Эсфирь Серебрянская
Наследники для наследия

Моему брату Стасу

*Пара вступительных слов от рассказчика.*

Моя рукопись – это вовсе не рукопись, а практически транскрибация *[набор текста с речи/аудио носителя] надиктованных Анджеем воспоминаний. По его словам, запись сделана сразу по окончании каникул, когда, цитирую: "события еще кровоточили в мозгу своей свежестью". К сожалению, такая свежесть не гарантировала отсутствие неточностей, и внимательный читатель, безусловно, их заметит. Однако я не стал исправлять найденные несостыковки в изложении, так как они, добавляя красочности, не искажают ход событий.

Кроме того, нужно признать, что, как и всякие слова очевидца, рассказ Анджея отличается некоторой однобокостью. Поэтому, для придания картине полноты объема и собственно улучшения понимания, мне пришлось снабдить текст небольшими вставками-дополнениями, полученными из других документальных источников.

Пожалуй, стоит еще заметить, что Анджей прислал мне записи в качестве продолжения разговора, случайно затеянного на одной нашей дружеской вечерней посиделки. Мы тогда просто беседовали за жизнь, наслаждаясь ничегонеделанием. В частности, сравнивали возможности своих новых телефонов. И тут Анджей, завершая тему об изменившейся жизни, заметил, что будь у него в свое время такая штучка, то никакого "Возвращения" не случилось бы. Естественно, нам потребовалось обсудить такое утверждение, и слово за слово, мы заговорили на тему "Знал бы, где упасть…" А там уже я, выслушав разновсякие "как могло бы быть", спросил, а с чего собственно для него началось "Возвращение"?

– С чего все началось… – медленно повторил Анджей, уходя взглядом в неизвестные дали, – с чего все началось, сказать очень трудно. Лета, к примеру, считает, что таково наше изначальное предназначение. Правда, ее всегда тянет на что-то грандиозно-возвышенное. Впрочем, чего еще от толкиенистов ждать? Помашут деревянными мечами, песенки пришибленные повоют, а потом начинают видеть невесть что в самых обыденных вещах… Ну, чего, собственно говоря, невообразимого можно увидеть в обыкновенной радио розетке?

Взгляд Анджея сфокусировался на мне, призывая поддержать его в осуждении. На моем лице отразилось "вежливое" сомнение в словах приятеля, поскольку это событие пересказывалось мне в деталях не один раз.

– Ну, хорошо, в сломанной розетке, – снисходительно поправился друг, но видя, что слушатель не купился, внес дополнительную корректировку, – …ладно, в двух проводах торчащих на месте бывшей радиорозетки. Все равно они на знак свыше не похожи. Хотя, признаю: обидно схлопотать прямо в нос тридцать вольт. Особенно обидно, если случилось по собственной дури… но называть это знаком судьбы, на мой взгляд, совершенно не стоит. Это просто глупость… Во! Нашел! Глупость! Вот все с чего началось – с глупости!

*Глупость, с которой все началось.*

В тот день наш Глобус… в смысле, географ, заболел. Его урок стоял в расписании последним, поэтому школьное начальство просто распустило нас по домам. В результате я заявился домой пораньше. То есть раньше сестры…

Вообще-то, если разобраться, Лета и не сестра мне вовсе. Она дочь Анатолия, маминого мужа. С другой стороны мать и Анот (как я зову отчима) приходятся друг дружке тоже какой-то родней. Не то троюродными дядями-тетями, не то пятиюродными кузенами, а может, и тем, и другим одновременно. Соответственно, и мы с Летой приходимся друг другу родней, правда, такой дальней, что нам даже пожениться можно. Никаких возражений не поступит ни по божеским, ни по светским законам.

Вот только будучи знакомыми друг с другом почти всю сознательную жизнь, мы действительно считаем себя братом и сестрой… В крайнем случае, весьма близкими кузенами. Кроме того, Лета старше меня на два года, и считает это достаточным основанием для полоскания моих мозгов долгими и нудными поучениями-воспитаниями. Естественно, такие перепилительные задатки убивают даже теоретические романтические отношения. И это еще не была упомянута ее толкиенутость! Вот зачем кому-то выбирать в спутницы девицу, воображающую себя эльфийкой? Это ж тогда придется питаться травяными чаями с песенками, да еще радоваться, что она не гномка, помешанная на камнях и минералах.

По большому счету, я, по сестрицыным понятиям, на спутника жизни тоже не тяну, поскольку попадаю в категорию двуногого с приземленными желаниями. Такой классификации меня удостоили за солидарность с Винни-Пухом, считавшим, что подходящая компания – это такая компания, где могут чем-нибудь угостить, а не предложат песенки повыть. Как говаривал Матроскин: "Песни я и сам петь могу. Только от них пользы нету". Правда, от моего регулярного желания перекусить пользы особо тоже незаметно. Я и ростом значительно сверстникам уступаю, да и конечности мои частенько со спичками сравнивают. Но с аппетитом у меня все хорошо. Даже очень хорошо. Наверно поэтому, придя домой, первое, о чем я мечтаю, так это о еде. Холодильник почти пуст, но этого почти лично мне было в самый раз.

Яичница… О, моя милая яичница! Ах, как прав был сэр Пол, когда хотел ей посвятить свою песнь. Я уверен, что она стала бы ничуть не менее популярной, чем окончательный вариант. Ведь миллионы… Да что миллионы! Миллиарды людей во всем мире мурлыкали бы ее себе под нос, разбивая пару яиц над сковородкой… И, пожалуй, никакое "естадись" не сравнилось бы с "яиш-шенкой" *[на записи Анджей шипит подобно скворчащей сковородке], да на сале, да с жареным лучком и хлебцем, да посыпанной сверху зеленым укропчиком…

Правда, укропчика в холодильнике не нашлось, а хлеб оказался не поджаренный, а слегка засохший, но все остальное выглядело точно, как на картинке. Не хватало только чашки крепкого сладкого чая. И я, решив дождаться этого завершающего штриха, поставил чайник на огонь.

Вот в этом-то и состояла моя ошибка.

Не успел чайник издать свое победоносное закипающее "У-иии!", как пришла Лета. Причем, как обычно, незаметно. Хотя заслуги в этом самой сестрицы никакой нет. Просто, по радио играли что-то громкое классическое, заглушая все шумы. Я б выключил чертову коробку, но неделю назад Анот, возмутившись, что за регулятор громкости все вечно хватаются грязными руками, повесил ее над дверью. Поближе, как он сказал, к розетке, которую неизвестный гений разместил впритык к дверному косяку на такой высоте, что я могу достать только со стула. Таскать же мебель туда-сюда ради потише-погромче мне решительно не хотелось, поэтому по кухне распространялись все заглушающие аккорды классики, под которые и заявилась Лета.

Если какой-нибудь умник будет с пафосом говорить, что женщины гораздо спокойней относятся к еде, чем мужчины, можно смело плюнуть ему в глаза. Враки. Они могут спокойно относиться к той еде, которую еще только надо приготовить. Но вот к той, которая уже приготовлена и стоит на столе, источая соблазнительные запахи, они спокойно относиться не могут. И сестрица лишнее тому подтверждение.

– Ох, Кузя, какой ты милый! – заявила она, запуская вилку в стоящую на столе сковородку.

– А? Что? – обернулся я, стараясь не ошпарить себя из чайника, который к тому времени держал в своих руках.

– Мням! – раздалось в ответ, и приличный кусок яичницы исчез в ее рту.

– Эй, ты! – вспыхнул мой праведный гнев, – Прекрати жрать мой обед!

– Фи, Кузя, как только твой язык поворачивается говорить в таком тоне со старшей сестрой… Мням… Ф слефусий рас клади тсуть мнше соли.

Не глядя, вернув чайник на плиту, я упер кулаки в бока.

– Лета! – в моем голосе просто звенело суровое, совсем не шуточное, осуждение, – немедленно оставь мою еду в покое! И прекрати меня звать "Кузей"! Или…

– Или что? – с насмешливым любопытством перебила сестрица, проглотив кусок.

– Или я применю силу…

– О-о-о! Силу! – запрокинув голову, Лета от души рассмеялась. Да еще демонстративно спиной ко мне развернулась, вновь приступая к яичнице. К МОЕЙ яичнице!

От прилива возмущения искранула злоба, толкая меня на дикие свершения.

Обычно-то я стараюсь вести себя посдержанней. А что еще остается делать, если в свои тринадцать с половиной выгляжу от силы лет на восемь-девять. И хотя в своем классе мне удалось заслужить уважение, когда с помощью швабры отдубасил двух особо рьяных доставал, однако ж, прекрасно понимаю, что в честной драке смогу победить лишь первоклассника… Ну, может быть, второклассника…

Лета же, наоборот, выглядит гораздо старше своих почти шестнадцати. Ее один раз даже приняли за молодую маму с ребенком. Наверно, не стоит пояснять, кого именно приняли за сынишку.

Вот только я был зол. Причем зол весьма по-настоящему. А поэтому, не раздумывая, бросился в бой: зайдя сзади, прыгнул сестре на спину и вцепился в волосы. Вскикнув от неожиданности, Лета под моим весом стала заваливаться назад. Она попыталась схватиться за стол, но не повезло, и в следующее мгновение мы, с табуреткой за компанию, грохнулись на пол.

Точнее, сначала я приземлился на спину, отчего у меня глаза выпучились как у лягушки. Потом свалившийся мне на грудь огромный булыжник, оказавшийся Летиной головой, выбил из легких весь воздух. А уж после этого перед глазами вырос диск сковородки.

Как говорится, против лома нет приема… Могу твердо заверить, против сковородки тоже очень трудно подобрать какой-либо приемчик. Особенно когда вы припечатаны к полу немалыми килограммами, а чертов диск неумолимо идет с вами на стыковку. Я, конечно, пытался дергаться, но спастись от весьма ощутимого 'Бамс!' по лбу не удалось. Картинка помутнела-расплылась, и следующие минут десять-пятнадцать моей жизни прошли в густом тумане, в котором сознание бродило, как всем известный ежик. Разве что "Лошадь!" не кричало. И это радовало, показывая, что хоть что-то еще соображаю. Страшно даже представить возможные последствия, будь сковородка не алюминиевая, а чугунная. Так что, да здравствует прогресс и легкие металлы!

С этой мыслью я сделал попытку вернуться в реальность. Тем более что звон в ушах стал потише, а в глазах тумана вроде как поменьше. Даже бледное пятно, непонятно почему висящее передо мной в воздухе, стало постепенно обретать более четкие границы, пока не превратилось в лицо Леты.

– О! По-моему, ты теперь совсем пришел в себя! – приветствовала она мое возвращение, – тогда, может, сам подержишь полотенце? А я попробую организовать настоящий холод для твоей шишки.

"Какой шишки?" – хотел спросить я, но не спросил, так как вдруг осознал, что уже не лежу на полу посреди кухни, а сижу на стуле в самом уютном ее уголке. Тем временем Лета, сунув мокрую тряпку мне в руку, приставила ее к моему же лбу, приказав: "Держи!". Сама же она, вооружившись ножом, нырнула в холодильник. Непродолжительная схватка с морозилкой и ей удалось отколоть вполне приличный кусок наледи.

– Повезло тебе, братец, что мы никак не разоримся на покупку нового холодильника, – заявила Лета, заменяя мне тряпку на ледышку, – у современных-то лед на морозилке не образуется.

Врученный ледяной осколок, выскользнув из моей руки, попытался вылететь из кухни, но угодил сестре в ногу. Подобрав его и завернув в полотенце, старшАя протянула мне получившийся узелок со словами:

– Держи, дорогой, и цени какая добрая и заботливая у тебя сестра.

Ее слова сковырнули вынужденную апатию с моих мозгов.

– Так это ты мне от избытка доброты и заботы приложила сковородкой по кумполу? – сварливо поинтересовался я, тем не менее принимая дар.

– Вообще-то, за твою идиотскую выходку, тебя прибить мало… – ответила Лета, усаживаясь напротив.

– Ты так и сделала, – я осторожно приложил холод к ранению.

Она лишь отмахнулась:

– Это так, случайность. Просто когда падала, промахнувшись мимо стола, ухватилась за сковородку. Но вот чем ты думал, я этого не понимаю!

– Не волнуйся об этом. Ты мне уже отшибла все, чем я мог думать.

– Сам виноват!

– "Сам виноват"?! – сипло переспросил я, убирая полотенце ото лба.

– Да сам!

– Да ты!.. – начала по новой закипать во мне покалеченная, но не остывшая ярость, – Ты!…

– Слушай, братец, – перебила меня сестрица, – мы, конечно, с тобой можем еще разок поцапаться, но ты уверен, что сейчас тебе, точней твоим мозгам, это будет пользительно?

– Что?! – заорал я.

– Да не злись ты так. Ведь тебе действительно крепко по лбу влетело. А от крика в лучшем случае голова будет сильно гудеть, в худшем же, – Лета постучала пальцем по виску, – вот отсюда все фьюить… – ее палец, изобразив причудливую змейку, ткнул куда-то вверх. Я невольно поднял глаза, словно ожидая увидеть, куда именно мои мозги сделают этот "фьюить", и наткнулся на чуднОе яркое пятно под потолком. Такое свежее и радостное.

Сначала я не понял, что это. Потом понял, но не сообразил, откуда оно там взялось. Через мгновение сообразил, затем представил и после этого меня пробило на "Хи-хи". Да еще как пробило! Прямо свалило с ног, точней с табурета. Хорошо, хоть на стол облокотиться смог, а то бы так и скатился на пол под аккомпанемент Летиных "Ты чего? " и "Что с тобой? ". Бедняжка нешуточно испугалась, решив, что у меня случился этот самый "фьюить" и все мои шарики-ролики раскатились-разбежались по углам, да по щелям.

Эх, как меня утешали, успокаивали, уговаривали, сочувствовали, раскаивались… И еще во внезапном страхе-смятении, как бы ненароком все предметы убирает подальше от меня, вроде как болезного. А потом еще подальше переставляет. Собственно я сестрицу прекрасно понимал и даже одобрял, потому как угадать возможные действия явно неадекватного мальчика ну просто невозможно. Ведь на столе и нож, и вилка, и неплохо зарекомендовавшая себя сковородка. Короче вполне достаточно причин, чтоб у рационально оценивающего обстановку человека холодный пот выступил.

Вот только я ничего не мог с собой поделать. Ржал напропалую. И каждое новое действие или слово всерьез обеспокоенно-перепуганной сестры встречал новыми приступами неконтролируемого веселья.

А она опять: "Ну, миленький… Ну, хороший мой… Ну, не надо…"

Я же от смеха лыка не вяжу. Только и смог (с трудом) указать пальцем на потолок за спиной у сестрицы. С предосторожностями, опасаясь подвоха с моей стороны, она оглянулась и замерла.

Спустя пару мгновений мы ржали вместе, а над нами, точней над кухонной дверью, красовалась ярко-радостная композиция из смеси яичницы и радио.

*Совместный труд и его последствия.*

Не знаю как у сестрицы, но из меня глупенькие смешки сочились ровно до тех пор, пока живот не сказал: "Баста!" Мол, еще один хи-хи и лопну. Даже вздохнуть больно. Да и устал я так, словно снабжал электричеством если не весь город, то уж точно добрую его половину. Максимум на что хватало сил – это слегка приподнять голову над столом. Впрочем, сразу захотелось упасть обратно и не шевелиться. Заметившая мое движение Лета мило улыбнулась, сделав, как говорит мать, "очаровательные глазки".

– Что, Кузя, будем убирать или оставим до прихода родителей? – поинтересовалась она нежным голоском всезнающей старшей.

Меня словно по носу щелкнули, всколыхнув обиду. Ведь эта зараза опять назвала меня Кузей! Вот только сердиться сил не было. У меня вообще никаких сил не осталось. Но смолчать означало смириться.

– Лета, – я постарался говорить в эдаком дружески деловом тоне, даже ухитрился сесть вертикальнее, – тебя много раз просили, не называть меня так.

– Но ведь ты мой кузен… – она напоказ невинно-непонимающе поморгала, – значит, Кузя!

Забурлившее возмущение потребовало беспощадной ругани, однако внезапное вдохновение предложило другой путь:

– Ну, а ты мне сестра… – у меня даже силы появились окончательно распрямиться на своей табуретке, – "Sister" по-англицки. Значит, я тебя буду звать Сись!

– КАК?! – каркнула старшАя, забывая о маске "милой девочки".

– Или Сысь, – продолжил я "добивку", – точно пока еще не решил. Но обязательно скоро решу.

Глазки у сестренки стали большие-пребольшие. Наверняка представила как в школе, на виду у всего ее класса, ей на встречу несется мой допротивного звонкий "Сысь!"… Или "Сись!".

Я поддерживал ее видения довольно гаденькой улыбочкой. В ответ меня попытались прижечь возмущенным взглядом, но победа в гляделках осталась за мной. Лета же демонстративно устремила взгляд мимо меня в окно. На меня игнорирование не подействовало, и наслаждение триумфом не испортило. С другой стороны, человек я не жестокий, поэтому, выждав минутку, решил продолжить процесс переговоров:

– Ну, так что, сисьтя, договоримся?

Дернувшись, сестра "огрела" меня взглядом, но все же согласно кивнула, после чего отвернусь к нашему яичному натюрморту.

– Знаешь, – не прерывая разглядывания яичницы, заявила она, – мне ведь не очень нравится твое имя.

Я невольно пожал плечами:

– Тебе и твое не нравится…

– Еще бы! – она повернулась ко мне, словно предлагая разделить с ней возмущение, – ведь это надо додуматься – назвать ребенка Колеттой! Брр! – сестра брезгливо передернулась, словно и в самом деле прикоснулась к чему-то весьма противному, – Ну, согласись, куз… – небольшая заминка, – …зен, Колетта Воронцова звучит довольно по-идиотски.

– Ну, не на много хуже чем Анджей Воронцов… Но это пустой треп. Тебе прекрасно известно, что эти имена традиционны для нашей семьи…

– То, что нам осталось от далекого предка… Лучше нам богатство от него осталось, а не идиотские имена!

– Здесь у нас полное согласие. Впрочем, как и в том, что я тебя всю жизнь зову Лета, а ты меня Анджи, и, по большому счету, нет никаких причин ломать устоявшуюся систему.

– Между прочим, люди, – нравоучительным тоном произнесла сестрица, надевая маску многомудрого ментора, – должны перерастать и себя, и свои имена.

– Люди, – с не меньшей нравоучительностью ответил я, – должны для начала дорастать до своих имен.

Сестрица улыбнулась:

– Все может быть. Все может быть, – и, подмигнув, спросила, – ну что, будем убирать?

***

Роли распределились по росту: мне отмыть радио, Лете – стены и потолок. Сестра, конечно, тоже не баскетболистка, но до радио розетки доставала с пола, а уж взгромоздившись на табурет, могла покорить все настенное подпотолочное пространство, вызывая у меня прилив жгучей зависти. Я, конечно, всем демонстрирую полное равнодушие к своей низкорослости, а под настроение даже могу доказать, насколько маленьким быть лучше чем большим. Вот только себя не обманешь. Поэтому, забыв про радио, я сидел и с мечтой о подрасти, глазел на оттирающую следы яичницы Лету… И поэтому видел весь ее акробатический этюд от и до.

Вина, несомненно, лежала на казавшейся довольно крепкой на вид табуретке. Впрочем, поначалу она вполне оправдывала возложенное на нее доверие, выполняя обязанности прочного постамента. Однако, стоило потянувшейся за дальним пятном Лете уклониться посильнее от вертикали, как одна из ножек с легким треском отсоединилась от поперечных планок. Видимо, почувствовав под ногами некоторую неустойчивость, сестра сделала попытку обрести стабильность и, взмахнув рукой, ухватилась за радиорозетку.

Зачем она это сделала, не знаю. Женские существа, особенно моя сестра, весьма непредсказуемые создания. Сделала и все тут, а последствия… Последствия оказались довольно оригинальные, так как маленький рыженький квадратик героя корчить из себя не стал, а просто взял и оторвался, оставив на своем месте пару оголенных проводов. Не ожидавшая такого "предательства" Лета по инерции полетела прямо на стену. Да еще голову повернула посмотреть, что происходит. Короче говоря, стена, провода и сестрицын нос встретились. Именно в этот момент табуретка окончательно решила разваливаться на составляющие, отчего вся эта вавилонская башня с треском и завываниями обрушилась вниз.

– Вау! – невольно вырвалось у меня… Конечно, русский язык и богат, и могуч, но все же для эмоционального описания такого шикарного полета лучше американского "Вау!" придумать что-нибудь сложно… Правда, додумывать эту мыслю я не стал, а просто привстал, пытаясь полностью обозреть "руины".

Места на полу там было не много, однако сестрице удалось найти довольно компактное полусидящее положение. Вот только настораживало, что она не ругалась… И не шевелилась.

– Э?! Лета?! Ты как?

Видимо, никак. Как лежала, так и лежит.

– Лет?! – позвал я ее еще раз на всякий случай… Даже не шелохнулась…

Стараясь ни о чем не думать, я встал из-за стола и, подойдя к сестре, присел на корточки.

Она дышала. (Тут уж я сам вздохнул с огромным облегчением.) Правда, нос разбит, но это ерунда… Во всяком случае, сестрица всегда так говорит, когда это случается со мной… Но вот то, что красные ручейки, миновав ее рот и подбородок, добрались до блузки, пожалуй, грозит большими неприятностями: сестрица взбесится будь здоров. Визжать будет… А уж рассказов о том, как она любила именно эту блузку, хватит на два-три "занимательных" вечера (Я вздохнул еще раз, только явно не от облегчения.)

Однако пережить это удовольствие предстоит потом, а вот что делать сейчас – было абсолютно непонятно. В знаниях присутствовал серьезный такой пробел, никак незатронутый ничем читанным и виденным. Впрочем, если уж вспоминать книжки-фильмы, то там самому крутому герою всегда сразу ясно, что нужно делать… В крайнем случае, если он вдруг не в курсе, то сразу кто-то откуда-то приходит ему на помощь....

И тут раздался звонок в дверь.

Правда, такой коротенький, что я даже хотел отнести его в раздел "показалось". Вроде как, слегка в ушах звенит. После встречи головы со сковородкой, такое вполне реально…

Но звонок повторился. И у меня сразу будто крылья выросли. Так что через Лету я не переступил, а перелетел, когда бросился открывать дверь.

*Подмога… как бы…*

Назвать пришедшего подмогой язык не поворачивался. Хотя, чем черт не шутит. Ведь Макс далеко не дурак, но только если задачка-проблема ему интересна. А вот если нет, тогда пиши пропало. С места не сдвинешь, и уговорами не уговоришь, а лишь добьёшься мягкой снисходительной улыбки в сопровождении пары-тройки философско-идиотских замечаний. Кстати, с места его не сдвинешь и в прямом смысле тоже, росточку в детинушке сто девяносто сантиметров, весу – за сто давно перевалило, да силушки немеряно. Нет, он не качается. Это у него от природы такое. Спорт же ему не интересен. Никакой. Мы как-то раз, гоняя на физре футбольчик, его в ворота поставили, так он облокотился на штангу и стал смотреть игру. А когда рядом с ним неторопливо прокатился в ворота мяч, то единственное, что этот мальчик сподобился сделать, так это сказать: "Ух ты, гол!".

Поэтому, глядя на него снизу вверх, я находился, пожалуй, даже в еще большей растерянности, чем до его прихода. Тем временем Макс, отодвинув меня вместе с дверью, прошел в прихожую и стал снимать кроссовки. Все-таки если сила есть…

– Э-э… Макс… Ты в обмороках разбираешься?

Вопрос его явно заинтересовал. Он даже забыл про вторую кроссовку, и, повернувшись, посмотрел мне в глаза своим необыкновенным взглядом.

Взгляд у него действительно необыкновенный: в очках. Конечно, многие носят очки. В нашем классе еще у троих они есть, но ни у кого нет такого взгляда, как у Макса. Во-первых, у него зрение минус пять, а то и минус шесть. То есть линзы очень толстые, отчего глаза за ними кажутся довольно маленькими. Во-вторых, очки на его носу подстать циклопическим размерам этого малыша. Соответственно, все вместе производит на неподготовленного человека просто убийственный эффект. Правда, я человек подготовленный, да и мысли заняты сестрой.

– Так как, разбираешься или нет?

Макс пожал плечами:

– Надо дать понюхать нашатырь.

– А если его нет?

– Можно пару пощёчин влепить…

Я невольно посмотрел на его руки. Такой ладошкой, пожалуй, прибить можно, а не в чувства привести. К тому же оплеухи, возможно, не самая удачная идея, вдруг у Леты, не дай бог, какие повреждения, а тут мы ее еще дубасить начнем…

– Пожалуй, это тоже не совсем то, что нужно, – пробормотал я, наблюдая, как одноклассник, присев, стал раздирать гордиев узел на своих шнурках.

– Слушай, Эльф, – Макс, оторвавшись от развязывания, взглянул мне в лицо, – может, ты все же объяснишь, что к чему, а?

Я пожал плечами:

– А что тут объяснять… смотри сам… на кухне.

Оставшись на корточках, Макс развернулся и выглянул в коридор.

– Ух ты! Вот это да! – с каким-то радостным воодушевлением воскликнул он, и, встав, пошел посмотреть поближе, не заморачиваясь сниманием второго кроссовка. Я поплелся следом.

– А кто это? – неожиданно поинтересовалось это чудо.

– Как это кто? – опешил я, – ты что, мою сестрицу не знаешь?

– Это Лета?! – удивленно пробасил он, разглядывая лежащее у его ног тело.

– Конечно Лета, – почти возмутился я, – а кто еще?

– Ну, не знаю… – Макс нагнулся, всматриваясь в ее лицо, – может и действительно она. Я ее вблизи, наверное, больше полугода не видел, да и раньше мельком в основном… Да к тому же ты еще ее так лихо отделал!

– Я?!

– Ну, не я же, – логично заметил друг, – и это совсем не обморок. Это настоящий нокаут. Так сказать, потеря сознания вследствие удара. Возможно легкое сотрясение мозга.

– Легкое сотрясение? – повторил я, цепенея от испуга.

– Может, тяжелое, – добавил он "оптимизма", не прерывая разглядывания пациентки, – Сам понимаешь, я в этой области не спец. А за что ты ее так? Чего не поделили?

– Да ничего мы не делили! Она сама с табурета грохнулась! И нос себе разбила…

– …и шишку тебе на лоб поставила… – заметил Макс, после чего, отвлекшись от разглядывания, повернулся ко мне и подмигнул, – не боись, я полностью на твоей стороне. С табуретки, так с табуретки.

– Ладно, не важно, – отмахнулся я, – сейчас-то что делать?

– Сейчас… – он вновь вернулся к созерцанию жертвы табуретки, – двигать ее наверно не стоит. Можно, наверно, водой ее окатить.

– Сдурел?! – отреагировал я, мгновенно оценив размеры Летиного возмущения.

– А что? Способ как способ. Заодно кровь с лица смоет…

– Да она… – начал я и замолчал на полуслове, призадумавшись. В принципе, друг прав, способ, как способ. Надо же ее как-то в чувства привести. И потом, необязательно же ведро воды на нее лить… – мой взгляд прогулялся по могучей спине одноклассника, – …необязательно мне… Я еще раз прикинул все "за" и "против".

– Можно, наверное, ей просто лицо для начала умыть, – заметил тем временем Макс.

– А давай попробуем, – решился я.

Еще один переход через Лету. В шкафчике ожидает стопка мисок… Прикинув размер лапы Максика, беру самую большую. Воды тоже налил не на донышке. Подхватил кухонное полотенце и обратно …

– Вот, держи, – сказал я, легким шлепком навешивая полотенце на плечо Макса, – макай его в воду и начинай.

Отвлекшись, наконец, от разглядывания, Макс недоуменно покосился на орудие труда, заглянул в подставленную миску, после чего, посмотрев мне в лицо, поинтересовался:

– А почему я?

– Потому что у тебя руки длинней и тебе это легче сделать. А у меня руки заняты миской.

– Но…

– Какие "но"? – возмутился я, – Ты можешь сделать эту элементарную вещь или нет?

– Ну, могу....

– Ну, так сделай!

Насупившийся Макс попытался укоризненным взглядом воззвать к моей совестливой справедливости. Дохлый номер. Мы оба знаем, что я способен заморочить ему мозги, поэтому уже довольно давно, по негласному соглашению, останавливаемся на полдороге, после чего он делает чего я хочу, тем самым сохраняя себе более-менее ясное понимание того, что происходит.

Только не надо думать, что он тормознутый. Я многим способен запудрить мозги. Талант, так сказать. Отчасти из-за этого Макс меня Эльфом и прозвал. Даже не прозвал, а по его словам, просто констатировал непреложный факт. Мол, я настоящее воплощение мелкого веселого духа проказника, и все тут. Не говоря уж ничего о моей рыжей шевелюре.

Правда, ситуация в виде окровавленной неподвижной Леты к веселью как-то не располагала. Зато мрачных сценариев в голове крутилось вагон и тележка. Однако вдаваться в объяснения я не собирался. Поэтому надел маску "Запудрю мозги, сам рад не будешь".

Вздохнув, Макс стянул с плеча полотенце, обмакнул его в воду, поднял руку и… ничего не стал делать.

– Неудобно, – заявил он, – надо бы поближе сесть.

Куда ближе, мне было не понятно, но вслух сказал другое:

– Ну, так сядь. В чем проблема?

– Да ни в чем, – огрызнулся друг и подвинулся ближе к Лете. Потом ему еще что-то помешало. Потом еще что-то… Потом еще.

В конце концов, он буквально завис над Летой. Прям принц, собирающийся поцелуем разбудить спящую красавицу. Просто картинка из сказки. Правда, вместо поцелуя мокрая тряпка, но это не важно. Важно, что Макс сделал это: провел полотенцем по Летиной щеке и слега прошелся ей по губам, смывая засохшую кровь.

Послышалось невнятное бормотание, и принцесса открыла глаза.

– А-а-а! – заорала Лета и попыталась отмахнуться от того чудовища, что зависло над ней.

– A-a-a! – зычно подхватил Макс, почувствовав, как его физиономию бороздят женские коготки.

– А-а-а! – от неожиданности вскрикнул я и опрокинул на них миску с водой.

*Как морочить голову.*

Украшенный двумя полосками лейкопластыря Макс ушел к себе. Даже слова на прощание не сказал. Просто злобно хлопнул входной дверью и ушел. И я его прекрасно понимаю. Ведь человек как лучше хотел. Помощь оказывал. А ему за это физиономию расцарапали, да еще обозвали…

Кем же она его назвала? Ах да, маньяком, монстром и, вот уж точно толкиенистский шедевр, грязным шкодливым гоблином! В долгу Максик, естественно, не остался: его мысли вслух об "истеричности драных кошек", на мой взгляд, достойны быть высечены в камне.

А вот на меня он накинулся абсолютно напрасно! Я же не специально вылил на него воду. Просто незачем так орать. У него же глотка, как иерихонская труба! Как гаркнет, то не то, что миску из рук выронишь, тут самому концы отдать не долго.

Но Монстр моим речам не внял. Наверное, из-за того, что я ему говорил чистую правду, а не пытался навешать лапши на уши. Даже выданная сухая футболка Анота не прибавила ему ни грамма понимания. Переоделся, хлопнул дверью и привет.

Лета тут же ему в ответ прокричала что-то грозное из ванной. Будто он мог ее услышать! У нее душ на полную шумит, да дверь (естественно) закрыта! А он, вообще, уже ушел!.. В общем, о рациональном мышлении говорить не приходится. Одни эмоции. Лично мне этого добра хватило с избытком, поэтому, пока сестрица по новой не начала фонтанировать возмущениями, я ушел к себе.

Самое шикарное, что есть в моей комнате – это окно. Большое, просто огромное, с широким подоконником и прямо напротив двери. Входишь и ничего не замечаешь, так как перед тобой вспыхивает золото осенней листвы. У нас еще дом так стоит, что в лучах солнца все деревья кажутся облитыми огнем. В общем, обалденно красиво, пока, конечно, листья не облетят.

А до той поры, лови момент, любуйся. Подходи к окну и… Как там у классика: "Так взмахнул бы руками и полетел…"

Главное, вниз не смотреть. Потому что куцый замызганный палисадник, упирающийся в гаражи, плюс помойка с впечатанным в грязь мусором, моментом вернут к прозе жизни.

Ну, а меня, как "аборигена", к этому самому окну вообще не тянет. Мой первый взгляд всегда падает на кучку учебников на столе. Это вот у взрослых восьмичасовой рабочий день и законное домашнее время отдыха. У нас же "счастливое детство", поэтому мы вынуждены шесть часов отсидеть в школе, а потом еще два-три часа (в лучшем случае) за домашними заданиями проторчать. И это включая субботы! А воскресения, убитые домашками к понедельникам?! Форменное издевательство, по-моему. Причем узаконенное. Так что хочешь, не хочешь, а приходится усаживаться за стол.

Но прежде чем я решил, с чего начать, раздался требовательный крик:

– Анжи, ты где?

– Здесь, – автоматически ответил я и тут же добавил, – Занят!

Впрочем, мог бы и не добавлять, поскольку дверь уже распахнулась, и моя старшАя, как обычно, без стука, решительно вошла в комнату.

– Ты занят? Чем?

– Знаешь, в школе порой задают уроки, и их иногда приходится делать, – для убедительности, я даже потряс первым попавшимся под руку учебником.

– Остряк, – обойдя меня, сестрица подошла к окну и присела на краешек стола, – значит, твой монстр ушел…

– Это твой монстр, – поправил я ее, – а мой друг.

Лета улыбнулась, но, к моему удивлению, не раздраженно-ядовито, а довольно нежно.

– Что, ку-узен, с чудовищами дружишь?

– Ну, не всем дано хороводы с эльфами водить.

– Хм… – сестрица как бы рассеяно посмотрела в окно. Помнится, в прошлом году я застал ее с подружками, отрабатывающими такой взгляд. Хотя надо сказать, вид из моего окна ей действительно симпатичен. Она даже подумывала поменяться со мной комнатами. Вот только здесь места для ее двух шкафов со шмотками недостаточно. Любовалась сестрица заоконным пейзажем недолго, даже минуты не прошло, как она повернулась ко мне.

– Ты, между прочим, мне не объяснил, зачем понадобилось его звать?

– Никто его не звал, – протянул я скучающим тоном, – Макс частенько заходит ко мне просто так. Ты ведь обычно шатаешься по своим толкиенутым сборищам, поэтому с ним не пересекалась.

– Не менять же мне свою жизнь из-за твоих друзей! – тоном оскорбленной невинности возмутилась Лета.

Озвученная мысль отозвалась во мне растерянным непониманием:

– Ну, и не меняй свою жизнь. Это ж мои друзья, а не твои. Да если б не пара странных обстоятельств, то вы б вообще не встретились.

– Действительно, – сестрица бегло глянула в окно, – Кстати, ты давно его знаешь?

– Третий год. Он к нам позапрошлой осенью в класс пришел.

Глазенки у старшОй моментально стали большие и круглые:

– Он в твоем классе?!

Я кивнул, ожидая услышать идиотский смех. Так всегда бывает: сначала удивляются безмерно, потом ржут. Правда, замолкают быстро. Посмотрят в удивительные глазки Максика, послушают, как он зубами скрипит, и тут же перестают смеяться.

Однако Лета обошлась без всяких "Хи-хи", да "Ха-ха ", лишь во взгляде легкая смешинка мелькнула. После чего она опять картинно уставилась в окно, добавив с грустью:

– Если б я знала, что он такой молодой, то, конечно, вела себя посдержанней. А тут открываю глаза и вижу, – на ее губах снова заиграла улыбка, – перед собой эдакое матерое человечище…

– Да он просто за лето здорово вымахал.

– Не важно, – она царственно взмахнула рукой, словно отбрасывая мои слова, – я пришла не за этим. Что будем говорить родителям?

– А зачем им что-нибудь говорить? – не включился я.

– У тебя на лбу шишка размером с кулак, от табуретки остались одни палочки да щепочки, радио оборвано… Думаешь, вопросов не будет?

Невольно отметив, что о своих проблемах сестренка "забыла" упомянуть, я пожал плечами:

– Можно правду рассказать.

– Шутишь? – неуверенно переспросила Лета.

– Не знаю… Наверное, нет. Меня гораздо больше волнует завтрашняя алгебра, чем объяснения с матерью и Анотом.

– У тебя в руках "История".

– Завтрашняя история меня волнует не меньше алгебры, – парировал я, – если же хочешь что-нибудь придумать, то валяй. Возражений нет. Только дай мне знать, что да как. Кстати, в легенду не забудь включить пару слов о своем разбитом носе…

Фыркнув, Лета оторвалась от стола и направилась к выходу.

– Между прочим, – обернулась она в дверях, – твой Монстр забыл свою рубашку…

– И что?

– Да ничего… – она слегка замялась, – может, отнести ему надо.

– Хорошо, отнеси.

– Я?!!!

– А то кто же еще? – как бы всерьез заявил я, – конечно, ты!

Искреннее Летино недоумение плавно перетекло в прищуренное "Шалишь, парниша", но мое лицо по-прежнему излучало спокойную уверенность в собственной правоте. Однако старшая абсолютно бесчестным образом показала мне язык и я, не выдержав, рассмеялся. Ее ответная усмешка обозначала скорее снисходительность, чем веселье.

– Слабак ты, братец, – констатировала она, картинно поправляя волосы, – мог бы придумать что-нибудь поостроумней, чем эта глупость.

– Ну, почему сразу "глупость", да "слабак"? – автоматически возмутился я, – если ты не можешь посмотреть на случившееся с другой стороны, то зачем же сразу обзываться?

– Анджи, не болтай ерунды. Ведь нет никакой другой стороны! Тебе хотелось меня подловить, но не получилось. А теперь несешь какую-то ерунду. Ты что, всерьез веришь, что я клюну на твои речи и побегу вымаливать прощение у твоего монстра?

– Во-первых, твоего монстра… Мы ведь уже договорились об этом.

– Окей, моего монстра… – с какой-то плотоядной улыбкой согласилась она, от чего идея ее примирения с Максом внезапно показалась мне довольно дельной и весьма многообещающей… Что именно обещающей, додумывать было некогда, поскольку требовалось ковать железо, пока горячо. Внутренне собравшись, я воодушевленно продолжил:

– Во-вторых, ты тут сама пару минут назад высказывалась, что могла бы быть посдержанней…

– По-моему, ты передергиваешь…

– …но, с другой стороны, – не обращая внимания на ее реплику, напирал я, – твою агрессивную реакцию легко понять…

– Вот спасибочки…

– …ты очнулась после обморока и увидела абсолютно незнакомого человека, склонившегося над тобой. Тут действительно не мудрено растеряться. Однако теперь-то ты понимаешь, что никто тебя не собирался ни обижать, ни унижать. Просто произошло небольшое досадное недоразумение. Согласись… – легкая пауза для оценки настроение уговариваемой. Похоже, что она начинала подозревать запудривание мозгов. Такой поворот к критическому взгляду убьет всю мою подготовку. Значит, срочно его нужно сбить, переключив внимание на что-то личное:

– …это очень похоже на тот случай, когда ты, готовясь к школьному спектаклю, наложила на себя грим ведьмы и пошла спросить мнение матери, хорошо ли получилось.

– О!.. – весело рассмеялась Лета, окунаясь в воспоминания, – в жизни не забуду, как она визжала!

Стараясь не выдать своей радости, что сумел отвлечь "клиентку" от скептического рационализма, я слегка подтолкнул разговор в нужном направлении:

– Но ведь ты не собиралась ее специально пугать?..

– Конечно, нет! – послушно откликнулась сестрица, – ты ведь сам только что сказал: я просто подбирала грим для роли…

– Ну, так Макс тоже не собирался тебя пугать, – подхватил я, – Скорей наоборот! Он проявил себя как чуткий, сострадательный человек, способный прийти на помощь и позаботиться о ближнем. Ближним, если не понятно, была ты.

Лета скептически изогнула губы, но чувствовалось, что мои слова попали в благодатную почву.

– Шутки шутками, – продолжал я, – но ведь действовал он из лучших побуждений. А что получил в ответ? Только грубость. Пускай непреднамеренную, но грубость. Так что как ни крути, но получается, что ты как минимум задолжала ему извинения. Не говоря уж о благодарностях. Однако, с другой стороны, после возникшего недоразумения вы вдвоем наговорили столько глупостей, что идея бежать за Максом вдогонку, да еще с извинениями, становится совершенно неприемлемой. Что вам нужно, это начать ваше знакомство сначала. Вот тут вас может выручить забытая рубашка. Ее возврат будет выглядеть как жест примирения. Можно сказать, естественный жест примирения, который даст тебе возможность эффектно показать себя в совершенно новом свете…

– В новом свете… – пробормотала сестрица, переводя свой взгляд с меня в заоконные дали, а затем почти неслышно повторила, – …показаться в новом свете…

– Ну, да, – я постарался придать голосу как можно больше вкрадчивой мягкости, – в абсолютно новом свете. Будешь выглядеть, как разумный человек, который выше случайных мелких недоразумений. Покажешь свою способность переступить через непонимание и начать все с чистого листа. Это ведь так естественно – вернуть человеку забытую вещь…

Взгляд Леты слегка поплыл, показывая близость к трансу, а значит, интонации должны приобрести монотонную мерность маятника:

– Даже ничего не надо говорить… Достаточно просто протянуть руку… и улыбнуться… Ведь одной улыбкой так много можно… обозначить… Просто улыбнуться… Оставив сразу позади… все несуразности… первого знакомства… Он, скорей всего, этого не ждет… и от неожиданности… смутится… может, покраснеет… Такой большой… красный… смущенный… которого можно…

– …поцеловать… – задумчиво прошептала Лета.

– Поцеловать?! – обалдело повторил я за ней и замолчал, пытаясь подобрать слова, поскольку девяносто девять процентов мысленной энергии мгновенно ушло на осмысливание вопроса, как меня вообще занесло в область поцелуев. Мое же хваленое красноречие, тем временем, весьма красноречиво забуксовало на месте, не родив ничего, кроме идиотского: "…ну может только слегка". Вздрогнув, Лета оторвала свой взгляд от окна и уставилась на меня, словно на невиданный фрукт. Но я, еще находясь в словесном ступоре, лишь невольно повторил:

– Слегка… может… только…

Вспыхнувшие глаза сестрицы мгновенно набрали мощность боевых лазеров.

– А ну-ка, Анджей, будь умничкой, – процедила она сквозь зубы, делая шаг в мою сторону, – объясни, что за ахинею ты тут несешь?

– Какую ахинею? – ответил я с искреннем недоумением, – у меня и в мыслях не было говорить о… – слово "поцелуях" чуть не сорвалось с языка, но наконец-то включившиеся инстинкты самосохранения удержали от такой страшной ошибки, – …о какой-то ахинее. Просто, на мой взгляд, Макс за свои действия заслуживает благодарности. Я понимаю, что для тебя был своего рода шок, когда ты его увидела, но теперь, зная, что произошло на самом деле, ты должна по-новому взглянуть на ситуацию. Ведь ты согласна, что Макс действовал разумно и…

– Стоп, братец, – Лета решительно двинулась ко мне, – заткнись!

– Но…

– А не заткнешься, то сделаю вот так, – и она молниеносным движением ткнула пальцем в мою шишку.

– Ай! – невольно вскрикнул я, хватаясь за свой многострадальный лоб, – ты что, сдурела, что ли? Больно ведь!

– Это было "во-первых", – зловеще заявила старшАя, делая шаг назад, – во-вторых, я прекрасно помню, как ты уболтал меня до того, что я поперлась как дура в воскресенье к пяти утра в школу!

– Но ведь это было на первое апреля!

Летина рука подобно разъярённой кобре вскинулась для нового удара.

– Молчу-молчу!..

– В-третьих, – продолжила сестрица, дожигая меня взглядом, – это твой друг. Во всяком случае, был. А если ты хочешь, чтоб так и оставалось, то тебе надо позаботиться и о нем, и о его вещах. Тем более что идти далеко не надо. Вон он, в палисадничке на скамеечке сидит…

Тут же развернувшись к окну, я действительно увидел внизу Макса, только он уже не сидел, а стоял, явно собираясь уходить.

– И в последних, – бросила Лета, снова направляясь к двери, – я б на твоем месте сильно с уроками не парилась.

– Это почему?

– А потому что любой, – сестрица обернулась на пороге комнаты, – кто взглянет на тебя, поймет, что сегодня тебе было явно не до уроков…

Ещё разок ощупав шишку, я вопросительно посмотрел старшОй в глаза,

– Да, это действительно паршиво выглядит, – с любезной ядовитостью подтвердила она и, гордо задрав нос, вышла из комнаты, не забыв напоследок так шибануть дверью, что у меня прямо мозготрясение случилось. С жертвами и разрушениями.

Да какие там разрушения! Скорей тотальное уничтожение. Как цунами вдарило: были мозги – стала жидкая грязь. Даже в глазах от такого перехода поплыло. Причем не в каком-то там переносном смысле, а в натуральную.

А тут еще шишка на лбу яростно запульсировала болью, отчего моя бедная несчастная голова, срезонировав, мощно и протяжно загудела. Вся целиком. Словно колокол, по которому вдарили огромной кувалдой. А потом внутри стало булькать! Или взрываться. То сильней, то слабей. Но все чаще и чаще… И еще нагревалось! Там все кипело!

Обхватив голову руками, я взвыл от боли и страха, но неожиданный спазм в горле запер мой вой внутри, выпустив лишь жалкие хрипы и попискивания. По-моему, из глаз потекли слезы…

И тут взгляд остановился на учебнике. На простом учебнике, который спокойненько, раздражающе спокойненько, падал себе на пол в эдаком неторопливом режиме замедленной съемки.

У меня, понимаешь, в голове светопреставление происходит… А он падает… с неторопливой спокойностью…

Не выдержав такого издевательства, я, откинувшись на спинку, со всей дури, на зависть всяким Пеле и Марадонам, нанес по книженции удар ногой, после чего, внезапно ощутив комфорт кресла, погрузился во мрак.

*А че-то было?*

Звук открываемой двери сверкнул зеленой молнией и я, разлепив глаза, внезапно осознал, что самый странный из виденных мной снов, слава богу, кончился. Правда, радость очень быстро сменилась недоумением, когда мне в лицо впечатался полиэтиленовый пакет с чем-то мягким (опять-таки, слава богу) внутри.

– Вот, – ударил по ушам Летин голос, не давая прийти в себя, – я тебе приготовила, можешь идти…

Убрав пакет с лица, я уставился на стоящую в дверях сестрицу, пытаясь сообразить что, собственно говоря, происходит. Не получилось. Пришлось спросить:

– Куда?

– Куда собирался… – последовал весьма информативный ответ, – только давай быстро, чтоб успеть до прихода родителей вернуться. Понятно?

Я посмотрел на сверток в своих руках, потом в окно. Деревья качали остатками листвы, но подсказки, куда пойти и откуда вернуться, не давали. Пришлось вопросительно смотреть на сестрицу, однако Лета почему-то поняла его иначе.

– Вижу, что понятно, – вынесла она свой вердикт.

– Вообще-то, нет, – честно признался я, но нужного впечатления не произвел. Сестра, лишь громко хмыкнув и, пожелав кончать с придуростями, просто вышла из комнаты.

Пришлось за ответами заглянуть в пакет. Там оказалась рубашка. Причем мокрая и большая. Я в такую пелёночку раза два смог бы обернуться. У Анота и то рубашки поменьше будут. Так к кому нужно ее отнести? И почему она мокрая? Стирали ее, что ли?

Пихнув рубашку в пакет, я решительно встал с кресла, собираясь потребовать у сестры каких-нибудь объяснений.

Но случайный взгляд в сторону нелюбимого шкафа, в момент выбил из меня боевой настрой.

Вообще-то, любимого шкафа у меня нет. У меня он только один и единственный. Просто, когда лет пять тому назад Анот перетаскивал его из Летиной комнаты, я устроил грандиозный скандал, утверждая, что данный предмет мебели откровенно девчоночий, так как у мальчишечьих, по моему тогдашнему убеждению, никаких зеркал на двери быть не может, тем более, таких огромных. Теперь-то я, конечно, не так категоричен, но к шкафу все равно относиться лучше не стал.

А как, спрашивается, к нему относиться, если на тебя вместо тринадцатилетнего подростка смотрит мелкий пацаненок, да еще с огромной шишкой на лбу, игриво торчащей из рыжей челки! Прям какой-то пони-единорог!

Я поначалу даже глазам своим не поверил. Протер их тщательно – не помогло. Подошёл поближе к зеркалу, потыкал пальцем в отражение – оно не изменилось. И только после этого решился потрогать свой лоб, чтоб убедиться. И убедился – "рог" присутствует. Торчал ровно посередине. А завтра, между прочим, в школу! Да я там с таким украшением, в момент гвоздем программы стану! Народ к нам в класс на экскурсии будет ходить, чтоб на меня попялиться. И, главное, в памяти ни малейшего намека, откуда шишка вообще взялась на мою голову.

Впрочем, с отсутствием намеков я явно погорячился, поскольку где-то, на краю сознания, что-то мерещилось. Словно легкое полупрозрачное облачко мелькнуло. Прикрыв глаза, я подхватил его, потянул, начав разматывать воспоминания… В голове внезапно стали возникать смутные картинки: сковородка, Макс, яичница, табуретка, радио, рубашка, Лета, 'История'. Яркий калейдоскоп событий с "привкусом" ненастоящности. Словно сон вспоминаю. Но в руках мокрая рубашка, на лбу шишка, а подо лбом, на лице, недоумение, поскольку "просмотренное" казалось очень правдивым!

Но я ведь спал! Меня разбудил звук открывающейся двери. А до этого мне явно что-то снилось… Или не снилось? Или снилось? Да как теперь в принципе разобраться, что снилось, а что не снилось! Или я еще сплю? У меня ведь случались довольно забавные ситуации, когда снилось, что проснулся. А потом еще раз просыпаешься и тупо смотришь на потолок, пытаясь разгадать, почему еще лежу в постели, если, вроде как, уже одевался и завтракал? А разок такая белиберда снилась, что приходилось целенаправленно заставлять себя проснуться… вот только не я замечал, как засыпал опять. Соответственно, продолжение сна воспринималось реальностью. В общем, на "молоке" случалось обжигаться, поэтому все непонятки скатились к естественному выводу: "Вдруг и сейчас нечто похожее?"

Быстро вернувшись в кресло, я, закрыв глаза, постарался расслабиться, приглашая сонливость. Не вышло. Начал медленно считать овечек… На двести пятьдесят девятой, плюнул на это дело и перелег на кровать. Потом опять в кресло. Ничего путного не выходило. Идея разбудить себя щипанием привела к двум синякам и мрачному осознанию вынужденности сдаваться на милость реальности. Сделав "контрольный выстрел" в виде умывания холодной водой, я заглянул на кухню, где обнаружил лежащий на столе маленький прямоугольничек оборванной розетки и само радио. Отсутствие табуретки намекало на необходимость найти новое посадочное место для семейных ужинов. Сковородка лежала в мойке. Сразу зазудела шишка, словно посылая волны реальности по телу, стало как-то не по себе. Я поспешно развернулся и вернулся в свою комнату.

Около кресла, инородным пятном, белел пакет с рубашкой. Внезапное раздражение предложило запиннуть его куда-нибудь подальше, но за два шага от двери оно схлынуло, оставив обреченную апатию, у которой набралось сил только на задвигание ногой под стол. Хватило одного пенальти…

Я остановился как вкопанный, внезапно припомнив еще один маленький кусочек своего "сна". Там учебник падал медленно! Прям неестественно медленно. Так ни одна книжка не падает. Но если вспомнить, как был пробит "штрафной"…

Мой взгляд уперся в стенку шкафа, как в непреодолимое препятствие.

…то куда, собственно говоря, подевалась "История"?

Голова задралась вверх, где стояла непотревоженная стопка старых игр и книжек. Да и не могла туда никакая "История" залететь. Ну, разве только размахивая корочками, как бабочка крыльями, взлетела под самый потолок, чтоб втиснуться в небольшой зазор… Однозначно нереальный сценарий. И на полу никаких книжек не валялось. Получалось, что "пенальти" приснилось…

Пальцы поскребли затылок, стимулируя мыслительный процесс.

…Но во время разговора с Летой "История" вроде как была у меня в руках… Или тоже приснилось? Осталось найти учебник в каком-нибудь обыденном месте, чтобы окончательно утвердиться в сделанном выводе. Вот только на столе, после активного разбора-перебора, искомое не обнаружилось. И на полках не нашлось. Я даже в сумку залез. "История" отсутствовала.

Упав в кресло, я понял, что ничего не понял, и в полной озадаченности еще раз почесал затылок… Не помогло. Тут на глаза опять попался пакет с рубашкой. Мысли флюгером развернулись к ее хозяину, которому уже случалось, причем не единожды, по ошибке прихватывать мои книги.

Или все же уточнить у сестрицы…

Я посмотрел на дверь, невольно вспоминая, как старшАя неласково обошлась с моей травмой, после чего, не тратя больше время на безрезультатные раздумья, пошел обуваться.

*В гости к другу.*

Дом Макса находится сравнительно недалеко от нас, кварталов пять-шесть, не больше. Трамвай, идущий по ветке одиннадцатого маршрута, проходил это расстояние всего за пару минут. Вот только дождаться этого самого трамвая лично у меня терпежу никогда не хватало.

Но даже если бы мне по какому-нибудь щучьему велению подавали к подъезду не какой-нибудь трамвай, а лимузин, то я б и то двадцать раз подумал бы, прежде чем отправиться к другу в гости.

А все из-за его деда – старика просто потрясающей наружности. То есть от взгляда на него трясет тебя так, что зуб на зуб не попадает. И глаз отвести от ужаса не можешь. Макс сам по себе тоже впечатление производит нехилое, вот только до деда ему еще расти и расти. Кстати, расти ему надо и в прямом смысле тоже, так как росту в дедуле два с лишним метра. Хотя в отличие от внучка, он страшно худой. Точно высохшая мумия. Я его разок в майке видел, так скелет, что стоит в кабинете биологии, рядом с ним будет казаться жирным толстяком.

Венчает же эти мощи голова ну просто циклопических размеров. Словно кто-то, пытаясь слепить понелепей пугало, взял и насадил на тонкую жердь здоровенное ведро… Даже не ведро, а бочонок, прицепил к нему ковш нижней челюсти, обозначив рот, прилепил громадный горбатый нос, глаза вдавил глубоко в череп, а над ними навесил две большие щетки бровей. А напоследок воткнул длинные седые волосы. В результате получилась такая страхолюдина, что поставь в огороде – у ворон моментом разрыв сердца случится.

Но главное, дедок просто обожает улыбаться! Знает, старый черт, что от его смайлика мороз по коже, вот и лыбится почем зря! Сверкнет прицелом из своих глазниц-бойниц, наводку сделает и одарит улыбочкой. А потом отойдет в сторонку, дождется, пока ты в себя придешь, и снова ка-а-ак прижжет мозги своей лучезарностью. Жуть! И ведь не спрячешься никуда, комната у них хоть и большая, но всего одна! У деда, правда, есть своя спальня, но при мне он туда ни разу не уходил. Да он даже на кухню не отлучается! Сидит в своем креслице у окошка с улыбочкой наготове, да слух мозолит своими кряхтеньями-покашливаниями.

Так что единственный способ нормально пообщаться с Максом – это не заходить к ним в дом вообще.

Я, еще натягивая кроссовки, так решил. Тем более что если как следует шевелить ногами, то друга вполне можно успеть перехватить перед домом. Макс ведь как Красная Шапочка, в смысле – никогда прямой дорогой домой не ходит. Роль цветочков-ягодок, замедляющих его движение, при этом исполняют магазины "Книжный" и "Радиолюбитель". Ни разу не видел, чтоб он прошел мимо них. Точнее, ни разу не видел, чтоб он поленился пройти лишних два квартала, чтоб зайти в них.

У меня же свой короткий путь, который начинается прямо за помойкой. Там между гаражами есть узкий проход. Вонючий, конечно, до ужаса, но для пользы дела можно чуток потерпеть. Главное, ногами шевелить поживее, а это, без ложной скромности, у меня весьма неплохо получается.

Анот всегда говорит, что шустрей меня он никого не знает. Двигаюсь быстрее мысли. Правда, потом со вздохом добавляет: " А надо бы – хотя б одновременно".

Наверное, поэтому идея, прикрыть шишку кепкой, настигла меня уже после прохождения вонючего прохода.

Мысль своей здравостью не только затормозила мой бег, но и заставила серьезно задуматься о возвращении. Однако полного погружения в сомнения не случилось по причине внезапного появления небольшой лохматой псины с зубами наизготовку. Причем вместо всяких там "Тяф-гаф-здрасти" она издала утробное рычание, от которого волосы встали дыбом.

Возможно, кто-то думает, что маленькая собачка не может грозно рычать, однако даже они должны признавать за мелкими псинками умение пользоваться своими зубками. Мне, к примеру, мои штаны жалко. А кусок ноги – так это вообще святое. Поэтому отскок назад был выполнен моментально при первых "Р-р-р" из агрессивной пасти… Правда, меня очень быстро догнало недоумение, как вот ЭТО смогло издать такой рык. Господи, да оно и на собаку не больно-то похоже: эдакая лохматая противненькая помесь крысы с болонкой. Да еще цвет такой грязно-белый с каким-то желтушным оттенком, навивающим ощущения затасканности и болезненной старости.

Возможно, где-нибудь сыщется какой-нибудь чудик, который будет просто без ума от такой тварюжки, но уж точно это буду не я.

Я, если честно, вообще зверье не люблю. В смысле, не только собак, а вообще живность всякую. Я их уважаю! Не впадаю в бешеный восторг, не брызжу злобной слюной, а уважаю! Как личностей. Как полноценных личностей, со своими делами-задачами-интересами. И зверье, надо сказать, чует это и не лезет ко мне. Так сказать, холодный нейтралитет и взаимопонимание… Во всяком случае, с теми, кто не воспринимает меня как легкую мясную закуску.

Преградившее же дорогу мохнатое недоразумение явно пыталось стать исключением из этого правила. Выяснять с ней отношения не хотелось, но отступать сквозь вонючий проход, признавая свое поражение, не хотелось еще больше. Так что я решил дать псинке шанс "исправиться": пристально глядя ей в глаза, шагнул чуть в сторону, собираясь обойти ее боком.

Не тут-то было! Злобная тварюга мигом припала к земле, сменив свое "Р-р-р" на что-то еще более грозное.

– Чщерт! – вырвалось у меня, – да чтоб тебе подавиться этим куском асфальта!

– Х-р! Г-р! Г-р-р-р-р! – ответила зверюга.

– Да пожалуйста! – в свою очередь заявил я ей, – умный в гору не пойдет, умный гаражи с другой стороны обойдет! Так что покедова, Моська! – и махнув ей рукой, я сделал "от ворот поворот", наивно полагая, что разговор окончен.

Однако у Моськи на уме имелось другое мнение и тварюга, решив перейти от слов к перекусу, бросилась в атаку.

Каким-то чудом, углядев ее стремительный рывок, я, резко развернувшись (с отскоком назад), изо всех сил влепил ей по морде своим единственным оружием – пакетом с рубашкой.

Клацнули зубы, и меня сильно дернуло вниз. Хорошо, что успел ухватиться свободной рукой за ручку ближайшего гаража, а то кубарем бы на землю полетел. Ткнулся б носом в самую грязь, прямо в ножки этому грызуну-переростку.

Только радоваться было рано, поскольку руку продолжало куда-то тянуть. Точнее, не руку, а пакет, на другом конце которого "неожиданно" обнаружилась довольно зубастая морда с не очень дружелюбными глазками.

Слегка растерявшись, я попытался просто выдернуть рубашку из пасти этой бестии. Нулевой эффект. Даже наоборот, псина, гнусно рыча, стала пятиться назад.

– А ну фу, гадина! – потребовал я, повторно дергая пакет.

Тварюга цинично прищурилась, да еще головой мотнула, мол, отцепись, мое.

– Ах так!

Я напрягся и, продолжая держаться за гараж, как за якорь, стал тянуть пакет к себе.

Безусловно, росточек у меня совершенно не гигантский, но считать меня совсем за слабака все ж не стоит. Я двадцать раз подтянуться могу. (Если честно – восемнадцать, но я работаю над этим) Так что победа точно была бы за мной, если б пакет выдержал. Но ему мои интересы оказались по барабану, и он лопнул, поделившись на ручки и собственно пакет. Такой маленький тихенький бумсик, от которого все летят в разные стороны.

Псинка довольно забавно кувыркнулась в пыли, но она и без того чистотой не блистала, поэтому лишний кусок грязи ей точно не повредил.

Я же, не выпустив добычи в виде ручек, со всего маху брякнулся на землю. Точнее, на асфальт, который мало того, что жестче, так еще и обильно усыпан разно-всякими мелкими камешками!

Как известно, мягкое место у человека не только мягкое, но и весьма болезненное место. Особенно, если испытывать его мягкость чем-то твердым. Поэтому нет ничего удивительного в том, что я с жуткими подвываниями моментально оказался снова на ногах.

– У-у, тва-арь! – выстонал я, пытаясь как-нибудь отмассировать отшибленное, – прибью, гадину!

Гадина в ответ лишь посмотрела на меня как на мелкую, но досадную неприятность. А потом, пренебрежительно фыркнув, развернулась и неторопливо пошла прочь. С Максиной рубашкой, вернее, с остатками пакета в зубах!

– Э?! Ты куда? – полетело ей вслед мое недоумение.

Она даже ухом не повела.

– Стоять! – заорал я, двинувшись за ней и откидывая в сторону никому не нужные ручки.

Псина с неспешной походки перешла на "быстрый шаг". Мне тоже пришлось поднажать. Лохматая тварь, видимо, хвостом это почуяла, так как, не оглядываясь, снова прибавила скорости. Я отставать не собирался.

Бег вообще, можно сказать, мой любимый вид спорта. А что еще остается делать такому малявке, как я, когда придурков-переростков вокруг пруд пруди, и каждый просто жаждет показать "вот ентому щенку" (то есть мне), где раки зимуют. Поэтому в умении шевелить копытами со мной мало кто сравнится. Однако собаченция оказалась довольно шустрой тварюжкой. Поэтому дистанция между нами в пару-тройку метров не сокращалась.

Мы, можно сказать, летели как две ракеты: одна лохматая, другая двуногая. Проскочив гаражи, псина резко свернула за угол. Не знаю, как мне удалось вписаться следом за ней в поворот: сам под углом в сорок пять градусов, из-под кроссовок камешки летят… Но устоял!

А псина на всех парах уже неслась к углу соседнего дома. Пришлось поднажать. В общем, вылетели мы из двора на улицу со свистом.

Улица же встретила нас пешеходами.

Первым попался толстый лысый мужик, но он ухитрился довольно шустро отпрыгнуть в сторону, бережно прижав большую холщовую сумку к своему пузу. А вот препятствие номер два, в виде классической старенькой объемненькой бабушки с внучкой, такой быстротой в исчезновении с нашего пути похвастаться не смогло. Схватив девчонку за руку, бабка метнулась вправо, потом влево, потом опять вправо… Видимо у псинки от такого мельтешения случилась мозговая перегрузка, и она тупо рванула вперед, надеясь проскочить у растерявшейся женщины под юбкой. Это оказалась далеко не лучшей идеей.

Все случилось быстро и шумно. Увидев, что несется ей под ноги, охнув, бабулька подпрыгнула и, не удержавшись, бухнулась на асфальт. Раздавшийся из-под нее скулеж свидетельствовал, что псинку накрыло немалыми килограммами. Больше я ничего заметить не успел, так сам врезался в девчушку, выбив у нее из рук какой-то мохнатый узелок. Узелок с диким визгом "МЯУ-у-у!" улетел куда-то вверх, а мы свалились на бабку, опрокинув ее на спину.

– Барсик! – заорала девчуха мне на ухо.

– Ы-у-и-и-и! – донеслось откуда-то снизу.

– Ироды проклятые! – констатировала бабка, стараясь спихнуть их (то есть меня) с себя.

Я же ничего не успел сказать, так как сзади раздался приглушенный звон бьющегося стекла, сменившийся жутким все заглушающим ревом.

– И-ик! – испуганно подавилась переживаниями девчонка.

– Господи помилуй, – прошептала бабка, перестав дергаться.

Слегка приподнявшись, я рискнул оглянуться.

На земле, посреди расползающейся лужи, лежала простая хозяйственная сумка, а над ней, исполняя какой-то причудливый папуасский танец с подвываниями, скакал пузатый мужик, с которым мы только что так удачно разминулись. Вот только теперь на его лысине красовалась серая мохнатая шапка, роль которой исполнял ошалевший, но мужественный Барсик.

– Ой, котик! – пискнула девчушка, высунувшись из-под моей руки. И в следующее мгновение она, отпихнув локтями-ногами преграду (меня), бросилась спасать любимца.

– Зоя, деточка, да куда ж ты? – тут же закудахтала бабка, порываясь ринуться вслед за ней. Только у нее это не слишком хорошо получилось. Зато отлично получилось лягнуть меня в живот. С глухим "Упф", я снова свалился вниз, и неожиданно столкнулся нос к носу с вылезшей из-под бабки псинкой. Причем была она без пакета.

– А где?.. – начал я, но отвлекся на оглушительный визг пролетающего над нами Барсика. (В жизни не встречал такого голосистого представителя кошачьих, проводящего к тому же столько времени в воздухе). Впрочем, его полет оказался не долог. Приземлившись, как и все представители его породы, на четыре лапы, он, не раздумывая, бросился прочь от нашей шумной компании. Следом за ними, уже с пакетом в зубах, вылетела из нашей кучи-малы псинка. Третье место, с криками: "Барсик, Барсик, миленький, подожди!", заняла девчуха. Оттолкнувшись от бабульки, я бросился в погоню. Кричать мне тоже хотелось. Даже сильно. Но надо было беречь дыхание, так как предстояло сократить приличный разрыв. На последнем месте в нашей гонке, судя по доносившимся причитаниям: "Зоя-деточка-внученька", бежала бабка.

*Забег и его последствия.*

Первым, спустя полтора квартала, сошел с дистанции Барсик. Завидя чахленькое деревце, он метнулся к нему и в мгновение ока, оказался на самой макушке. Псина, полностью проигнорировав кошачий маневр, продолжила забег. В глазах девчонки Максина рубашка имела нулевую ценность, ну а у меня наблюдалось полнейшее равнодушие к Барсику, так что мы просто разделились по интересам.

Соответственно в гонке осталось два участника: я и псина. Точнее, псина и я. Причем, не смотря на все мои старания, расстояние между нами не сокращалось. Похитительница рубашек по-прежнему летела вперед как пуля, то есть быстро и напролом. Хорошо, хоть больше никаких столкновений не случалось. Встречные пешеходы, заметив нас, стремились побыстрей уступить дорогу. С другими же нам просто везло.

Мой видимый мир сузился до мохнатого хвоста и пары метров позади него. Сосредоточенность на беге взяла под контроль дыхание, придала рациональность движениям и очистила мозг от отвлекающих мыслей… ровно до тех пор, пока я с разгону чуть не влетел под грузовик.

Автомобильный гудок и сам по себе вещь не слишком тихая, а уж в дуэте с визжащими тормозами впечатление производит просто неизгладимое. Во всяком случае, дурь с мозгов в момент слетает. Впрочем, от самой соображалки тоже мало что остается. Хорошо хоть пробужденные внезапным испугом рефлексы сработали, остановив хозяина на самом краешке тротуара. Еще б полшага и промчавшееся мимо естественное продолжение звуковых эффектов, в виде нехилого грузовичка, стало бы моим последним в жизни незабываемым впечатлением. Впрочем, незабываемым оно станет в любом случае, поскольку я тут же себе очень твердо пообещал себе относиться гораздо серьезнее и к улицам, и к правилам дорожного движения. Кроме того, стало абсолютно ясно, что догонялки закончены, а Макс прекрасно проживет без рубашки. Перебьется как-нибудь. Ни одна ж она у него, в самом деле. Так что бай-бай… – мог взгляд сфокусировался на проезжей части, отыскивая лохматое пятно, – …тварюжка?..

Мысль споткнулась на понимании, что грузовик, в общем-то, гудел не мне, а четвероногой похитительнице, которая, презирая смертельную опасность, продолжала бежать вперед. Уже перед самым тротуаром на какое-то мгновение показалось, что на жизни глупой животинки поставлен крест, но ей удалось выскочить прямо из-под колес автобусной туши. Во всяком случае, на асфальте не осталось никакого жутко-кровавого украшения.

Высмотреть псинку на другой стороне не получилось, поскольку стоящие на переходе в ожидании зеленого сигнала люди закрывали обзор.

"Пожалуй, теперь точно бай-бай, – послал я мысль вдогонку собаченции, подводя окончательный итог забегу, – рад, что тебя не размазало по асфальту. Хотя не могу сказать, что ты этого не заслужила, но я не кровожадный. Поэтому теперь можешь пойти и спокойно подавиться этой мокрой тряпкой, в которую, несомненно, уже превратилась Максина рубашка! Я же иду домой. Даже по сторонам смотреть не буду!"

Словно испытывая мою твердость, светофор сменил красный на зеленый, открывая безопасный путь на другую сторону. Но мое желание закончить гонку осталось непоколебимым.

Развернувшись, я направился домой. Во всяком случае, попытался, но неуспешно, потому что на меня вдруг накатилось пузо. Огромно-круглое и в старой грязной куртке. Оно могло закатать в асфальт не хуже грузовика. Однако две мощные руки, схватив за грудки, выдернули меня из-под надвигавшейся опасности наверх, к раскаленной от гнева физиономии.

– Тх-хы!!! – прохрипел мне в лицо хозяин пузища и рук, после чего, задохнувшись, судорожно втянул в себя изрядную порцию воздуха.

– Э-э… Я? – мое недоумение значительно перевешивало испуг.

– Хх-хы! – малоинформативно выдал пузан, повторно обдавая меня потоком далеко не самого свежего воздуха. На большее его не хватило, он буквально задохнулся и, восполняя запасы кислорода, тяжело задышал, пытаясь при этом взглядом выразить совсем невежливые благодарственные слова в мой адрес.

А, между прочим, зря. Уж не знаю, зачем он гнался за мной, но только при явном недостатке физических упражнений в его жизни, стоило бы радоваться любой случайной спортивной нагрузке. Так, глядишь, и дойдет до него, что собой надо заниматься. Ну, а дальше, зарядка, пробежки, похудания какие-нибудь… и, естественно, отсутствие меня на его жизненном пути.

Кстати, к последнему я был бы рад перейти незамедлительно. Но для этого требовалось узнать, чего он, собственно говоря, прицепился. Поэтому я так и спросил:

– Дядь, ты чего, а?

Эффект превзошел все мои ожидания.

– Ты чего?! – заорал он мне в лицо, потрясая мною же в воздухе, – ты чего?! Ты чего?!!

Крик становился громче и громче, тряска все сильнее и сильнее, а мое недоумение-раздражение все больше и больше. Во всяком случае, до той минуты, пока в поле зрения не попала лысина возмущающегося.

Надо признать, Барсик поработал на славу. Жаль только, коготки у него не шибко большие. Будь они хотя бы в полразмера тигриных, то у меня на пути к дому не возникло никаких проблем. Оскальпированный мужик лежал бы себе тихонечко в больнице, а я спокойненько шел по своим делам. Так нет. Котик разодрал мужику макушку именно до такой степени, чтоб тот в приливе ярости, проигнорировав свое неспортивное сложение, принял участие в гонках, а теперь трясет мною как честно завоеванным призом. Вот только мне этот аттракцион начал уже поднадоедать. Но заговорить об этом я не рискнул, так как, во-первых, боялся в такой тряске язык прикусить. А во-вторых, если мужик от первого простенького вопроса в такой раж вошел, кто ж знает, как его после второго перекосит. Еще, не дай бог, шибанет "добычу" сдуру об асфальт…

Неожиданная помощь пришла в лице немолодой, но весьма решительной женщины. Подойдя почти вплотную, она стальным командирским голосом поинтересовалась:

– Простите, это ваш ребенок?

– Ч-шо?! – обернулся к ней мужик, автоматически опуская руки, из-за чего мой нос проехался по его куртке.

– Вы отец этого мальчика? – настойчиво повторила моя внезапная защитница.

Ответить на вопрос мой неродственник не успел, поскольку я, почувствовав, что ноги болтаются в воздухе несколько ниже живота мучителя, не стал дожидаться результатов переговоров, а с размаху пнул в самое чувствительное мужское место. Не знаю, гордился бы таким ударом Брюс Ли, но, на мой взгляд, вышло очень даже неплохо. Злобные глазищи толстяка, выразив удивленное недоумение, сошлись к переносице, и он, хрюкнув, свалился на колени. Удачно приземлившись на ноги, я рывком высвободил одежду из ослабевшей хватки жертвы Барсика. Лишенный опоры мужик вполне естественным образом уперся руками в асфальт, приняв классическую позу на четвереньках. Возможно, ему захотелось высказать свое возмущение таким внезапным унижением, но вместо слов из его рта вырвался нечленораздельный обиженный "Мяв", встреченный смешками обходящих нас людей. В отличие от них вступившаяся за меня женщина ничего веселого в поверженном наземь Голиафе не видела. Вид же победившего Давида ее радостью за восторжествовавшую справедливость тоже почему-то не наполнил. Скорей всего, она просто не смогла прийти в себя от такой стремительной перемены ролей. Тем не менее, я совершенно искренне поблагодарил ее за неравнодушие, смелость и своевременное вмешательство. Спасительница неуверенно прошептала "Ну, что ты…" и покосилась на делающую попытки подняться с асфальта тушу. Та в свою очередь с хриплым "Стой, паршивец!", попыталась схватить меня за ногу. Такое оживление поверженного наводило на мысль сбежать и побыстрей. Замигавший светофорный зеленый человечек тут же предложил отделиться от преследователя потоком машин.

"Ну, а домой можно вернуться кружным путем", – додумывал я, перебегая на другую сторону улицы.

*Как самостоятельно ввязнуть в приключения.*

Адреналин кончился внезапно: стоило мне только свернуть за угол, и словно от батарейки отключили. Вот буквально только что я летел на всех порах с одной мыслью – спрятаться-исчезнуть. А как только укрылся за углом, то чуть не свалился от обессиленности. Меня качнуло в сторону, ноги выписали странный крендель, и я привалился плечом к шершавой грязно-серой стене дома. Сердце барабаном стучало в ушах. Вдох и выдох так быстро сменяли друг друга, что воздух не успевал отдать весь необходимый телу кислород. Другого объяснения, почему мир в моих глазах приобрел странную объемность… точнее, недостаточную объемность не нашлось. Словно картинка доходит до мозга, стучится, а вот ее полного осознания не происходит. Смех, да и только… Вернее, страх, да и только.

Внезапный испуг холодной молнией встряхнул меня… и все прошло. Или, – я в раздумье почесал затылок, – мне просто все показалось? Просто почудилось, а потом расчудилось… Впрочем, если припомнить удар по голове, то никакого удивления всякие почудилось-расчудилось вызывать не должно. Просто алюминий нужно из ряда легких металлов перевести в разряд замедленных, с эффективным достижением полного сумасшествия через два часа после контакта. Хотя по-хорошему, получив привет от сковородки, мне стоило в кроватке тихо-мирно полежать, а не гонять по улицам. Получается, сам виноват.

Безлюдная спортплощадка через дорогу намекнула, что даже сейчас не поздно найти пару минуток для отдыха. У меня не нашлось возражений. Правда, существовала преграда в виде двухметровой металлической ограды без малейшего намека на калитку. Но ставилась она в расчете на обычных людей, а не на недоросликов, и ширины между прутьями оказалось достаточно для того, чтоб проскользнуть внутрь. Простой манёвр: рука – плечо – легкий поворот – нога – две трети головы (осторожно, уши!) – полтаза – еще поворот – грудная клетка на выдохе, ну, и оставшееся. Вуаля – я с другой стороны.

Вот только оказалось большой ошибкой думать, что все препятствия пройдены. Впереди поджидали кусты. Надо сказать, издали, из-за ограды, они не производили пугающего впечатления. Вблизи тоже не пугали. Просто, из-за их нижины, нормальному человеку в голову не пришло бы, что это воплощение злобно-колючего растительного монстра. В общем, прорвавшись к асфальту, я искренне удивился, что кусты не только не отгрызли кусок моей ноги, но даже штаны не разодрали.

К сожалению, героическое форсирование зарослей оказалось совершенно напрасной жертвой, поскольку стоило только приступить к поиску уголка для отдыха, как из распахнувшейся двери стоящей в глубине шестиэтажки на улицу выдавилась группа девиц в спортивной форме. Их лица красноречиво демонстрировали желание "вдавиться" обратно в здание, но выталкивающая сила в виде жуткоголосой женщины в красной куртке не позволяла им воплотить мечту в жизнь.

Воздух мгновенно наполнился физкультурными командами и комментариями в адрес улиток раздавленных и коз лохматорогих. Не дожидаясь перечисления характеристик других представителей животного мира, я поспешил оказаться подальше от громкой "зоологички". Обратный путь через памятные кустики не прельщал. Оставалась альтернатива – поискать спокойный уголок или выход с другой стороны здания.

Обход шестиэтажки, на которой обнаружилась табличка "Общежитие", много времени не занял. Открывшееся тихое царство огромных, с меня ростом, лопухов, произраставших в тени побитой временем двухметровой кирпичной стены, могло стать отличным приютом для отдыха. Вот только осень уже дохнула на них своим недобрым дыханием, заставив этих гигантов усохнуть, покоситься, а главное, открыть взгляду все то, что студенты повыкидывали из окон общаги.

Не останавливаясь, я прошел мимо по отмостке дома и оказался в небольшом дворике. Хотя слово "дворик", наверное, слишком громкое для куска древнеасфальтированной колеи, причудливо изогнутой углами обступивших ее зданий и разнокалиберных металлических гаражей. Оканчивалась же она у больших железных ворот, кривовато висевших в проломе мрачной кирпичной стены. Было заметно, что металлические двери подвергались не только непогоде, но и регулярной покраске. Причем второе явно проигрывало первому, давая возможность ржавчине выставить себя на всеобщее обозрение. Смотрелось так, словно к чудом уцелевшим остаткам рыцарского замка приладили на скорую руку что-то бросовое, заставив служить каким-то современным, весьма утилитарным целям. И хотя до реальных замковых стен эта ограда даже в дни своей молодости не дотягивала ни в прямом, ни в переносном смыслах, однако выглядел это сочетание современного и старинного как пренебрежение наследием. Тем более что нынешний хозяин не озаботился хоть как-то обработать края пролома. Только природа-погода работала над сглаживанием кирпичных обломков, торчащих из стены. "Проект" был еще очень далек от завершения, поскольку щербатый торец очень походил на приглашающую к восхождению лестницу…

Не удержавшись, я ухватился за выступы и без особых усилий поднялся на высоту достаточную, чтоб заглянуть поверх ворот. За воротами прятался старый дом непривычной многогранной формы. Казалось, он, словно обиженный временем и людьми, отступил от стены метров на пять, чтоб сохранить достойную дистанцию между собой и грубым внешним миром. Потемневшие доски наглухо заколоченных высоких узких окон придавали ему сурово насупившийся вид, который портился жестяным абажуром фонаря, висящего над огромной дверью с амбарным замком. По верху здания шел еще один ряд окошек, но таких мелких, что становилось непонятно, скрывается за ними еще один полноценный этаж или просто чердак. В целом же возникало ощущение нехватки островерхой крыши. Наверное, поэтому дом очень хотелось назвать часовней. Старой заброшенной часовней, где скрываются тайны и начинаются приключения. Причем опасные и далеко не всегда приятные.

Об этом половина книжно-киношных художественных творений рассказывает. В реальной жизни в таких местах тоже без приключений не обходится. Правда, они гораздо банальней: залезаешь, куда не просят, и без всяких хищных цветов, вампиров, инопланетян или порталов в другое измерение получаешь по шее, после чего твердо говоришь себе: "Больше никогда!". И это самый благостный сценарий. Вариантов же худшего развития событий Анот мне перечислил столько, что любопытство "Кто в домике живет?" – умерло не родившись.

Однако вместо того, чтоб спуститься вниз, я продолжил восхождение. Неразумно, конечно, но что поделать, если мне никак не удается обуздать свою страсть взглянуть на округу свысока. Лета, правда, обозвала эту тягу компенсацией роста. Мама – мальчишечьим шилом, заставляющим доказывать крутизну. А ведь дело не в желании полазить и не в любви к высотам. Тут суть в смене точки зрения. Как у шахматистов, которые во время игры то сидят, то вокруг доски бегают. Я б на их месте просто на стул бы залазил. Совсем другая перспектива. Только шахматы что: маленькая дощечка с мелкими фигурками… Другое дело забор, да к тому же двухметровый. Совсем иные дали открываются с его высоты. Словно бросаешь взгляд из другого измерения. Причем не просто бросаешь, а гуляешь по дороге из красного кирпича. Тем более, она уводила прочь от недочасовеньки. Соблазн, от которого просто невозможно отказаться.

И я пошел по стене. Обратно мимо шестиэтажки. Поглазел на девиц, лениво бегущих вокруг площадки. Повернув, "дорога" повела меня мимо небольших двориков. В одном, я был обруган какой-то бабусей, торчащей из окна второго этажа ветхой постройки. В другом, ужасно удивил сидящую на выросшем вплотную к забору дереве кошку. А потом стена кончилась, упершись в крышу какой-то сараюшки, стоящей в глухом углу очередного двора… в котором на скамейке сидел Макс.

В моей голове определитель направления перекувыркнулся и, заявив: "Их бин больной", отказался пояснять, каким таким чудом его хозяину удалось добраться до дома друга, имея уверенность, что идет в противоположном направлении. Впрочем, проблемы с ориентацией быстро ушли на задний план, уступив место желанию увидеть удивленную физиономию одноклассника, обрадованного моим внезапным появлением. Жаль, конечно, фотоаппарата с собой нет. Вообще-то, у меня его в принципе нет, поэтому приходится все хранить в памяти. А я б мог такую выставку сделать! Ни один день бы без фото чьей-нибудь удивленно вытянутой физиономии не обходился! Впрочем, его отсутствие никогда мне не мешало подстраивать розыгрыши. Так жить веселее. Мне. Ну, и другим тоже. Я же ничего не ломаю, ущерб здоровью не приношу. А глупую ситуацию вполне можно пережить. Зато потом можно посмеяться. Поэтому едва только понял, что передо мной Макс, то сразу стал искать способ тихонько спуститься на землю, чтоб незаметно подойти, подсесть рядышком…

Вот только никто не озаботился приставить к сараюшке лестницу. Из подручных же средств нашлось довольно мощное дерево, услужливо протянувшее ветки к самой крыше. К счастью, они оказались достаточно толстыми, чтоб выдержать мой вес. Всего полтора осторожных шага и я у ствола, который у земли оказался плотно окружен кустарником. Гостеприимство хищно торчащих веточек-палочек не вдохновляло. Единственное, что оставалось, это пройти по другому суку за пределы кустов, затем повиснуть на руках и соскочить на землю. Пара пустяков… если ветка выдержит. Впрочем, до самой тонкой части доходить не нужно. В намеченном же для спуска месте толщина ветви внушала надежду на благополучное завершение задумки. Тут ведь, как говорит Анот, положительное мышление – это уже треть дела. Другая треть – это решительность, ее у меня навалом. Так что будем считать, что и ветка со своей третью вклада в победу справится.

Медленно и аккуратно я стал передвигаться к намеченному месту спуска, держась для баланса рукой за более тонкие ветки, как вдруг ухваченная краем глаза странность привлекла мое внимание. Во дворе неожиданно обнаружилось скопление непонятных точек, синхронно двигающихся в направлении спины Макса. И это точно не был рой насекомых. Во-первых, не сезон. А во-вторых, никакие насекомые не будут двигаться в одной плоскости, образуя фигуру крадущегося человека. Что бы это ни было, но на добрую веселую шутку оно совершенно не походило.

– Сзади! – изо всех сил заорал я.

Взлетевший с лавочки Макс резко развернулся лицом к опасности. Судя по его взгляду, эффект неожиданности сработал на славу. Вот только он, похоже, весьма негативно отразился на его мозгах, поскольку друг, вместо естественного "отбежать подальше", сильно хлопнул в ладоши и громко, во всю мощь своих легких, протяжно загудел.

Не знаю, произвело ли его "Г-у-у-у-у-у-у-у-у!" впечатление на точки, но мне от него поплохело. И очень сильно. Однако болезненные соображения, кто именно из нас сошел с ума, внезапно прервались раздавшимся подо мной треском. Не оправдавшая доверия ветвь резко ушла вниз, а я, успев покрепче вцепиться в сук, за который держался, повис в воздухе. Но ненадолго. Видимо, дереву я в качестве украшения решительно надоел. Во всяком случае, сук решил, что в одиночку он меня спасать не будет и обломился. Я так и свалился, держа его в руках. Причем во время падения каким-то образом ухитрился задеть свою шишку, буквально взорвавшуюся головной болью. На глазах выступили слезы, придав окружающему размазано-сюрреалистические очертания.

А тут еще Макс, абсолютно игнорируя приблизившиеся к нему точки, добивал мозги своим гулом. Нужно было что-то делать. Но мыслительный процесс внезапно стал таким болезненно-вязким и тяжелым, что единственное, на что хватило сил – это размахнуться и запустить ветку, которую я все еще держал в руках. Она послушно улетела в сторону гудящего Монстра. Теперь можно было спокойно терять сознание. И я его потерял.

*Если друг оказался вдруг… друг.*

– Гырг тргиг тыгр, – настойчиво потребовал голос.

– Гыр кыр пыр, – ответил ему молодой бас.

– Ргр Гырк рпркыр, – почти гневно упорствовал первый.

– Да не знаю я! – взорвался второй, в котором я узнал Макса.

– Тшш! – зашипел на него собеседник, после чего разразился тихой гыр-пырковой триадой. Судя по тону гыркающего, друга вежливо успокаивали и уговаривали. Похоже, это его дед?

Я открыл глаза. В сумраке небольшой комнаты свет из дверной щели бил не хуже прожектора.

– Ну, что значит гыр-тыр? – устало сказал Макс, – я и так уже гыр-тыр несколько раз… Сидел, услышал, вскочил, увидел, сделал, как ты меня учил… кригр пырг…

– Кгр чкгк?

– А что он? С дерева свалился… И не знаю, откуда он там взялся. Не знаю!

"Кгр чкгк", похоже, обозначало меня. Вслушиваясь, я невольно приподнялся на локте, от чего кровать издала жуткий скрип.

Дверь моментально открылась, явив темный силуэт Максиного деда.

– А-а, проснулись, молодой человек, – проскрежетал он с неуместной бодростью-твердостью, подтверждая, что именно ему принадлежал первый голос, – Как чувствуете себя? Ну, не стесняйтесь… Мы тут чайку с внучком сообразили. Присоединяйтесь к нам.

Последние слова прозвучали скорее приказом, чем приглашением. Одновременно он протянул руку, чтоб включить свет. Избегая встречи с его улыбкой, я, опустив глаза, стал выкарабкиваться из-под укрывавшего меня пледа.

Отодвинув родственника в сторону, Макс тоже заглянул в комнату.

– Ну, как ты, Эльф, оклемался немного? – спросил товарищ с какой-то особой дружеской теплотой и участием. У меня даже на душе стало спокойней от его тона. Но все испортил дед, вскрикнув: "КА-ак эльф?!" Его голос ушел в фальцет, вызвав боль в ушах. Невольно я взглянул ему в лицо. Забыв о своей страхолюдности, старик испуганно таращился на меня и продолжал терзать слух истошными "Он Эльф?! Мастер-Эльф?!"

– Нет, нет, никакой он не Мастер-Эльф, – перекрывая дедовы вскрики, вмешался Макс, – Успокойся… Не он это. Не он! Это просто школьное прозвище… Анджей, ну хоть ты ему скажи…

– Да, Юрий Рафаилович, – подключился я к уговорам внезапно-невменяемого, – никакой я не эльф. Это моя сестрица в толкиенистах, а мне это абсолютно не интересно.

Встав с кровати, я одернул на себе одежду:

– Так что я Анджи, и никакой не эльф.

В этот момент из складок моей куртки на пол выпал маленький зеленый листочек.

– Вот гырбыргыр! – ругнулся Макс.

– Мастер-Эльф, – констатировал старик и, фонтанируя непонятными гырами-пырами, вылез вперед внука, стараясь закрыть его от меня своим телом.

Внучок, в свою очередь, тоже запырил-гырил, стараясь унять деда.

Обалдевшему мне сразу очень захотелось сбежать от этих ненормальных, вот только они устроили толкания прямо в дверях, перегородив единственный выход из комнаты. Поэтому ничего не оставалось делать, кроме как набраться терпения в ожидании развязки. Она, к счастью, наступила довольно быстро. Уставший от препирательств Макс рявкнул что-то грозное, а дед, вместо возражений, отскочил от него, как ошпаренный и замер, склонившись в поклоне. От удивления я чуть свою челюсть не уронил на пол. Друг тем временем что-то прорычал, старик ответил тихо, но твердо.

– Ну, хорошо… – Макс перевел взгляд на меня, – Анджей, я понимаю, что в твоих глазах мы можем выглядеть как двое буйнопомешанных, но у нас есть на то свои причины…

Мои брови невольно поднялись в удивлении, но друг уже поправился:

– …Причины для поведения, а не сумасшествия. Так вот, сейчас будет попытка вернуть спокойствие в наше общение. Поэтому я, идя на поводу своего… – он слегка замялся, – … по просьбе своего близкого человека принесу клятву о мире между нами. И очень прошу тебя, оказать мне услугу, сделав то же самое.

Дедушка подтвердил слова внука сурово-напряженной гримасой, заставлявшей с теплотой вспомнить его улыбку.

"И для ее возвращения надо поклясться хранить мир с лучшим другом? Да за ради бога!"

Дождавшись моего кивка, Макс, приняв величественный вид, произнес:

– Я клянусь своим словом и жизнью, делами и помыслами никогда не причинять тебе, Анджей, беспричинный вред, ущерб и бесчестие, без твоего на то согласия. И не побуждать к этому других. Я, Максимилиан, сказал это без давления и принуждения.

После чего сильно топнул. Если б они не жили на первом этаже, то у их соседей снизу от такой клятвы потолки бы рухнули. Прямо вместе с люстрами. Однако теперь настала моя очередь клясться. Я тоже постарался встать поторжественней, лихорадочно ругая себя за невнимательность. Надо было не глазками хлопать, а слова запоминать. Ну, была, не была:

– В меру своих сил и возможностей, я обязуюсь уважать и оберегать твои, Максимилиан, интересы и… имущество… без интриги и обмана, пока мир длится между нами… И всячески поддерживать его. Я, Анджей, – беглый взгляд в сторону деда, шевельнув желание поддразнить, заставил добавить уточнение, – Эльф, сказал это добровольно.

И тоже топнул. Вроде неплохо получилось. Во всяком случае, дед заметно расслабился, Макс же незаметно мне подмигнул.

***

– Понимаешь, – начал Макс, когда мы уселись за стол, – то, что я собираюсь рассказать, может прозвучать как бред сумасшедшего…

"Ох, не стоит про сумасшествие", – подумал я, наблюдая, как Юрий Рафаилович, подобно хорошо вышколенному лакею, сервирует на стол.

– …Тем не мение, – продолжал друг, – это объяснит некоторые увиденные тобой странности,– на его лице мелькнула невеселая усмешка,– Ну, начнем сказку сказывать.

– При всем моем уважении, – вмешался "лакей", – это не сказка, а ваше наследие. И мне бы не хотелось слышать ваше пренебрежительное отношение к нему.