Алексей Александров-Листопад
Зима, которая не ты

Глава 0

Спустя 17 лет счастливого неделания мы встретились в заснеженной Москве. Она, Наталья, моя мечта, была всегда, а особенно после моего счастливого воскрешения и удачной встречи с Удивительной. Но, впрочем, бывали и другие времена. И теперь особенно жалкой была Наталья, несчастливо влюблённая в своих позорных тряпках.

В

18 Jun 2013 19:13:57 +0000 (UTC) _x_@planetmail.net:

решил тебе все же написать. Это такой странный период Я не знаю, как объяснить: во мне нет зла. Просто я сейчас живу другой жизнью, без тебя, и не хочу даже вспоминать о тебе. Потому что рядом со мной всегда ты, вернее, твой мысленный, слегка идеальный образ, который я ненавижу и люблю. Я очень нежно отношусь к тебе и прекрасно понимаю. Да, я одинок, но не так, как тебе хотелось бы. Поверь. Просто найди себе родственную душу, а не этого гнусного упыря, которому не позавидуешь, если я его встречу. Я не хотел бы такого общения. И, мой любимый, переписываться с тобой в тайне от я не советую, не грущу, что от себя его не скрываю и не взыблю. Не пиши мне, по крайней мере, иных писем. Но иногда пиши о своих делах, как там, капают ли денежки. И не надо убеждать меня в обратном, я уверена, что тебя не было и нет. Ты не знаешь меня, по крайней мере, с необходимой стороны. Я не прощу сплошного издевательства, так как ты не способен полюбить меня. Будь слабым без меня и не вынуждай пересылать это письмо в службу поддержки, как письмо опасного, непредсказуемого человека.

* * *

С тех пор, как Наталья понесла, мы некоторое время переписывались. Видимо, все еще надеялись создать семью, какую-никакую. Вопреки тому, что ее тянуло назад недавнее гниловатое прошлое, Наталья писала, что хотела бы снова быть вместе со мной. Но затем, несмотря на нынешнее внезапное светлое положение, сказалась ее гуманитарность.

И пока мне не надоело, она делилась по электронной почте любимыми аудиофрагментами. У нее вдруг случился отвратительный музыкальный вкус и истерики. За время нашей семнадцатилетней разлуки она почему-то полюбила отечественную рок-поебень. Никому не известные тогда и никому не нужные сейчас независимые коллективы позапрошлого десятилетия. Это был, конечно, славный период! Я выбегал с бас-гитарой на сцену перед полупустым залом, и все радостно кричали: «Алекс! Алекс!» В те славные времена мы и познакомились. С ее вкусом тогда было получше, это Наталья потом испортилась. По крайней мере, в те времена мы хотя бы слушали «Колибри» (про которых тогда, кстати, все думали, что это лесбиянки). Теперь предстояла долгая работа. Ведь если ее сейчас тошнило даже от классической музыки, ее как человека, и человека внутри нее, следовало спасать.

Учитывая все обстоятельства, я не мог, впрочем, рассчитывать на рафинированный музыкальный вкус. Но был готов это с легкостью простить. Прежде всего потому, что она всегда была весьма сексуальна. Да, мы не были вместе семнадцать лет, но наверстать это труда не составило. Было достаточно встретиться, снять номер в московской гостинице и провести вместе пару часов. В конце концов, весьма сладко трахнуться. Такие слова вывели бы ее из себя. А тогда Наталья с радующим удовольствием сделала все сама, в смысле, сняла номер и прочее, о чем как-то не принято вслух. Пришла великосветской шлюхой, но в конце встречи, правда, созналась, что осталась коммунисткой. В этом, по ее мнению, и заключался тот «чудовищный обман», которого мне никак нельзя было простить.

Пришла в черном платье, подбитой мехом шубке. Все же что-то в ней было и кошачье, и даже уютное, лесное. В номере она поменяла юбку на льняную, приятно облегающую стройные ноги. (В Петергофе за эту стройность ее назвали «северная принцесса»). Сидя перед огромным зеркалом в случайной гостинице, мы поговорили. Главное, темы нашлись такие, что она закончила словами «плакала и молилась». Я сразу же поцеловал ее. Она опустилась ниже.

Древние греки различали семь видов этого счастливейшего чувства. Рядом с Натальей я всегда ощущал лишь то, чем принято заниматься любовникам. Не более и не менее. Неизвестным мне, немыслимым образом эта девушка намеревалась построить вокруг простых желаний «богатый духовный мир».

И

чем же все это закончилось, простите меня, граждане! Итак, мы познакомились когда-то в Петергофе, среди

высотных общаг посреди деревни, блуждающих между ними лошадок и прочего скота. Уродливой бетонной стены и проходной не было тогда и в помине. Я был в некотором смысле рок-звезда, отчислялся и продлевал академический отпуск, чтобы не оставлять свои музыкальные упражнения. Она же была просто красавица, постоянно куда-то поступающая и вылетающая, не окончив первого-второго курса. Где только ее не носило, и до, и после. Ну а в тот момент, каким то невероятным образом заполучив жилье в нашей общаге, она вовсе не была намерена ее покидать. В общем, рядом с нами поселился ангел. Все мои друзья души в ней не чаяли.

Мы сразу влюбились друг в друга. Мне было радостно ходить с ней по парку, в обнимку с ее легкой кофточкой и короткой юбкой, ощущать плавное покачивание хрупкой фигурки. В Петергофе красивые окрестности. Мы облазили все холмики, не исключая и местные могильные. Меня привлекала ее готичность – пепельная блондинка, она часто надевала черное. Застигнутые как-то грозой, мы нигде не прятались. Вокруг ебашили молнии, а я стоял перед ней на коленях и говорил о невероятной любви. Она молчала, склонив голову, и задумчиво глядела на меня. Опустив руку – пальцы сжимали розу, – проводила ей по моим персиковым губам.

Примерно так мы провели первое и последнее наше лето. Тогда я еще не вполне понимал, насколько сильно она может любить. Но то, как она себе все по неопытности представляла, я вряд ли мог осуществить. Когда мы были рядом, мне хотелось только обнимать ее и шептать в ушко что-то приятное. И больше ничего на свете.

Далее я обязан признаться в не очень достойной вещи. Мне хотелось исправить ее фамилию, и мы решили законным образом расписаться. И вышло так, что дальнейшим своим поведением я разрушил все счастливые ожидания.

Но пока мы начали обитать в комнате вместе с моим лучшим другом Юрой Семеном. И были вполне радостной компанией.

– Знаешь, ты меня сегодня утром разбудила, и я не понял. Каким-то приятным образом разбудила, – говорил Юра Семен Наталье.

Я лишь улыбался – ведь мы были друзья. Уходил долбасить в местный Дворец культуры. Занимал позицию с басовым комбиком у кинозала, в темной рекреации, и репетировал. Позднее я стал одним из лучших басистов в Питере. Моя лапа была как будто специально слеплена для бас-гитары.

Иногда ко мне присоединялся Александр Сергеевич, в ту пору худенький студент с гитарой. Правда, в группу его не взяли, и мы иногда играли дуэтом в акустике.

Поигрывали мы и в клубе «Там-Там» у Гаккеля. Жизнь в этом месте била ключом.

Собиралось самое приличное общество – панки, наркоманы и прочие долбоебы. Были нередки налеты ОМОНа, врывались с черного хода и вносили некоторое дополнительное оживление. Несмотря на все эти наши праздники, страна находилась в состоянии отвратительнейшей войны. И никто еще этого до конца не понимал.

Казалось, нашему маленькому уютному счастью не будет конца. Ведь стояла чудесная петергофская осень, какая случалась только в тех незабываемых местах. Но дело в том, что лишь спустя долгие годы – я встретился лицом к лицу с этим «чудесным». А тогда и не подозревал, что такие люди, как это «чудесное», вообще на белом свете бывают. Но о чудесном чуть позже. Будем считать, что в девяносто пятом году это «чудесное» имело для меня форму осени и потемок в нашем парке. В реальном мире у меня была прекрасная Наталья, и мы и дальше собирались общаться и спать вместе. Но мне нравилось, наверное, больше спать, а не общаться. Ну а что еще надо, если встретил своего хрупкого андрогинного близнеца.

Наталья начала ездить из Петергофа на сценарные курсы. Возвращаться приходилось поздно, электричкой. Как правило, я ее не встречал – наш Петергоф был своего рода теплицей, никто не верил, что здесь может произойти плохое. Но дорога тем осенним вечером проходила мимо полузаброшенной овощебазы. И сентябрьской ночью на этой самой дорожке на Наталью напал маньяк. Самый настоящий, с чем-то колющим и режущим. Вскрыл человека, как консервную банку. Наталью увезли в реанимацию. Мы собрались у Дроздова и сидели всю ночь. Впоследствии, напившись водки, мы играли на концерте песню с припевом: «На ночной овощебазе, на ночной овощебазе».

Наша с Александром Сергеевичем любимая осень оборачивалась каким-то бредом. Правда, в дальнейшем этот бред принял некоторые приятные формы.

ОСЕНЬ

Тишина – это лучшая музыка. Абсолютная гармония, покой и безразличие.

Вы спросите меня – ну, а как же Елена? Все ли у нее в порядке? Не нужно ей было сомнительных удовольствий. Только любимый мальчик. Однако иногда многоточия превращаются в вопросительные знаки. А если его околдовали? Опозорили? Он задержится. Его поезд опоздает. Мальчика нечаянно послали за смертью.

1.

Сначала – была темнота. Еще продолжался монотонный гул, но постепенно он затихал, удаляясь за невидимый горизонт. Наконец стих и он. Осталась тьма египетская, пустота, которую видишь, когда ничего уже не видишь. Вдруг что-то слабо блеснуло. Может, показалось? Нет – вот оно снова, да так, что тут и там расплылись цветные концентрические круги. И это было хорошо.

Пустота ждала, она дышала, волновалась. Беспокойство.

Какое-то беспокойство. Оно нарастало с каждой секундой.

Из мрака вынырнуло нечто, что Елена сначала приняла за светящееся облако с внимательными, изучающими щупальцами. Оно хрипело и стонало, задыхаясь.

Сначала ему было холодно, и оно светилось красным. Потом ему стало лучше. Существо выхватило из вакуума светящийся вопль. Вопль, подобный былинке. Клубку из свежих новостей. И это было хорошо.

Щупальца обхватили черную дыру, парившую неподалеку, и жадно проникли в самое ее сердце. И что-то сработало. Щелкнул некий клапан. Нетерпеливые отростки оборвались и испарились. Облако, в действительности твердое как алмаз, с кошмарным треском разломилось на две половинки. Они обмякли и тотчас слились в страстном, животном поцелуе.

Откуда-то прилетела капелька экстаза и растворилась в эфире. Пронеслись несколько слезинок, растворенных в мировом океане.

Половинки, похожие на две странного вида медузы, преобразились.

Одна из них выла и плакала, страдая грешным бредом. Другая обнимала ее и утешала потоком энергии, льющейся через волшебный анус.

– АШАТАН… АШАТАН… – произнесла она.

Слово не повторялось. Оно просто было. Оно распалось на множество зеркальных крошечных шариков. И каждый из них был галактикой, со звездами и планетами. Рой шариков окружил светящиеся существа. Каждый надежно оберегал их своими орбитами.

– Вы кто? – спросила Елена. – Космические лесбиянки? Ей не было ответа.

Внутри месива тел возникло пламя, которое в считанные мгновения объяло пустоту и потонуло в ней. Загорелись звезды. Торжественно начали свое движение созвездия. К чертям собачьим полетели кометы. И это было хорошо.

В животе одного из существ – его или ее звали АШАТАН – открылась рана, полная маленьких пляшущих человечков.

– Нет-нет-нет-нет-нет, – шептали они, выскальзывая наружу и разлетаясь кто куда.

– ЗАЧЕМ-ЗАЧЕМ-ЗАЧЕМ, – шептала НИКАРУК, резко отстраняясь.

АШАТАН становилась все более агрессивной. Она впивалась в НИКАРУК всеми своими свежими новостями и тянула к себе. НИКАРУК сопротивлялась, посылая во все стороны света все стороны света.

АШАТАН захрипела. НИКАРУК.

АШАТАН обняла своим глазом спину НИКАРУК, и оттого спина стала золотистой, и это было хорошо.

НИКАРУК всплеснула руками, стряхивая фосфоресцирующие капли.

Где-то заиграла музыка. Мелодия то приближалась, то удалялась. На что она была похожа? На безобразие. На колокольчики в горящих трубах космического оргазма.

Существа колыхались в такт музыке. Осторожно. Очень осторожно. А потом случилось так, что оглох огонь.

Оглохла пустота.

«Вы кто? Вы кто?» – твердила Елена.

Она еще не понимала, что очнулась, и была только темнота, гул и стук колес. Елена открыла глаза.

Она задремала в электричке. Напротив сидела худенькая слепая старушка с синей сумкой. За окнами полупустого вагона проносился осенний лес.

Елене отчего-то стало хорошо, а потом она вспомнила, что едет к своему любимому мальчику. В тот день он должен был вернуться. И, может быть, подарить ей цветы.

Машинист одну за другой объявлял остановки. Дорога предстояла долгая, но была уже позади непонятная суета, беготня по огромному городу и странные люди вокруг.

Елена с симпатией посмотрела на старушку. «Какая чистая и ухоженная бабушка», – подумала она.

У ног старушки лежала собачка-поводырь. Собачка покосилась на Елену и зевнула. Бабушка глядела сквозь Елену лучистыми невидящими глазами.

– Белка, – позвала вдруг она. – Белка. Собачка заскулила.

– Ты здесь, Белка?

Старушка протянула к ней руку и погладила.

Открылась и шумно захлопнулась дверь в вагон. Елена почувствовала ужасный запах и брезгливо поморщилась. Раздались звуки гармошки, и она обернулась.

В другом конце вагона стоял, привлекая внимание, отвратительный человек. Не то чтобы старый. Не то чтобы молодой – непонятно. Бродяга, каких полно. Изодранная тельняшка под ватником. Нелепая обесцвеченная прядь волос. Гармошка в руках. Нищий.

Играл он донельзя фальшиво, мелодия была примитивна. Но он старательно нажимал на клавиши и тряс головой. «Песенка» отдавалась в голове сумбурным мотивом.

С нищим был маленький черный мальчик. Пока играла гармошка, он ходил по вагону и всем говорил:

– Давайте деньги. Платите за музыку. Давайте деньги. Платите за музыку.

Елена попыталась отвлечься от всего этого. За окном мелькнул железнодорожный переезд, семафор, возникла бетонная полоса. Поезд замедлял ход. «Станция Сиверская», – объявил в микрофон машинист. Снаружи проплыло несколько человеческих фигур. В небе Елена увидела четыре вертолета, беззвучно зависшие над пасмурной Сиверской.

Неприятная гармошка уже смолкла, и что-то заставило Елену обернуться. Она подняла взгляд.

Наверное, никогда в жизни она не видела более пустых, отвратительных и злых глаз. «Боже, какой мерзкий», – подумала Елена. Ей захотелось отвернуться, но присутствие рядом этого человека и его невыносимый неопрятный запах словно парализовали ее.

Нищий молча пялился на старушку.

– Давайте деньги. Платите за музыку, – сказал черный мальчик, высовываясь из-за спины нищего.

Возникла пауза.

Старушка, сидевшая до того абсолютно спокойно, пододвинула свою сумку в сторону нищего и сказала:

– Здесь лежат мои деньги. Возьмите, сколько нужно, и ступайте с богом.

Нищий протянул к сумке жадную руку и вытащил оттуда целую пачку обесценившихся купюр. Было ясно – он хотел забрать их все.

– Да что ж это вы делаете?! – воскликнула Елена. – Вы же забираете у нее все деньги. Вы что, не видите, что она слепая? Как вам не стыдно!

Нищий дико взглянул на Елену и, бросив деньги, резко протянул к ней руку с растопыренными пальцами. Елена в ужасе отпрянула и зажмурилась.

– Ну, тварь, – услышала она. – Тварь, я тебе еще покажу. Устрою тебе аминь, сучка.

«Вызовите милицию, – сказал женский голос. – Немедленно вызовите патруль».

Хлопнула дверь, и Елена, часто дыша, открыла глаза. Никакого нищего поблизости не было.

Он очень ее напугал. Ошарашенная, она даже не могла понять, приснилось ей это или нет. Елена снова попыталась задремать. Давала о себе знать усталость.

Но тут ее разбудила непонятная возня.

Несколько человек тащили через вагон пустой гроб.

Пассажиры притихли, наблюдая за этим.

– Хоронят кого-то, – сказала слепая старушка. Елена почему-то побледнела и спросила:

– Но зачем это? Зачем?

2.

– Все нормальненько будет.

Александр Сергеевич называл свою комнату «маленьким звездолетом».

Поэтому, увидев у себя на пороге Елену, сказал:

– Добро пожаловать на борт.

На скорую руку прибравшись в комнате, он снял с гвоздя кипятильник и запихал его в чайник.

– Что-то ты сегодня мрачная.

Последние несколько месяцев Елена часто слышала такие слова.

Она с трудом подавила в себе раздражение.

«Говорят, лишь бы что-то сказать, – подумала она. – На самом-то деле всем наплевать».

– Да все у меня в порядке, Саша. Может быть, легкая депрессия.

Александр Сергеевич с сомнением посмотрел на Елену. Потом встал и распахнул форточку.

– Вот, посмотри, весна, какой классный день сегодня.

– Да… Но ты ведь знаешь, что я больше люблю осень

– Нет, ты правда какая-то странная. Ну, ничего, все нормальненько будет, точно тебе говорю.

Когда Александр Сергеевич говорил слово «нормальненько», Елене хотелось плакать. Даже с ним ей было одиноко.

«Такое ощущение, – думала она той весной, – что меня преследует злая сила. Счастливые возможности ускользают от меня. Что это? Депрессия? Даже думать мучительно. Чем

я хуже остальных? В чем я провинилась? Только в том, что

недостаточно живая? Не радуюсь птичкам? Травке зеленой? Бабочкам, в конце концов? Люди гуляют по улице. Говорят о погоде. Им хорошо сейчас. Ну, а дальше-то что? Что дальше?»

Саша налил чаю в два граненых стакана.

– Нормальненько все будет.

Елена, очень бледная, с расширенными зрачками, сидела в кресле. Она слушала крики играющих детей, доносящиеся с улицы.

– Нормальненько все будет. Нормальненько.

Саша встал и прошелся по комнате. Выглянул в окно. На солнце наползла туча. Елене показалось, что у нее потемнело в глазах.

– Еще чаю? Да ты не волнуйся, все будет, все будет, – бормотал Александр Сергеевич. – В смысле – нормальненько. Это просто депрессия, понимаешь?

С Александром Сергеевичем всегда как-то легко, подумала Елена. И не думалось о другом с Александром Сергеевичем. Спокойно было с ним. Нормальненько.

3.

Прошло полгода, и вот однажды она припомнила этот разговор удивительно отчетливо. Сегодня был другой день. Сегодня всегда с нами. Завтра – белиберда. Девушка шла быстро, как будто убегая от предчувствий.

Дорога с электрички шла через парк. Ранним вечером Елена возвращалась из города. Шуршали под ногами листья.

Она и вправду больше всего любила осень. Испытывала блаженство. Слегка леденящую тоску, но и та была приятной.

В мутной грусти можно было с упоением раствориться. Или погрузиться в детские воспоминания. Когда-то была зеленая дача. Беготня детей в крыжовнике и огромный мухомор, найденный папой у Синего Камня. Тогда папа был еще совсем молодой, но уже с небольшой лысиной. Было детство, и все проблемы оставались впереди.

Наступившее сегодня представлялось совсем не таким. От

облетающих деревьев – она всегда их любила – веяло унылой кладбищенской жутью.

«А вдруг здесь какой-нибудь маньяк? Насильник?» Елене было страшно. Такие теперь времена. Кого-то постоянно хоронят в пустом гробу.

Она ускорила шаги.

Дома, вопреки дневным ожиданиям, никого не оказалось.

Заботливо оставленный ключ лежал на прежнем месте.

Елена разделась и залезла под душ. Как сомнамбула, она стояла под ржавой струйкой, в угасающем свете электричества.

С кухни доносилось бульканье радиоприемника. Передавали последние известия. Кому-то, возможно, и было до них дело. Только не Елене. Не слыша ничего, она лишь бормотала: «Мама… Мамочка».

Телефонный звонок вывел ее из транса. Елена завернулась в полотенце и вышла в коридор.

– Алло? – тихо произнесла она, сняв трубку («Саша!»). – Как хорошо, что ты позвонил… Да? Нет, все в полном порядке. Как обычно. Нет, не приехал.

– Елена, – сказал Александр Сергеевич в трубке. – У тебя странный голос.

– Наверное, простыла. Попала в городе под дождь. Зайдешь сегодня?

– Не умирай без меня. Я, впрочем, задержусь. У меня сейчас дело. Но постараюсь к тебе заглянуть.

– Обязательно! – сказала Елена в трубку.

– Пока?

– Пока.

Предчувствие. Неожиданно изменившееся лицо твоего друга… Чей-то пролетевший мимо недобрый голос… Сожженные в печке волосы… Злые глаза случайного прохожего предвещают беду. Обнаруживается ее неявный знак. За ним – внезапное, иногда едва заметное, а иногда и погибельное прикосновение зла.

Не будет звонить телефон. Выключится сам собой телевизор. И радиоэфир будет хранить радиомолчание, заполненный вещим «никогда».

Выпуск новостей закончился, и началась какая-то религиозная передача.

Елена остановилась перед зеркалом и посмотрела на свое отражение.

– Города не существуют сами по себе, – говорил спокойный женский голос. – Они соединяются железными дорогами. Цивилизация изобрела самолеты. Мир опутан телефонными проводами. И люди сами по себе не живут.

Елена вздрогнула при этих словах.

– Но как же это? Как? – произнесла она.

– Если человек один, это плохо, – продолжал женский голос. Это очень плохо. И совсем никуда не годится. Рядом с вами такие же люди, как вы. Сами по себе только звезды на небе, где живет наш Спаситель. Но на то законы космоса, намного более суровые, чем земные.

Плавно меняющиеся интонации голоса в приемнике успокаивали.

Стоя с опущенными ресницами, Елена куда-то плыла. Казалось, еще немного, и она полетит. Она хотела лететь, не касаясь ногами всего.

В ушах зашелестела музыка. Это напоминало тот сон по дороге домой. Море желтого света и цветов покачивалось в такт. Она парила над ним.

Рядом была мама. Мама, любимая мамочка говорила ей:

– За все в жизни нужно платить, Елена.

– Неужели я должна платить за эту чудесную музыку? Почему ты молчишь, мамочка?

– А почему же его нет сейчас здесь?

– А почему стало так тихо, мамочка.

– За все в жизни нужно платить, Елена…

Раздался оглушительный звонок в дверь.

«Я не стану открывать никому. Это нехороший звонок. Он мне не нравится».

Елена и сама не знала, почему. А настойчивые звонки следовали один за другим.

«Что же они, не понимают? Мой дом – это моя нора.

Я закроюсь на цепочку. Можно забаррикадировать дверь холодильником. Не хочу никого видеть».

«Что происходит? Если такого человека встречаешь в электричке, что просто ужас? Он мог проследить за мной. Но вряд ли это он. Какое ему, в сущности, до меня дело. Угрожал, и что с того? Возьму на всякий случай топор».

Топор она нашла в прихожей.

«А вот тут девушку недавно зарезали, в Сосновой Поляне?

А?»

Собравшись с духом, она спросила:

– Кто там?

– Вам телеграмма.

Она облегченно вздохнула.

– Я не могу вам открыть. Просуньте под дверь.

Под дверью появился клочок бумаги. Елена развернула его и прочитала:

К моему глубокому сожалению наш с вами ужин откладывается. Обстоятельства задерживают меня в Москве не скучайте, люблю —

Осень, ее любимая осень, обернулась в этот раз полным бредом.

4.

Покончив с несчастным нищим, он прислонился к каменной статуе, стоящей посреди поляны. Вытер пот со лба и сказал вслух:

– Аминь. Осталось немного поковыряться. Взяв за ноги труп, он оттащил его в заросли.

Мертвец никак не хотел выпускать из рук гармошку. И он

решил, что так даже лучше.

– Так… Хорошо. Глазки тебе, родной, так и быть, оставим. Легким движением руки он вскрыл черепную коробку и поместил нечто внутрь.

– Ты будешь как хренятина, двигаться как зомби. Имеет значение лишь моя капсула.

Труп остекленевшими глазами смотрел в небо.

– Сыграй мне что-нибудь, дружок, а я подпою.

Пальцы трупа зашевелились.

– Но как же это? Как же? – шептала Елена, свернувшись калачиком на диване, зажав в руке телеграмму. – Что со мной происходит? Неужели он не чувствует, не спасет меня?

Успокаивающий женский голос все говорил и говорил. Елена подумала – встать бы и выключить приемник, но двигаться не хотелось. Религиозная передача завершилась песней о Спасителе, и все смолкло.

Ждать было нечего. Ждать можно было только Сашу. Минуты тянулись как часы. Тикали ходики без стрелок на кухне. На улице шумел дождь. Где-то далеко шумела машина, на которой сломя голову несся Саша. Оттуда же доносились раскаты грома.

В квартире потух свет. Может, вылетели пробки? Выходить коридор было опасно.

– Возьму-ка я на всякий случай топор.

Елена заперлась в ванной. Топор лежал в раковине. Прохладная вода немного успокоила. В окно ванной светили уличные фонари. Елена протянула руку и распахнула его. Глоток свежего воздуха пополам с эфиром спасет ее.

Она с наслаждением вытянулась в ванне. Вспомнились слова Саши: «Все будет нормальненько». Елена попробовала улыбнуться. А потом вспомнила любимого мальчика, так было легче.

«Интересно, какие цветы он мне подарит, когда приедет? Может быть, розы. Я люблю розы. Желтые такие розы».

Рядом был кто-то еще. Она услышала его дыхание. Она заплакала, приговаривая: «Мама… мамочка».

– Подожди, тварь. Будут тебе розы.

В темноте сверкнули два самых нехороших, самых отвратительных на свете глаза.

– Какую песенку сыграть? Знаешь, иногда я бываю молчаливый. А бывает, что разговариваю с людьми и с животными. Только это всегда последние слова. Есть такое понятие – последнее слово. Я, в общем-то, добрый. Очень добрый. Но бываю и злой-презлой. Ну прямо как Серый Волк. Мне и топор этот даже не понадобится, я тобой сейчас по-своему распоряжусь.

5.

Это случилось весной. Однажды она принесла Елене приятный вечер.

– Привет, – услышала Елена, выйдя на своей станции. На скамейке сидел симпатичный парень в джинсах, плаще и кедах.

– Я давно тебя жду. Выкурил уже полпачки.

– Кто ты?

– Ты прекрасно знаешь, кто я.

Мальчик встал, и Елена поняла, что таким себе его и представляла. Не от мира сего. Полным свежих новостей для нее.

– Не желаешь прогуляться со мной?

Елена помолчала, внимательно глядя на любимого мальчика.

– Пожалуй, прогулялась бы, – сказала она.

– Этот парк очень красив. В нем среди деревьев прячутся статуи.

– Это все знают, – ответила Елена.

– Еще в нем есть биологический институт. Я работаю там. Младшим научным сотрудником.

Он улыбнулся. Он понравился ей, он сразу ей понравился.

Елена не помнила даже, о чем они потом разговаривали. Иногда они шли и просто смотрели друг на друга. И не нужно было никаких слов.

Настало время прощаться. Он взял Елену за руку, и та ощутила слабость в коленях.

– У нас ведь все будет хорошо, правда? – спросила она.

– В полном порядке.

– И мы скоро снова увидимся?

– Конечно.

– И будем каждый день гулять по парку, и ты подаришь мне цветы?

– Да, может быть.

– Летом, – мечтала дальше Елена. – Мы поедем на море. И будем лежать на песке под солнцем, и я буду у тебя одна, в легком белом платье?

– Конечно. И будем пить вино прямо в море, лежа на спине. И все будет в полном порядке.

– Все это будет, правда?

– Да. Но пока еще не кончились трудные времена. Мне надо срочно уехать в другой город. Поезд отходит ночью. Ты будешь ждать меня.

– Обязательно!

– Может быть, моя поездка затянется.

– Я буду ждать тебя хоть полгода. Хоть тридцать лет! – добавила она шепотом.

– Я подарю тебе розы, когда вернусь.

– Правда? Ты не обманываешь меня…

– Не обманываю. Ведь я твой любимый мальчик.

Они снова помолчали. Постояли на платформе, взявшись за руки. Подходила электричка.

– Знаешь… – сказала Елена. – А ведь мне говорили, что ты умер… И мы никогда не увидимся.

– Это нехорошие люди тебе говорили. Забудь о них, закрой глаза и не думай ни о чем.

ГЛАВА 1 Еще 1на внезапная Наташа

Нам следовало выхаживать Наталью. С разрезанным легким она провела несколько суток в реанимации. Затем ее перевели в лечебную палату. Я привез ей что-то, отдал свою теплую рубашку. Под левой грудкой Натальи появился страшненький шрам.

– А вы кем ей приходитесь? – спрашивала сестричка.

– Так, знаете ли, друг.

– Не тот, который ее порезал?

На это я мог лишь пожать плечами.

Следовало подыскать какое-нибудь сносное жилье в деревне. Идея заключалась в том, чтобы она пришла там в себя, резко ограничив круг общения. А я пожил бы там, прохлаждаясь в академическом отпуске.

Мы с Юрой Семеном поплутали по Темяшкино, и поиски быстро увенчались успехом. Нашей хозяйкой оказалась Нина Ивановна, душевная, сильная пожилая женщина. Не последнюю роль играло то, что мое присутствие означало новый этап в личной безопасности и стычках с соседями. Она заметно приободрилась и уже на второй день моего переезда забралась на крышу своего сарайчика и угрожала соседу доской, на будущее.

В отличие от новостроек ПУНКа, Темяшкино был древним поселением в пригороде Питера, предназначенным для рабочих завода «Красный Треугольник». Теперь мы наблюдали здесь все многообразие человеческого рода. Шла торговля паленой водкой, мужики постепенно ею травились, а цыгане торговали кое-чем посерьезнее. А чистейшую холодную воду брали из колонки на улице, и все удобства были во дворе.

Охреневшие бродячие собаки сбивались по ночам в стаи, и это производило жуткое впечатление. Если бы кто-то всерьез испугался, его могли и обглодать.

Но у Нины Ивановны было не так грустно. Здесь был небольшой огород и курочки. Заходя в дом, я мог обнаружить рядом окровавленный чурбак в перьях. Это означало, что сегодня у хозяйки будет вкусный суп, которым она часто делилась.

– Как зовут ваших курочек? – спросил я.

– Всех – Дуня, – неожиданно ответила хозяйка.

Мы, в общем-то, поладили. Она была совсем одна, лишь иногда к ней приезжала взрослая дочка из Питера. А на втором этаже, который я, собственно, и занимал, висело фото ее умершего в малых летах сыночка с искусственными цветами на рамке. Лежа в постели, я мог часами разглядывать его, и оно мне почему-то не мешало.

Так прошли две тихих деревенских недели. Я грустил, ходил в шикарную баню в Петергофе, по пути заглядывал к Наталье в больницу. В день ее рождения, 1 октября, привез ей серебряное колечко, ничего не значащий подарок. Отстирал ее испачканную в крови юбку, которую мне выдали в реанимации. Пролежав в больнице примерно месяц, Наталья выписалась. Там ей обстригли ее вьющиеся блондинистые волосы, и она сама заметно изменилась. Мы начали совместную жизнь и собирались сочетаться.

Казалось, что это будет честный поступок. Я продолжал ебенить на бас-гитаре и аккуратно лишать Наталью девственности. Правда, когда она была рядом, ни о какой работе не могло быть и речи. Настолько меня беспокоили ее формы. И шрамик под грудкой нисколько не пугал, а лишь напоминал о недавней ужасной истории. Естественно, я теперь каждый вечер ее охранял. Ведь она продолжала ездить на свои сценарные курсы.

Телеспектакль

Сергей

Константин – молодые люди лет двадцати двух

Ирина

Комната Сергея.

(Она небольшая: диван, кресло-качалка, пара стульев; голые стены; на протяжении всего разговора громко тикают часы).

Сергей развалился на диване, Константин стоит на пороге.

СЕРГЕЙ. Располагайся как тебе удобно, Константин.

Присаживайся в кресло. Посиди у меня.

КОНСТАНТИН (усаживаясь в кресло-качалку). Я возвращался из магазина и решил зайти к тебе.

Видно, что Константин нервничает; он закуривает, чешет подбородок.

СЕРГЕЙ. Вижу, ты сегодня не в духе. У тебя неприятности? Определенно, что-то стряслось.

КОНСТАНТИН. Да нет, ничего не случилось. (Морщит лоб, надувает щеки). Просто… мысли о смерти беспокоят меня больше прежнего.

СЕРГЕЙ. Отдых в деревне, похоже, не пошел тебе на пользу.

КОНСТАНТИН. Да, не пошел… Лучше скажи, часто ли ты бываешь на Втором городском кладбище?

СЕРГЕЙ. От моего дома до него всего полчаса ходьбы. После вечеринки я другой раз прогуливаюсь туда и обратно, чтобы подышать свежим воздухом перед сном. Ведь я тебя правильно понял? Ты говоришь о том самом кладбище, к которому нужно идти по шоссе, затем сворачиваешь и дальше по тропинке?

КОНСТАНТИН (быстро вынимая сигарету изо рта). Да!

СЕРГЕЙ. Ну да, я бывал там не раз, обычно около полуночи. Понятно, я всегда брал с собой фонарик. Надгробные камни ставятся так, чтобы луна не освещала мемориальных табличек. Кроме того, существует риск зацепиться за ограду; ходить там нужно очень осторожно. В полную луну дело существенно упрощается, и можно осмотреть самые дальние уголки кладбища.

КОНСТАНТИН. Я обожаю разглядывать фотокарточки умерших.

СЕРГЕЙ. И здесь тоже может пригодиться мой фонарик. В нем можно менять цвет, от красного до темно-синего. Я освещал разноцветными лучами надгробия и венки…

КОНСТАНТИН. Что ж, я всегда отдавал должное твоему опыту.

СЕРГЕЙ. Ты прав – это здорово затягивает, и с каждым днем узнаешь что-нибудь новое. Замечал ли ты, что на некоторых портретах, особенно старых, выцветают брови и зрачки?

КОНСТАНТИН. Я так обрадовался, когда впервые это увидел! И потом некоторое время не мог думать ни о чем другом! Хотя, между нами, жутковатое ощущение.

СЕРГЕЙ. Когда смотришь на такую фотографию, почему-то сразу понимаешь, что это фотография мертвого человека.

КОНСТАНТИН. Да, конечно… Постой, мне кажется, я что-то припоминаю…

Пауза. Сергей внимательно смотрит на Константина.

КОНСТАНТИН. О! Вспомнил. Как тебе пришлась по вкусу могила того парня, погибшего в 1981 году, второй сектор, третий ряд, посередине?

СЕРГЕЙ. Прелестная безобразная могила.

КОНСТАНТИН. Да, вроде бы именно ты рассказывал о ней когда-то. Позавчера мы с Ириной нарочно ходили посмотреть именно ее. Здорово впечатляет.

СЕРГЕЙ. Ну, а холмик?

КОНСТАНТИН. Холмик мы изучали очень долго, и дело стоило того! Превосходный холмик. Сырая земля сохраняет свою свежесть. И раз в неделю туда кто-то приносит цветы. Иногда обыкновенные, пластмассовые, иногда – живые розы. Я навел справки насчет того, что было причиной гибели этого парня. И что бы ты думал? Его машина врезалась в дерево. Кстати, в ту ночь мы и нашли могилу писателя.

СЕРГЕЙ (немного сбитый с толку). Писателя? Какого писателя?

КОНСТАНТИН (смеется). Ха-ха-ха! Было уже почти утро, мы нашли ее случайно, когда уже просто так ходили. Нам было уже все равно, и очень хотелось спать. Так вот: писатель Белобродов, даты жизни 1951— 1988. Раньше я обращал внимание лишь на дату смерти (и то непонятно зачем), но никак не на возраст, в котором человек отправился в Неизвестность. Что на меня тогда нашло, до сих пор не пойму. Этот мужчина умер, когда ему стукнуло тридцать семь. Меня не покидает ощущение, что это особенная цифра, в некотором роде барьер…

СЕРГЕЙ. Барьер?

КОНСТАНТИН. Да, тот самый барьер, перешагивая через который, человек становится совсем другим. Я не знаю как. Быть может, меняется его отношение к смерти… Это трудно объяснить, просто иногда приходит в голову что-то такое.

СЕРГЕЙ. О чем ты говоришь? Все это бессмыслица. Поверь мне на слово; пусть я тоже не так давно начал регулярно посещать кладбища, но опыта у меня больше. То, о чем ты говоришь, или что-то подобное, я испытывал недели две назад, но это быстро прошло, и теперь я понял: мы, люди, бродящие среди могил, должны быть только с виду задумчивы. Главное – это земля под твоими ногами, в ней – кости, прогнившие доски, мертвецы, передающие нам приветы.

Пауза. Константин смотрит на Сергея. Потом отворачивается и прикуривает еще одну сигарету.

СЕРГЕЙ. Это кладбище мне уже надоело. Я хотел бы перебраться на другой конец города, там целых два кладбища, и притом почти рядом, две автобусных остановки в одну сторону, три – в другую, на автобусе номер 666.

КОНСТАНТИН. Это все в будущем… Хоть ты мне многое подсказал, я и сам обнаружил здесь немало неприятных сюрпризов. Наверно, это везение: иногда случайно набредешь на что-нибудь этакое. Потому и привязываешься порой к месту. В голове у меня карта, где светящимися точками отмечены все эти находки. Я готов с удовольствием рассказывать о них любому встречному.

СЕРГЕЙ. Так-так, подожди, я поставлю пепельницу…

Ставит пепельницу на подоконник.

СЕРГЕЙ. Продолжай.

КОНСТАНТИН. На западной стороне кладбища можно найти тесное скопление дешевых деревянных крестов. Эти убогие могилки занимают площадь всего в несколько аров. Так хоронят старушек, средства которых не позволяют устроить себе пышные похороны.

СЕРГЕЙ. Да, насколько я знаю, этим занимается муниципалитет.

КОНСТАНТИН. Я обнаружил особенную могилу и среди этих. Она была совсем свежей, двух- или трехнедельной давности. Холмик как раз и привлек мое внимание. Он был страшно перекошен и этим выделялся среди остальных. Все тамошние могилы похожи друг на друга, эта же выглядела разворошенной.

СЕРГЕЙ. Неужели погребение заживо?!

КОНСТАНТИН. Да! И еще раз да! Все признаки налицо.

СЕРГЕЙ. У тебя была с собой лупа?

КОНСТАНТИН. Конечно, иначе как бы я определил… Закрыв глаза, я представил себе, как эта старая женщина, очнувшись в гробу, пыталась приподнять крышку. Вообрази ужас, испытанный ею!

СЕРГЕЙ. Но в наше время такие случаи почти невозможны. Ведь любого умершего вскрывают в морге. Распиливают череп. Вынимают внутренности. Это стандартная процедура… Но всякое бывает. Чья-то небрежность… Спешка… И вот человек просыпается под землей.

КОНСТАНТИН. Я уверен, это один из тех случаев, о которых ты говоришь! Сомнений нет!

СЕРГЕЙ. Стоит обратить внимание на то, что деньги на похороны в данном случае выделило государство.

КОНСТАНТИН. Конечно! Я тоже подумал об этом.

СЕРГЕЙ. Наверняка это не единственная твоя находка…

КОНСТАНТИН. Да, не единственная. Где-то там, в том же районе, находится крематорий. Обычный крематорий, высокое здание из желтого кирпича с парадным подъездом – на него нетрудно обратить внимание. Как-то я, ни на что особенно не надеясь, копался в канаве рядом с ним. Целых два часа, без перекуров, я ковырял лопатой глину. Весь вымазался в грязи! Казалось, все труды напрасно. Но представь себе: я нашел там обугленные человеческие кости. Я занес этот случай в свой дневник. Сделал запись почти машинально, ведь забыть такое невозможно.

СЕРГЕЙ. Черт возьми! Ты рассказываешь интересные вещи. Будь уверен, сегодня ночью перед сном я буду думать только об этом. У меня обыкновение в конце дня перебирать в уме разные разности. И, главное, делаю я это лишь для собственного удовольствия.

КОНСТАНТИН. Вот как! Я бы посоветовал тебе заиметь привычку переносить насущные мысли на бумагу.

СЕРГЕЙ. Нет, что он говорит! Брось! Нет у меня соответствующей склонности.

КОНСТАНТИН. Странно. Мне всегда казалось, что ты самый настоящий писатель. Все говорит в пользу этого – твои очки, клетчатая рубашка, потертые джинсы. Ты любишь музыку и сигареты, современный писатель не может жить без этого.

СЕРГЕЙ. Брось: все попусту. И не уговаривай. Разве я настоящий писатель? Нет, для этого я слишком серьезен.

Молчат.

КОНСТАНТИН. Так вот, еще я наткнулся, на том же самом кладбище…

СЕРГЕЙ. Давай переменим тему нашей беседы. Я

понимаю, как здорово вести подобные разговоры, но нам, пожалуй, пора прерваться. Дело в том, что скоро придет Ирина – хорошо бы ее дождаться. Сам знаешь, какая она мастерица говорить о кладбищах, обо всем, что нам так нравится. Чтобы ты не очень скучал – а придет она с минуты на минуту – поговорим о том, как одевают покойников.

КОНСТАНТИН (удивленно). Как одевают покойников?

СЕРГЕЙ. Да, на мужчин, например, надевают темный костюм, белую рубашку, галстук и прочий камуфляж; молодых девушек закутывают в белый саван. Должно быть, это своеобразное ощущение – очнувшись в гробу, почувствовать ненужность всего этого тряпья. Несчастное тело, закутанное в какие-то позорные тряпки. Интересно, насколько такая одежда соответствует вкусам покойного. Ведь обычно люди не выбирают, в какой одежде их положат в гроб. Это понятно – у них масса других проблем. Когда до смерти осталось два дня, будешь думать о чем угодно, только не об этом. Если даже знаешь наверняка, что умрешь.

КОНСТАНТИН. Странно, я никогда об этом не задумывался. А если, скажем, покойник не любил галстуки, на него ведь все равно надевают галстук – нет ли в этом чего-то нонсенса?

СЕРГЕЙ. Все объясняется просто. Никогда традиции не соблюдаются так тщательно, как во время похорон. Люди, помогающие хозяевам устроить похороны, делаются очень аккуратными и предупредительными. Даже если хоронят самого отъявленного безбожника и трансвестита, ни за что не оденут его так, как он, возможно, желал…

КОНСТАНТИН. Вообще погребальные традиции очень живучи.

СЕРГЕЙ. Да, они мало меняются от столетия к столетию

В одной и той же местности. Я уверен: минуют десятки поколений, а земля будет по-прежнему удобряться телами умерших. Или, может быть, их пеплом, уже сейчас так делают. Но по большому счету всегда и везде одно и то же.

КОНСТАНТИН. Ну да, я читал о похоронных ритуалах в средневековой Италии.

СЕРГЕЙ (убежденно). Существенной разницы с днем сегодняшним нет?

КОНСТАНТИН (пожимая плечами). Нет, не нашел.

СЕРГЕЙ. Кстати, очень полезно посещать старые кладбища. Все отличие ведь в памятниках, не так ли?

КОНСТАНТИН. Да, гулять по таким иногда даже

интереснее, чем по современным.

СЕРГЕЙ. Нет, нет. Новые кладбища очень хороши. Просто посмотреть старые тоже полезно.

КОНСТАНТИН. Да, конечно. Особенно я привязан

К Смоленскому кладбищу в Петербурге, на Васильевском острове. Но то место дарит мне совсем другие ощущения.

СЕРГЕЙ. Насколько я помню, там похоронена одна известная женщина…

КОНСТАНТИН. Да, Ксения Блаженная. История давняя и необыкновенная. В честь этой женщины сооружена часовенка в глубине кладбища. Рядом с ней дядька в оборванной одежде кормит голубей и кошек. Обычно те получают от нищего хлебные крошки.

СЕРГЕЙ. Странно, но на кладбищах полно всякого зверья. Особенно кошек.

КОНСТАНТИН. О, на нашем кладбище полно котов. Они целыми днями кочуют от одной части кладбища к другой, играют среди могил, греются на солнышке…

СЕРГЕЙ. Славно, что ты заговорил о Питере. Это своеобразный город. Там часто пахнет человеческими останками. Всюду подозрительные лица, недоверие. Люди какие-то бледные. Метро там глубже, чем везде, и это неспроста. Говорят, Питер построен на человеческих костях. Оттого люди, живущие в нем, хмуры и меланхоличны. Всякий, кто поживет там достаточно долго, проникается этой атмосферой.

КОНСТАНТИН. Пожалуй, что так. Жить в этом городе постоянно ни к чему. Что касается меня, я люблю веселье… очень нехорошо, когда за этим весельем стоит нечто мрачное. Зловещее… Потому, если хочешь не думать ни о чем, думай непременно об этом. Так и родилось мое увлечение. Однажды, смотря по телевизору веселую передачу, я вдруг подумал: а ведь где-нибудь в десятке километров отсюда стоит веки вечные кладбище. Где-то, быть может, шум, веселье, полуночная вечеринка – там же всегда тихо. В любое время суток. Так я и начал интересоваться разной кладбищенской утварью.

СЕРГЕЙ. Да, я давно обратил внимание на твой энтузиазм.

КОНСТАНТИН. Кстати, Сергей… Ты знаешь, бывают еще такие… склепы. Я читал про них, но никогда не видел. Мне непонятно: в склепе гроб располагается всегда на подставке?

СЕРГЕЙ. На какой подставке?

КОНСТАНТИН. Ну, где-то ведь нужно ставить деревянный ящик. Ясно, что без подставки тут не обойтись…

СЕРГЕЙ. Не понимаю, о какой подставке ты говоришь.

КОНСТАНТИН (распаляясь). Что такое склеп? Это

маленькое помещение: внутри гроб с мертвецом.

СЕРГЕЙ. Нет-нет, склеп – это совсем другое. Склеп – это полость под землей, туда спускается лестница.

КОНСТАНТИН. Не знаю, может быть. Склепы, наверное, разные бывают. Меня, собственно, интересовало: тело так и остается в склепе, в гробу? Оно ведь разлагается, и…

Входит Ирина.

КОНСТАНТИН. … из-за запаха склеп вскоре окажется невозможным посещать.

ИРИНА. Привет.

СЕРГЕЙ. Налить тебе чаю? Сигарету? Присаживайся. (Помогает Ирине раздеться).

ИРИНА (садясь на диван рядом с Сергеем). Сигарету.

КОНСТАНТИН. Очень рад тебя видеть. Мы хорошо прогулялись в последний раз, я уже рассказал Сергею. Вообще, мы говорим сейчас о всевозможных кладбищах, черепах, похоронах – присоединяйся к нашей беседе.

ИРИНА. О, с удовольствием. Вы уже обсуждали, что пора бы переменить место для прогулок? Есть неплохие кладбища и в других районах города. Нет ничего приятнее на свете, чем гулять по кладбищу! Я бываю там каждый день, мне хорошо только там.

СЕРГЕЙ. Да, конечно. План мой прост: надо снять квартиру неподалеку от Третьего и Восьмого городского кладбища. Это чудесные места!

ИРИНА. Я предвкушаю наслаждение, которое получу от посещения тамошних могил. (Печально). Быть может, там похоронен кто-нибудь из моих друзей…

КОНСТАНТИН. Что ж, быть может. Вполне.

ИРИНА (задумчиво). Кстати, не известна ли вам судьба тела Н., покончившего с собой месяца два назад? Он выбросился из окна – наверняка вы помните тот случай. Так где он похоронен? Не на здешнем ли кладбище?

КОНСТАНТИН. Да, мы помним об этом…

СЕРГЕЙ. … но о судьбе тела нам ничего не известно!

ИРИНА. Позвольте, как же… Мы же все были на похоронах, и что, никто не помнит – где в конце концов зарыли гроб?

Долгое молчание.

КОНСТАНТИН. Может, послушать немного легкой эстрадной музыки?

СЕРГЕЙ. Нет, мне пора уходить. Возьму-ка я лопату. Где же она? (Встает, открывает шкаф).

КОНСТАНТИН (тоже встает и подает Ирине пальто). Тогда мы пойдем. Что-то меня клонит в сон… Больше не могу… Добраться бы до кровати. Устал чертовски.

СЕРГЕЙ Располагайся у меня, коли так.

КОНСТАНТИН. Сергей, мне страшно. Мне нужнопройтись по улице, развеяться.

Резкое затемнение.

Итак, у нас появились некоторые милые семейные привычки. По воскресеньям мы покупали бутылку нашего любимого «Белого Аиста». С ней вместе, прохладными октябрьскими днями, мы отправлялись на прогулку. Северная Принцесса была неплохой компанией для экскурсий по Троицкой Горке и на кладбище. Она всегда носила что-то строгое и черное, и мы выглядели эффектной парой. Наталья рассказывала о своей предыдущей дымной жизни. Вереница безумных переездов, вереница мальчиков, их сумасшествий и суицидов. Все они пытались по-своему разгадать ее. Кто она была такая, этот совершенно нереальный человек? Ее семья происходила откуда-то из Белоруссии. Глядя на ее белое тело, я мог подозревать и родственные связи с польской шляхтой. Не совсем дворянка, ее дворянство где-то потерялось. Она слегка сутулилась, а аристократов часто отличает осанка.

Ее единственной загадкой была совершенно замороженная сексуальность. Здесь сказалась непонятная тогда для меня травма, полученная ей в юности. Наталья, конечно, любила секс, но до сих пор занималась им слегка отстраненно и механически. По-своему это было прекрасно. Но мне долго не удавалось подобрать ключ к этой сладкой дырочке. И в конце концов это сыграло с ней весьма злую шутку.

В те дни я познакомился с другой Наташей и весьма увлекся. Опрятная, практичная, совершенно от мира сего девочка. Она, очевидно, была сильнее, живее и обаятельнее. По сравнению с Натальей это был просто чувственный ядерный взрыв. Тактический боеприпас, который не замедлил сработать.

Насколько может быть прекрасна женщина в девятнадцать лет, настолько была прекрасна новая Наташа.

Рыжая и зеленоглазая Куракина возникла на моем мысленном горизонте как внезапная рысиха, но, впрочем, некоторые сравнивали ее с тигренком. Незлая, приятно пахнущая, щедрая на любовные игры, персональный комфорт и яблоки под подушкой.

В результате случилось донельзя танцевальное настроение. Причем, как ни странно, поздней осенью, в ноябре. Несчастная Наталья! Но что я мог поделать с собой, когда кругом одни красавицы!

Стройная и эффектная девочка с кафедры полимеров (просрали все полимеры!) заставляла волноваться пространство вокруг. Заставляла волноваться свое серебристое короткое платье по моде шестидесятых. Заставляла волноваться меня. И даже неживые предметы. Ведь все в мире имеет крошечную долю, пусть и едва-едва тлеющего, сознания.

И естественно, когда мы познакомились, все мои друзья сразу в нее повлюблялись. Хотя каждый из них знал о нашем стремительном и бурном романе.

Девчонок следовало как-то различать. Кто-то из друзей (вроде это был Юра Семен) придумал назвать их Наталья и Наташа, так я их и называю сейчас. Тем более сама Наталья терпеть свое имя не могла и ненавидела, когда я называл ее Наташей. А Наташа была АШАТАН, настоящий чертяка-шайтан. Имена важнее. Фамилии в известной степени анонимны. Все фамилии давно перемешались, а по именам еще как-то можно гадать о человеке. Скажем, у меня всегда были хорошие отношения с Владимирами. И никогда не было врага с таким именем. И любимого дядьку звали Владимир. А ко всему, Куракина была еще и из города Владимира.

Думаю, она имела какое то отношение к тем известным князьям, по отцовской линии. По крайней мере, ее отец был похож на некоторые их фамильные портреты. Ее белые плечи выдавали это стопроцентно. Кстати, могла и уебать. Но это случилось с нами позднее…

Наташа жила в крошечной комнатке в общежитии физфака, рядом с моим приятелем Юговым. То есть была под присмотром. Но она страшно завидовала моему скромному, но обособленному жилищу неподалеку в деревне. А я не терял возможности однажды ее туда затащить.

Вы правы, это было не совсем честно по отношению к Наталье. Но она и так быстро почувствовала, что тучи сгущаются. Да и Дроздов мне как-то говорит:

– Конечно, Наталью ты проебал. В том, что с ней случилось, твоя вина. Ее надо бы сейчас отправить к маме. Ты видишь, она совершенно безумна, а мама ей мозги вправит. Алекс, mother should know!

На том и порешили. Мы купили Наталье билет на поезд в Абакан. Чтобы уехала подальше от «великой княгини». Наша дальнейшая совместная жизнь была невозможна.

У Натальи было странное обыкновение всегда ходить по дому на каблуках. Даже в нашей деревенской квартирке на втором этаже. Понятно, что это сильно беспокоило Нину Ивановну внизу. В общем, как-то все не срасталось.

Последней каплей было то, что я все-таки затащил сюда Куракину (Наталья, женушка, была в это время на своих курсах). В Наташином рюкзачке была бутылка отличного сухого красного вина. Поэтому мы весьма душевно пообщались и затем страстно целовались на темном деревенском чердаке. Нечаянно я порвал ее прелестную кроличью шубку. От этих поцелуев порой я буквально терял сознание. Насколько я могу судить, ощущения Наташи были сходны. Втрескались, в общем.

Такая история. Но у нее было неожиданное продолжение. Как в классике, Наташа обронила тогда в моей комнате платок. Допускаю, что это была уловка, предназначенная совершенно угробить наши отношения с Натальей. И правда, когда Наталья вернулась из Питера, платок был сразу обнаружен. Я вообще его не заметил. Видимо, у девочек свои места, чтобы пожелать друг другу удачи.

– Что это? – С крошечной белой тряпочкой в руке, побледневшая Наталья застыла посреди комнаты. Затем ушла горевать на кухню, так как я не нашелся, что ответить, и растерялся. Дальнейшие выяснения были бессмысленны. Приближался день ее отъезда. Мы решили, что пока она все же останется у меня. Было ясно, что мы еще попробуем потрахаться.

В ночь перед отъездом произошла ее успешная дефлорация. Утром я провожал Наталью на Московский вокзал. Перспективы ее возвращения в Питер были туманны…

Узнав о состоявшемся отъезде моей любовницы, Наташа заметно оживилась и пустила в ход все свое обаяние и практичность. Она со вкусом красилась. Завела себе дорогую сумочку и недешевые туфли. В разговорах не забывала намекнуть, что в восемнадцать едва избежала модельной карьеры. Она принялась подчеркнуто тщательно одеваться.

В ту пору еще пользовались успехом различные платьица натуральных тканей, легкие блузки и короткие узкие юбки. Принарядившись, девочки готовили на факультетских праздниках салатики, так, как их учили родители еще при Советах.

Сейчас она работала секретаршей в каком-то офисе Питере. Мне было приятно наблюдать, как она по утрам надевает свою белую ситцевую блузку в мелкий черный горошек. У меня любовь к таким рубашечкам.

Приняв свой офисный вид, она укатывала на электричке в Питер. Я, кстати, слегка ревновал, подозревая, что Наташа завела себе в Питере любовника. Это был мифический виртуальный молодой майор ФСБ (а дедушка у нее был, кстати, кагэбист). Слухи о возможных любовниках на пустом месте не возникают. И такое поведение можно было бы понять. В социальном плане я был по сравнению с Наташей полный отстой. И хотя наша группа играла по клубам уже около двух лет, денег не предвиделось. Только репетиции, репетиции, репетиции. Ради чего? В клубах тогда совсем не платили. Максимум, что мы получали за выступления, был ящик пива в «Там-Таме» у Гаккеля. Благо, мне из Костомукши подкидывали фамильных денежек. В те годы я оставил университет и законсервировал свою научную карьеру в академическом отпуске.

Впрочем, Наташины пропадания вне Петергофа быстро закончились. Нам было весело вместе. Наташа, днем аккуратная белокожая секретарша, вечером становилась настоящим панком. Ей казалось забавным жить так, новая парочка всем запоминалась, и в ПУНКе нас полюбили.

После кутежей с друзьями в студенческих кафешках мы брали немного спиртного и удалялись в Темяшкино. Там я читал ей вслух свой дневник, а затем любовался ее обнаженными ключицами (она называла их «косточками»: «Поцелуй меня в косточку») в лунном свете. Нина Ивановна, пожилая, видавшая виды анархистка, ничего не имела против, ну и, в принципе, мы вели себя аккуратно. Наташа стала постоянной моей гостьей.

С моей легкой руки, обитать в Темяшкино различным околоПУНКовским персонажам стало новой модой. Вскоре неподалеку от меня поселился Дроздов со своей подругой. Впоследствии где-то неподалеку освоили один из деревенских чердаков приезжие панки с Украины, название их группы было «Кэр-Пэр-Вэлл». Они появились в ПУНКе летом 95-го года, и мы с удовольствием пристроили их на нашу репетиционную базу. И даже поделились своим вечно ускоряющимся, выпендрежным барабанщиком. Эти ребята были вполне уверены, что через полгода будут знамениты. Мы, как тертые калачи, уже познакомились со всеми прелестями русского шоу-бизнеса и знали, что жизнь обойдется с ними по-другому. Так и вышло: полная нищета, зима в деревне на чердаке около электрической плитки, решительное отсутствие продюсера. А музыка, между тем, у них была неплохая.

Кстати, «Кэр-Пэр-Вэлл» были прекрасно знакомы с Натальей, они приехали в ПУНК практически одновременно. (Кого только туда не приносило!) Присутствие блондинистой Натальи и ее стройных ножек прекрасно действовало на творчество. И вскоре они так же, как и мы, вовсю зажигали в «Там-Таме».

Естественно, мы все очень дружили. Наша музыка несла социальный протест, и это немало сближало. Я больше общался с их светловолосым гитаристом Костей Ширяевым. Костя слегка напоминал Брайана Джонса из Sex Pistols. Я всегда ладил с панками и эту музыку слушал. Да и мы с Дроздовым играли что-то похожее, но с элементами модного тогда брит-попа, а то и вовсе непонятную психоделию.

И хотя я дружил в основном с Костиком, все «Кэр-Пэр-Вэлл» были симпатичные ребята. Тексты у них писал Дима Бунтиков, как выяснилось впоследствии, вполне серьезный поэт. Жаль, у него был не совсем эстрадный вокал, если такое вообще можно назвать вокалом. Ржавый, скрипучий голос, идущий не то чтобы мимо, но как-то сквозь ноты. Ну и, конечно, басист медиатором Юра Банишев, это вообще отдельная история.

Все они прекрасно относились к Наталье (и это был совсем коммунизм), но полюбили и Наташу, которая уже была сплошной капитализм. Если не его оскал, то мелодичное мурлыканье. У нас с Наташей постоянно пропадал Ширяев. Мы не особо парились по поводу своего вечернего досуга, если не было репетиций. В ту осень в продаже появилась непаленая водочка в небольших жестяных банках. Присутствовали и разные коварные злаки. Больше всего долбили мы с Юрой Семеном и любили при этом слушать какую-нибудь расовую черную музыку.

Наташа тоже покуривала, чем заслужила всеобщее уважение. В самом деле никто, никогда не умирал от марихуаны. Подумайте сами. Люди умирают от водки, сигарет, неправильного питания, которое незаметно накапливает изъяны в человеческом организме и умножает мировую поебень. Умирают от несчастной любви, войн и смертной казни. От передозировок, наконец. А от марихуаны не умирают никогда. Это святая правда, так необходимая людям. Тому даже существует некоторое медицинское подтверждение. Я согласен, слегка тупеешь, если употребляешь в большом количестве. Но это далеко не единственный источник тупизны. С этим в России вряд ли бывают проблемы. Не будь я садово-парковая рысь.

Мы даже как-то попробовали с Наташей поебаться под марихуаной. Но ведь травка сама по себе женщина особая и с характером. Кончилось тем, что мы, абсолютно голые, хотя и слегка возбужденные, лишь обхихикались.

Веселая тогда выдалась зима.

ГЛАВА 2 Перемотать назад, пауза

В этих строчках присутствовали мрачные мотивы. Но то была мрачная атмосфера девяностых, город переживал не лучшие свои времена. Всюду ощущалась атмосфера гниения. Резким и внезапным контрастом ко всему была музыка. В университете образовалась группа со странным названием «Люблю Федерико». Началось все с безумных вечеринок под «Pixies» и недорогое, но качественное бухло. Это был божественный голландский спирт «Royal», или бархатистый «Сердолик Тавриды», который стоил, в общем-то, копейки. Еще совсем недавно не было ничего, кроме «Вазисубани» и «Алазанской долины», недорогих вин, распространенных в Питере еще при Советах.

Присутствовали марихуана и безумные сексуальные оргии, но это быстро выветрилось. Лет в восемнадцать я в первый раз взял в руки бас-гитару и познакомился с Дроздовым, студентом-распиздяем с физфака. Этот факультет отличался особенным раздолбайством и нехилой страстью к различным жизненным радостям. Запомнилась, например, вечеринка дня рождения Югова, который со мной вместе приехал учиться в Питер из Костомукши. Был куплен ящик портвейна, ящик пива и ящик водки. На каждого участника и вышло по одной бутылке каждого из этих достойных напитков. Ну и, конечно, закуска – по апельсину на брата. «Не то у Поленьки». Компания заперлась в общажной бытовке, и наступил момент, когда никто не запомнил ничего из того, что там происходило. Расходились по всем четырнадцати этажам на четвереньках. Понятно, что должным образом украсили все лестницы.

На следующий день мы вместе с Дроздовым сходили в профком и быстро решили вопрос о помещении для репетиций. Это оказалась совершенно роскошная аудитория с теплой ламповой аппаратурой. (Другой, впрочем, тогда и не было). Вроде как студенческий оркестрик. Такой зал нам полагался совершенно бесплатно, от щедрот ушедшего в небытие СССР. Вскоре мы нашли и барабанщика. В ПУНКе тогда репетировала группа «Урал», это были ребята постарше, местные разнорабочие и плотники. И у них была студия. Туда и ходил записываться Дроздов, который уже сочинил несколько гитарных хитов. На этой студии мы и познакомились со Зверевым, нашим будущим барабанщиком. (Зверев, как и я, учился на матмехе). Итак, Дроздов был из Луги, в принципе, питерский. Я из Карелии. А породистый Зверев приехал из Архангельской области. Реальный российский бэнд.

Мы сначала играли только свое: мелодии сочиняли с Дроздовым, вместе и по отдельности, этакий поп-диско-панк-арт-хаус-психодел-глэм. Работа в коллективе быстро наладилась. 7 апреля, через два года после наших первых акустических посиделок, состоялся первый концерт. Считаю, что это и был день рождения группы. Мы сыграли на традиционном весеннем физфаковском сходняке. На этом концерте у нас резко расширился состав. Помимо традиционной тройки «ударные-гитара-бас» появились духовые и скрипки. Для этого на факультетах нашлись несколько вполне профессиональных музыкантов.

Казалось бы, с чего такой шухер. Я только потом узнал, что это оказался день рождения российского интернета. То есть того, что обзначается в адресах как .ru . Это серьезная вещь. Видно, студенты чувствовали это подсознательно. Но времена были совсем дикие. Я, например, про интернет вообще ничего не знал. Хотя еще в школе писал какие-то программы.

На этот вечер приехала группа из ладожского поселка Морозовка. Если кто-то не знает, это совсем рядом с крепостью Орешек, устье Невы. Некогда там находилось крупное оборонное предприятие. Теперь царили безденежье, запустение и депрессия. И песни были соответствующие.

С водкой мы вчера подрались

Объявили ей войну

Проиграли и сломались

И забыли, что к чему

У нас было проще: «Ира моется в душе, я люблю ее уши». остальными текстами сложнее, но это отдельная история.

«Мэри Джейн» (а так назывались наши новые друзья) славились тем, что перед каждой репетицией выпивали на троих бутылку водки. И вообще они были повзрослее и поматерее. Бас-гитаристка Инка Лишенкевич вообще оказалась из музыкальной семьи. И все это казалось нам крутым. Играли они что-то вроде «Ноля» и тех же «Pixies». Мы тоже им понравились, я потом я с удовольствием гонял шары с их гитаристом Лешей Коксом – в нашем репзале был почему-то и бильярд.

Мы сошлись на том, что совершенно не принимали типичный для того времени русский рок. Это течение больше напоминало КСП и к настоящему року, в общем-то, не имело отношения. А мы играли в веселом духе танцевальных площадок. Правда, вскоре пришли другие танцы…

При таком отношении к проверенному мейнстриму вовсе не светили концертные площадки и стадионы. В России всегда предпочитали рубить капусту надежными, гарантированными методами. И английский у публики был не очень в почете. Мы могли поехать за границу, но тогда туда еще не совсем «пускали». Да и где взять денег на такую поездку. Ни одного, блядь, вменяемого продюсера. Встреть мы такого же веселого и слегка рискового человека, повернулось бы по-другому. Но такие здесь, похоже, не обитали. А если и обитали, то давно спились – социум давит. Ситуация безвыходная.

Тем не менее, нас приободрил первый концерт и определенный успех. Решили не комплексовать и ехать набирать концертный опыт.

То есть ездить в Питер. Тут была некоторая трудность. Петергоф – довольно отдаленный пригород Петербурга, и большую часть дороги занимала поездка на электричке. А возвращались чуть ли не за полночь. Но мест, где мы могли выступать, было не так много, приходилось ездить.

Первым был джазовый клуб «Окошки». Джазисты отнеслись к нам настороженно. У меня тогда даже не было собственного баса! На сцене в клубе лежал огромный «Фендер». Стройная высокая темноволосая девушка в серенькой юбке милостливо разрешила им воспользоваться. (Чуть позже та самая джазистка продала мне за 100 долларов «Диамант», неплохую европейскую басуху, на такой же играла Инка). Мы начали долбасить свои хиты. В середине концерта, к своему ужасу я обнаружил, что отстаю от всех ровно на половину такта. Думаю, мы рассмешили всех в курилке.

Это было характерно для маленьких площадок тех времен. Ты не слышал себя, не слышал других, и инструменты сливались в теплую ламповую кашу. Звук баса в «Окошках» приходил откуда-то из глубины зала, отражаясь от стен. Все-таки скорость звука меньше, чем скорость света.

Отстраивание звука в «Там-Таме» было отдельной, длительной манипуляцией, но и она не всегда помогала. Первый раз в «Там-Таме» мы с треском провалились – народ уходил из зала пить пиво. Зато следующий концерт, уже под осень, даже засняло немецкое телевидение. Наверное, пленка до сих пор валяется где-то в архивах. Концерт оказался потрясным – за лето мы сочинили кучу новых песен, и, без ложной скромности, я попробовал встать к микрофонной стойке.

Постоянные репетиции дали первые плоды, и это был успех. Куража добавляла наша труба, с трубой мало кто играл. Мы запомнились, и «Люблю Федерико» стала одной из лучших групп «Там-Тама».

Это был совершенно панковский клуб. Нас приютили там потому, что владелец клуба, бывший виолончелист «Аквариума», также не принимал традиционный русский рок. Но публика там встречалась порой отмороженная. Были нередки драки и налеты ОМОНа. Вламывались, как правило, с черного хода, через комнатку для музыкантов. Ставили к стенке и искали наркотики. «А в контрабасе что?» – спрашивали меня. Нет, они бы не нашли, так как я клал траву прямо в корпус гитары и все завинчивал.

У Гаккеля были свои трудности, и мы не хотели их добавлять. На него и так постоянно наезжали бандиты. Любой порядочный человек был вынужден искусно маневрировать между милицией и криминалом.

На тот момент это был единственный клуб западного образца. Здесь даже мыли туалет… Хотя там часто пахло марихуаной, и нередки были растаманские вечеринки, мы и сами иногда играли что-то вроде регги. Стены зала были хитро расписаны светящейся краской по черному фону. И обстановка была скудная, но очень творческая.

Осенью мы записались, и нас первый раз поставили на радио. Затем возникла некоторая пауза. Я продолжил свои занятия литературой. Это были в основном рассказы и сказки, и я сел составлять новый, уже третий сборник.

Денег ни от этого занятия, ни от занятий музыкой никак не предвиделось. «Люблю Федерико» следовало найти хотя бы директора. И он, – точнее, она, – не замедлила появиться.

ВИВАЛЬДИ

– Давно, давно хотел я навестить свою двоюродную сестру, Анастасию. Бывает так, что двум близким людям просто необходимо встретиться после долгого перерыва.

– Вы не виделись до этого четыре месяца, я знаю, она очень по тебе скучала…

– Я стосковался по Насте, если не сказать больше. Так хотелось прижать ее к себе, нежную, хрупкую, беззащитную.

– Ты прав, прав, ты же очень любишь ее.

– Я не видел ее год, или два, сам не знаю, как это получилось.

– Она так скромна, она само достоинство и женственность, ты всегда ценил ее.

– Мне было страшно неловко, что я не давал ей ничего знать о себе такое долгое время.

– Впрочем, ты догадывался: она перенесет разлуку спокойно.

– Но вот настали трудные времена, я не знал, как отделаться от всевозможных навязчивых образов и воспоминаний.

– Я видел, что что-то мучит тебя, друг, но ничем не мог помочь. Спал ты очень плохо и много разговаривал во сне.

– Я потерял душевное равновесие, и мне нужно было только одно – увидеть мою Настю, ненаглядную Настю.

– Утром, просыпаясь, ты чувствовал неимоверную усталость.

– И дни не особенно отличались друг от друга, беспросветные и тяжелые. Я угасал, и мне не могли помочь ни друзья, ни врачи, ни алкоголь.

– Только Настя, ведь верно?

– Я понял: единственное, что спасет меня – это свидание с моей сестренкой. Ее общество не раз позволяло мне восстановить душевный покой.

– Помнишь, получилось даже так, что она пригласила тебя сама.

– Надо ли говорить, как я обрадовался, когда Настя позвонила мне. Был первый час ночи. Она как будто почувствовала беду, надвигающуюся на меня.

– Я встретил тебя на улице: ты мчался, не обращая внимания на дождь, хлеставший по лицу, на страшное ненастье, царящее вокруг.

– Да, я быстро оделся и помчался к ней. Кругом было сплошное ненастье, но Настя ждала меня, нежная, хрупкая, беззащитная. Не помню даже, как я добрался до ее дома.

– Я встретил тебя в подъезде – ты буквально взлетел на пятый этаж, к луне, к звездам.

– Дверь в ее квартиру оказалась приоткрытой. Я осторожно постучал и услышал радостное: «Войдите!»

– С твоего лба падали на коврик капли. Ботинки пускали пузыри.

– Я сильно вымок, но я уже пришел.

– Быть может, ты вошел и быстро закрыл дверь изнутри на замок, как будто опасность преследовала тебя по пятам?

– Быть может. Навстречу мне выбежала Настя.

– Быть может, она еще была в расстегнутом пальто, как будто только что откуда-то вернулась?

– Быть может. Она скинула его на пол, бросилась мне на шею и расцеловала.

– Сказала тебе: «Здравствуй, где же ты был все это время?»

– Да, и я ответил: «Привет! Привет, Настя!» – и тоже поцеловал ее. « Давно не виделись». – « Как славно, что ты уже пришел. Ну, рассказывай, как твои дела».

– Ты ответил, что отлично, вот только устал немного.

– Комнату заливал мягкий неяркий свет. Мне всегда безумно нравилось, как Настя обставляет свою комнату.

– Соломенные абажуры, незамысловатые ткани, обои в цветочек, длинные Настины волосы – все это сводило тебя с ума, когда ты приходил к ней.

– Еще бы, красота такая! Я увидел, что в комнате ничего не изменилось. Только на столе появилась фотография в лакированной рамке. «Кто это?» – спросил я. «Мой дедушка, – ответила она. – То есть … наш дедушка». «Вот как». Я надел тапочки и с ногами залез в кресло-качалку. Мне вдруг стало невыразимо уютно.

– Ну, а дальше? Дальше?

– На Насте было легкое черное платье с поясом из той же материи, завязанным узелком сзади. Наверно, это одно из лучших ее платьев, сказал я ей об этом, и она улыбнулась. А зрелище действительно было приятным. Я всегда гордился своей сестрой, как она одевается, и не любил тех, кто не понимал ее вкуса.

– И что? Что с того?

– Настя выглядела великолепно и в то же время как-то сдержанно, хотя мне могло и показаться. В общем-то, это была та же самая Настя, которую я знал раньше: плавная и невозмутимая.

– Ладно, а потом, что потом? Надо думать, вы поболтали немного.

– Да, мы немного поболтали. О своих несчастьях не хотелось вспоминать.

– До того кто-то сказал тебе, что Настя устроилась куда-то на другую работу.

– «Что ж так? – поинтересовался я. – Снова хочется работать?» А она смеется. «Пойми, – говорит, – я хочу стать серьезнее. Стать положительной. Иначе я опять начала бы пьянствовать. Так было однажды: мои папа и мама очень испугались. Что случилось? Что стряслось? А ничего – их девочка опять потянулась к бутылке». «Рад за тебя, – отозвался я. – Такие люди, как ты, пьяницами не становятся. Они становятся алкоголиками». «Точно, – ответила она, снова засмеявшись. – Иногда так трудно бывает остановиться. Ладно, лучше расскажи, чем занимаешься. Как съездил тогда в Гатчину?» «В Гатчину? – удивился я ей вдогонку. – В какую Гатчину?» Настя была уже на кухне.

– И она разбила любимую чашку Зверева, не так ли?

– Я услышал звон оттуда, вылез из кресла и приплыл на кухню. Настя стояла там, прижав ладони к щекам. «Черт! – сказала она. – Это любимая чашка Зверева, как жалко».

– А ты не знаешь, кто такой Зверев, не так ли, друг?

– Кто такой Зверев, я не знал и не знаю. Какой-нибудь ее дружок.

– И ты помог ей собрать осколки…

– «Осторожно, не порежься, – сказала она. – Вот и все. Ладно, чего расстраиваться. Я приготовлю чай, а ты поставь какую-нибудь музыку».

– Какой прекрасный вечер, подумал ты.

– Я всегда гордился своим умением выбирать подходящую к случаю музыку. Я достал из шкафа пластинку: «Времена года» Вивальди.

– В комнате тихо зазвучала музыка. Ты уселся в кресло и закачался в нем.

– Настя принесла чай на подносе. Я снова залюбовался ею… Она когда-то много поила меня чаем. Добавляла туда какую-то травку. Отличный напиток, я поглощал его стаканами, он прибавляет мне энергии.

– А помнишь, как плохо было у Зверева? Чай кипятили в ржавом чайнике, и вода всегда была со странным привкусом. Мы вежливо спрашивали: у вас, наверное, чай с медом? (Хотя ты обо всем догадывался, тебя в таких делах не проведешь). «Нет, – следовал растерянный ответ. – Я ничего туда не добавлял». Ясно, что привкус был от сахара пополам со ржавчиной. Хуже не придумаешь. Ведь чай – это основа гостеприимства.

– Да, люди вроде Зверева предпочитают жить в экстремальных условиях, которые сами себе создают. Это оборачивается скверно. Но мы отвлеклись.

– И что же дальше? Ты поставил музыку, друг.

– «Давай послушаем музыку», – сказал я, и она выключила свет, не говоря мне больше ни слова.

– Ты слышал эту музыку давно, очень давно.

– Папа, когда я был еще маленький, много слушал Вивальди. Он у кого-то переписал пластинку на пленку – проигрывателя у нас не было – и включал по вечерам. Была зима.

– Ты уверен?

– Да, была зима и какой-то траур. Мама читала в углу книжку, папа чинил обувь на кухне. Вивальди навевал на меня тоску, и я шел гулять. Только потом я понял, что эта тоска может быть сладостной, дать спокойствие, которого иногда так не хватает. На улице хлопьями падал снег, небо вечером было совсем не темное, облака освещались светом огромного города. Дома играл Вивальди.

– И вы с Настей послушали потом еще одну пластинку.

– Да, только Вивальди.

– И ты мирно задремал в кресле, как в материнском чреве?

– Мои глаза привыкли к темноте, и я увидел, как Настя вытянулась на диване.

– Быть может, ты почувствовал спокойствие? Умиротворенность?

– Быть может. Быть может.

– Но ты ведь – и я тебе в этом помог – придумал эту историю с Настей, ты все, все, все придумал. Ты не видел ее, и никогда не увидишь.

– Неправда. Уже все равно: я ее вижу, вот она, стоит рядом, моя сестренка.

– И что она говорит?

– Что все это неправда. Неправда.

Итак, это была моя давняя любовь Настя. Я втрескался в нее еще на первом курсе. И по ней сходил с ума весь матмех. Стоило этой зеленоглазой блондинке из Перми появиться в местной кофейне, вокруг начинали виться стайки поклонников. «У меня самые лучшие ножки в Петергофе», – говорила она. И была, пожалуй, недалека от истины.

Правда, училась она не очень, и к математике имела отдаленное отношение. Тут ничего странного нет, часто сюда поступали, чтобы найти себе приличного супруга. При Советах существовал определенный культ матана, и это считалось престижным.

Выходит, Настя, в своем красном вязаном мини-платье или коротком желтом костюмчике, распространяла вокруг эти флюиды, что довольно сильно действовало на парней. И вряд ли сомневалась в своем будущем успехе.

Кругом кипела жизнь, у кофейни кучковались преферансисты, студенты занимали очередь к древнему суперкомпьютеру «Альфа», приносили откуда-то из подвала распечатки программ.

Но общались («общаться» было ее любимое слово) мы не только там, хотя на факультете мы встречались больше случайно. В общежитии наши комнатки располагались на соседних этажах. Правда, существовало труднопреодолимое препятствие в виде двух соседок. Поэтому я, как правило, приходил к ней ночью, чтобы почитать на ночь сказочку и заварить кофейку. Порой мы сидели до утра. Я волновался, поскольку был неопытен. Так и тискались до рассвета, но ощущения это приносило волшебные, что и было настоящей сказкой. В ту пору ей тоже было девятнадцать! Она показала свои девичьи фотографии. На одной из них шестнадцатилетняя, безумно сладкая и, видимо, девственная Настенька в белом коротком платьице обнимала березку. Ее матушка души в ней не чаяла, сама шила ей очередной наряд и одевала, как куколку. Естественно, сейчас было трудно не поддаться на это обаяние.

То есть у нас все было хорошо, но мы так тогда и не потрахались. Да и достаточно мне было видеть эти белоснежные груди и гладить эти слегка пухленькие ножки. Я в достаточной степени проникался ее очарованием, и едва ли мне требовалось большее.

Затем мы расстались, у нас возникла размолвка – на долгие три года. Я по-прежнему любил ее и за ней в ПУНКе издалека за ней наблюдал. Знал, что она уже вышла замуж и родила ребенка. Если у женщины включается такая программа,

ее уже ничем не остановить. Но я почему-то всегда был уверен, что у нас будет все хорошо, дети меня не волновали абсолютно. И я не ошибся.

В ту осень, когда мы начали активно заниматься музыкальными делами, я написал в толстой тетрадке вещь под названием «Лесной Человек» и собирался перепечатать ее на машинке. Настя, с которой мы встретились как-то в кафе, подсказала лучшее решение.

– Приходи к нам, – предложила она. – Садись за компьютер. У нас отличный редактор и принтер.

Так я познакомился с ее мужем. Должен сказать, впечатления он особого не произвел. Но был у него ощутимый плюс, для женщин особо важный и ценный – из последних сил тянуть в дом трудовую копеечку. Вещь, весьма необходимая для продолжения рода, не так ли? Какого бы то ни было рода.

Это был такой же худой, как я, паренек Митя. Мы, в общем-то, поладили с ним. Как оказалось, он был слегка голубоватый и я ему понравился. И, он тоже слушал рок, правда, тот самый ненавистный русский рок. Но Настя увлеклась новой музыкой, называла всех «федериками» и стала нашей фанаткой. Съездила на несколько концертов. Потом вызвалась быть нашим директором. Митя не возражал, так как у него был свободный график и он мог сидеть с их дочуркой.

Тем временем я допечатал свой сборник, сохранил эти файлы, и Настя взялась за дело.

Мы записали по нескольку наших песен на кассеты и стали их развозить по разным местам. Она в самом деле полюбила группу. Особенно ей нравился породистый Леша Зверев. Вроде бы фотографировала нас, но не знаю, где теперь эти фотографии. Потерялись в том листопаде?

Ни для кого уже не было секретом, что мы стали любовниками. Ни для кого, кроме Мити! Супруг всегда узнает последним. Встречаться прямо у них дома было тягостно, да и дочка все бегала рядом. Это было не совсем «але».

Посему, мы начали ездить в Питер, отвозить кассеты, я ее сопровождал. Анастасия была очаровательна в своей короткой шубке и клетчатой длинной юбке. Все директора на нее западали, впрочем, я внимательно за этим следил, неприметный, странный молодой человек в папином плащике.

Все это было прекрасным поводом побыть вдвоем. Мы показывали людям нашу музыку и ждали развития событий.

В пору такого ожидания, чтобы мы не скучали, Настенька устроила нам закрытый концерт на телефонной станции. Дело в том, что станция располагалась в том же ПУНКе и эти телефонисты были ее знакомыми. Естественно, станция обслуживала городские номера, мобильных не было в помине. И представляла собой кучу реле, ячеек и проводов. В этом хаосе как-то нашлось место для репетиционной точки. Телефонисты увлекались музыкой, у них тоже была группа, хобби для времени, свободного от работы. И нас они вроде видели на сцене нашего ДК. Поэтому пригласили нас туда поиграть в какие-то предновогодние дни.

Вышел настоящий психоделический трип-хоп, играть в такой обстановке. Телефонисты притащили туда кучу аппаратуры. И слышно все было прекрасно. Кстати, они и нам попели свои песенки. Что стало полным разрывом любого шаблона. Но они казались ребятами скромными и нигде выступать не рвались. А все песни были либо про телефонную связь (в романтическом ключе), либо фэнтезийный бред о неких ночных похождениях – с вампирами, оборотнями и прочими демонами. Но было забавно. Если бы они записали свой компакт, то смогли бы его продать. Но ни до, ни после нашей встречи в декабре я о них не слышал. Разве что пару раз встретили с Дроздовым кого-то из них в кафе.

Тем временем постепенно выяснялось, что, несмотря на чары Настеньки, директора более солидных клубов не горят желанием вписывать нас в свои программы. Полагаю, что их пугала наша проблема с текстами. Собственно, никакой проблемы не было. Дроздов просто пел тарабарщину, бессмысленный набор английских слов. Так услышанное в детстве на пластинке, бывает, перепеваешь на свой манер. Вообще-то мы знали английский и могли бы писать тексты. Но мы были офигенно довольны своей музыкой, она и правда была неплоха. Над текстами париться не хотелось. И, как было уже сказано, в этой стране английский на эстраде был не в почете. А русских песен у нас было раз-два и обчелся. Ира моется в душе, в общем.

Впрочем, нет, мы иногда пытались сделать что-то с понятными словами. Но получалось совсем авангардно. Нам нравился альбом Velvet Underground, где монотонный голос Лу Рида читает под музыку группы отрывки из бульварного романа.

И мы с Дроздовым придумали, как продолжить традицию. У нас была неплохая монотонная инструменталка, где могли подыграть и кларнет, и труба. Единообразная партия ритм-секции оставляла полный простор для любых инструментов. Под весь этот аккомпанемент Дроздов произносил следующий текст, который ему пришлось целиком выучить наизусть:

«…Я была обыкновенной блондинкой с длинными волосами, имевшими сзади вид лисьего хвоста, и смешными веснушками на носу; как и многие, я мечтала о любви, которая закружит в пьянящем танце и увлечет подобно веселящему газу. Но она все не приходила».

«Тем летом я гостила у родственников на даче. Как-то, загорая на берегу реки у Синего Камня (на самом деле это был обыкновенный, ничем не примечательный обломок скалы), я услышала крики со стороны реки. По реке плыл плот, а на нем, смешно размахивая руками, прыгал человек. Мне показалось, что ему нужна помощь».

«Помедлив, я бросилась в реку и сразу же ушла под воду: мне мешал купальник. С трудом освободившись от него, я поплыла к плоту, не подозревая, что плыву навстречу своей первой настоящей любви. Да, в самом деле, я никого так раньше не любила. Я была немножко влюблена в учителя в гимназии, но основным в том романе был, конечно же, секс».

«– Сударыня, прошу вас на корабль».

«Сильные загорелые руки, синие смеющиеся глаза, настоящий обнаженный торс… Именно такой мне снился не раз, и я влюбилась в него с первого взгляда».

«– Приглашаю вас в кругосветное путешествие, вы не возражаете?»

«Господи, разве я могла возражать?! Мы вели разговор ни

О чем и плыли в никуда. Летнее солнце полыхало над нашими головами, и я очень боялась, что он заметит, как меняется мое лицо. Наша болтовня не прекращалась, но вдруг он нежно поправил мне волосы и сказал:

– Меня зовут Сережа, а ты, наверное, Ромашка, такая ты белая, тонкая, просто чудо».

«Я рассмеялась:

– Не Ромашка, а Наташка, вот как зовут меня на самом деле!

Стало легко и весело, и я с удивлением обнаружила в себе прежнее хорошее настроение. Он зарылся носом в мои волосы, еле слышно повторяя:

– О, волосы! Просто не могу без них.

Он позабавил меня этим, и мы отлично провели вместе еще два часа».

«Вскоре мы увидели моторную лодку, которая отвезла нас в дачный поселок. Прощаясь на причале, Сережа сказал:

– До завтра, Наташка-Ромашка, я жду тебя в двенадцать у Синего Камня.

Это был тот самый камень, где я загорала! Ноги мои подкосились от счастья».

«Остаток дня тянулся томительно долго. Наступила ночь, но спокойно уснуть я не смогла. До самого утра я носилась по волнам недавних воспоминаний. Есть некоторые места, которые имели большое значение в моей жизни. Например, это Псков, где я училась в педагогическом, а это, понятно, еще то заведение».

«Я так увлеклась, что не заметила наступления утра, а открыв глаза, услышала:

– Сударыня, вы слишком долго спите… Я же ожидаю вас с самого рассвета.

И он протянул мне букет полевых цветов, ромашек, еще мокрых от росы. «Как ты нашел меня?» – спросила я. «По твоим следам», – и уже серьезно:

– Я не мог уснуть, извини, что потревожил тебя так рано. И мы побежали к реке».

«Или нет. Все было не так. После трех часов беспокойного сна я поднялась с постели и, сидя на веранде в домашнем халате, позавтракала нежными крекерами и кофеем. Есть оказалось совершенно невозможно, да и как можно глотать еду, когда у тебя в желудке тугой комок нервов. Я очень волновалась перед второй встречей с моим единственным. Около одиннадцати я надела легкое платье и лиловые чулки и слегка подкрасилась.

Я увидела в окне Его, стоящего возле калитки с велосипедом. Он тоже заметил меня и сказал, лукаво прищурившись:

– Сударыня, поедемте к реке».

«Я вышла из дому, повесила на дверь висячий замок и, подойдя к Сереже, обняла Его. Он невольно отпустил велосипед, тот брякнулся на дорогу, и на глазах изумленных соседей мы долго-долго целовались взасос».

«Он посадил меня на раму велосипеда, и мы поехали к Синему Камню. Там мы долго плавали, потом загорали, лежа на песке. Закрыв глаза, я снова почувствовала прикосновение Его нежных губ. Горячая волна страха и счастья затопила меня всю. И это было то, чего я раньше не испытывала…»

«Мы проводили вместе каждый день, и счастье, казалось, будет с нами всегда. Мы любили друг друга. Это была любовь, иначе невозможно объяснить все это. Любовь была видна во всех движениях Его гибкого мускулистого тела, в каждом жесте, взгляде, мановении руки. Я была на седьмом небе. Но мой отпуск закончился, я должна была возвращаться в город; месяц в деревне пролетел незаметно».

«В тот вечер мы простились рано, нужно было собирать вещи. Безумно душная ночь и горечь расставания не давали мне уснуть. Вдруг стук в окно. Он! Я не могла больше сдерживать себя и бросилась навстречу: люблю тебя, я твоя! Он осыпал меня поцелуями, взял за руку и повел к реке. Как во сне, я шла за Ним. В ночной белой рубашке, босая, я шла за Ним, ни о чем не думая, ни о чем не спрашивая. Мы были одни на всем свете. Только я и Он. И еще лодка, усыпанная ромашками. Голова моя закружилась, и я едва не лишилась чувств от Его ласк».

«Он вытащил из лодки крепкую веревку, связал меня, засунул в мой рот кляп. Затем он изнасиловал меня, истыкал ножом все мое тело. Он облил меня бензином, после чего выбрался на берег и бросил в лодку горящую спичку, безмолвно глядя на меня…»

«И теперь я тихо лежу в лодке, обгорелая и неподвижная. Ромашки, ромашки, погребальные цветы…»

Этого не смог переварить даже Гаккель. Но ящик пива, как всегда, был наш.

ГЛАВА 3 Зима

Юра Семен всегда поражал меня своей интуицией. Нашего ленивого ударника Зверева было трудно растолкать – любимым его занятием было только плевать в потолок. Но все же мы назначили репетицию.

В тот день мы с Юрой задумали было нечто существенное (а означало это выпить вина), но я сказал:

– Не могу. Репетиция со Зверевым.

То есть оделся, взял бас и двинулся на выход.

– Зря ты, – сказал Семен. – Ничего у вас сегодня не получится.

– Это почему?

– Не получится, и все. Ну вот знаю я. Я пожал плечами и ушел.

Действительно, окна нашей 206-й, где была сцена и ударная установка, оставались темными, несмотря на назначенное время. Только холодно мерцали звезды.

С гитарным футляром в руках, я принялся обходить все комнаты в общагах, где мог быть Зверев. Результат – полный ноль, а света в «Шайбе» так и нет. Я даже вспотел и решительно не понимал, что происходит. Зашел во все кафе, которых в ПУНКе не менее семи. Зверев часто бывал и там, подпитываясь кофе и коврижкой. Но нет, не в этот раз.

Окна репзала по-прежнему не подавали признаков жизни. Расстроенный двухчасовыми поисками, я пошел назад, к Семену.

– Видишь. Я тебе говорил.

– Но как? Ты, наверное, знаешь, где Зверев.

– Нет, понятия не имею.

Правда, Юра был особенный человек. Интуиция. Мне оставалось лишь провести вечер, как мы планировали.

Только потом я встретил Лешу и, естественно, накинулся с расспросами – где ты был и когда.

– А ты-то куда пропал? – спросил уже он.

– Тебя искал.

– Зачем?

– В 206-й не горел свет.

– Ты думаешь, чтобы играть на барабанах, необходим

свет?

Ведь он, оказывается, там и сидел. В алюминиевые окна светили уличные фонари, в них проступали контуры ударной установки.

Ну ладно, но что мог знать об этой истории Семен? Значит, ничего не оставалось, как пойти за спиртным.

И гонцы из нашей компании немедленно отправились. По дороге в ларек они внезапно обнаружили в сугробах кучу этого самого вина. Бутылки усеивали окрестность ларька радиусе двухсот метров. Сам ларек (студенты называли его «броневик») стоял потухший, был глубокий вечер. Что за сказка такая.

Парни вернулись замерзшие, но с полными руками алкоголя. Взяли все, что смогли унести. Мы долго недоумевали, как такое могло произойти, но затем выяснилось. Ларек, оказывается, разбомбил железными прутьями Коля Ледовский, некий матмеховский бандит (думаю, до сих пор по тюрьмам болтается, его скоро посадили, но уже за перестрелку с представителями власти).

Припоминаю этого парня. В свое время, я подрабатывал на вахте в общаге и как-то видел его, как в фильме ужасов – стоит в крови, в состоянии полного дауна. Ладно.

Наша вечеринка продолжалась. Приехали морозовские ребята. Привезли спирт. Танцевали нас столах. (Наверное, это видео никогда не появится на Youtube).

Так мы придумали с Дроздовым наш следующий хит: «Dance, Dance Everybody».

Напившись горячего глинтвейна, мы выбегали с Наташей двадцатиградусную зиму и валились где-нибудь в сугроб. Чтобы продолжительно, горячо целоваться.

Но наша компания жаждала развлечений. Впрочем, они не обязательно заключались в бухле или травке. Как-то Юля Ошмарина, подруга Дроздова, сумрачным зимним вечером купила в электричке уфологический журнал. С тем, чтобы мы вдруг вычитали там странный тест.

На рынке, торговой площади, в магазине:

а) вы испытываете желание потолкаться, поискать товар;

б) вы испытываете утомление, раздражение;

в) стараетесь быстро сделать все покупки и уйти;

г) вы вообще избегаете таких мест, но можете задержаться

у какого-нибудь лотка и поговорить с продавцом.

В музее, на выставке, в картинной галерее вас больше всего привлекают:

а) классические полотна;

б) абстрактные картины;

в) а) + б);

г) следы исчезнувших цивилизаций и культур.

В школе вам легко давались:

а) литература и родная речь;

б) математика и физика;

в) биология, естественные науки;

г) история и обществоведение.

Вас окружили на улице вечером и пытаются ограбить:

а) вы отдаете требуемое, лишь бы отстали;

б) пытаетесь пробить себе дорогу силой;

в) пытаетесь нейтрализовать грабителей телепатически;

г) обращаетесь с молитвой к богу, ангелу-хранителю, неким высшим силам.

У вас болит голова, когда:

а) вы поработаете в помещении с вредными растворителями или краской;

б) у вас редко или почти совсем не болит голова;

в) в слишком шумном месте;

г) если Вам кажется, что бог оставил вас.

Что вы видите во сне:

а) родственников и знакомых;

б) вам редко или почти никогда не снятся сны;

в) известных политиков и рок-звезд, публичных персон и общаетесь с ними;

г) совершенно фантастические ландшафты и существа.

Вас больше всего беспокоят:

а) мысли о здоровье близких, знакомых и родственников;

б) мысли о судьбе цивилизации и спасении человечества;

в) мысли о разложении и старости;

г) мысли о Боге, ангеле-хранителе.

К вашим физическим недостаткам относятся:

а) родинки и веснушки;

б) серая, неестественно бледная кожа, худоба, возможно,

раннее облысение;

в) непропорциональные конечности, пониженная или

повышенная волосатость;

г) странной формы пятна на коже.

Ваши отношения с родителями:

а) вы определенно похожи на своих родителей;

б) отстраненность, отчужденность;

в) оы частенько конфликтуете, но быстро миритесь;

г) вы догадываетесь, что вы не сын/дочь своих родителей.

Имя «Родион». Ваша первая ассоциация;

а) композитор Щедрин;

б) видеокарта;

в) Раскольников;

г) какой-то святой, не помнится точно.

Статья, кажется, называлась «Инопланетяне и биороботы среди нас». Согласно тесту, следовало построить индивидуальный график. Среди нас жили простые «земляне» (пункт «а»), такие, как, например, практичная Наташа. Я и Наталья были просто грустная пара биороботов-ретрансляторов. Дроздов с Юлей оказались интеллектуалы, то есть более продвинутые «земляне». Но кого среди нас было действительно мало, так это «божественных людей» (за них отвечал пункт «г»). Одним из них оказалась разве что неизвестная девчонка с биофака. После применения нашего действенного теста обезумевший Зверев носил ее на руках по этажам общаги с воплями: «Это божество! Это божество!» Нам оставалось только добавить глинтвейна в честь этого события.

Правда, всем начинало казаться, что тест реально работает. Мы выучили его как молитву и испытывали всех подряд. И даже проверили какого-то негра в гримерке «Там-Тама». Кругом теперь мерещились сплошные инопланетяне.

Вдохновившись, Александр Сергеевич и Семен за ночь разработали дополнительную классификацию биороботов. Ведь они встречались чаще всех и были очевидными пришельцами. Среди этих подтипов были «инсиминаторы», «землероботы», и, наконец, «майнддестройеры» (разрушители мозга, в них под горячую руку записали Югова). А всего было открыто семь новых подтипов.

Пепельная Красавица тоже оказалась биороботом, не помню, каким, а кто бы мог подумать.

Красавица вместе с Кириллом были настоящим украшением ПУНКа.

Однажды шатаясь пыльным летом по нашему городку, теряя в развернутом виде паспорт, я набрел на этого человека. Некий молодой, приезжий, даже красивый мужчина, спрашивал, где здесь можно купить план.

К университету Кирилл имел несколько отдаленное отношение. Но такие здесь всегда приживались. Вскоре он снял двухкомнатный блок в общаге химфака и стал жить там с некоей Красавицей – так ее называли в ПУНКе. Завел кресло-качалку и красные бархатные портьеры. Занимался неизвестным бизнесом, возил из Москвы красивые шмотки. В некотором роде, был королем секонд-хэнда. Меня привлекала эта томная богемная обстановка.

Стилем матмеховских девочек были рюкзачки и неприхотливый быт. Не тем являлась Красавица, другого полета птица. Анна, как ее звали на самом деле, была эффектная пепельная блондинка. И ходила всегда в торжественно-офисном прикиде, несмотря на то, что кругом были сплошная грязь и панк.

Я познакомился с ней в дни наших первых концертов. По контрасту с Красавицей я ходил в куртке с прожженным на газовой плитке воротником и жил в комнатушке на первом этаже с решетками на окнах. Меня еще не так раздражали клетки. У меня был бобинник и усилитель, и я даже завел себе трехцветную кошку, которую отправлял погулять в форточку – в общем, опытный студент. Однажды я притащил в комнату маленький софит и как раз его подключал. В этих сценических лучах и вошла Красавица, в чем-то невероятно хлопковом и белом.

– Ты Алекс? Меня к тебе Кирилл отправил. Он снова ищет план.

Мы немного пообщались, а упомянутый герой вскоре примчался, принеся несколько коробочек сногсшибательного сорняка.

Кирилл был человек довольно-таки веселый человек и постоянно сыпал в меру приличными анекдотами. Например, в конце войны начальник концлагеря строит заключенных перед бараками и говорит:

– Война закончена. Всем большое спасибо. (конец, если кто не понял)

Другой раз мог спросить, который час. Ну, полседьмого, говорю я.

– Тебе пора.

Я был с ним еще не на короткой ноге и однажды заглянул

К знакомым. Кирилл в одиночестве смотрел там телевизор. Мы немного посидели вместе.

– Какой-то вкус во рту странный, – говорю. – С чего, не понимаю.

Кирилл внимательно посмотрел и говорит:

– А не хочешь попробовать, какой у меня вкус во рту?

Я смущенно ретировался.

В общем, Кирилл продолжал барагозить. Употреблял он не только марихуану, но и опасные галлюциногенные грибы. Однажды он сидел и смотрел, как макияжится Красавица, гордость ПУНКа. И ему пришла шальная мысль накормить грибами ее. А надо сказать, весь смысл жизни у Красавицы был в тщательной заботе о собственной внешности. Она могла часами прихорашиваться у дорогого антикварного зеркала. Все домашние дела, приготовление пищи были на Кирилле, он чудесно готовил. Варил, например, зимой отличный борщ с лимоном. И прочие вкусности. И всех щедро кормил.

В тот день Анна и подозревать не могла, что ее парень добавил в суп те самые грибы. Сейчас они только начинали действовать.

– А у меня для тебя подарок, – сказал Кирилл, пристально за ней наблюдавший.

– Спасибо! – обрадовалась Анна. – А что за подарок?

– К тебе сегодня дух придет.

Анна только пожала плечами, видимо, решила, что он шутит. Наложила тональный крем, попудрилась. С видимым удовольствием добавила теней. Продолжала свой привычный процесс уже третий час.

И вот, в некий прекрасный момент она обнаружила, что черты ее лица на глазах меняются и даже разъезжаются в разные стороны.

Для Анны была полная катастрофа увидеть в зеркале такое.

Конечно, чуть позже она пришла в себя. Но здорово обиделась на Кирилла и была, пожалуй, права. Кирилл мог не рассчитать дозировкой – сам не так давно с грибами переборщил и выбегал из комнаты, повторяя: «Воздуха, воздуха не хватает, не надышаться!» Грибы иногда вещь суровая.

Видимо, эти его штучки и послужили причиной тому, что они, в конце концов, расстались. Но энергия Кирилла, его бесконечный барагоз хлестали через край, и остановить его не представлялось возможным.

Вообще он был московский, но почему-то полюбил Питер. Познакомившись с «Кэр-Пэр-Вэлл», начал репетировать на саксофоне, он был из музыкальной семьи. Иногда в ПУНКе можно было услышать, как он играет на открытой пожарной лестнице.

То есть наш бизнесмен начал играть в панк-группе. Он даже все лифты в общагах изрисовал маркером: «КЭР-ПЭР-ВЭЛЛ», «КЭР-ПЭР-ВЭЛЛ». И начал выступать с ними, так как давно знал эту компанию.

Ничем хорошим все это не могло кончиться. Не прошло и двух лет, как Анна ушла от него к более спокойному басисту из «Урала». Кирилл очень переживал, ведь он в самом деле любил ее. Но не мог успокоиться, чертяка. Музыка оказалась важнее.

Тем временем и «Люблю Федерико» продолжали веселиться. После неудачи с внезапной раскруткой и эпохальным концертом на телефонной станции, мы стали регулярно играть в «Там-Таме», больше выступать было негде. Существовала, кстати, еще дикая организация «Ленконцерт», отчетливо напоминающая о советских стандартах общения. Но мы не поладили.

Да и неважно было это все. Мы хотели только иметь возможность играть свою музыку. Вокруг собралась компания постоянных поклонников, и всегда что-то устраивалось. Запомнился мой день рождения в феврале. Кирилл пришел в гости на лыжах, в белом врачебном халате и летных очках.

Он очень подружился с Наташей и называл ее всегда «Наташечка». Судя по всему, заскучал без Красавицы, но я не дулся и не ревновал – Наташа была кремень.

Так и коротали вечера – я приходил из Темяшкино, и мы варили глинтвейн. Затем выбегали с рыжей бестией из общаги и снова целовались на природе.

Ходили еще и на дискотеки. Иногда это было мрачное зрелище – девочки сидели вдоль стен и глушили «Балтику-9», по сути, классический ерш в бутылке. Куча гостей с Кавказа приятно разнообразила общество. Не знаю, как где, но у нас это были сплошь бандиты, и жили они в так называемой «гостинице», относящейся к университету. Муж моей сестры Чернин, содержащий тогда ломбард, однажды там остановился, и в первый же вечер пострелял из газового пистолета. В общем, с кавказцами было тревожно. Но публика была разная – естественно, студенты и молодежь из Петергофа, курсанты и прочие.

На дискотеке сделали еще такую фишку – девочкам вход бесплатно. Решили переодеть Александра Сергеевича! Делом занялась Наташа с Аней, подружкой Юры Семена. Надо сказать, у них здорово получилось – Саша меня простил бы, но он тоже был немного трансвестит. Электрическими щипцами завили волосы. Щедро поштукатурили и переодели в Наташин костюмчик и непорочные белые чулки. Вышла отличная девочка – охрана пропустила без разговоров. Слегка навеселе, Саша прямо посреди дискотеки поправлял чулок, призадрав юбку. Никто не заподозрил неладное, только на периферии сознания мелькали слегка озабоченные тени. Наташа и Саша при первых признаках их появления благополучно свалили с дискотеки пить дальше в компании с Кириллом. На дискотеки Кирилл не ходил, полюбил вдруг «Сектор Газа», и мы приходили к нему и вместе слушали «Яву, Яву взял я на халяву».

В лице Александра Сергеевича мне было приятно найти единомышленника. Иногда мы одевались девочками и шарахались по Темяшкино, среди этой жуткой обстановки. Деревня-то страшная. Это добавляло адреналина. Нас могли принять за содомитов, а к ним тогда особенно плохо относились. Каждому встречному не расскажешь, что это совсем другое. Да и сейчас никто не понимает – отталкивает то, что это зачастую выглядит ужасно. А мы были вполне ничего себе так, кажется, нас даже пытались клеить.

Наташа, в общем-то, нормально относилась к нашим занятиям. К тому же мы быстро отвлекались на щедрый секс. Та зима была невероятно теплой, правда, вышла у нас и размолвка.

Наташа очень любила меня, да и я был без ума. Первый раз мы поцеловались, когда где-то на природе я рассказывал ей о созвездиях. И с тех пор, разглядывая свои подкуренные звезды, всегда направлял шаги к ее жилищу. Мы были молоды и искренни, это часто удачно сочетается. Но вышло так, что я попробовал что-то тяжелое, вроде кокаина. Пришел к ней наутро весь синий и в депрессии, всю ночь рыдал на кухне:

– Вся моя жизнь сплошной бред.

Затем я уехал домой, а в поезде почему-то написал ей письмо, которой заканчивалось словами «Прощай навсегда». Это подействовало на Наташу мрачным и непредсказуемым образом. Мы прекратили отношения. Ближе к весне началась депрессия. Иногда я к Наташе приставал, но теперь ей был неприятен даже звук моего голоса, и быть таким для нее оказалось бесполезно – замечено еще у Довлатова. Я понял, что надо гнать дурные мысли и просто чем-нибудь заняться. Добавляла масла в огонь еще соседка Наташи, которую она постоянно выгоняла.

ВЕСНА

1.

Вопреки всеобщим ожиданиям, девчонки не поладили. Наташе осточертело жить с Настей. Многое из того, что делала Настя, Наташа не понимала. У Насти была сложная женская судьба и вообще, скверная полоса в жизни. Настя приходила домой в четыре часа ночи и колотилась головой об стену. Настя фотографировала спящую Наташу со вспышкой. Настя отказывалась мыть ватерклозет и вела себя, в общем, очень антисоциально.

В ящиках своего стола Наташа находила использованные шприцы. Наташа нервничала, поскольку вела более здоровый образ жизни.

За это Настя терпеть не могла Наташу, красивую, счастливую и не желающую накладывать на себя рук, и видеть ее не хотела, и съехала бы, да только ей жить было больше негде, и в комнате Наташи поселилась необыкновенная беда.

Иногда женщинам трудно бывает поладить. И даже не иногда, а очень часто. У женщин могут быть разные взгляды на жизнь. В то время как мужчины с песней идут на работу, они ссорятся. Мы очень сочувствовали Наташе. Наташа работала. Наташа училась. Наташа отдыхала в «Метелице». Дома любила чистоту и порядок. Настя, надев свои разноцветные платки, нагло валялась на кровати. Настя приводила к себе людей, которые почему-то совсем не нравились Наташе. Настя ничего не убирала за собой. «На все наплевать, – говорила она. – Когда болит душа». Впрочем, на это она жаловалась довольно редко. Первое время Наташа как-то пыталась понять, что происходит с Настей. Но здесь она была бессильна и стала думать только об одном – как бы избавиться от неудачной неудачливой соседки. Наташе безумно хотелось побыть одной. А наркоманка нагло валялась на кровати.

Я стал невольным свидетелем этой драмы, поскольку иногда бывал у них. Ужасное зрелище: крохотное помещение, комната четыре метра на два, и в ней – два существа, которые ненавидят друг друга. Каждая настороженно наблюдает за другой. Кастрюльки, гладильная доска, метания в четырех стенах. За окном – прекрасный городской пейзаж. Многоэтажные здания, песочница во дворе, в ней играют дети. Мамы с колясочками гуляют под красивым небом и не подозревают, какой тут кошмар происходит.

Прошла осень и зима. Всякий на месте Наташи (а она была здесь хозяйкой) давно выгнал бы Настю. Но Наташа – не из таких, ей хотелось проявить великодушие.

– Ну, чего ты ее терпишь? – говорил я ей. – Настя – животное, жестокая и неблагодарная тварь.

– Конечно, – отвечала Наташа. – Она пользуется мной, пользуется бесстыдно. Она съела мой завтрак, мои бутерброды. Она сожгла, под кайфом, мой утюг. Разве я не права?

– Разумеется, права. Все, что тебе нужно – это взять и высказать ей это. Сесть и спокойно поговорить с ней.

– Но ведь и так понятно, что я права. И потом… Я сочувствую ей, она когда-то была моей хорошей подругой. Где она будет жить? У нее никого нет.

Вот оно, женская дружба!

– Ладно, не можешь, так страдай, – злился я.

Наташа действительно сочувствовала Насте. Только это ее сочувствие шло вразрез с бытовыми интересами.

Подобное положение дел продолжалось до марта. Настя искренне, по-детски радовалась, когда Наташа уезжала на работу, но искать другое жилье ей было просто лень. Терпение – великая сила. Рассчитывать, что в их отношениях что-то поменяется, вряд ли приходилось. Расстаться спокойно, как интеллигентные люди, но каким образом? У Наташи и других забот хватало, кроме устройства судьбы соседки. Что называется, сам о себе не позаботишься – никто о тебе не позаботится. Особенно если ты наркоман, отброс общества.

Зайдя однажды к Наташе, я застал ее в крайне возбужденном и решительном состоянии.

– Сегодня! – заявила она. – Сегодня я все ей выскажу!

– А что случилось? Она опять что-то натворила?

– Нет. Просто я решила – сегодня или никогда. Это не трудно. Совсем не трудно.

– Что ж, я рад. Однако тебе потребовалось полгода, чтобы решиться.

– Она скоро придет, и я потребую, чтобы она нашла себе комнату в течение недели. Скажи мне, разве я в чем-то не права?

– Да вроде бы все верно… – сказал я, моментально проникнувшись Наташиным настроением. – Она… унесла твои темные очки. Она… кричит на тебя. Она… погнула твои вязальные спицы… Колотится головой об стену… Вроде – все сходится, вроде все правильно…

– Разве так можно.

– Конечно. То есть, конечно, нельзя.

– Я все выскажу ей. Она прибудет с минуты на минуту.

– Может быть, мне уйти? – сказал я.

– Нет, останься, – сказала Наташа. – Твое присутствие меня подбодрит.

И тут в комнату бесшумно вошла Настя, ужасный, неблагодарный человек, с рулоном бумаги в руках. Посмотрела на нас. Сказала:

– Привет.

– Здравствуй, Настя.

– Я не помешала вам?

– Да нет, ничего.

Наташа стояла посреди комнаты. Я сидел на столе. Не говоря ни слова, Настя вытащила из кармана пальто пачку одноразовых шприцев и положила ее на полочку.

Потом подошла к шкафу и принялась там рыться. Мы молча наблюдали за ней. Иногда она подозрительно оглядывалась на нас, тогда мы улыбались ей, и она снова отворачивалась, а мы с Наташей делали друг другу знаки.

«Удавила бы ее», – показывала Наташа.

«Я дам тебе веревку», – показывал я.

Настя сняла пальто, ботинки и повесила на стену принесенный ею плакат: «Посмотрим, насколько вы сообразительны» и легла на железную кровать.

– Ужасно себя чувствую, – сказала она. – Не спала больше трех суток. Сейчас вот засну и проснусь, наверное, только завтра вечером.

И по выражению лица Наташи я понял, что у нее отпала охота к разговору, кроме того, она находится в полной растерянности.

В конце концов, сидя в кафе неподалеку, мы с Наташей придумали незатейливый план. Если уж Настя так ленится, мы сами подыщем ей жилище. Я обещал помочь. Настя говорила когда-то, что хотела бы жить в деревне. Может, это была причуда с ее стороны, но я решил поискать комнату в поселке Темяшкино, или на Троицкой горе, в каком-нибудь частном доме. (Оба этих местечка находились около Старого Петергофа, в пригороде Питера). Это наверняка стоило бы дешево и устроило бы Настю. Я сказал Наташе, что отправлюсь туда если не в ближайшие, то в следующие выходные.

2.

Так и получилось – вскоре у меня выдался свободный денек, и не было более подходящего повода развеяться прогулкой по деревне. В субботу утром я проснулся от жуткой головной боли. Обнаружил, что нахожусь в похмельных объятиях моего приятеля Семена. Накануне была жуткая попойка. Я попытался пошевелиться и застонал от собственного бессилия. Требовалось сначала немного прийти в себя. События предыдущего дня постепенно вырисовывались в воспаленных мозгах. Но было также много и белых пятен. Какие-то люди… знакомые… незнакомые… какие-то батальные сцены… прогулка к Финскому заливу… найденная там солдатская каска… разговор с медным генерал-полковником (занесло нас и на кладбище). Кто-то кощунственно стучал кулаком по его медному лбу. Генерал безмолвствовал. Что мы пили? Наливка, горькая настойка, водка, самогон, на закуску сервелат. Облеванная Юля. Любвеобильный Дроздов. Та вечеринка не очень удалась.

Вечно я раньше всех просыпаюсь с бодуна, еще полупьяный. Одиночество в такие моменты невыносимо.

Я приподнялся на локте и огляделся. Кругом все, конечно, спали – на полу, на кровати, за столом с пустыми бутылками и даже в шкафу. И Семен тоже спал. Как мы могли уместиться с ним на такой маленькой кровати? Семен мог мне помочь, и я решил разбудить его.

– Семен! – Я потряс его за плечо, потом запустил руку в его шикарные вьющиеся черные волосы и потянул их к себе. – Семен!

Он что-то пробормотал и проснулся.

Я рухнул на кровать. Семен потягивался.

– Ну, как тебе вчерашнее?

– Чаю, чаю хочу!

– У тебя осталась трава?

– Что?

– Господи, ну и бардак.

Спотыкаясь о людей на полу, мы уложили двоих, спящих за столом, на наше место, а сами сели. Семен включил чайник. Его шум вскоре уверенно нарушил тишину.

В комнату с улицы проникали дымные пыльные солнечные лучики.

– Как все болит!

– Это можно исправить, если у тебя еще осталась травка.

– Вроде бы да. Ты прав, с похмелья это лучшее средство. Но подожди, чуть позже.

И Семен начал свое обычное: «Вот мы вчера напились! Вот напились мы вчера!»

– Да! О, да! – только и оставалось говорить мне.

– Вчера напились мы вот! Вот вчера мы напились!

– О, да! Да! – восклицал я.

Чай оказался исключительным, бодрящим напитком. Было крайне приятно пить его маленькими глоточками. В организм проникала живительная влага. Семен в это время, высыпав из папиросы табак, набивал ее дурью.

..................................................

Мы выкурили ее, и стало намного легче. Головной боли как не бывало. О вчерашнем вспоминать уже не хотелось.

– Не желаешь прогуляться? – спросил я Семена. – В деревню неплохо было бы сходить. Поспрашиваем, не сдает ли кто комнату.

– Пойдем, конечно. Хочется общаться.

Я засмеялся. И жизнь была хороша, и жить хорошо, и все было так весело-здорово в это радостное утро.

– Нужно подыскать комнату для Насти, – объяснил я.

– Для милой? Ну, это дело хорошее. Пойдем.

Мы оделись и вышли на улицу. Погода стояла чудесная. Больше всего люблю такую. Плотный, но не сырой туман; солнце в виде размытого светлого пятна. Тихо. Снега почти не было – растаял за ночь.

– Почему так тепло? – удивлялся я. – Вчера же был настоящий мороз.

– Да, странно. Но хорошо. И мы отлично прогуляемся.

– Конечно, ха-ха.

Пришлось прокатиться на автобусе. На нужной остановке по одну сторону дороги была большая деревня, по другую – подножие холма, на нем тоже виднелось в тумане несколько домиков.

– То, что справа, – объяснял я, – это Темяшкино. А этот холм – Троицкая горка. Нам туда надо попробовать сходить, там еще никто не искал комнату.

Мы пошли по дорожке, идущей вверх. Неподалеку валялся на боку разбитый остов автобуса. Почти сразу нам встретились нам какие-то люди.

– Простите, – вежливо обратился к ним Семен, – не подскажете – кто-нибудь сдает здесь комнату?

– Нет, нет, вряд ли. Да вы поднимитесь, поспрашивайте.

Мы пошли дальше. Туман постепенно рассеивался.

– Этот холм смотрится очень живописно, – сказал Семен.

– Вообще, веселенькое тут место, – сказал я. – Можно фильм снимать, про атомную войну.

По пути мы стучались еще в несколько домов, но везде получали отказ: «Нет… не сдается… никто здесь не сдает… разве что дачники… так ведь скоро лето».

– Похоже, им тут и без нас хорошо живется.

Так мы поднялись почти до самой вершины Троицкой горки. И вдруг обнаружили очень странный пруд.

Даже никакой это был не пруд, а просто водоем. Непонятно было, откуда там взялась эта яма. Усилия, для того чтобы ее вырыть, потребовались бы огромные.

Поверхность пруда никак нельзя было назвать горизонтальной. Она слегка наклонялась в сторону вершины холма. Все законы гравитации нарушались.

– Ты видишь это? – медленно проговорил я.

– Да, – сказал Семен, и больше ничего не сказал. Некоторое время мы стояли молча, пораженные.

– Это же аномалия, Семен. Ты видишь то же самое, что и я?

– Да. Скорее всего. Скорее всего. Я обошел водоем.

– Один берег явно выше другого. И это при том, что тут склон, и он должен быть ниже. Что это такое, Семен? Пространственное искривление?

– Иначе объяснить сложно, – сказал Семен и встал напротив меня у другого края. – А вот если посмотреть оттуда?

Мы долго ходили вокруг странного пруда и по-всякому рассматривали его, но ничего не могли понять. Если это и был обман зрения, то такой же, как и все остальное.

– Вот загадка природы! – воскликнул я.

– Алекс, это же феномен природы, сюда нужно людей водить – показывать.

Неподалеку находилась огромная железная конструкция неясного предназначения. Сбросив плащи, мы забрались на нее. Осмотреть окрестности. Начинало припекать солнце, мы сидели примерно на уровне четвертого этажа и курили.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Семен.

– Отлично. Почему-то очень хорошо. Так хорошо, что даже странно.

– Посмотри, какая красота вокруг.

Справа виднелся индустриальный пейзаж 23-го квартала. Одинаковые желтые высотные здания выступали из тумана, как декорация, или мираж. Где-то впереди, я знал, находится залив, но он был слишком далеко, и его не было видно. Перед нами раскинулось Темяшкино. Убогие частные домики в тумане выглядели облагороженно. Такое смешение архитектурных стилей в одном месте показалось нам фантастичным. Сзади был только лес, и какие-то трубы торчали вдалеке. Под нами стояли частные дома, которые мы только что обходили. И совсем рядом – чудесный пруд.

– Слушай, не много ли мы сегодня выкурили травки?

– Почему?

– Да я вон о том водоеме говорю.

– Вроде бы нет, немного. Вряд ли. Ладно, давай зайдем еще в этот дом, – он показал рукой, – да пойдем назад.

Там у калитки стояла старушка и смотрела на нас.

– Здравствуйте! – приветствовал я ее, когда мы спустились и подошли. – Вы не сдаете комнату?

– Ну что вы, ребятки, самой развернуться негде. У меня только кухонька да комната, всего двенадцать метров.

– А соседи?

– У соседей есть комната, да только вы там жить не захотите. Бабка там умирает, лежит и не встает, дочку мамой называет. Если есть желание, так попробуйте…

Действительно, веселенькое место, подумал я.

– А еще? Может, еще кого знаете?

– Ну, в розовый этот дом зайдите, могут сдать, но хозяева бывают только по воскресеньям. Да черт знает, они, наверно, тоже не сдадут.

– Ладно, – говорю Семену, – пошли, нечего тут делать, надоело уже спрашивать.

– До свидания, – сказал он старушке, – спасибо. Пошли.

Боятся люди нас, объяснил он мне потом. Времена сейчас такие.

– Кстати, на будущее – когда разговариваешь с кем-нибудь незнакомым, снимай темные очки.

Мы спустились к шоссе и молча пошли вдоль него. Мимо проезжали машины. Одна. Другая.

– Посмотри на лужи, – сказал Семен.

Поразительно! Ни одна лужа не была горизонтальна! Конечно, это не так бросалось в глаза, как у пруда, но все же заметно.

Вот уж и вправду, удивительное – рядом. Неужели нужно было подниматься на Троицкую горку, чтобы понять это.

– Наверно, мы смотрим по небу, и оттого возникает иллюзия, – предположил я.

– Небо?

А небо было абсолютно ясным. Туман совершенно растворился, теперь мы весело шагали, сняв плащи. Пели птицы.

Кто-то шел нам навстречу.

– Гляди, это наши девчонки.

Наташа и Настя, улыбаясь, приближались к нам. Они прогуливались в обнимку, и лица их светились непонятным счастьем. Девушки несли в руках цветы.

– Наташа! Настя! Как это вы вдруг такие стали? Что случилось с вами?

– Да вы посмотрите вокруг! – ответили они почти хором. – Вчера же была зима! А сегодня – травка зеленая! Деревья все зеленые! Это же весна! Весна…

С учебой, впрочем, не особенно клеилось. Ближе к весне

Я вдруг усиленно занялся бас-гитарой – приходил на студию «ураловцев», включал драм-машину и долбасил в наушниках часами, каждый день с утра до вечера каждый день. Если была такая возможность. «Урал» тогда тоже что-то усиленно записывал, и они вообще не собирались делать концерты. Но к нам относились хорошо. Поэтому и пустили меня к себе.

Время от времени я наблюдал за тем, как они записывали песни. Георгий, их основной композитор, пропускал звук через перегруженный усилитель старого, перестроечных времен кассетника и отправлял на ревербератор. В любом случае, того, что получалось в результате, я не слышал ни до, ни после.

Так прошли два довольно мрачных месяца без Наташи. Наступила весна. Как правило, весной мы играли серию концертов в «Шайбе» на Дне физика, или Дне матмеха. Это были самые обширные студенческие праздники, и публикой был забит весь зал. Приехали, как всегда, «Мери Джейн», но они были без басиста, Инка стала гитаристкой. Пришлось мне играть с ними. То есть даже не потребовалось уходить со сцены

– «Мери Джейн» сменили Дроздов, Зверев и Геля.

Вышел хороший, драйвовый концерт. Я выручил «Мери Джейн», но это было чуть ли не последнее их выступление. Как и у нас, у ребят плохо шли дела в Питере – нас продолжал душить русский рок. Но было ли это важно сейчас, когда воздух был наполнен радостью жизни и весной. Мне удалось стать героем дня, и где-то поблизости начала мелькать Наташа. Новая прическа очень ее изменила. Рыжие волосы были заплетены во множество косичек, которые она сразу же распустила, и прическа стала пышной и радостно вьющейся. Наташа снова принарядилась, на ней было голубое вельветовое платьице.

– Пойдем, я тебе брата покажу, – вдруг разыскала меня она во всеобщем хаосе и веселье.

В баре стоял в очереди за пивом Александр Куракин собственной персоной.

Это была большая владимирская семья. А Наташа теперь смотрела на меня как на бога: на сцене в тот день я был в ударе. Ничего не оставалось, как помириться и счастливо заниматься любовью. Можно было даже подумать о семье. Мы решили перезнакомиться со всеми Куракиными и поехали к ним через Москву.

ГЛАВА 4 Нечто готичное

Весной 1996 года мы с Наташей приехали в Москву и куролесили с друзьями. Казалось, жизнь      налаживается, и Наташа все повторяла:

– А если у вас с группой что-то получится? – чем доводила меня до легкого безумия: я уже представлял себе примерный расклад. Мы решительно не вписывались ни в какие рамки.

С Юркой Банишевым, его подружкой Анитой и некоторым количеством спиртного мы сели в электричку, отправляющуюся во Владимир.

А в это время в той же бесконечной вселенной «Москва» где-то колбасилась несчастная Наталья…

От божественной любви, как в «Ангеле Западного Окна», время и пространство смешивались и проникали друг в друга.

ФИБРОГАСТРОСКОПИЯ

Было три часа дня, и все врачи уже собрались. Они сидели в просторной залитой солнцем комнате за длинным столом. Точнее, это был не какой-нибудь особенный длинный стол, а несколько столов, составленных так, чтобы перегородить палату. Имелся, разумеется, узкий проход, который соединял две ее половины.

Предполагалось, что пациентов будут рассматривать на фоне черной доски, висящей на стене. Сверху был прикреплен рулон пленки. Все знали, что при надобности санитар заберется на стул и этот рулон размотает. Тогда главный врач будет показывать слайды.

Молодые доктора возбужденно переговаривались. Они делились опытом; это поощрялось. Профессор Волков, сидящий в центре, сидел неподвижно, о чем-то напряженно размышляя. На его обрамленном неряшливыми пучками седых волос лице застыло недоброе, напряженное выражение, словно маска охотника на лося.

Так прошло немало времени, а семинар все не начинался. Кто-то уже хотел идти узнавать, в чем дело, но вот дверь в комнату распахнулась. Два волосатых санитара ввели худую, без кровинки в лице, смотревшую сентябрем девушку. Врачи тут же смолкли и принялись дружно застегивать пуговицы на своих халатах.

Девушку, конечно, все сразу узнали. Она была, пожалуй, самой известной пациенткой клиники профессора Волкова. Молодая и перспективная актриса столичного театра попала в больницу два месяца назад, после тяжелого нервного расстройства.

Бывают чудесные песни. Веселые или грустные, они любого трогают своей задушевностью. Но есть и такие сердцещипательные завывания, которые способны доставить удовольствие только горькому пьянице.

Мы искренне смеемся и любим дружескую шутку, веселый рассказ, тонкую иронию, забавный тост. Но не выносим грубых, оскорбительных насмешек, банальных тостов, злых, бестактных острот. Всякое развлечение должно отличаться хорошим вкусом, иначе время, проведенное за праздничным столом с коллегами по работе, превратится в белиберду, и воспоминание о вечеринке оставит неприятный осадок.

Точно так же и в жизни молодой актрисы Тани произошла перемена. Она имела свойство вызывать у людей сильные чувства, и вот на одной театральной вечеринке друзья бесстыдно осмеяли ее. Причиной тому была, конечно же, зависть.

Но Таня старалась не обращать на это внимания. Работа, впрочем, превратилась для нее в адскую муку. Она стала очень скованной на репетициях. Во всяком темном углу ей мерещился недоброжелатель. Иной раз она на глазах у всех чего-то пугалась и, показывая пальцем в темноту пустого зала, кричала:

– Смотрите! Вот он… этот человек… он хочет убить меня!

Однажды нечто подобное произошло на спектакле. На Таню было страшно смотреть. Ясное дело, она не изображала испуг: лицо ее покрылось красными пятнами, она заломила руки и убежала со сцены, не досказав десятка нужных реплик.

Все решили, что она просто переутомилась, много репетируя, и Таня ушла в отпуск. Заботливая семья поместила ее в клинику профессора Волкова, доктора с мировым именем. Это требовало немалых денег, но необходимую сумму раздобыл брат, в критический момент появившийся из ниоткуда.

Профессор лично занимался ее случаем, и Таня быстро пошла на поправку. Сегодня же врачи должны были убедиться в том, что она полностью здорова, и выписать из больницы.

– Так, – сказал главный, – начнем.

Эти слова послужили сигналом санитарам; они откатили от стены странного вида аппарат с экраном. Пациентка с обреченным видом вошла внутрь него, так что теперь была видна лишь ее бледная стриженая голова.

– Начнем, господа, – сказал профессор Волков. – Вы видите, что мы поместили пациентку внутрь новейшего фиброгастроскопа, разработанного сотрудниками нашего института под руководством доктора Борисова. Теперь мы имеем возможность наблюдать за процессами, происходящими в желудке пациентки, с помощью особенного желудочного телевизора.

Голубой экран засветился, и на нем проступили неясные прямоугольные контуры. Посторонний человек, посмотрев на это, наверняка остался бы в недоумении. Но для специалиста здесь не было ничего загадочного. Некоторое время врачи наблюдали, как в желудке пациентки движутся темные квадратики.

– Что ж, она совершенно здорова, – медленно проговорил один из врачей.

– Да, вы правы, – небрежно бросил профессор.

– Итак, милочка, – обратился он Тане, – видишь, пора тебя выписывать. Ты полностью поправилась.

– Но я люблю вас, профессор. Я люблю вас с тех пор, как увидела впервые.

– Таня, – с укоризной произнес Волков, – выйди из фиброгастроскопа. Мы не можем больше держать тебя. А ты, в свою очередь, не можешь не подчиниться.

– Дмитрий Олегович, продержите меня еще недельку! Борис, скажите ему, пожалуйста!

– Таня, это не имеет никакого смысла, – подал голос Борис Борисов, изобретатель фиброгастроскопа. – Ты же сама это прекрасно понимаешь.

– А если ты откажешься нам подчиняться, то мы будем вынуждены прибегнуть к помощи наших санитаров.

– Боже мой, вы не врачи, а какие-то звери, – выдохнула Таня.

Профессор сделал знак санитарам. Они взяли Таню за руки и вывели из комнаты. Теперь на ее лице была написана безмерная покорность.

– И немедленно ведите следующего! – крикнул Волков вдогонку санитарам.

Следующий был молодой человек, рано облысевший, с темными кругами под глазами. Больничная пижама, явно не подходящая по размеру, висела на нем мешком. Увидев его, врачи заметно оживились, а профессор выбрался из-за стола и, подойдя к пациенту, велел санитарам отпустить его, а сам взял за руку и подвел к аппарату.

Это был Анатолий, искусственный человек, созданный в институте двадцать лет назад и с тех пор находящийся под пристальным наблюдением.

– Что ж, – сказал профессор, – подвергнем этой процедуре и нашего Анатолия.

Так и не произнеся ни слова, Анатолий вошел в фиброгастроскоп. Профессор покрутил ручки аппарата, щелкнул переключателем. И тут произошло невероятное. К немалому изумлению собравшихся, голова пациента начала говорить совершенно незнакомыми голосами – мужским и женским – и никто из оцепеневших врачей не мог это прекратить:

– …Какой позор!

– О, какой позор, мой милый! И в то же время какое блаженство!

– Да, это коробка для цветного телевизора, но она наполнена превосходным говном.

– О, наверное, очень приятно плавать в нем… и больше, больше говна!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.