому типу реальности, познаем ее, а в процессе познания используем и зачастую изменяем свое окружение и самих себя. Пока все мои рассуждения не выходят за рамки принятого в философии противопоставления: «материальное – идеальное». Но в моих рассуждениях это противопоставление обретает дополнительные нюансы, ибо в ходе познания онтологической действительности мы вынуждены создавать новый тип реальности, – реальность семиотическую.

То, как мы мыслим, остается пока за пределами точного знания, но результаты наших размышлений отражаются исключительно в знаках, что является неоспоримым эмпирическим фактом. В то время как объекты и явления окружающей действительности предстают перед нами в виде синкретической (слитной, неразделенной) картины, в ходе познания мы их анализируем, расчленяем и, в конечном итоге, представляем в виде пространственно организованной и логически обоснованной совокупности знаков. Такое представление является для нас единственно возможным, поскольку оно позволяет нам произвольно остановиться в любой точке познавательного процесса, оценить уже сделанное и представить результаты в обозримой для обсуждения форме. Мы можем возвращаться к ним снова и снова, изменяя и самый ход рассуждений и формулируемые выводы, – промежуточные или окончательные.

Представление в знаковом виде результатов изучения онтологической реальности позволяет оформить их в виде законов природы и использовать для обработки всех аналогичных случаев, которые могут иметь место в будущем. При этом используются знаки самого разнообразного семиотического наполнения; наиболее эффективным является оформление законов природы с помощью математики. Законы гравитации, представленные Ньютоном в виде нескольких математических уравнений, стали одним из краеугольных камней философской картины мира. Законы наследственности, завершенные Грегором Менделем числовым соотношением наследуемых признаков, позволили им превратиться в основополагающую веху всей будущей генетики. (Подробнее о законах природы см. ниже, в главе 9.)

Таким образом, в ходе познания мы переходим от хаотической и нерасчлененной онтологической картины к ее внешне и внутренне организованному и дискретно представленному семиотическому обозначению, а в более сложных случаях – и к семиотическим моделям, которые играют решающую роль в реализации следующего типа реальности, – виртуального плана. Сначала мы создаем отдельные знаки, подменяющие в нашем сознании онтологические предметы и явления, затем создаем из них знаковые системы, а в результате суммарных усилий всего человечества на протяжении всей его истории создается и оформляется знаковая материя особого, отличного от онтологической реальности вида.

Эту реальность я и называю семиотической, поскольку она состоит из знаков и знаковых систем, изучаемых семиотикой. Особенно важно подчеркнуть, что этот тип реальности не менее, так сказать, реален, чем реальность онтологическая. Он объективируется в виде закрепленных общественной традицией знаков и знаковых систем, изучается людьми и составляет основу того, что называется культурой. Семиотическая реальность не только объективно существует вне нашего сознания, но еще и развивается по своим собственным законам, отличным от законов развития онтологических систем. Эти реальности существенно отличаются одна от другой: одно и то же явление, даже рассмотренное под одним и тем же углом зрения, они представляют по-разному. Я продемонстрирую это на самом простом примере.

У меня был малолетний внук, которого я начал обучать географии, используя для этого семиотические модели представления объективной действительности, – карты. Начал я с карт Израиля, страны, где мы живем, и где мой внук успел попутешествовать и многое увидеть. Я называл ему какое-то место и предлагал найти его на карте. В большинстве случаев внук мне говорил: «Дедушка, я знаю, где находится это место, я там был», но найти его на карте он не мог. Причина этому ясна. Все, что он видел в реальной жизни, не только не помогало ему решить поставленную мной задачу, но активно мешало, ибо две картины в его мозгу абсолютно не совпадали, они мешали одна другой. В семиотической реальности мы не только пользуемся иными образами действительности, но и оперируем иными понятиями и их параметрами. Поэтому обе ситуации существенно отличаются, и их приходится анализировать, пользуясь различными логическими алгоритмами.

За время развития человеческой цивилизации знаков и знаковых систем, которые используются для адаптации людей к окружающему миру, накопилось огромное количество. Прежде всего, это – результаты исследований множества научных дисциплин, которые были созданы человеком на всем протяжении истории. Кроме того, существуют и результаты донаучных стадий развития человечества – мифологической и религиозной, их тоже нельзя сбрасывать со счетов. Эта семиотическая реальность передается в распоряжение все новых поколений людей. Она хранится в устных преданиях, в обычаях, наконец, в виде книг, картин, фильмов, церемониальных отправлений и иных форм материальной культуры. В настоящее время мы гораздо чаще черпаем знаковые результаты человеческих взаимоотношений с онтологической реальностью из этих и других подобных источников, нежели из непосредственных соприкосновений с ней.

Более того, развитые науки, давно приблизившиеся к тем границам исследования, которые не поддаются непосредственному восприятию, вынуждены прибегать все чаще к открытиям «на кончике пера», то есть к операциям с созданными ранее знаковыми моделями онтологической действительности. Знаковая реальность никак не менее реальна, чем онтологическая, – она объективно существует вне нас; нам приходится делать усилия, чтобы овладеть ею и зафиксировать в памяти. После этого мы можем использовать имеющиеся знания в дальнейших взаимодействиях с онтологической реальностью.

Таким образом, возникает треугольник взаимодействий между онтологической реальностью, нашим сознанием и реальностью знаковой. Изменения в любой части этого треугольника автоматически ведут к изменениям в двух других его частях. Создание знаковой реальности, ее сохранение, использование данных для нужд нашего развития, социализации и дальнейшего приспособления к окружающей среде должны, по моему глубокому убеждению, стать предметом семиотики, которая по самому названию (учение о знаках), по истории ее возникновения и по достигнутым результатам призвана именно к этому.

Следует особо подчеркнуть (ибо в этом положении кроется ключ к моему пониманию места семиотики среди всех других наук), что семиотическая реальность (знаки, их системы, а также вся совокупность семиотических знаний) вовсе не полностью определяет процесс познания, хотя и является его обязательным компонентом. Для познания онтологической реальности люди научились использовать инструментарий многочисленных наук. Они пользуются методами специфических наук для наблюдения над феноменами действительности, для экспериментирования над ними, наконец, они формулируют выводы, применяя понятийный аппарат различных наук, не выходя при этом за пределы избранной научной дисциплины.

В задачи семиотики, с моей точки зрения, входит обобщение полученных другими науками знаковых результатов, их анализ семиотическими средствами и представление полученных выводов для использования в любой области знания. Семиотика должна изучать продольный срез результатов познавательной и других видов деятельности, зафиксированных в виде знаков, то есть всю семиотическую реальность. Иначе говоря, семиотика представляется мне наукой вторичной, но не в том смысле, что она менее значима, а в том, что для своих разработок она использует результаты, полученные в других науках (и не только науках) в собственной семиотической интерпретации. Указанное различие между двумя видами реальностей является для нас кардинальным. Нам следует прочно усвоить, что семиотическая реальность вопреки тому, что она возникла в результате изучения объективной реальности, имеет свои собственные законы развития.

Сочетание непрерывного и дискретного в двух видах реальности

По-моему, основной дисбаланс между онтологической и семиотической реальностями возникает из-за того, что в них по-разному сочетается непрерывное с составляющими его дискретными частями. Сам принцип сочетаемости этих двух начал я отношу к основам существования любой материи, но отделение одного от другого в двух указанных ипостасях реальностей представляется мне зависящим от их противоположной направленности. В объективной реальности мы чаще всего встречаемся с уже существующим цельным феноменом, который нам предстоит проанализировать, выявить его характеристики и отдельные дискретно расположенные части. Мы можем ошибиться в своем анализе, но в принципе такие дискретные составляющие изучаемого явления или события выделяются довольно легко. В семиотической же реальности мы оперируем знаками, которые всегда дискретны, и идем прямо противоположным путем, составляя из дискретных знаков нечто цельное. Здесь анализ заменяется синтезом, причем, мы иногда синтезируем наугад и довольно часто не достигаем нужного результата.

Манипуляции со знаками, как и любые другие мыслительные операции, почти ничем не ограничены – наша мысль свободна в своих проявлениях, – и мы вынуждены проверять свои выводы в онтологической практике. Такая проверка зачастую очень трудна и может быть надолго отсрочена. В этих случаях наши выводы, полученные в ходе знаковых манипуляций, временно остаются как бы подвешенными в воздухе, что болезненно сказывается на еще неподтвержденных результатах.

Кроме сказанного, следует отметить и то обстоятельство, что наше мышление склонно забегать вперед и соблазняться привлекательным конечным итогом. Тогда мы забываем о промежуточных стадиях процесса и сразу обращаемся к его концу. Стоит вспомнить о событиях прошлого века, когда миллионы людей немедленно и безотлагательно бросились строить светлое будущее, не заботясь о средствах и возможностях его построения. Понадобилось почти столетие, чтобы люди поняли тщету своих неоправданных ожиданий.

Еще о несовпадении непрерывного и дискретного в двух типах реальности

В двух реальностях, хотя бы и одного содержания, не совпадает не только изучаемая материя (например, какая-то территория и ее картографическое представление), но и способы связей элементов, лишь гносеологически зависимые друг от друга и выведенные по правилам семиотики, которые не напрямую вытекают из их реального содержания (о последнем мы зачастую лишь догадываемся). Продолжая пример с географией, мы можем сказать, что представление круглого земного шара на плоской поверхности карт один к одному невозможно. Соответствия одного с другим мы добиваемся с помощью математических моделей и нашего психологического приспособления к ним. Даже и в этих случаях мы получаем лишь приблизительную картину, которая, однако, оказывается удовлетворительной для нас с точки зрения восприятия наших органов чувств.

Дело в том, что они (органы чувств) активно приспосабливаются к приблизительной картине объективной действительности, делая ее в нашем мозгу как бы «законченной и единой». Так, доказано, что глаза ребенка поначалу показывают перевернутую картину окружающего мира, но очень скоро приспосабливаются к тому, чтобы увидеть «настоящую» картину и наше «реальное» в ней положение. Так же нами воспринимается и «непрерывное» движение объектов на экране, если оно воспроизводится со скоростью 24 в секунду дискретно расположенных на ленте кадров.

Несоответствие объектов рассмотрения и направления нашего анализа, о чем я писал выше, приводит в ряде случаев к невозможности их совмещения в двух параллельных плоскостях – объективного мира и его семиотического отражения. Мы различными способами пытаемся нивелировать эту диспропорцию, но не всегда удачно. Впрочем, после многочисленных усилий ученые обычно находят выход из положения. Так, в начале ХХ столетия физики потерпели фиаско, пытаясь выразить в математических формулах ньютоновской механики движение субатомных частиц. Но благодаря открытию квантовой механики и принципа дополнительности, эта задача была вскоре решена.

Проблему совмещения онтологической и семиотической реальностей я считаю одной из самых важных в теории познания и посвящаю ей ниже специальную главу (см. главу 10).

Несовместимость двух типов реальности и философские парадоксы

Наш подход к вопросу о неполной совместимости онтологической и отражающей ее семиотической реальности позволяет разрешить загадки некоторых философских парадоксов, которые издавна мучили человечество и наиболее показательно были представлены в апориях Зенона. Напомню хорошо известную апорию об Ахиллесе и черепахе. Они соревнуются в беге. Ахиллес дает черепахе фору и начинает ее догонять. По истечении какого-то времени он покрывает половину разделяющего их расстояния, но и черепаха проходит некоторый участок пути. Затем Ахиллес еще раз оставляет за собой половину дистанции, а черепаха снова удаляется от него на энный промежуток, и так может длиться до бесконечности… Но только в математике, постулирующей бесконечную делимость пространства и времени. В жизни мы наблюдаем противоположное: Ахиллесы непременно догоняют и перегоняют черепах.

Почему “две такие разницы”? Потому что математические системы исчислений работают по своим алгоритмам, а реальные события – по своим. И их постоянно приходится подгонять друг к другу. Однако спешу успокоить читателей – всегда обнаруживаются алгоритмы, которые устанавливают максимальное соответствие двух подходов – надо только подобрать правильный путь решения. Вот что пишет о философских парадоксах Вилли Креймер: «Давние и новые парадоксы Зенона, Рассела, Бергсона, кажущиеся неприступными с точки зрения логического позитивизма, лишаются смысла, если анализировать их методом разделения реальностей. Рассмотрим для примера парадокс Б. Рассела, который он сформулировал в статье “Почему я не христианин” в виде вопроса: “Может ли Бог создать камень, который не сможет поднять?”. Здесь использованы понятия из онтологической реальности: мочь, создать, камень, поднять и понятие Бога, которому теологически приписывается свойство всемогущества. Оно отсутствует в онтологии, что позволяет отнести его только к семиотической реальности. Соединение понятий из двух реальностей в вопросе делает ответ невозможным. Из невозможности ответа логически следует недействительность вопроса»[22]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Хюбшер Артур. Не стала ли философия излишней? В книге «Мыслители нашего времени (62 портрета)». М., Изд-во ЦТР МГП ВОС, 1994, с. 49–50.

Вернуться

2

Hawking S. & Mlodinow L. The Grand Design. London, Bantam Books, 2001, p. 13: «Traditionally these are questions for philosophy, but philosophy is dead. Philosophy has not kept up with modern developments in science, particularly physics. Scientists have become the bearers of the torch of discovery in our quest for knowledge. The purpose of this book is to give the answers that are suggested by recent discoveries and theoretical advances. They lead us to a new picture of the universe and our place in it that is very different from the traditional one, and different even from the picture we might have painted just a decade or two ago».

Вернуться

3

Susan Haack (born 1945) is Distinguished Professor in the Humanities, Cooper Senior Scholar in Arts and Sciences, Professor of Philosophy, and Professor of Law at the University of Miami.

Вернуться

4

Haack Susan. The Real Question: Can Philosophy Be Saved? At http://againstprofphil.org/susan-haacks-the-real-question-can-philosophy-be-saved/

Вернуться

5

Ibid: «How did this happen? Some of the problems are the result of changes in the management of universities affecting the whole academy: the burgeoning bureaucracy, the ever-increasing stress on “productivity,” the ever-spreading culture of grants-and-research-projects, the ever-growing reliance on hopelessly flawed surrogate measures of the quality of intellectual work, the obsession with “prestige,” and so on. And some of the problems are the result of changes in academic publishing: the ever-more-extensive reach of enormous, predatory presses that treat authors as fungible content-providers whose rights in their work they can gobble up and sell on, the ever-increasing intrusiveness of copy-editors dedicated to ensuring that everyone write the same deadly, deadpan academic prose, the endless demands of a time- and energy-wasting peer-review process by now not only relentlessly conventional but also, sometimes, outright corrupt, and so forth».

Вернуться

6

Ibid: «I don’t believe either that we can simply hand philosophical questions over to the sciences to resolve, or that only questions resoluble by the sciences are legitimate».

Вернуться

7

Текст приводится по изданию: Страбон. ГЕОГРАФИЯ в 17 книгах. Репринтное воспроизведение текста издания 1964 г. М.: «Ладомир», 1994. В: http://ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1260010000 (июнь 2018).

Вернуться

8

В: http://eurasialand.ru/txt/gusev/15.htm (июнь 2018)

Вернуться

9

В: http://rushist.com/index.php/philosophical-articles/2930-filosofiya-ogyusta-konta-kratko (июнь 2018)

Вернуться

10

В: http://selena-luna.ru/knigi-j-like-vidimom-na-diske-luny (апрель 2017)

Вернуться

11

Solomonick Abraham. A Theory of General Semiotics. Cambridge Scholars Publishing, 2015.

Вернуться

12

В: http://rushist.com/index.php/philosophical-articles/2214-mir-idej-i-mir-veshchej-u-platona (июнь 2018)

Вернуться

13

Чанышев А.Н. Курс лекций по древней и средневековой философии. Москва, «Высшая школа», 1991, с. 80–81.

Вернуться

14

Лурия А.Р. Лекции по общей психологии. Изд. дом «Питер», 2004, с. 38.

Вернуться

15

Морозов С.В. Объемный подход к рассмотрению моделей Солнечной системы. Реальность и субъект, 2001, том 5, № 4, с. 49–54.

В: https://www.google.com/search?source=hp&ei=swkFW8anOcL3UL_ruKgM&q (май 2018).

Вернуться

16

В: http://www.newsocio.ru/nspgs-539-1.html (май 2018)

Вернуться

17

Чанышев А.Н. Курс лекций по древней и средневековой философии. Москва, «Высшая школа», 1991, с. 83.

Вернуться

18

Реале Джованни и Антисери Дарио. Западная философия от истоков до наших дней, т. III. «Петрополис», Санкт-Петербург, 1996, с. 240.

Вернуться

19

Соломоник Абрам. О языке и языках. Москва, «Спутник+», 2017.

Вернуться

20

Solomonick Abraham. A Theory of General Semiotics. Cambridge Scholars Publishing, 2015.

Вернуться

21

Реале Джованни и Антисери Дарио. Западная философия от истоков до наших дней, т. IV. «Петрополис», Санкт-Петербург, 1997, с. 281–282.

Вернуться

22

Вилли Креймер. Психология и символы еврейского народа. В: https://peoples-peace.blogspot.com/2010/07/ (июнь 2018).

Вернуться