Наталья Литвякова
Черти-Ангелы Натальи Викторовны

Глава первая

На улице – весна, на носу – выпускные экзамены 8 класса, в голове – ветер, сердце распахнуто для любви. Наконец-то! 15 лет, а за плечами ни одного жениха, ни одного романа. Вот так стукнет 20 лет, а ты старая и одинокая! И ведь сама виновата: пять лет назад безответно влюбилась в одного мальчишку и железной рукой отметала предложения «дружбы» от других мальчиков, свято храня верность Ему, единственному. Потому что нельзя дружить-встречаться с одним мальчиком, а любить другого, пусть и без взаимности. Мы так считали. С Татьяной Лариной.

Ребята нашего двора прозвали меня «синим чулком», «Снежной Королевой» и оставили попытки наладить отношения. Я же стала подозревать, что в последний год моя влюбленность и верность – просто средство маскировки неуверенности в себе, сомнений во внешности и прочих переживаний. А, что? Очень удобно! Со мной никто не хочет встречаться, потому что все знают, что я – неприступная крепость, что «другому отдана и буду век ему верна». Всё дело в этом, а не в том, что я недостаточно красива, недостаточно умна, что у меня нет модных дорогих шмоток.

     А весна в разгаре, весна в упоении! Майские парки и скверы наполнились парочками. От подруг  только и слышала: «А он… а…я… а он, такой, мне…». Девчонок теперь невозможно застать дома вечерами: их кто-то куда-то уже пригласил. Вообще-то, Танька, ты не права. И Онегин твой – дурак. Но после драки кулаками не машут. Мне нравились мальчишки. Любовь моя  безответная прошла. Я так отчётливо поняла это, словно прочитала в книге. И  захотелось свиданий и шептаться на ушко с подругами! А желающих пригласить хотя бы просто в кино – нет. Разбежались. Ау!

Вот и сидела одиноко тёплым вечером царевной-Несмеяной в своем тереме на пятом этаже, даже объяснение подходящее нашла моему одиночеству: скоро экзамены, билеты писать нужно, учить их, так что все нормально, я отлично провожу время, с пользой! Не в пример моей лучшей подруге Алинке, которая уже как полчаса на свидании с десятиклассником! С самим Артемом Кирсановым, организатором школьного ВИА. Наверное, тоже с пользой время проводила. Повезло ей, вздохнула я. Что ж, кому – вершки, а кому – корешки. Кому – кино, а кому – учёба. Я выглянула в открытое окно, за которым май пьянил людей ароматами цветущей сирени, молодой тополиной листвы. Мгновенно подскочил озорной ветерок, обдал прохладным воздухом, задира, зашептал о весне, о том, что счастье подкралось, его дыхание щекочет мою шею, посмотри! Я резко обернулась и… на столе нахально улыбался учебник, призывно шелестел страницами. Блин, ветер, ну и где оно, счастье? Обиделась и вернулась к ужасным, дурацким билетам. И кто её придумал, геометрию эту?

Постепенно увлеклась немилым (но только весной) сердцу занятием, учиться мне все-таки нравилось. И про геометрию кривила  душой, ибо давалась она легко, как и алгебра, но поворчать для порядку никто не запрещал! Так что звонок, и сразу же за ним стук в дверь, застали меня врасплох. Чуть колпачок от ручки не проглотила, грызла его задумавшись над доказательствами очередной теоремы, и вдруг такая неожиданность – гости! «Кто бы это мог быть», – пробормотала я своему отражению в трюмо, и открыла дверь с опаской. Не то, чтобы я боялась, но неожиданные гости всегда хуже татарина. А тут прям целое иго припёрлось, судя по звукам. Я медлила. Может, прикинуться кроликом – «никого нет дома», и всё такое?

– Наташка, открывай, я знаю, что ты дома! – голос Алины перепутать ни с кем невозможно. Ничего себе! Что ж такого могло случиться, чтобы она свалила  со свидания?!

– Ну? Впустишь, или так я и буду торчать на пороге?

Хотелось ляпнуть что-нибудь  вроде «свои все дома сидят», но вид подруги не располагал к шуткам. Услышать в ответ: «Я могу и уйти» в таком состоянии  – раз плюнуть, с неё станется! Поэтому я просто пропустила подругу в комнату. Алинка, словно разъярённая львица по клетке, намотала несколько кругов по комнате, пнула стул, раза три, и только потом успокоилась, плюхнулась на диван. Следующие десять минут мы провели в молчании. Я продолжила писанину,  без вопросов: захочет сама расскажет, что случилось.

– Представляешь? – подруга, наконец, закончила сердито пыхтеть и созрела высказаться вслух. – Пришла я, значит, к этому…– тут она запнулась, подыскивая слово поточнее, – к этому дирижёру!

– К кому? – переспросила я, не понимая о ком речь, так как дописывала последнее доказательство из билета № 13. Признаки параллельности двух прямых слегка отвлекли меня от реальности.

– «К кому, к кому»? – передразнила меня Алинка. Потом вспомнила, как бабушка Сара с третьего этажа называла своего внука Павлика в особенных случаях, вроде опрокинутого бидона со сметаной, или покупки мороженого вместо хлеба. Вспомнила, и с удовольствием за ней повторила. – К этому адиёту, к Кирсанову, к кому ж ещё! Посидели, поболтали, чайку попили, то да сё…

Она многозначительно примолкла, дала время оценить пресловутые «то да сё», полюбопытствовать.

– Ну? – упустила я свой шанс проявить любознательность.

– Баранки гну! И вдруг… – драматическая пауза. – Предки его нежданчиком объявились. Видите ли у них на даче воду отключили, делать там нечего, вот они и вернулись. А я, вся такая, почти из трамвая. Конфеты жру, чай из парадного сервиза попиваю! Его, может, из серванта тридцать лет и три года не доставали.

Алинка фыркнула презрительно, снова переживая картину возвращения родителей Кирсанова.

– А у них, прикинь, конфеты – шоколадные, сто лет не ела! Вкусны-ы-е! И нате вам, картина Репина «Приплыли»! Ты бы видела его мамашу! Зыркнула на меня так, как будто я у неё червонец свистнула. А одета как? «Бурду» отродясь не листала! Говорит: «Артем, мы устали, хотим отдохнуть, а тебе заниматься нужно, ты, что, забыл?» – гнусаво протянула подруга, скорчила уморительную рожицу.

Я рассмеялась.

– «Так что, давай, закругляйся, прощайся с девушкой»,  – продолжила цитировать мадам Кирсанову Алина, и вскочила в возмущении, – нет, ты понимаешь? «Прощайся с девушкой»! Девушек вообще-то провожать нужно! Ночь на дворе! – тот факт, что за окном солнышко светило, время детское – семь часов и горшки, как у нас во дворе говорили, ещё не свистят, Алинку ничуть не смутил.

– И?

– И этот нехороший человек, этот редиска, в общем, так испугался мамочку, что буквально вытолкал меня из квартиры, прикинь! Я чуть конфетой не подавилась!

– Ты, конечно, сопротивлялась?

– А как же! – гордо кивнула Алинка, – ты ж меня знаешь! Но максимум чего я достигла, так это шёпота «Подожди меня внизу». Вот трус! И такой играет на гитаре?! А я, как порядочная, ещё минут десять возле подъезда ждала, а там ни тенёчка, ни пенечка,  жарища!

– При том,что ночь на дворе, – хмыкнула я, не удержавшись от комментария. Алина и бровью не повела.

– Ни тенёчка, ни пенёчка, повторяю для особо одаренных! И я, как дура, стою, жарюсь, жду у моря погоды. Потом думаю, пойду за дом, там хоть деревья.

– Тенёчек, пенёчек.

– Ага! – согласилась подруга и хихикнула. – Ну ты и язва, Наташ! Не перебивай!

– Слушай, а зачем ты ждала? Я бы ушла.

– Уйти? Да ты чё? Оставить все как есть, без последствий? Мать, ну, ты даёшь! А как же скандал? Как же кактус между кроватями? Нет, это не по мне! Товарищ должен знать, что думают о нем соратники по партии!

Конечно, куда ж без этого! Разборки на потом – точно не по Алинке.

– И чего ты дождалась?

– А вот тут-то самое интересное.

«4 мая 1989г.

Привет, Дневничок. Прости, давно не писала. Сам понимаешь, экзамены. То тюлень позвонит, то олень. Шучу. Кому я нужна? На самом деле у меня была мысль. И я её думала. Ладно, ладно. Я буду серьёзна.

Приходила Алина. Она рассталась с Артёмом. Как оказалось, за гитарой пряталось сердце предателя. Алина случайно подслушала его разговор с родителями. Она ему не подходит, видите ли. Потому что а) порядочные девочки в гости к мальчикам не ходят, когда его родителей нет дома; б) порядочные девочки не носят таких коротких юбок, как у прости-господи; в) порядочные девочки учатся сами и не мешают другим. А у Артёма поступление в РИИЖТ на носу. И вообще, порядочные девочки многое чего не делают, из того, что сделала Алинка. Вот так».

Я отвлеклась от тетради, вспоминая визит подруги.

– И чего ты дождалась?

– А вот тут-то самое интересное. Оказывается, порядочные девочки на конфеты не накидываются, как с голодного края и и по основаниям без спроса не шарят, чужие сервизы не берут. При том, дорогая телепередача, что мальчик сам сервиз достал!

Алинка фыркнула.

– Окна у них выходят на ту сторону, где я, как пасочка, на пенёчке сидела, прикинь? Всё-всё слышно в форточку. В открытую. Ещё я услышала, что ему, Артёмке, моему ненаглядному, надо к поступлению готовиться, «а не по девкам бегать»! Я – девка!!! – у подруги аж голос зазвенел от обиды и слезы на глазах выступили. – Как будто я шваль какая уличная, а он меня снял и в дом притащил!

– Так и сказала?! – ужаснулась я.

– Ну! Тоже мне, интеллигентка-дачница! Она ему говорила гадости про меня, а он ей ни слова, ни полслова против не сказал, понимаешь? Я так надеялась! Мог бы сказать, что я не девка, хотя бы, не говоря уже о том, что я – его девушка, а он… Да если б моя мать так на него пёрла, я бы грудью на его защиту встала, не то, что этот трус и предатель! Кранты! Развод и девичья фамилия, расстались и забыли! – подруга рубила ладонью по воздуху—точку ставила. – Если предал в малом  – предаст и в главном! Видела бы ты его рожу, когда я высказала Кирсанову всё, что думаю о нём и его мамочке! Вышел ко мне, как ни в чём не бывало, а вот хренушки ему! – Алинка скрутила дули и ткнула их в окно, как будто в него Артём заглядывал.

Она соскочила с дивана и сделала круг по комнате в возбуждении. Остановилась посередине и пропела, приплясывая:

– Шла по лесу я домой,

Увязался чёрт за мной.

Думала – мужчина,

Что за чертовщина!

– Повернула я домой,

Снова чёрт идёт за мной,

Плюнула на плешь ему

И послала к лешему! – пропели хором последнюю строчку частушки из любимого мультика. Я присоединилась к танцу подружки. Как всегда неуклюже: спотыкнулась о табуретку, завалилась на диван, Алинка сверху. Минут десять, наверное, хохотали.

«А потом мы чуть сами не поругались!Я терпеть ненавижу, когда она такая. Колбаса деловая. Когда Донской называет курятником, а Антона…»

Алинка села напротив меня и хлопнула в ладоши:

– Так! Теперь я девушка свободная, так что вперёд, кривые ноги, на поиски нового счастья! Составишь мне компанию? Может, хватит киснуть по своему плужку, тем более на верность твою ему плевать. Он наверняка даже не знает, что ты по нему сохнешь!

«Плужок! Сама она – плужок! Конечно, в курсе моих дел, Алина Дневник! Но о последних душевных переменах я не спешу её уведомить. Ты ж знаешь: она сразу оживится и возьмёт устройство моего личного счастья в свои крепкие ручки.Что поделать, если  Алинка с детсадика обожает сватовские дела: все эти интриги, записочки, знакомства, примирения поссорившихся влюблённых. В общем, любит вовсю участвовать в нашей личной жизни. Считает себя непревзойденным спецом по любовной части.

Остаётся только смириться, сам понимаешь. Сопротивление бесполезно. Легче умолчать, чем потом удержать от вмешательства. При этом она утверждает, что устраивать нашу личную жизнь – тяжкий крест, который придется нести Алинке до конца дней своих. Как тебе этот финт ушами, Дневник?», – я улыбнулась и дописала: «Но всё же более преданной, искренней девчонки мы не знаем, не смотря некоторую бесцеремонность. У каждого свои недостатки, у кого из нет?» – пожала я плечами.

И я как бы не против, с одной стороны, даже как бы и не возражаю, а с другой стороны – уж очень напористо она это сделает, и с третьей – всё та же дурацкая гордость: что я сама не справлюсь, что ли?

«Ой, ладно. Не о том я думаю, ты прав, Дневичок. Ещё успею рассказать Алинке. Тут другое: надо решиться донести до всех мысль, которую, наконец, я додумала. Что не пойду в технарь ни на какую гальванику, а остаюсь в 9 классе. Папе без разницы, я знаю. Да и брату тоже. А вот Машка, жена его, будет визжать как резанная. И ногами топотать. Не видать мне обещанных «саламандров» и новых джинсов. Ну, и пофиг. Сама пусть в них ходит. И выпрыгивает, из кроссовок да штанов, потому что не тот размерчик, ха! Или пусть продаст на толчке – мне всё равно. Не подкупит! Не хочу уходить из школы, только потому, что надо скорее на ноги становится, профессию получать и деньги зарабатывать, при таком отце. Не хочу! Так что пусть орёт, сколько влезет. И отец у меня нормальный!

Главное, что дядя Миша поймёт. Не будет ругаться, хотя это в его техникум я не хочу идти. И тётя Наташа поймёт. Вот им труднее рассказать. И ещё Валечке, но той – что пойду не в гуманитарный класс, а в математический. Представляю её лицо. Почему-то она уверена, что журфак – это моё. А мне эта литература и русский вместе с ней уже в печёнках сидят. И вообще, вся наша компаша к Макарычу идёт, а я чё – рыжая?», – я вздохнула. Блин, как же ж мне им всем во всём признаться? И когда?

Май катился к закату румяный колобком. Дни, словно кони в яблоках летели, не касаясь мостовой. Не успели оглянуться – здравствуй, последний звонок! А за неделю до него в школе случилось сразу два ЧП.  Первое: кто-то плюнул на зеркальную стену в актовом зале, предмет зависти других образовательных заведений. Себе на беду поблизости ошивался 8-Б класс: у нас была информатика, кабинет которой как раз и находился ближе всех к несчастным зеркалам. Присутствующих в тот злополучный день восьмиклассников заставили писать объяснительные, кто, где, как проводил перемены и с кем. Целое расследование! Наши доморощенные остряки-самоучки, личности с живеньким характером, в ответ выпустили «боевой листок». Осветили в нем событие с зеркалом. Ну и другими историями разбавили своеобразную стенгазету 8-Б.

«ВСЕМ! ВСЕМ! ВСЕМ! ВНИМАНИЕ!!!

По школе №14 объявляется всешкольный розыск тех, кто нагло и жестоко наплевал на школьное большое и красивое зеркало. По этому поводу математик Борис Макарыч произнес короткую, но пламенную речь в 8-Б классе в 9ч 45мин.

Приводим часть из неё: «Товарищи, эт самое! У нас в школе поработали наглые сволочи! Назло знаменитой тете Варе-уборщице и всей школе, эт самое! Они думают, что это им пройдет даром и тетя Варя вымоет зеркало. Помолкните! Это вам нужно, а не мне. Они ошибаются! Слушайте, пока делаю замечание! Я их лично заловлю и не допущу до экзаменов»!

И другие новостя. В школе проводится работа, в которой участвуют как школьники, так и преподаватели. В частности, ученики 8-Б под предводительством великого учителя-друга и наставника детей Бориса Макарыча, наконец, вплотную подошли к решению проблемы века – построению трапеции.

Под чутким руководством и при его пылком участии было установлено, что строить трапецию очень трудно. Экзаменационный билет, содержащий этот вопрос, единогласно признан несчастливым. Изъять его или заменить на более лёгкий не удалось. К сожалению, он всё-таки будет на экзамене. Товарищи! Будьте осторожны! В случае, если вам попадется этот билет, эт самое, немедленно сообщите по телефонам 01, 02, 03!!!».

Страсти вокруг зеркала не утихали. Виновных не нашли. Мы ходили возмущенные, поскольку подозрений с нас так и не сняли. Наша Валечка, Валентина Алексеевна, заявила, что вместо выпускного вечера будет родительское собрание. И переход в девятый класс для многих теперь под вопросом, не смотря на хорошую успеваемость.

Второе происшествие коснулось работы новых ЭВМ, которые – о, чудо! – появились в школе. Конечно же, редакция 8-Б не обошла и это событие. Ещё бы, такой повод поглумиться.

«НАШИ АРГУМЕНТЫ И ФАКТЫ.

Все ученики школы №14 знают, что в кабинете №7 (информатики) стоит "культурно-оздоровительный" комплекс "КОРВЕТ", он же КОКК. Этот самый КОКК, ну очень хороший, что ни в сказке сказать, ни в газете описать!

Поэтому Борис Макарыч для  безопасности сделал решёточку из проволочки, скреплённой маленькими гвоздиками. После  ювелирной работы он пригласил какой-то КООП, который наладил наш КОКК ровно на такое время, за которое можно было смыться куда подальше. А Борис Макарыч от радости так высоко прыгал, что забыл записать адрес этого КООПа и телефон конторы. И даже их название!

Когда Б. М. устал высоко прыгать, он стал прыгать пониже, но почаще. Ну, а когда он увидел, что КОКК от такой вибрации сломался, то, наконец, остановился, с чем Б. М. и поздравляем! А КОКК восстанавливали силами учеников 8-Б. В результате они, наконец, получили доступ к КОККу и смогли выпускать нашу газету в новом, красивом, ЭВЭЭМОВСКОМ формате! Товарищи, будьте бдительны! Недобросовестный КООП где-то рядом, а Борис Макарыч всё ещё умеет прыгать!

Для тех, кто не в курсе: КОКК – это смесь древнего абака с аналитической машиной Беббиджа 1830г выпуска, о чем мы поняли из его описания в журнале «Радио».

Товарищи! Напоминаем, скоро экзамены, будьте осторожны, нашествие трапеций грозит нам».

То, что ребята восстановили работу машин – несомненно плюс, не зря целый год таскались в УПК на занятия по программированию, да и подмоченная репутация 8-Б слегка подсохла. Но вопрос по выпускному остался открытым. Валечка закусила удила и стояла на своём, никакого вечера. Обидно было до слёз, потому что точно знали – мы ни причём!

Вот он, долгожданный последний звонок! 25 мая наступило, ура! Едва закончилась линейка, и классы отпустили по кабинетам, веселье охватило учеников в предвкушении лета. Даже упоминание о наступающих на пятки экзаменах не омрачило его. Однако сбавить обороты удалось Валентине Алексеевне. Просто, без демагогии, она обратилась к нам на этом последнем классном часе:

– Ребята! Смотрите друг на друга, общайтесь, помогайте на консультациях. Запомните друг друга. Ведь некоторые из вас уйдут из школы. Тех, кто перейдет учиться в девятый, соединят с учениками из других классов. 8-Б  больше не существует, поймите. Поэтому, давайте в дни экзаменов вести себя примерно, не оставлять плохих воспоминаний. Прошу вас, уходя, не хлопать дверью!

Негромкие слова учителя произвели на нас впечатление сильнее, чем сотня нотаций и лозунгов. Мы притихли и стали друг на друга оглядываться в растерянности, словно  расставались уже сегодня. А ведь действительно, такого класса, как наш, больше не будет. Такой причудливой, гремучей смеси отличников-хулиганов и тихонь-двоечников, этого «клуба весёлых и находчивых» местного разлива!

8-Б взгрустнул.

И всё-таки он состоялся, наш выпускной вечер. Удался на славу! Родители постарались: раздобыли дефицитные колбасу на бутерброды, сыр, конфеты. В любимом «Золотом колосе» выстояли очередь за пирожными. И даже «Фанта» – о, боги! – а не «Буратино» стояла на столе.

После застолья и танцев, что продолжались до целомудренных 21-00, 8-Б всем составом направился к памятнику Стачек 1902г , самому высокому месту на районе, а то и во всём городе. Мы решили, что это очень подходящая площадка для грешного дела – распития бутылочки винца. Должны ж мы были отметить наш праздник как следует, не понарошку! И «порепетировать», как выразились ребята, перед настоящим выпускным, после десятого класса.

Придумали ещё зимой. Собрали энную сумму на приобретение бодрящего напитка и отправили делегацию пацанов к старшему брату Андрюхи Лепского, которую он, как председатель совета отряда и ближайший родственник, сам же и возглавил. Пару девчонок тоже взяли, чтоб глазки строили и ресницами хлопали. Для убедительности. «ходоки к Ленину» челом били как могли: клали поясные поклоны, клялись на крови, рисовали кресты на пузе, нещадно льстили, твёрдо обещали, что всё будет чинно-благородно. Никаких хулиганских выходок и пьянства под забором, чтоб нам билет с трапецией попался!

Старший Лепский согласился после того, как младший пообещал превратиться в Павлика Морозова и кое-что рассказать родителям. Шантаж, как известно, такая просьба, на которую трудно не откликнуться. Бедолага настолько проникся, что даже приобрёл для нас две бутылки. Мы чуть из штанов не выпрыгнули от радости, и совесть при этом абсолютно не мучила.

Из школы уходили небольшими группками, как партизаны, чтобы взрослые не догадались о наших коварных планах. По пути купили бумажные стаканчики. По дороге к памятнику вынесенные тайком «корзиночки» и «картошка», в коробке смешались в один небольшой торт, что только больше развеселило. Мы хохотали и пили, чокаясь за нас, красивых, умных, смелых. За экзамены – чтоб благополучно и все. За будущие встречи классом, и через год, и через 10 лет. Как мушкетёры из фильма про Д'Артаньяна всё повторяли и повторяли: «Мы встретимся, обязательно встретимся! Тысяча чертей!».

Вспоминали проделки и курьёзы. Естественно, приём в пионеры. Как же не припомнить. А уж я-то до последней минуточки помню торжество. Все люди, как люди: на линейке вскинули руки на призыв: «К борьбе за правое дело будьте готовы!», приготовились, чтобы ответить хором: «Всегда готовы!», да куда там, если я присутствовала. Не успели они за мной. Я так растерялась, что первей и громче всех крикнула: «Будем!». Всем смешно, а мне обидно.

А побеги с репетиций школьного хора? Никто не хотел петь «Вместе весело шагать по просторам» – ну, несерьёзно же, товарищи. На выходе из школы учитель пения, Юрий Михайлович, с завучем и Валечкой отлавливали добровольно-принудительных хористов и возвращали в кабинет пения. На какие ухищрения мы только не шли, через какие окна не сбегали. Даже из туалета. Или уроки биологии. Раздел «анатомия человека», тема «Размножение». Несчастная биологичка Тамара Николаевна вывела нас тогда в парк, пыталась разделить: девочки – налево, мальчики – направо. Ага, как же. Закончилось всё массовой истерикой, даже учительница хохотала вместе с учениками над их комментариями. У вопросов нет вопросов, сказала она тогда. Ребята припомнили нам, девчонкам, Владимира Ивановича, молодого симпатичного физрука. А чего мы? Мы-то ничего, так, баловство, а вот от старшеклассниц ему доставалось. Несчастного пытались то ли вывести из себя, то ли влюбить: вздыхала по нему не одна ученица. Осенью парень уволился, не выдержал популярности.

Вспоминали, шутили и снова вспоминали, перебивая друг друга. А перед нами, как в прекрасной долине, раскинулся ночной Ростов. Манил огнями улиц. Обещал новую судьбу, будоражил неизвестным грядущим. Что ожидало нас? Наше поколение, которое называли «нулевым». Которое было пионерами, но уже не стало комсомольцами. Дети перестройки и гласности. Мы ещё не знали что будет, где и как, но каждый ощущал себя уже состоявшейся, сильной личностью, свободной от предрассудков и системы. Ведь мы взрослели на песнях Цоя, Б.Г. И «ДДТ», на фильмах «Асса» и «Взломщик». Нас не терзали тревоги о хлебе насущном, мы не задумывались о том, как он добывался родителями. Не понимали толком, что происходит вокруг, а ломать своё мировоззрение, «перестраиваться», примиряться с настоящим и сожалеть о прошлом, как взрослым, нам не приходилось. Мы только чувствовали, что перемены происходят и они неотвратимые; что страна становится на новые рельсы. Но не боялись ни следующей станции, ни правды, ни будущего, а только спешили. Неслись впереди паровоза – торопились вступить во взрослую жизнь, как будто её, этой жизни не хватит на всех. Ах, знали бы, что хватит – за глаза!

Посиделки закончились, потому что закончилось вино. Напоследок, хмельные и переполненные эмоциями от избытка чувств, 8-му-Б захотелось спеть. Погорланить, словно истинным гулякам. Разбудить спящий город, пусть услышит, вот они мы – счастливые, юные, весёлые. Класс возвращался домой и распевал, не щадя живота своего «Группу крови», «Звезду по имени Солнце», «Под небом голубым есть город золотоооой». Шагали мы неровно, толкались плечами, хихикали, перескакивали с песни на песню. Репертуар закончился на теперь уже любимых «Раз словечко, два словечко будет песенка» ( вот Юрик бы Михалыч порадовался) и «От тайги до Британских морей». О том, что «Красная армия всех сильней» узнала половина жителей района, и собаки задорным лаем подтвердили этот факт.

А потом на прощание заводила Сушков кинул пионерский клич: «Будьте готовы!», и мы в ответ, не сговариваясь, вскинули руки в салюте и в едином порыве:

– Будем!

«11 июня. 10-00.

Как долго я не писала, Дневник, прости! Но уже – всё, ура! Сдала, сдала, сдала! Самый страшный экзамен для меня, как ни странно, русский! С вечера нервничала, прикинь?» – я вспомнила утро перед экзаменом, словно на машине времени прокатилась.

* * *

Утро. Разбудил громкий звук. Не будильник, а – курица! Иначе и не назвать это чудо техники. Причём, пожилая курица. На старости лет снесла яйцо, и теперь оповещает белый свет о своём подвиге. Блииин, где ты, что ж так надрываться-то! Дзынь, – жалобно тренькнул где-то на полу. Уронила, прости. А вставать так не хочется!

Любопытно, мне приснился шум, или папа всё-таки вернулся из деревни? Вчера его так и не дождалась. Эх, раз, два, три, – рота, подъём! Присела. Прислушалась. Тишина в квартире. Одиночество острее чувствуется по утрам. Я вздохнула. Интересно, почему? Нет, оно не в тягость, наоборот! Но иногда. Иногда очень хочется, чтоб его нарушили. Особенно в день экзамена. Боишься, жалко себя уже с утра, а поплакаться некому.

Точно знала, что у Лерки сейчас на кухне суета сует! Родители собираются на работу. Очередь к зеркалу. Лера делит с мамой плойку, шутя ругаются и смеются. Пахнет кофе и бутербродами с сыром. Лерка выскочит, опаздывая.

– Ни пуха, ни пера! – услышит вслед.

У Алинки в коммуналке вообще – дым коромыслом! Тут с утра ведётся ревизия котлет, гречневой каши и кто последний не включил свет «в колидоре?». Заведут так, не до страха перед экзаменом! Алинке – лишь бы успеть оба глаза накрасить, до физики ли?

Сушков наверняка за чашкой какао и печеньем с маслом спорит со старшим братом. О политике, музыке, перестройке и гласности. Как пить дать выхватит от Серёги подзатыльника напоследок. Дружеского. В качестве пожелания удачи.

Я снова вздохнула. Не отказалась бы сейчас от любого проявления поддержки. На пустую кухню идти медлила, но хоть чаю нужно хлебнуть. А то как заурчу при всём честном народе, смеху будет! Распахнула дверь на кухню и замерла. Сердце – в горле! На солнечном квадрате стола, в гранёном стакане – букетик. Ромашки, немножко клевера, немножко душистого горошка. Благоухает, улыбается. На блюдце золотятся гренки. Пахнет травой, жареным хлебом и чуть-чуть аптекой. Я зажмурилась от счастья. Рядом с блюдцем записка: «Привет из деревни. Я на – дежурство. Как сдашь, позвони. Поздравлю с пятёркой! Твой В. Г.».

Я прижала клочок к груди: папа!

– Сдам! – думаю уверенно и надкусываю гренку. Поднесла цветы к носу, вдохнула «привет», – точно сдам!

Вот это утро!

* * *

«Аттестат получила, заявление о переходе в следующий класс написали. Теперь с чистой совестью на выход, то есть в колхоз!» – я отложила ручку. Вздохнула, ещё не скоро, аж 23 июня! Сколько ждать, почти две недели!

«Об этом потом. Сначала о плохом. Вчера было всё мерзко и отвратительно! Я поругалась с отцом. Из-за купальника, из-за какой-то тряпки! Как он может быть таким разным? И плохим и хорошим, не понимаю! И чёрт меня дёрнул поехать с Леркой..»

Мы с одноклассницей – девчонки из серии «мамина помада, сапоги – старшей сестры»* – оказались на «толчке» – маленьком, но известном всему Западному района Ростова вещевом рынке: Лере родители подарили 25 рублей.

– Неслыханный аттракцион щедрости, – заявила она. – Поехали за купальником, раз такое дело. Птичка на хвосте принесла, что на Труженников появились приличные, польские. Кто о таких не мечтает?

Поехали, конечно же! Едва нашли нужный прилавок среди разнообразия и великолепия вещей. В магазинах такой радугой и не пахло, а тут – пожалуйста! Ах, что это были за шмотки, что за купальники! Тонкая эластичная ткань, ровные шовчики. Настоящие бикини! А расцветка? – глаз не отвести! Тут тебе и горошек, и клеточка, и цветочек, и бабочка! Напустили с Лерой на себя равнодушный вид: мол, у нас дома сто тысяч купальников, как у того Карлсона на крыше.

– Тебе какой нравится? – небрежно спросила подружка.

– Вот этот, – показала я на яркое чудо футуризма – немыслимого цвета кружочки и полосочки хаотично переплетались в узоре на кремовом фоне.

– А мне в клеточку больше. Прям – мечта. Возьму, – решила Лера, – почём купальники?

– Четвертак, – отрапортовала владелица мечты.

– Ух, ты ж! Ну, и экономика нынче в стране! Ну, и торговля! Даже отец НЭПа от таких цен в гробу переворачивается! – подруга решительно настроилась торговаться.

– Шо? Хто?! – изумилась тётка.

– Отец НЭПа, говорю. Вождь всех времён и народов. Владимир Ильич Ленин. Слыхали? Не представлял даже, что дети пролетариата не доедают, не допивают, денег копят на несчастные купальники, и то – не хватает!

– ?!

В результате глумления и торговли прекрасные польские «клеточки» были приобретены на 5 рублей дешевле. То есть Лере ещё и на чёрные коопперативные колготки хватило. Правда, качество – сомнительное, но тут уж – или цвет, или качество. Домой возвращались в приподнятом настроении, а у меня в душе теплилась робкая надежда. Вдруг, и мне удастся выклянчить у отца деньги на купальник. Ведь удача сегодня с нами!

Час спустя поняла: надежда хоть и последней, но всё же умирает.

– Не дам, – сказал отец, как обухом хватил.

– Денег нет? – упавшим голосом уточнила я.

– Есть. Но на такую дребедень не дам! За два паршивых куска тряпки – целое состояние? Спятила?

Не смотря на отчаяние, схватившее меня за горло, я открыла рот, чтобы умолять отца, но тут заметила полную пепельницу. Поссорился с мачехой, поняла я. С Галиной Михайловной. Вот почему хмур, груб и скурил пачку «Примы». И собирается поехать помириться, видимо. Значит вот на что понадобятся деньги: на букеты-кофеты, шампанское, а тут дочь со своей ерундой!

Я сжала кулаки. Никогда ничего не просила: ни обновок, ни вкусностей. Превратилась с помощью подруг в портняжку, перешивая одежду, которая осталась от мамы, в модный прикид. Сдавала бутылки и, чего греха таить, шарила по карманам отцовского пиджака, если папа был пьян. Больше 50 копеек никогда не брала – стыдно – чтобы просто сходить в кино или купить коржик. Давилась гороховой кашей, а ливерная колбаса считалась роскошью. Ну, и что? Переживём, думала я. Пока однажды Галина Михайловна в пылу хвастовства не стала учить меня жизни и тому, как надо вертеть мужчинами: «даже отец твой не жалеет денег на хороший коньяк для любимой женщины!». А я в это время ковыряла ложкой ненавистный горох… И теперь отцу жалко для меня денег!

Обида распустилась в душе, словно капюшон кобры. Мне пятнадцать лет. Я так хочу приличный купальник, чтобы не стесняться на пляже ребят. Мне хватит его лет на пять, а спиртного?!

И я закричала на отца.

– Да как ты смеешь, сопля?! – он сграбастал меня за грудки. Майка треснула.

– Смею, – я вжала голову в плечи, но остановиться уже не могла, – ты даже трусов мне не покупал никогда, люди отдавали! С барского плеча! А ты?! На коньяк найдёшь, не будешь говорить, что денег нет! Я попросила раз в жизни!

Отец не дослушал и со злостью вытолкал меня из кухни. Я больно ударилась о дверной косяк и заплакала. Но не от физической боли – от душевной. Так отвратительно и мерзко было от себя самой, от поведения папы. Через пять минут он вбежал в комнату:

– На, подавись! – он скомкал и бросил фиолетовую бумажку на пол.

«Вечером я рассматривала кружочки и полосочки, прижимала груди. Что ж. Я купила их. Но какой ценой?Я была не права, я знаю. Утешает одно, что папа – тоже, хоть это и не должно быть оправданием моего гладкого поступка. Только я поняла, что неправильно веду себя, а он – нет. И обиженный ушёл на дежурство, а я… Из-за своего ослиного упрямства, я не сказала ему «прости». И теперь не могу. Такой дурацкий характер: если сразу не извинилась, потом хоть кто на голове теши. Не знаю, как другим, а мне просить прощения трудно. Даже, если не права. Особенно, если не права.

Вчера вообще был день – оторви да выбрось. Неприятности наперегонки бежали, как на соревнованиях, ей-богу, какая быстрей прискачет и настроение испортит.

После ссоры с отцом (кстати, где его носит, Дневник? Я жду, жду. Уж давно с суток должен прийти, волнуйся теперь) позвонил брат. Конечно, Машка выхватила у него трубку, требуя ответов. Я выкручивалась, словно уж на сковородке, мямлила, но так и не призналась, что осталась в десятый класс. Трус, аж противно! Потом уговорила себя, что такие вещи надо лично рассказывать, вот приедут они в августе, и тогда расскажу. Ещё и надерзила Машке в конце. Она мне снова за подарок напомнила. Мол, если поступлю в технарь, ходить мне в обновках, а так – не видать, как своих ушей. Я разозлилась, Дневник! Да и не надо, говорю. Достала. Обойдусь без них, не в первой. И пропела ей: «Мне стали слишком малы твои тёртые джинсы. Нас так долго учили любить твои запретные плоды. Гуд-бай Америка – о!». Машка отключилась, а я – неблагодарная. Все хотят мне добра, а я себе – нет. Я, такая, мимо пробегала.

Думаешь, это конец? Неа. Я ж таки вспомнила, что у меня ещё одна подруга есть, кроме Алинки. Ника! Каждый день собиралась к ней зайти, и всё некогда. Конечно, то экзамены, то гульки. На самом деле – просто забыла. А вчера явилась, и сюрприз: Ника уехала. И, вот человечище, записку мне оставила! Настоящий друг, не то, что некоторые. Знаешь, как муторно на душе было? Почему все меня прощают, понимают? Человек-то я так себе. Плохонький на поверку оказываюсь…

21-00.

Фух, помирились с папкой! Блин, я места себе не находила, а он поехал к НЕЙ. К Галине Михайловне. Унитаз чинить. Папа говорит, что она – его крест, наказание за маму. Да нет же! Она – НАШ крест, чего уж там. А мама… там, высоко, я думаю она простила отца, и давно.

И теперь можно о хорошем, о колхозе. Колхоз, о! Снимаем шляпу! Колхоз – это не просто зачтённая трудовая практика, это отлично проведенное время вдали от предков, замечательный способ заработать денег на личные нужды, веселые проделки, дискотеки, новые знакомства с учениками из других школ, возможно романы. Одним словом, колхоз!  Мне он просто необходим! Скорей бы. Ой, и не надо мне тут про гороховые зёрна:

Нас выращивали дённо,

Мы – гороховые зёрна.

Нас теперь собрали вместе,

Можно брать и можно есть*.

На Сушкова намекаю, да. Он говорит, что мы дураки, раз едем, и на нашем горбу государство в урожайный рай въезжает. Использует нас на полную катушку, и спасибо не скажет. Да и не надо! Неизвестно, кто кого ещё использует. А пять рублей на дороге не валяется. Сам он, короче, дурак, Сашка. Просто ему завидно, что его по состоянию здоровья не пускают, вот и мелет ерунду!

А ещё встретила как-то Ирку Я. Оказывается, они с Катькой Б. уже полгода переписываются с солдатами из разных городов, вернее, частей. Так интересно! Кто-то дал им адреса, и они написали письма «незнакомому солдату» с предложением о переписке, и им многие ответили. Вот, пена! Яковлева и нам с Алинкой адреса дала, так что я уже написала письма в Одессу, Ленинград, Севастополь и в Латвию, Каунас. Неделю назад отправила. Бред, правда, такой написала. И возраст не скрывала. 15 лет. Подумаешь, малолетка, зато сразу честно! И, как маленькая, заглядываю каждый день в ящик, вдруг там письмо? Вдруг кто-то ответит? Я со стулки свалюсь, правда. Но пока ничего нет. И газет тоже. И «Юности», и «Ровесника». Что за блин! А ведь в последнем номере обещали напечатать рецепт «мраморной» раскраски маек в домашних условиях. Мы с Алинкой уже и краску купили, а журнала всё нет. Так и лето кончится. И вообще, поеду в колхоз без новой майки, тьфу три раза!» – я поплевала через плечо, постучала по столу, чтоб не сглазить. Встряхнула руку – устала. Вот что значит пропускать и долго не писать.

«Что такое – дневник? Это то, где пишешь свои мысли, или то, где пишешь, что происходит с тобой, с семьёй, вокруг каждый день? У меня, наверное, всё вместе. И вообще, дневник, вернее Дневник – это мой самый лучший друг. Удастся ли мне вести его всю жизнь?» – я задумалась. Я веду его почти три года. Сколько ещё смогу? Главное, не забыть взять его с собой в колхоз. И в Донской, когда поеду к бабушке».

Глава вторая.

«24 июня.

Мы на месте, ура! Ну начинаем, Дневник, «Записки юной колхозницы, житие, значит, её бытие!»

Вчера некогда было писать. Прибыли. Сначала на теплоходах до станицы, потом на автобусах. Когда плыли, странные мысли меня посещали. Я смотрела на реку, которая несла свои воды и думала, как она похожа на нашу жизнь! У города – вода мутная, словно глину в ней разболтали, по волнам качались бумажки, окурки. Но, чем дальше, тем чище Дон, тем течение быстрее, всё наносное скрывается в водовороте, остаётся истина. И не смотря на унижения, доставленные человеком, он не утратил ни величия, ни своего предназначения. Тихий Дон-Батюшка, хочу как ты! Приносить пользу!

25 июня.

Собрали вместе 4 школы! Бедные учителя: достанется им на орехи. Мы вырвались на свободу. Не знаю, как фрукты-овощи, а девчонки точно на личную жизнь настроены. Лерка оглядела контингент, ручки довольно потёрла, мол, есть где развернуться. Катька, из параллельного, ходит довольная – работы непочатый край. И ведь это она не о кабачках, ха-ха три раза. Мне, кстати тоже один понравился. Но с моей везучестью, лучше стоять в сторонке и помалкивать.

26 июня.

Но невозможное – возможно,

Когда души порвётся нить,

Когда забыв про осторожность

Нам вновь захочется любить.

Чего прекрасней в мире нету?

Что воскресает веру вновь?

Как мне поверить в чудо это,

Что называется любовь?

Имя ему Виталик, я узнала. И глаза карие.

29 июня.

Погода испортилась. Холодно, сыро, грязно. Мои тапки скоро расползутся, как картон. В поля не ездим. Комары замучили. Вчера наша школа была дежурной, чистили картошку. Видеть её не могу! И вообще, всё время есть хочется!

30 июня.

Сплошная драма. Поругалась с Леркой. Она сказала, что я старомодная, что от моих убеждений попахивает нафталином и отцу всех народов – товарищу Сталину далеко до меня с моими принципами инквизиции. Мол, потому никогда и ничего у меня ни с кем не получится. Она права, блин. Виталик только снится.

1 июля.

Кабачки, кабачки, кабачки… ненавижу кабачки!!! Хорошо, пацаны научились ломать агрегат: засунут под конвейерную ленту кабачок и бац! – работа стала. Пока Федя вокруг трактора бегает, руками машет, мы устраиваем «бои». Кто кабачками, как шпагами дерётся, кто в снежки играет! Никогда, никогда больше не буду есть кабачки!

3 июля.

И почему я такая нескладная, неуклюжая и вообще?! У кастрюли облила Виталика чаем! Я ж его сварила почти. Он как заорёт: Дура! Сам – козёл, говорю. И пошла такая гордая, от бедра! Глотая слёзы. Жизнь кончена.

5 июля.

Бредим кабачками. Голодные как стая волчат. Сегодня пошли «на дело»: воровали у столовой огурцы и капусту. Гоп-стоп, мы подошли из-за угла! Обожрались и оборжались. Промокли до нитки. Утешились тем, что дождь смоет следы преступления. Катька серьёзно сообщила, мол, научно доказано, от капусты титьки растут. Профессор, блин. От смеха, чуть капусту не растеряли. Наелись ею до отвала. И тут Лерка выдаёт: прикинь, завтра проснёмся, а у нас – до потолка выросли! Чуть с кроватей не попадали, как представили эту картину!

6 июля.

Ура, ура! Мы помирились с Леркой окончательно!

Мальчишки приходят каждый вечер. Мы играем в карты с фонариком. Чуть что – прячем "товарищей" под кроватью. Придурки из 64 школы спалились с сигаретами, у нас теперь комендантский час в 21-00. Из-за каких-то растяп всё пойдёт насмарку, и дискач, и походы в столовку под покровом ночи – не бывать этому!

А завтра родительский день. Может, вкусненького чего отец привезёт, а? И соскучилась я по нему, если честно!

9 июля.

Папа не приехал. Обещал же. Эх, Обещалкин его фамилия!

11 июля.

За пошлые шутки пацаны изгнаны из рая подушками. Ничего, вечером на прощальном дискаче встретимся. Танцы, блииин… боюсь! Девчонки обещали сделать из меня «отпад»! Просто страшно представить. Жуткую Катькину кофточку ни за что не возьму, ни за какие коврижки!

Интересно, Виталик попросит номер телефона? Если попросит, буду на седьмом небе от счастья, а не попросит – так ему и надо!».

Я вернулась из колхоза в свой день рождения. В свой пятнадцатый день рождения. Как быстро летит время: ведь только вчера я пошла в первый класс, а сегодня я притащилась на 5 этаж с двумя хабарями, полными под завязочку огурцами, кабачками и капустой – добытчица, блин. Ах, да – и в кармане честно заработанные на прополке 15 рублей. Пардоньте – уже 5, ибо червонец стремительно растаял в кооперативном ларьке подземного перехода: я купила кассету с альбомом «Синих беретов» и «Каскада». На «Кино» уже не хватило, и я до зелёных мушек в глазах выбирала между любимыми группами. «А что скажет папа?» – вопрос по старику Малышу и его подельнику Карлсону меня почему-то не волновал. И не зря.

Отца дома не было. Только записка с поздравлением. Я прижала её к груди – милый папка! Прости транжиру! Но ведь сегодня мой день, не правда ли? И только после увидела на буфете журналы и письма, ух ты – но всё потом-потом-потом. Пока не пришли девчонки поздравлять, нужно записать в дневник последние события в колхозе.

«12 июля.

И рассказывать им нечего, провалила задание партии – без принца не возвращаться. Никаких принцев в радиусе 40 км, ну что ты будешь делать. И вообще, мне понравился один, я – другому, и всё это безответно. Как там в «перемене»: «Мы выбираем, нас выбирают, часто желанья не совпадают». Круговорот несовпадений в природе. Да, мы привыкаем к несовпаденью. Представь, выяснилось на дискаче. Я размечталась, что с Виталиком стасуюсь, а он! А он, оказывается, хотел свести меня со своим другом! В принципе и свёл, познакомил то есть. И сбежал. А мне пришлось всю дорогу с этим Колей медляки танцевать, номер телефона дать, а потом теряться! Ну их, короче, Дневник! Одно расстройство с ними.

Зато пришло два письма из армии. Я в отпаде! Один хлопчик ответил, из Латвии, и другой, из какого-то п. Эльбан, аж из Хабаровского края! Вот пена, чё мне теперь делать, чё писать им? Я ж думала, никто не отзовётся. Теперь думай, чего им поумнее накарябать, чтоб не упасть мордой, ой, простите, личиком в грязь. Ещё и фото им подавай. Попрошу Алинку со мной завтра на рынок съездить, в автоматы. Думаю, сойдут фотки, 35 копеек всего. Дёшево и сердито!»

Подруги прискакали с жаркими объятиями. После радостных воплей и поцелуев приступили к допросу с пристрастием, только лампы мне в лицо не хватало, ну вылитые товарищи из КГБ. Пришлось отчитываться о «проделанной работе». О женихах то есть.

– Не густо, не густо, – подвела итоги Алинка. – Выходит один Колян, да и тот тебе до фени. А что этот, как его, Виталик, с ним точно никаких шансов?

– Никаких, – вздохнула я. – Да и не увидимся мы больше. Где их школа, а где – наша.

– Ну, почему же? Тебе позвонит Коля, вы с ним стасанётесь, вольёшься в его компашу, снова встретишь Виталика, они ж друзья? Друзья. Ну, и вперёд, кривые ноги, на завоевание.

– А Коля?

– А чего – Коля? Разойдётесь, как в море корабли. Так, мол, и так, товарищ судья, не сошлись характерами, прошла любовь, заявил помидоры.

– Не, я так не могу.

– Да чё ты грузишься, – повела плечом Алинка. – Может, ты с Коляном до того наобщаешься, что тебе и Виталик никакой не понадобится. Соглашайся, если позвонит, и баста. А то я знаю тебя: умчишь завтра-послезавтра и будешь сиднем сидеть в своём курятнике, на плужков глазеть деревенских. Или без толку втюхаешься опять там. Оно нам надо?

– Не втюхаюсь, – буркнула я недовольно. Чувствую, стала раздражаться на подружкины заявления. – И, если Колька позвонит, я его отошью, пудрить мозги не стану. Использовать тем более!

– Ладно, ладно! – перебили меня подруги хором, пока из искры, как говорится, пламя не возгорелось. – Твоё дело!

– Тоже нам Крупская нашлась, – не удержалась всё-таки в конце Ирка и моргнула Алинке, – принцип на принципе сидит старым режимом погоняет. Тебе бы и Ленин не подошёл с такими завихрениями.

– Почему это?

– Говорят, он ей изменял. Ты бы сразу его бросила.

– А ты бы не сразу!

– А я б ещё подумала… минут пять!

Мы расхохотались. «До чего же они классные, – подумала я, щурясь то ли от солнца, то ли от избытка эмоций, – до чего же я счастливая! До чего же мне везёт!».

На следующий день приехал папа из деревни. Привёз яблок, алычи и подарок от Лены – умопомрачительную майку: цвет бирюзовый, рукава регланом, да ещё из сеточки, на груди сногсшибательная надпись на английском. Sport. Обалдеть, отпад полный!

– Спасибо! Кайф какой! – вопила я и прыгала по комнате, ни на минутку не задумываясь о судьбе люстры соседей снизу.

– Это не мне, – смеялся отец, – это сестре спасибо, да тётке. Привезли из Новосибирска. Вот поедем в деревню, сама и скажешь. Кстати о птичках, – тут он замялся. – Они там ещё десять рублей тебе передали. Но я их экспроприировал.

– Экспро… чё?

– Занял. На неопределённый срок.

– Да?  И насколько неопределённый: до  первой получки или потом как-нибудь вчера?

– Как-нибудь потом, – подмигнул родитель.

– Хорошо. Тогда отдашь с процентами, – подмигнула в ответ.

– Вот смотрю ты, доча, не промах. Прям капиталистка!

– А чё делать, па, – притворно вздохнула, – в какую эпоху живём.

– Старуха-процентщица, видали? – фыркнул он в ответ, – вырастили поколение. Раскольниковых на вас нету.

Мы ещё полвечера весело препирались и упражнялись в остроумии. Не знаю почему, но тот факт, что не видать мне подарочных денег, как своих ушей, совершенно не огорчал. Возможно потому, что я с нетерпением ждала скорую поездку в деревню, к новым летним приключениям, и какие-то мифические рубли – да бог с ними. Тут же папа записку привёз от деревенских девчат: у них там какой-то новый ковбой Мальборо объявился, звезда дискотек и вечерних посиделок на лавочке. Вот это – да, новость, не копейки вам. А я до сих пор в городе прохлаждаюсь, без дела да без жениха. Не годится.

«24 июля.

Ну вот, я и в Донском, до конца каникул. Ура! Правда, есть одна ложка дёгтя, то есть целый половник: папа с Галиной Михайловной тоже здесь. Почему у нас с ней не сложилось? Почему так и не смогла назвать её мамой? – я откинулась на спинку стула. Посмотрела на плюшевый ковёр с оленями. Как будто они ответят. Сколько себя помню, столько он и висит над кроватью. Нарядный, с бахрамой по краям. И горки подушек в три ряда, накидка на каждую, сверху словно фата невесты. Рыжий Васька на покрывале спит бубликом. На стене ходики тикали уже сто лет, наверное. Мамы нет – 6, но здесь, у бабушки, время застыло: ничего не изменилось. И оленям, и Ваське, и равнодушным часам безразлично с кем приезжает папа. И только мне – нет. Может быть, прошло мало времени с тех пор? События той зимы, последнее посещение больницы часто стоит перед глазами, будто всё произошло вчера. Мне часто снится… Тусклый свет. Блеклые голубые стены. Тёмно-красный паркет отражает блики лампочек. Пусто. Тихо.

– Мама! – кричу я, – ма-ма!

В конце коридора открывается дверь. В люминесцентном прямоугольнике появляется фигурка. Я вижу розовые пионы на чёрном фоне. Вижу руку на стене.

– Пусти, – вырываюсь. Отец разжимает ладонь.

– Мама! – бегу, и мне кажется, что – в бесконечность. Боюсь, что не успею добежать, силуэт исчезнет…

* * *

Январь 1983 года. Третий месяц у руля страны Андропов; отшумело турне хоккейных игр сборной СССР в Северной Америке; по телевизору показали праздничную программу «Аттракцион». «Миллион алых роз» Аллы Пугачёвой навсегда войдут в репертуар народа. А у нас с Сашкой Сушковым свои суперсерии игр и премьеры ссор. Вот уже третью неделю живу с его семьёй. Так что всякое бывает. Нет, с ними хорошо. Но я соскучилась по родителям, по дому, по нашей кухне, где мы собирались всё вместе. Слышу, как папа шуршит газетой, а мама напевает «И сшила платье белое, когда цвели сады», когда жарит котлеты. Кот Абдулла лежит на батарее и делает вид, что спит.

Я хочу в свой уголок нашей однокомнатной квартиры. В привычный мир вещей. К старому доброму секретеру. Мне кажется, что даже уроки за ним делать будет легче. Моё кресло-кровать, полки с криками и игрушками – я так явственно вижу всё, словно передо мной плакат или одна из картинок, которую я вырезали из журнала «Работница». Ой, и влетит от мамы, и пусть!

– Папа пришёл! – с порога висну на отце, – мы домой, или к маме?

Его приход это – ветер. Ветер, что разогнал тучи. И снова солнышко греет.

– Домой. А к маме завтра.

– Ура, ура!

Прощаюсь с Сашкой и выскакиваю из квартиры. Папа задержался. Но не жду его, весело скачу по ступенькам. Наконец-то буду ночевать дома. Попрошу отца купить «Буратино» или «Крем-соду». А ещё мороженое. Или пирожных. Мы и маме отнесём завтра в больницу. Она очень любит пирожные. Хотя… и я бегу назад с идеей.

– Папа! – сталкиваюсь с ним возле дверей. – Поедем в больницу прямо сейчас! Давай сделаем маме сюрприз, а? – смотрю на него с мольбой. Почему-то мне нужно, мне непременно нужно – сегодня. Отец отвернулся.

– Пап, ты чего? – робко трогаю за рукав. Он, наверное, устал, а тут – я с просьбами.

– Да, мартышка, ты права. Давай. Мы ещё успеваем.

Тусклый свет. Блеклые голубые стены. Коридор в бесконечность. Мы не успели.

* * *

Вдруг так пить захотелось, будто сутки жажду испытываю. Спрятала тетрадку под матрас и выскочила на кухню. За тюлевой занавеской на дверях – двор, щедро залитый полуденным солнцем. Вода в ведре на лавке нагрелась и стала невкусной, пить невозможно. Похода к колодцу не избежать, поняла я. Ну, блииин, там же горячо! Высунула нос наружу. Жара, как всегда – воздух плавился, и ветер сухой, явно не в помощь. Днём на улице – ни души, ни звука. Не жужжали мухи, не лаяли собаки, хлопотливые куры примолкли на насесте. Хотела прошмыгнуть босиком, но тут же взвизгнула и запрыгнула в шлёпки: серая пудра обожгла пятки. Земля – хоть чай заваривай. Ещё бы до колодца добраться.

Тропинка вилась сквозь заросли лопухов мимо сеновала. Там, я знала, уединились Лена с мачехой. Пробиралась на цыпочках – вдруг решат, что подслушиваю, и не удержалась от искушения: замерла, что твоя цапля на охоте за лягушками, уши растопырила, как инопланетянин из мультика про Громозеку – интересно, о чём они уже целый час болтают?

– Я старалась, я правда, старалась. Не понимаю, что делала не так? Любила, терпела, жалела. Мне ведь много не нужно – простое семейное счастье, мечтала о своём маленьком рае, а получился ад. Почему? – в голосе двоюродной сестры столько боли, что у меня покрылись руки мурашками.

– Знаешь, куда вымощена дорога благами намерениями? То-то. Мы желаем как лучше, а получается через одно место, – ответила Галина Михайловна.

Я потихонечку двинулась, смущённая своим поступком. Думала, они косточки отцу перемывают, или мне, но оказалось, что я не права. И обрадовалась почему-то, что не права. «Интересно, если в ад мостят дорогу благами намерениями, то какими – в рай? – размышляла, набирая воду, – и вообще, чё за бред церковный, как попадьи на лавочке. Ленина на них нет. Ерунда какая-то!». Ворчанием я пыталась отогнать мрачные мысли. И удивилась тому, что Лена до сих пор так переживает. Тем более, она никому не рассказывала, что произошло. Почему собрала дочек, узелки и – прямым рейсом из Новосибирска к бабушке в деревню. Казалось, что у неё уже наладилось за летние месяцы жизнь, настроение. Всегда улыбчивая, приветливая, и вдруг – столько боли!

«Я не ангел, ты мне не доверяй.

Я тебе пообещаю этот рай,

И к глубокой пропасти подтолкну,

И оставлю на краю одну.

Ты шагнёшь или замрёшь, тебе решать:

Падая, взлететь, иль, стоя, умирать,

Выбор сделать всё равно придётся

Между небом жизни и её колодцем.

Я тебе пообещаю этот рай.

Ты пойдёшь со мной? – теперь решай.

Бедная, бедная Лена», – вздохнула я, записывая, когда вернулась в комнату. И помочь ей ничем не могу. От невесёлых дум меня отвлекли девчонки, позвали на речку.

Ах, как хорошо было на Кагальнике в такой жаркий день! От тёмно-зелёной, почти чёрной воды веяло прохладой. Едва слышно перешептывались камыши с ивушками. Ласточки рассекали воздух, чертили на  голубом ватмане небес свои гиперболы да параболы. И мы с девчонками на середине реки прыгали с камеры КАМАЗа с шумом, с восторгом и с воплями. Чёрный круг весело уворачивался, скользил упругим боком под руками, мы хохотали, пытаясь его приручить. Прислушалась к себе: грустные мысли отступили совсем, отдавая душевные просторы чувству простому, но необъятному, от которого всё замирало внутри, натягивалось – тронь, зазвенит – чувству безотчётного счастья.

Счастье, потому что только пятнадцать лет, вся жизнь впереди, уж месяц-то лета точно, а рядом папа, подруги, сестра. Вечером будут вареники с поздней вишней и домашней сметаной. Приедут пацаны на лавочку, обсуждать завтрашний футбол. Девчонки говорят – всем составом примчат, так что я, наконец, увижу их кумира. Не на «Риге» там какой-то затрапезной, (ты, чё, с дуба рухнула, он на мопеде не ездит), а на самом «Минске», как прынц на белом коне! Счастья столько, что не раздражала даже домашняя повинность трудовая – успеть до вечера налущить фасоль, а то ведь никуда не пустят. Видимо, Кагальник смывал с души всё ненужное, плохое, и уносил с собой, куда-то в даль, в Азовское море.

Всё я успела, подружки помогли. Гуртом и батьку легче бить, смеялся отец. А мы спешили, почти не болтали. Зато в семь, как штыки, заняли наблюдательный пункт в ожидании. Радовались, как буйно у двора Оксанки разрослись «жёлтые шары» и жимолость: можно же запросто в них спрятаться (как бы ягод пособирать, или мы тут в прятки играем, а вы что подумали) и рассмотреть всех мальчишек подробно. Поближе. Мне так вообще любопытно – я их с весны толком ещё не видела.

«Я тебе пообещаю этот рай», – мелькнула в голове сегодняшняя строчка, когда услышала приближающиеся звуки мопедов. Сердце больно стукнуло в ответ.

«4 августа.

Ой, блин! Сегодня Илья в воду пописал, поэтому нас не пустили купаться на речку. Предрассудки какие-то! Зато, Дневничок, появилось время, чтобы поздоровкаться с тобой. Привет тебе, привет!

Столько всего произошло, что не знаю с чего и начать, чесслово! Я как тот человек, что набрал полный рот воды: ткнёшь пальцем – и брызги полетят на всю Ивановскую, только из меня – буквы и слова! А теперь закройте уши, как говорится, потому что всё остальное… секрет! Мы не виделись кое с кем три дня. Целых три дня! Это так много! Даже боюсь думать о том, что скоро уезжать в Ростов»,  – я, конечно, пыталась выбросить  мысли о разлуки из головы, ведь до отъезда оставалось три недели с хвостиком, но напрасный труд.

И какое тебе до этого дело, правда же? Не переживаешь, что мы теряем время, когда каждый миг на счету. Возможно, твоё сердце не колотится так громко, как моё, будто стучат сотни шахтёрских касок об асфальт в дни забастовок. И не бледнеешь каждый раз в страхе, что все, все, вокруг услышат стук и будут усмехаться. Но тогда зачем приезжал семь дней подряд? Зачем улыбался? Где ты вообще взялся на мою голову?

«Начать, пожалуй, нужно с тех злополучных кустов. Понадобилось, блин, мне разглядеть поближе кумира молодёжи. Не, Дневник, ну все девчонки по нему сохнут, и мне ж надо. Конечно, мы с Оксанкой влезли в эту чёртову жимолость, толкались как килька в банке. Она чуть ли не визжала мне в ухо «вон он, вон, смотри» – щекотно, жарко. А самое обидное, что пацаны-то все – к нам спиной, и только один лицом…».

Подруга тыкала пальцем в чью-то рубашку, я ухмыльнулась:

– Действительно, красавец. Особенно – спина. Какие лопатки! И живописная клетка. А заднее колесо – глаз не оторвать.

Оксана прыснула в кулак. А я медленно обводила взглядом компанию – ну, что за невезение, и вдруг словно споткнулась. Душа ёкнула и красная волна накрыла с головой по самые уши, будто меня поймали с поличным за чем-то нехорошим – ты в упор смотрел в нашу сторону. Представила, что увидел со стороны: девчонки, две жирафы, тянули шеи из зарослей – стыд-то какой!

«Я – кубарем, Оксанку выпихнула, шум-гам – чисто воробьи â кустах. Потом подружки отправили меня к Лене за семечками, а это, значит, перейти дорогу к своему двору на глазах у мальчишек. Попёрлась. И, конечно, посередине дороги подвернула ногу. Упала, такая деловая, в пыль. Сижу. Подвоха в этот раз от судьбы я не ожидала. Хотя, когда было по-другому? Как говорит бабушка, не в говно – так в Красную Армию!».

Ты подъехал и подал руку. Помог подняться. Господи, какой тут ковбой Мальборо, девчачий идеал, где он, ау! – когда на меня смотрит всё небо мира?

«Он такой! Не знаю, как сказать, Дневник? Взглянешь – ничего нет, самый обычный. На голове – солома, нос – картошкой, весь в веснушках. Ни толстый, ни тонкий. А вот, подишь ты, как взглянет, как чёлку поправит, улыбнётся, на одной щеке – ямочка, так и всё. Пропали мы с тобой, Дневник!

А потом был замес. Тётке Верке всей улицей саман лепили. Пацаны лошадей из колхозной конюшни пригнали. Гарцевали перед нами, рисовались. И да, да: я тоже каталась. С ним! Сначала отказывалась. Не коня боялась – себя! Думала умру. И упаду. Или в глину, или в обморок, и вообще. Вот ты же чувствуешь, что если я с силой нажимаю, то ручка может проткнуть лист насквозь? Так и я чувствовала его ладонь на талии!

А подсолнухи? Понесла нас с Оксанкой нелёгкая в поле. По шляпке, решили, сорвём, и домой. Слышим мотоциклы ревут. Мы испугались – сторож, не оберёшься потом неприятностей, влетит от всех! Выглянули, а…»

Это — ты. С другом. Остановились, и давай упражняться в остроумии: мол, нужно знать в лицо расхитителей колхозной собственности и закона на нас нет о трёх колосках, точнее трёх подсолнухах. И по нам точно фельетоны плачут в журнале «Крокодил». Оксанка за словом в карман не лезла, даже я там что-то умничала. Отличная перебранка закончилась обещанием надрать уши «несунам». Попробуйте, ага, не догоните! – И тикать вглубь поля. Петляли, словно зайцы по какому-то фантастическому лесу, где вместо деревьев – подсолнухи тянули свои жёлтые мордочки к солнцу. Оно уже заходило, освещая розовым землю, растения, небо, нас.

Ты  побежал за мной, почему? Почему вообще – то ведёшь себя так, будто я нравлюсь, то пропадаешь неизвестно куда? Тогда, в поле, ты почти меня догнал и схватил за подол. Чё делать-то? Я схватила гигантский цветок за шляпку, пригнула и резко отпустила. Ты получил по носу, а я – икоту от смеха, ты же не ожидал такого вот конца? И того, что припудришься подсолнушной пыльцой?

«И я так близко видела его глаза, а в них отражались подсолнухи – тысячи солнц, и наши руки, стали розовыми в одночасье от заката, и… слушай, Дневник, ну жаль, что я не художник. Как красиво поле на закате: золотое, розовое, зелёное, синее. Переливается, будто мыльный пузырь на свету, один цвет переходит в другой, и обратно – дух захватывает. Эх, не передать мне этого момента! Зато точно понимаешь, глядя на этот простор – я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек. Хотя бы один. Хотя бы маленький. Прекраснее страны нет, точно говорю!

Дневничок, ну понятно же, что я зубы заговариваю, да? Чего, собственно, бешусь и нервничаю, в отпаде и не очень? Потому что пригласили на лодке кататься. И теперь я в сомнениях – это свидание, или нет? К чему готовиться? Отпустит ли Лена? И вообще, а был ли мальчик? В смысле состоится ли оно, свидание или катание, если товарищ посчез с горизонта без объяснений? Самой, что ли в Ростов свалить. Он, такой, придёт меня звать, а – фигушки, уехала. Кусай локоти на здоровье. Нечего пропадать почём зря!

Как там:

«Закат окончил летний тёплый вечер

Остановился на краю земли.

Тебя я в этот вечер не замечу…», – ой, да кого обманываю? – захлопнула в раздражении ни в чём неповинную тетрадь. Никуда же не уеду и буду ждать. У моря погоды, у калитки парня.

Пришёл, увидел, победил. Ты. А я. Я делала вид, что и не ждала вовсе, больно надо. Кто громче всех смеялся шуткам твоих друзей? Кто трижды прикусывал язык, чтобы ни разу, ни разу не спросить, ну, где ж ты был, где пропадал? Конечно, я. А ты смотрел с ласковой насмешкой, считывал. Разгадал мои жалкие попытки казаться равнодушной. Я-то обещала себе, что точно – ни за что и никîãда не соглашусь теперь.

– Завтра? Смогу! Если сестра отпустит. Сейчас спрошу, – не согласилась, ага. Вот и всё. После того, как Лена сказала, что отпустит, но «утонешь, домой не приходи», счастливая и красная разглядывала себя в зеркало. Осуждающе качала головой: «Никаких принципов, никаких. В разведку с тобой не пойдёшь!». Отражение в ответ показало язык и согласилось: «В разведку не пойдёшь, а на лодке кататься – запросто».

Ночь почти не спала. Вертелась, как грешник в аду у сковородке. Жарко, душно. Мысли яблочком по тарелочке – картины рисуют разные. Насилу дождалась петухов. Выскочила в предрассветную прохладу. Рукомойник весело зазвучал в тишине под ладошками, смывая ночные страхи и сомнения.

Душа – вприпрыжку к месту встречи, тело – нарочито медленно, и, едва увидела тебя, такого светлого в лучах солнца, на углу, так и закончилось притворное равнодушие. Никакого больше внутреннего противоречия. И стало легче. Будь, что будет – главное, с тобой!

По дороге на речку ты нарвал яблок в рубашку, я стала собирать цветы, пыталась скрыть смущение. Гармония, может, и наступила, но на свиданиях я ещё ни разу не была. Как себя вести, что говорить? Мамочки мои!

– Зачем? – удивился гербарию.

– Венок буду плести.

– Тогда и мне, – заявил. И быстренько нарвал охапку всего подряд, что под руки попалось.

Пришли к берегу. На воде качалась симпатичная синяя лодочка. Ты запрыгнул в неё первый. Загрузил яблоки, цветы.

– Сначала мы пойдём против течения, туда. До железкиного моста. Там заводь есть – ничтяк, закачаешься. Искупаться можно будет. А обратно нас вернёт течение. Часа два, в общем. Ты никуда не торопишься?

– Нет! До пятницы я совершенно свободна.

– Тогда давай руку, Пятачок!

Разве я не мечтала о том, как грациозно, словно первая красавица на балу, залезу в лодку, изящно присяду на скамеечку? Удалось изящно спотыкнуться о корягу. Одной ногой соскользнуть воду, потерять шлёпку с другой, и грациозно боднуть кавалера головой в живот прежде, чем я приземлилась. Пунцовая, и с ромашками на ушах. Стыдоба, хоть в воду ныряй. А ты молча выловил обувь из воды. Наконец, отправились. Не прошло и полгода.

Ты грёб, я плела венки и болтала. Неловкость и смущение растаяли, я удивлялась самой себе: скажите-пожалуйста, какая сорока. А где моё любимое косноязычие? Стеснительность?  И в помине нет! До моста осталось совсем чуть-чуть, и я закончила рукодельничать.

– Смотри, мне идёт? – напялила своё творчество, кокетливо встряхнула причёской.

– Очень идёт. А где мне?

– Лови!

– Ну, как? – ты нацепил венок, повертелся.

– Похож на Леля.

– А ты на Снегурочку. Только не растай, ладно?

– Не растаю, – обманула я: растаяла уже, поздно. Но не исчезну. Я и дождём буду рядом, и росой. Кем захочешь.

Пока мерили, доплыли. Под мостом стояла сумрачная, тихая прохлада. Только блики на воде, только стрекозы. Ты сбросил какую-то железяку на цепи в воду (ах, это якорь, ага), и лодка встала, мерно покачиваясь. Хлопнул по лавке рядом с собой:

– Иди сюда.

– Зачем?

– Ты, что – боишься?

– Ещё чего!

– Ну иди.

Блин! Так вели себя обезьяы, те самые, из книги про Маугли. «Подойдите ближе!», – и вот уже один из маленьких, ни разу нецелованных бандерлогов, но отчаянно ожидающих этого момента, сидит рядом с Каа. То есть с тобой. Лоб в испарине, но зуб на зуб не попадает, сердчишко где-то под коленками бухает, и, кажется, что мост обрушится сейчас прямо на меня.

– Замёрзла? Какие руки холодные! – Поднёс мои ладошки к себе и подул на них, пытался согреть дыханием. Придвинулся настолько близко, что я уловила яблочный аромат твоих губ; наклонился – и увидела отражение почти чёрной воды во взгляде, и…

Гудок поезда раздался громко, помноженный эхом тысячи раз и резко. От неожиданности мы стукнулись лбами и отпрянули друг от друга. Всё бы ничего, да я вообразила себя ветряной мельницей, как будто мне мало бандерлога. Шансов у тебя не было никаких. «Оглядел Господь дело рук своих и сказал: хорошо», – это про тебя, барахтающегося в речке. «Что и требовалось доказать, Наташа. Что и требовалось! Так и состарюсь, так и помру, без…»

– Эй! – Ты подплыл и брызнул мне в лицо, – Чума, а не поезд, чуть инфаркт не схватили, да? Ты в порядке?

– Жить буду, – пролепетала. Вытерла личико, потёрла макушку. – Глянь, венки в самоволку ушли!

– Да, ладно, пусть плывут. Ныряй ко мне, вода кайфовая такая, лягушками клянусь!

«23 августа.

А потом мы поплыли назад, и, самое клёвое, Дневник, что кое-кто вёл себя так, будто ничего не было! Ни этого, блин, конфуза с поездом, ни того, с тапкой, тоже. И чувствовала себя с ним легко. Удивительно!

Ещё мы купались, ага. Прям в одежде. Я-то  не собиралась. Ни купальника, ни полотенца не взяла. Но оно и в шортах, кстати, ничего. Правда, когда вернулись, я замёрзла. Потому что вдруг набежали облака, подул ветер. Я даже решила, будет дождь. И там, на берегу, никому ни говори, Дневник, ладно, а то подумают, что я сумасшедшая, там на берегу я обернулась. Зачем, вот зачем? Дура какая-то. Я увидела, что наши венки прибились к разным берегам. Испугалась! Будто то, что они не вместе, пророчило о разлуке. И я, блин, я схватила его за руку, и чуяла, что сейчас разревусь, как ребёнок!

Изба. Луч солнца на полу. Раскрытое окно.

С небесных плеч сползает лоскутным одеялом

Новый день. Спит на полатях Ангел, сладким сном.

Я разбудить его хочу, а как – не знаю.

Ему покосы снятся, душистые стога.

И яблоки в траве – как россыпи жемчужин.

Так сладко спится под запах пирога,

И кваса, что томится в запотевшей кружке.

– Проснись,– как жаль будить, но я шепчу, – проспал!

Беда, как туча в небе, посмотри, темнеет за окошком.

– Оставь меня, – в ответ бормочет, – я устал.

Давай вы сами. Без меня. Немножко…

Да, да! Мы сами, сами, Дневничок», – вытерла я набежавшие опять слёзы.

Ты не посмеялся надо мной тогда, нет. Наоборот. Как-то догадался, что встревожило, и просто сказал:

– Ерунда. Это всего лишь река. Её всегда можно переплыть. Понимаешь?

– Да, – обрадовалась я, и повторила, как заклинание, – её всегда можно переплыть.

«28 августа.

Приехал папа. Вечером возвращаемся домой, в Ростов. Твёрдо решил забрать меня сегодня! Что делать? А вдруг вечером Он приедет? А меня нет! Как уехать и не увидеться, не попрощаться! Это просто невозможно!» – я вытерла слёзы. Не-воз-мож-но! На деле оказалось – возможно. Как я ни клянчила, как ни умоляла остаться ещё на денёчек, отец был непоколебим. И пусть Галина Михайловна, мачеха, утверждала, что у меня упрямый «папочкин» характер, в этой борьбе я уступила. Уразумела бесполезность унижений, молча собиралась. А после родитель поволок, в буквальном смысле, меня на вокзал. Весь путь вертела головой по сторонам, в надежде встретить тебя.

– Шею свернёшь, – заметил отец мои трюки.

В вагоне сделала вид, что сплю. В душе рыдала. Вдоволь наплакалась о своей несчастной судьбе. Устала. Уставилась в окно. За мутным стеклом мелькали картинки уходящего лета, в голове зазвучала любимая песня Цоя: «А за окном сказка с несчастливым концом. Старая сказка…». Природный калейдоскоп и музыка принесли успокоение. Август заканчивался. Желтела трава, редели рощи, в воздухе запахло кострами.

«Конец лета, – думала я, – логическое завершение романа. И пусть только в моём воображении, но ведь что-то же было, было между нами! Благодарю лето! За этот дар – за наши встречи, за тебя. Не грущу! Радуюсь, – сказала себе, – тому, что это всё-таки было, а ведь могло и не случиться!

Август с рябью на реке,

В листьях спелой кукурузы,

В дынях, персиках, арбузах

Ты спешишь на встречу мне!

И в венке из чёрной сливы

Я стою на берегу.

Буду самой я счастливой,

Я умею, я могу!

Попрощаюсь с жарким летом.

Август, август, догорай!

Закружится в жёлтом цвете

Мой родной ростовский край!

Запах скошенного сена,

Мяты и речной воды

Выручат меня из плена

Снежной озорной зимы!»

«Лето», – написала я пальцем на пыльном стекле и нарисовала сердце, пронзённое стрелой. Увидела, что отец возвращается из тамбура после перекура, стёрла художества одним движением руки: «Никто не узнает о моих чувствах, никто!».

Ростов встречал пыльными, душными объятьями.

– Ну, вот мы и дома, – произнёс отец, – соскучилась?

Я пожала плечами.

Глава третья.

Зажигательной девчонкой наступала на город осень. Звенела рябиновыми бусами, трясла калиновыми серьгами и танцевала так, что небо плакало. Юркой дворняжкой вился ветер, играл её цветастой юбкой, рвал на кленовые листья-заплаты. Осень только смеялась. Летела часами, днями мимо меня. И я вдруг очнулась. Алинка помогла. Позвонила. Заявила, что нам надо серьёзно поговорить: «О делах наших скорбных покалякать».

– О чём?

– А ты не догадываешься?

– Не-а.

– Ну, я растолкую, не боись, – пообещала многозначительно.

Мне бы насторожиться. Но я беспечно махнула рукой на слова подруги и снова окунулась в воспоминания. Ничегошеньки не волновало, кроме мыслей о тебе. Выглянуло солнце – о, будто снова август. Дождь – это стук каплей по клеёнке, которой мы укрылись от дождя, когда сидели на лавочке и играли в карты. Арбузы – да, да, помнишь соседи бабушки вытащили огромное блюдо с розовыми сахарными кусками с коричневыми семечками. Позвали нас, детвору, других взрослых. Цела свадьба у двора получилась: шум, смех, сок течёт по подбородку, косточки на щеках, визг – налетели осы. Эх, что там, я сейчас даже Ахматову не могла читать! Только открывала тоненькую самиздатовскую книжицу, сразу сердце билось неровно, гулко, под самое горло. Воображение уносило в даль, страдание усиливалось: ведь всегда, всегда мои чувства оставались без ответа, и очередной раз – чём он лучше? Подумаешь, на лодке катались и на лавочке сидели до первых петухов. Разве ты сказал заветные слова? Разве поцеловал?

«На шее мелких чёток ряд,

В широкой муфте руки прячу,

Глаза рассеянно глядят

И больше никогда не плачут».

– Никогда не плачут, – повторяла шёпотом.

«И кажется лицо бледней

От лиловеющего шёлка,

Почти доходит до бровей

Моя не завитая чёлка», – и вот уже я в бальном зале, да, да, в таком большом, как показывали по телеку в «Войне и мире». Слышу шелест платьев, веера, перья в причёсках. Музыка. Перчатки тонкие по локоть и давит жемчуг на шее, что хочется его сорвать от волнения. Потому что это – я «скольжу по квадратикам паркета» и это – мой

«бледный рот слегка разжат,

неровно трудное дыханье,

и на груди моей дрожат

цветы не бывшего свиданья». А в противоположном конце зала – Он. То есть ты. Равнодушный. Улыбаешься так холодно и отстранённо. Ты, значит, вылитый Печорин, я – вся из себя княжна Мэри. И наше маленькое лето в слезах, оно плачет – нет выхода. И тут Алинка со своим «покалякать» – на тебе. Такая проза. Я вздохнула. И придёт же, и привяжется, и всё ей расскажу, а потом жалеть буду. Или не буду?

«27 сентября 1989г.

Первый месяц осени пролетел, а мы и не заметили, да, Дневничок? Наконец-то в школу пойдём. Если честно – даже соскучилась. Тогда помню, обрадовались на сборах 30 августа, что будем на посту №1 стоять, у Вечного огня. Считай, каникулы продолжились. И дело полезное. А не очень всё оказалось. Потому что придурков полно вокруг, то курсанты-моряки, то ещё кто. Подойдут, и давай кривляться. А ты в ответ – ни словечка не можешь сказать, ни по лбу треснуть.

Новостей скопилось, полна коробочка. Готовься! Я сегодня – как проснулась. Не писала тебе – мы теперь в 10-м учимся, вот пена! Реформа, батюшка. И в школах – перестройка, ага.  А тот, кто в последнем классе – тот в 11-м теперь. И так далее, и тому подобное. Нам старшеклассникам подфартило – ничего не изменилось, а вот первоклашкам новый срок мотать, на год больше. Мура какая-то, если честно. И вообще. Шахтёры опять бастуют. Латвия, Литва объявили о суверенитете. Шо це такэ, как сказала бы баб Люба, и с чем его едят? Я, может, и не знала бы, мне Игорь написал. Ну, Игорь – из Каунаса, солдатик. Друг по переписке. Помнишь? В общем, я смотрю, жизнь летом бурлила не только у меня, но и у страны тоже.

Папик ходит хмурый, как тучи на границе – талоны посеял. Особенно на сахар ему жаль. Рад бы на меня свалить, что я где-то положила и забыла, да сам до дома их не донёс. Ходил вчера, полдня ворчал. Такой пеночный! Сам себя обзывал, вздыхал тяжко, как лошади тогда, на замесе. А мне как-то пофигу. Потерял, и потерял. Не в первый раз чай несладкий пить. Я и всю жизнь без сахара согласна, лишь бы… ой, ладно. Молчу.

Алинка сегодня приходила, Дневник. Чё было-то! Уму-разуму учила (как всегда). Она, прикинь, думала, что случилось со мной что-то нехорошее в Донском. Потому что одни глазюки на морде лица остались, хожу привидением, костями гремлю, как цепями. Давай, говорит, колись. Кулаком по столу стучит. Ну, и всё, я раскололась. Проревелась – по самую маковку. Вот, блин! А она сказала, дура ты (я то есть). Не права, мол, ты, что решила (а я решила, да!) как можно дольше в деревню не ездить, забыть и не вспоминать. Чё ты счастьем, говорит, раскидываешься и вообще даже пальчиком не шевелишь в его сторону? Под лежачий камень вода не течёт. Пора, кричит, брать власть в свои руки. Как завещал дедушка Ленин. Разошлась, короче, не на шутку», – я улыбнулась, вспомнила, как подруга заявилась в гости, а я не услышала. Ну, у меня ж – осень босыми ногами танцует, Ахматова в ухо шепчет: «Слава тебе безысходная боль, умер вчера сероглазый король» – не до Алинок тут.

– Блин, ты даёшь, метёлка! – возмущалась она потом вместо приветствия, когда я всё-таки услышала и трель, и стук в дверь, и впустила подружку.

– Нельзя же так пугать, я 15 минут уже тарабаню, а ты – ноль эмоций, фунт презрения. У приличных людей приступ может случиться, инсульт…

– Недержание, – вставила я.

– Вот именно! – сгоряча согласилась Алина, а потом: – Что?! Я тебе дам щас, недержание! Давай уже. Исповедуйся.

Ну я и дала. Со слезами, соплями, всё как полагается. Подруга не перебивала до конца исповеди, а потом:

– Короче, с этим нужно что-то делать. Менять, понимаешь? – Алина стукнула кулачком по столу, – Пора брать почту, банк, телеграф. И революция в кармане.

– Я не могу! Не могу! – мне не до шуток, я в отчаянии. Как ей объяснить, что моя революция – это подойти первой, то есть навязаться. Бегать за мальчишкой, кошмар! И потом, неизвестность – это тяжело, но надежда есть, а так – вдруг я ему не…

– Ты ему нравишься, – чеканит подруга. У меня, что, на лбу мысли написаны? А она продолжает уверенно, – или нужно понравиться, только и всего!

– Нет.

– Блин! – вскочила Алинка. Злится, носится кругами по комнате. Остановилась, подбоченилась, – ну, и сиди тут, гордая и несчастная. И глупая. А другая, попроще, подойдёт, уведёт – не задумается.

У меня задрожали губы.

– И… и… пусть! Значит, он… значит, и не нравилась, и…

– Да ёлки-палки, чё за фанатик?! Тебе бы в инквизиции работать, всех бы сожгла! Без суда и следствия при том, стопудово! Ты же только что говорила, какой он замечательный, какой особенный, непохож на остальных. И это чудо собираешься упускать? Ты должна поехать и найти его, и подойти! Выяснить.Чего бояться? Посмотри! – махнула подруга рукой на окно, – весь мир как на ладони, открыт и понятен, у наших ног. А ты боишься каких-то придуманных страхов. Ещё ничего не знаешь, ещё ничего не произошло, а уже накрутила!

Я слушала и молчала. Переваривала. Решиться на трудный, смелый для меня, поступок? Я же трус. Ах, насколько проще сидеть и страдать, а сделать первый шаг так страшно! И куда ж без этого: что он обо мне подумает? Что другие скажут?

– Знаешь, чего ты боишься? – Алина препарирует меня, пока тёпленькая, – Ты боишься взаимности, вот чего! Боишься быть счастливой, Наташка! Ты не знаешь, что с этим делать!

– Ты права.

– Что?! – она обескураженно плюхается на табуретку.

– Ты права, – повторяю я.

– Фух, – выдохнула подружка, делая вид, что утирает пот со лба, – ну, наконец-то! Нелёгкая это работа – из болота тащить бегемота!

– Я – бегемот?!

– Ещё какой! И живёшь в болоте своих страхов да страданий! Пора его встряхнуть!

Да уж, подружка постаралась не на шутку тогда!

Сенека сказал: «Сделай первый шаг и ты поймёшь, что не всё так страшно».

– Пора встряхнуть это болото! – говорю себе каждый раз, когда понимаю, что боюсь.

«…И мы насмеялись до икоты, а потом я снова ревела. Чёрт его знает уже почему. А потом постановили, то есть она постановила, и обжалованию не подлежит – едем в Донской 7 октября, в День Советской Конституции. Чем не повод? Дискотека стопудово будет празднишная, так что там кое-кого и встретим, и обозначим, как сказала Алинка, наше с ним статус кво. Ох, ну и денёк выдался, Дневник. Давно так не переживала. Словно на качелях, вверх-вниз. И сейчас боязно, жуть! Как подумаю – приедем, увижу, и чё? А он, такой, – я не я и рожа не моя. Хоть топись тогда!».

– Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка «Станция Заречная»! – сколько раз слышала объявление, не счесть, но именно сейчас мне показалось, что… что там, за закрытыми дверями вагона, останется нечто привычное, но очень важное. И уже не вернёшь.

– Пшшш, – электричка тронулась. Осторожно, двери закрылись. А за ними – суматошное утро двух девчонок. «Ты на минуточку, покурить выйдешь, или мир покорять пойдёшь?» – сурово спросила Алинка и отмела твёрдой рукой все сомнения, которые – эге-гей, снова и снова атаковали меня всю неделю, после визита подружки, и вплоть до настоящей секунды.

Позади – целая эпопея с поиском наряда, поход в парикмахерскую на маникюр, обучение ходьбе на каблуках – мама мия, папа римский, кто их придумал? Предательские шпильки белых сапожек, что пожертвовала мне подружка, подворачивались на каждом шагу.

– Кстати, в чём ты пойдёшь на первый бал?

– Куда?! – изумляюсь я.

– На дискач, куда-куда, – передразнивает Алина, – ну, ты даёшь: как будто и не знала!

Не то, чтобы не знала, скорее надеялась, что пронесёт, что для красного словца появился этот пункт в плане. Где там! Когда подруга развивает бурную деятельность, её не остановит даже ядерный взрыв. А тут – дискотека! Мамочки мои!

– Главное, гардеробчик, – бормочет она, словно ведьма, – ну-ка, что у нас в шкафу? Да сделай музон погромче! Мы начинаем КВН!

– Мы вышли из дома, когда во всех окнах погасли огни, один за одним, – подпевает магнитофону и деловито проводит ревизию шкафа Алинка. И всё ей не так: в этом я – Дюймовочка, «тока за лягушку замуж выходить», в том – бабка Шапокляк, «никакой Гена не поможет, даже крокодил»! И (с тяжким вздохом) – нет короткой юбки. Нету!

– Ездит такси, но нам нечем платить! – пританцовывает подруга, продолжая проверку шкафа, – О! А это чё?

– Это папины джинсы. Отец купил ткань в Москве, а здесь сшили. Он в них на охоту, на рыбалку ездил.

– На охоту?!– возмущению нет предела. – Какое кощунство! – подруга щупает ткань, – м-да, это вам не варёнки с толчка!

Алина призадумалась, а я испугалась за судьбу штанов.

– Эврика! – подскакивает подруга. – Мы из них тебе юбку забацаем: низ обрежем, «молнию» втачаем, – кутюрье вошёл в раж, не притормозить!

– Папа ни за что не разрешит! – пытаюсь охладить пыл модельера.

Алинка накинула джинсы на плечи, машет на меня штанинами:

– Видели ночь, гуляли всю ночь до утрааа! – интересуется в процессе: – Он в них ходит куда-нибудь?

– Нет.

– Значит, и спрашивать не будем. Нет, ну что за предки мелочные пошли: сами не носят, и другим не дают!

На секундочку подруга перестаёт двигаться и обращается к джинсам:

– А чтой-то вы, мужчина, на шею залезли и ножки свесили, как будто тут и были? Сейчас мы вам покажем кузькину юбку!

– А как же я в ней пойду? Папа-то увидит?

Я представила папины глаза, когда он узнает в моей юбке – свои джинсы! И упала на диван от смеха.

– Контробандой вынесем в подъезд и там переоденемся! – подхватывает хохот Алинка и валится рядом.

– Видели ночь, гуляли всю ночь до утрааа! – уже вдвоём не подпеваем – орём.

Как там, в кино: «Эх, молодость, молодость…». Закончилась плёнка, мотай!

Остались позади и неровные строки в дневнике:

«6 октября 1989г.

Завтра этот День. Который, возможно, перевернёт всю мою жизнь. Который либо убьёт, либо…

Да, это я – твой крест, твой рок,

Твой перекрёсток среди ста дорог.

Да, это я – твой бесконечный срок,

Твой долг, и совесть, и немой упрёк.

Да, это я – твои надежда и любовь,

Твоё молчанье среди сотни голосов,

Твой выстрел и твоя мишень.

Да, это я – твой новый день».

С семи часов утра полный дурдом в квартире организовался. Папа трусливо сбежал на кухню, носа не казал. Магнитофон вопил на всю катушку. Алинка рисовала стрелки, плевала в «ленинградку» и прятала короткие юбки в сумку: им предстояло покинуть Ростов инкогнито, для спокойствия родительских нервов. А я… меня даже затошнило от кипучей энергии подруги и страха перед поездкой. Не знаю, чем бы закончилась паника, но Алине в очередной раз удалось удивить меня, отвлечь и развеселить: когда решила нанести последний штрих, обнаружив банку сухой краски, серебрянки, похожей на пыль и вытащила нас на балкон. Посыпала. Посыпала, можно сказать, головы пеплом. Сияли мы в лучах солнца знатно. Инопланетно. «Отпад!» – подвела итог Алина. «Ну вы это… того, – промямлил ошалевший от такого зрелища, отец, – не балуйте. Лену слушайте». «Йес, ит из, дядя Витя!» – пообещала Алинка, я только головой кивала.

Колёса электрички мерно стучали, а я втихаря злилась. На болтовню и деловитость подруги; на себя, потому что боялась; злилась, потому что злилась на подругу. Аж губы побелели. Думала, как нажму сейчас на стоп-кран, как побегу по шпалам назад. Домой, в спасительную ракушку на пятом этаже. Хорошо, что Алина не замечала моего состояния, а то, чтобы ей сказала? Я никогда не сопротивлялась, никогда ничего не делала для того, чтобы изменить ход своей судьбы, и вот – пожалуйста. Я ехала выяснять отношения. Бред какой-то, помогите, это – не я! И не узнать, как сложилась бы дальнейшая жизнь, поступи тогда не так, а иначе. Какие события произошли бы, каких людей встретила бы, каких – нет. Счастливее стала бы?

– Следующая остановка «станция Каяла», – пробормотал динамик, прервал размышления о том, что однажды человек либо сам, либо под чьим-то чутким руководством переводит стрелку и – поезд жизни мчит уже по другому пути.

Алинка вскочила:

– Ну, чё, подруга? Бери шинель, пошли домой. В смысле, на выход. Нас ждут великие дела. Бац, бац, и – в дамки!

Мне бы её оптимизм, вздохнула про себя и спрыгнула вслед за ней на перрон. Мир встретил радужными красками. Их яркость легко оценить осенью, когда в череду одинаковых, как близнецы, серых дождливых будней вдруг вклинивается, протискивается приветливый солнечный денёк. Ласково сияло солнышко. Асфальт блестел, словно умытая мордашка сорванца, на небе – ни тучки. Ходили слухи, что наступило бабье лето. Последний привет из сказки про тепло.

– Веди меня, Сусанин! – скомандовала подруга. Важно так. Я невольно рассмеялась: то ли Владимир Ильич с кепкой на броневике, то ли товарищ Сталин, только без усов и трубки. – Далеко ли топать, свет мой зеркальце, скажи?

– Недалеко. Сорок минут, по прямой да мосту через речку, и на месте, матушка, – паясничала я. Сердце забилось с новой силой. Мысли, как горошины в стеклянной банке, перекатывались, стучали дробно в висках, бились пульсом: «скоро». Шаг печатал по тротуару, оставляя след: «скоро». Скоро!

Донской встретил шумом прибрежных камышей, порывами ветра, рябью на тёмной воде. Кагальник отражал небесную глазурь и карамельные облака.

– Красотища! – восхитилась Алинка. – Лепота!

Я наполнилась гордостью за хутор по самый краешек души – так мечтала, чтобы подружке понравилось место, которое любила с детства. Настроение стремительно росло вверх, как росток к солнцу. У моста мы встретили соседского парня Димку на «Яве». Его растерянный вид (наверняка серебрянка ослепила, видать, не вся осыпалась по дороге) привёл меня в какое-то легкомысленное состояние:

– Привет, – махнула ручкой, как будто для меня это плёвое дело – первой здороваться.

Алина улыбнулась загадочно и отвернулась.

– Пять раз оглянулся, прикинь! – подруга чуть ли не приплясывала. Посчитала. Она сделала вид, что ищет платок в сумке. – Вот это фурор, вот это я понимаю! Ладно, почапали дальше. Будем сеять ужас и панику в рядах противника нашей красотой. Первый опыт удался на славу.

«7 октября. 19-00.

Я так надеялась, что Димка растреплет всей деревне о том, что мы приехали. И кое-кто тоже об этом узнает. И примчит на своём «Минскаче». Мы увидимся, поговорим, и… либо пан, либо пропал! Димон, конечно, разболтал, молодец. Полхутора уже слетелось поглазеть на городских мамзелей. Аки пчёлы на мёд. Но только без того, кто так нужен!

Я в отчаянии, Дневник. Вздрагиваю от каждого звука. Ушла с лавочки, не могу, умирать снова и снова, понимая каждый раз – что не Он. Ну, хоть Алинке хорошо: она там как рыба в воде и веселится вовсю. Велела мне собираться на дискач. Честно? Я б домой собралась. Но дурацкая надежда не отпускает – а вдруг? Вдруг придёт на танцы?», – я закрыла тетрадь и поплелась к сумке, переодеваться. Зря, что ли, юбку тащила.

– Ну, где ты там? – вбежала в комнату подруга и застыла. – Ух, тыыы!

– Чё? Всё так плохо? – я, как Людмила Прокофьевна из «Служебного романа», тут же стала себя ощупывать. Дёргать вниз юбку – чтобы до колен, джемпер – чтоб до попы. А желательно, тоже – до колен.

– Да ты чё, кайф! Погнали! Ну, сейчас они в обморок свалятся!

– Да кто?

– Пацаны, Димка со Славкой. Повезут нас. Ой, я бы упала!

Алинка тараторила, а я медленно краснела.

– Ого! – присвистнули мальчишки с одобрением, разглядывая нас.

Мне тут же захотелось закрыть лицо ладонями. «Где моя паранджа и шаровары», – сигнализировàла я взглядом подруге.

«Не дрейфь», – подмигнула она.

– Падайте, девчата, – хлопнул по мотоциклу Славка, – домчим с ветерком.

«23-30.

И что? Всё напрасно, всё напрасно! Всё пропало, шеф! Нет, конечно, было кайфово, наскакались мы до упаду. И музычка так ничё была, пойдёт. По словам Алинки. Я не разбираюсь. Медляки. Медляки, конено, ставили. И я даже не отказывалась, вот. Только ждала-то совсем другого, – я оторвалась от дневника, прислушалась: на лавке под окном шум, хохот. Нас привезли назад, но расходиться никто не собирается, и ежу понятно. Даже сестра вышла на улицу, и в дом Лену не дозваться нынче, – я ждала, что…».

Дописать не дали. Алинка, ну, кто ж ещё! Чуть ли не в коленки бухнулась: поехали кататься. Славик зовёт. Одну – Лена не отпустит, а со мной – точняк разрешит.

– Да не поеду, Алин. Ну, смешно же, что я как собачий хвост за вами буду. Третий лишний.

– Да не будешь третьей, там какой-то его друг подъехал. Славка его уговаривает, для тебя. А я тебя – для себя.

– Я в этих «бя» запуталась уже, – пожаловалась я лампочке.

– Поехали, а? Ну чё¸ ты теряешь?

– Ладно. Только не надолго! – всё-таки подруга для меня столько сделала, что ж я – не человек, тем более не одна с ними буду. Интересно, кого это там Славка уговаривает? Кто ещё подъехал?

Открыла глаза сразу. Пробуждение, совсем мне несвойственное: никакого утреннего размазывания манной каши по тарелке – ещё пять минут и встану, не верится даже. Но как оворил дед Щукарь: Факт. Факт, дорогие граждане и старушки – сразу. Наверное, от удивления уснула вчера. Вернее, сегодня. Я, что? Вправду уснула? Ведь ложилась и знала, что буду перебирать подробности и вспоминать, словно бабушка вяжет салфетку, петельку за петелькой, каждую минуту этой встречи.

Я вышла за калитку вслед за Алинкой, терзаемая мрачным любопытством: кого мог притащить к нам Славка? Всех дружков знала наперечёт, и, если это очередной подвох, то я не знаю, что с ним сделаю!

– Сюрприз! – отпрыгнул он в сторону.

Ты.

Ты!

Ты.. сидел на мотоцикле, как ни в чём не бывало, будто мы расстались на днях. Как я устояла на месте? Не взвизгнула от восторга, от неожиданности? Не бросилась на шею или того хуже – прочь? Ведь на планете вдруг разом проснулись все вулканы. Обрушилось цунами мирового океана и рухнули Кавказ с Гималаями. Но маленький Рэмбо в моём лице, этот любитель первой крови, сжал кулаки в карманах и нехотя процедил:

– Мы поедем или что?

Наблюдала, как потухла улыбка, как погасли звёзды на твоём небосклоне и злорадничала: «А так тебе и надо!». «И тебе тоже!» – перевела взгляд на озадаченного моим тоном Славика. Хотя ему за что? За компанию, решила. И где логика?

– Прошу вас, леди.

– Благодарю.

– Держитесь крепче на поворотах.

– Не сомневайтесь, – а себя спрашивала: «Что я творю?». Села на мотоцикл, пытаясь не прижиматься к тебе. Ещё чего!

Алинка погрозила мне кулаком и закатила глаза.

Тронулись.

К ночи похолодало. Хотела я того, или нет, а пришлось тебя коснуться, спрятаться за твоей спиной от колючего ветра. За нами гналась луна, тянули деревья в чёрных перчатках ветви, словно в жуткой сказке.

Спустя полчаса, когда подумала, что вернусь домой без ушей, ты неожиданно притормозил. Я впечаталась ресницами в свитер и тут же отпрянула.

– Слезай.

«Буланчик отскакался», – вспомнила любимое выражение папы. И пусть, подумаешь, больно-то нужно! Я спрыгнула. С трудом сдерживала слёзы – больно, и нужно. Но вида не подам ни за что! А ты подошёл ко мне ближе, снял с себя эту смешную шапочку, которую народ дразнил «петушком», зато с импортной надписью «Аdidas» и нацепил на меня.

– Африка?

Африка! Уши от спасения ли, от смущения, заполыхали.

– Тепло ли тебе, девица?

Я прыснула. Как ответить? Тепло, Морозушко, тепло, батюшка, или:

– Ты чего, очумел, старый? Жениха подавай, приданым вроде как обеспечил, вон, уже греет голову.

Ты расхохотался. Рассмеялась за тобой и я в голос. Счастье брызнуло  россыпью лунных зайчиков. Мир. Послышался шум мотора – нас искали друзья.

– Э, чё вы застряли?! – завопил Славка. – Поехали, поехали, время не ждёт, контора пишет! Мы ж ещё костёр запалить хотели, ну!

И мы поехали. Нет, полетели.

Представь, что я к тебе так близко,

Что чувствуешь ресниц ты трепет на щеке.

Представь, как ты живёшь без риска

Или шагаешь по дороге налегке.

Представь, что сотни птиц взлетели. Выстрел.

Единственный патрон – и в цель.

И ты поймёшь, что я с тобой не только в мыслях —

В начале жизни и в её конце.

Что я живу, живу в тебе,

по венам растекаясь кровью,

И благодарна я судьбе,

За то, что я живу любовью!

И был костёр. И разговоры. Нечаянное касание ладоней. Коленка. Щека. Пальцы. Взгляд сквозь чёлку. Блики в зрачках. И до коликов смех – старался Славка, так хотел произвести впечатление на Алинку. Наше молчание громче всяких слов. И огонь. Огонь – это воспоминания, которые сжигали мою душу. Я пыталась потушить, но не знала правил: каждый раз, тлеющие уж было угольки разгорались с новой силой. Одно неосторожное упоминание твоего имени в разговоре, одна случайная встреча, просто нечаянный взгляд и – пожар!

– Костёр, – говорил ты тогда, вороша хворост, – ночное солнце человечества.

– И вправду!

Ты ловишь мой восхищённый взгляд и неловко признаешься:

– Это не мои слова.

А мне всё равно. Я-то знаю, что ты самый умный на свете, самый лучший, самый самый!

«Пришла пора, она влюбилась. Так в землю падшее зерно весны огнём оживлено», – ай, да Пушкин, ай, да… молодец, короче!

Мне казалось после пробуждения, что вспоминая – без конца я перелистываю книгу жизни. Кто-то сказал, мы не можем вырвать страницу, но можем бросить в огонь всю книгу. Я бросила. Но моя рукопись не горит, только – душа.

А тогда наше «ночное солнце» никак не разгоралось.

– Бензином, что ли плеснуть, – озабоченно бормочешь ты. Костёрчик на поляне жалок – дымит, чадит, шипит, плюется огнём, словно новорожденный дракон.

– Не надо, – испуганно схватила тебя за руку. А ты словно ждал, сжал в ответ тихонько, ласково. Вся кровь моя, все три литра, прилили к лицу, губам, так резко и сильно – боялась кожа лопнет, и голова закружилась. Я чувствовала, как колет, словно иголкой, в пальцах при прикосновении.

– Не надо, – повторила я.

И быстро-быстро рассказываю историю про бабушку. Как ей показалось, что печка никак не разгорится. Как решила плеснуть керосина «три капли».

– Да ну? – твои глаза искрятся, а я. Я теперь понимаю Есенина: увидела «море, полыхающее голубым…».

– Папа до сих зовёт бабушку «огонь-баба», – улыбаюсь и понимаю, что ты так и держишь меня за руку.

Следы твоих прикосновений

Мне не стереть.

Они на теле моём, верно,

Сто лет будут гореть.

Поцелует или нет? Или просто обнимет? Пусть хоть весь бензин в костер выльет, только не отпускает моей руки.

И твой взгляд беспокойный, горячий,

И твой след, что клеймом на губах

Разгорались сильнее и ярче

Ста огней, что пылали в кострах..

– Картошки испечь, или город сжечь? – переиначил ты Ремарка. Огонь, наконец, запылал.

Я-то хотела – картошки, но спалила весь город. И не заметила.

В тот вечер загорелся не один костёр!

И что же? Я вернулась из воспоминаний в утро. Уснула! Позорно уснула, едва с Алинкой доползли до дивана. Продрогли, устали, насквозь пропахли дымом. Зато теперь уставилась в потолок, будто филин. Ну, его, решила, надо вставать.

День провели с подружкой в ожидании, приедут-не приедут? Обещали отвезти на вокзал, проводить. Мечтали, чтоб приехали пораньше. Пообщались бы ещё. Подольше. Хоть на капельку, на секундочку продлить мгновение встречи.

Приехали. За час.

Сердце выпрыгнуло. Вулканы проснулись снова, цунами напирало, где спастись землянам моей души? Куда девать глаза бесстыжие в своей радости? Губу прикусила, расчёску уронила, на хвост коту наступила. Беда с девками. Подхватились, с хаты выскочили, по двору уж до калитки поплыли лебёдушками. Не спеша.

– До чего ж неохота расставаться, – с ходу заявил Славка. – А, может, останетесь? Выходной же, дискач будет, кайфовей, чем вчера. Повеселились бы, а?

– А в Ростов мы как попадём? И когда? Нам вообще-то в школу с утра. Да и предкам чё сказать! – Алинка возмутилась, но голос задрожал.

– А мы вас на первую элекричку, которая в 5-20 приходит, отвезём. В семь часов в городе будете.

– Сестра не разрешит нам остаться, – вздохнула я.

– А она и не узнает.

– Как это?

– Скажем, что поехали на вокзал, а на самом деле поедем ко мне. Хабари ваши побросаем, чайку попьём, и – в клуб.

– Чудесненько, – вклинилась Алинка, – а ночевать мы где будем, на сеновале?

– Не. Но, если будете настаивать, то можно и там. Ко мне вернёмся. На летней кухне посидим. Там останется – четыре часа перекантоваться.

– А родаки?

– Да они на свадьбе гулять будут, не боись. Мы их скорее в клубе встретим, чем дома.

– Так, – Алинка соскочила с лавочки, скинула Славкину руку с плеча, а меня ущипнула, – пошли-ка, подруга, в сторонку. Нам посовещаться надо, – объявила громко, – это вам не форточке кататься, тут всерьёз решать надо.

– Надо так надо, – подмигнул Славка.

Я посмотрела на тебя, ведь ты так и молчал с начала разговора. Вдруг тебе оно и не нужно? Я навязываться не хотела.

– Останься, – ты вроде негромко сказал, а мне – набат!

Ты хочешь! Ты ждёшь, чтоб я осталась!

Совещаться во двор я вперёд Алинки побежала.

– Ну? – спросила она.

– Ну! – ответила я. Ах, да к чему вопросы, когда и так всё ясно. Ясней, чем в белый день.

– Ох, и влетит же нам, – прошептала я, самой себе удивляясь. Пуститься в такую авантюру, уму непостижимо!

– Да чего влетит-то? Папик твой на сутках будет, раньше девяти не вернётся. Так? Я мамке скажу, что у тебя ночевала. Да никто и не узнает, стопудово. Ну, когда ещё так гульнём, прикинь!

Прикинула. Несколько шагов до тебя. Час до разлуки. Сегодня. Или вся ночь, но до завтра.

А там… хоть голова с плеч, всё равно.

Дельце провернули удачно: лицемерно попрощались с сестрой и якобы отбыли на электричку до Ростова. Навстречу авантюрным приключениям.

– Народу больше, чем людей, – заметила Алина возле клуба.

Действительно, на воскресной дискотеке к нашему удивлению, было не протолкнуться. А ведь завтра всем на работу, на учёбу.

– Так ведь свадьба, – пояснил ты, – второй день. Все здесь.

Вы со Славкой оглядывались, словно искали кого-то.

– Нету, – ответил Славка на твой вопросительный взгляд, и пояснил нам, – мамки на застолье остались. У них своя массовка, с баяном.

Пацаны вздохнули с облегчением. Всё шло по плану.

– Я люблю деревенские свадьбы, – зачем-то сказала тебе. – Там так весело.

– Ага, особенно на выкупе невесты, – поддержал ты.

– Или монетки собирать с конфетами, когда молодых осыпают. И взрослые такие смешные и всё разрешают детям. Помню, мы с бабушкой ходили к соседям. И свет вырубили. Так пока свечки зажгли, мы со стола все конфеты потырили, и никто потом не ругался.

– Так это у дядь Пашиного сына свадьба была! – воскликнул ты. – Может, я с тобой за одну шоколадку схватился тогда, в темноте?

– Только сейчас не подеритесь, – хмыкнул Славка. – Ну, пошлите уже. Ох, и веселье будет! И гости, и вон, Вадька с нашей улицы из армии вернулся. Его неделю назад ждали, а он только приехал. Слышите?

Мы поднялись по ступенькам и расслышали, что объявлял в микрофон ведущий:

– Родные и близкие друзья поздравляют Вадима, вернувшегося сегодня из армии. И для него звучит эта песня. Счастливой гражданки, брат!

– Пройду один мимо сельсовета,

Услышу плеск уток на воде.

Ещё звенит где-то это лето,

Да вся беда, я не знаю где! – вечер начался.

После танцев опять катались. Мальчишки красовались: бросали руль, разводили руки в сторону. Мы визжали от страха и восторга одновременно. Они же только скорости прибавляли.

«Взлететь до неба – пустяки,

Как будто крылья, две руки.

Раскрасив счастьем мир

Тебе его дарю.

За то что вместе мы

Тебя благодарю!» – и совсем неважно, что до разлуки осталось несколько ночных часов.

«9 октября.

7-30.

Сил нет писать. Я так счастлива безмерно!

Сил нет писать.

Спать… спать… спать… какая там школа!

16-00.

Пока тихо. Папы нет. Наверное, у своей. Может быть, пронесёт.

Ой, что вчера было и где! Или сегодня? Как в песне у Высоцкого, «ой, где был я вчера, не найду днём с огнём, только помню, что стены с обоями»! Даже не знаю, с чего начать, Дневник…».

Вдоволь накатавшись, мы  приехали к Славке, зашли в летнюю кухню. Свет решили не включать.

– Темнота – друг молодёжи, – заявил хозяин убежища.

– Конспирация прежде всего, Феликс Сигизмундович, – поддержала его Алина. – Так. Занимаем места согласно купленным билетам. Чур, диван – мой!

– Наш, – поправил Славка и плюхнулся рядом.

Мы с тобой, как пионеры, примостились на стульях по краям стола. В глазах – взвейтесь кострами, синие ночи, но между нами расстояние в ширину океана. Я сидела, нога за ногу и качала чертей, как сказала бы бабушка. Ты пытался угостить меня яблоками, накормить жареным мясом, напоить компотом – делал всё, чтобы только пройти мимо меня к холодильнику и как бы нечаянно спотыкнуться. Твои маневры не остались незамеченными захватчиками дивана. Подколы сыпались как из рога изобилия, Славика разошёлся, Алинка хихикала. Я смущённо улыбалась, хорошо, хоть не видно, ты от бессилия хлопал дверцей агрегата так, что я подпрыгивала. Или это от озноба, вдруг охватившего меня?

– Слушай. Кажется, кто-то обнаглел в этом помещении? – ты, наконец, не выдержал. – Не мешало бы и нам отвоевать кусочек места под солнцем. То есть под луной.

– Да, не мешало бы сдвинуть товарищей, – с радостью согласилась.

– Ещё чего! – завопили товарищи в два голоса. – Нам и без вас неплохо!

– А нам нехорошо! Нашлись тут эксплуататоры диванов, единоличники какие! – возразил ты.

«Такая куча-мала образовалась! Не поймёшь, кто где. Алинка визжит, Славка щекочется, пыхтит. Я не могу, я закатываюсь, аж пополам согнулась. Особенно, когда Славик упал. А ты…»

А ты всё-таки занял кусочек дивана и позвал меня:

– Помогай, падай на колени! Вдвоём они нас не выпихнут!

Схватил за свитер, резко дёрнул на себя —ай, мамочки мои, я у пацана на коленях сижу!

«И я не шевелилась долго. Боялась, как я боялась! Во-первых, упасть, а во-вторых… чувствовала опасную близость – стоит мне повернуться, как может случиться то самое! Нет. Скорее, я боялась этого во-первых! И желала!»

– Сударыня, вам удобно?

– Да, – выдохнула. – А вам, сударь, не тяжело? Не надорвётесь часом?

– Не волнуйтесь, право. Мы, судари, прекрасно себя чувствуем, когда держим пёрышко.

Обменявшись шутливыми любезностями, замолчали.

Такая вдруг возникла тишина,

Что воздух зазвенел от напряжения.

Как будто во вселенной я одна,

Но чувствую я чьё-то приближение.

И только – сердца стук в ночи,

И только – дрожь души до пяток.

А он, приблизившись молчит,

А он со мной играет в прятки.

– Эй! – ты подул мне в затылок.

– А? – я напрочь забыла об опасности и обернулась…

Так вот что такое поцелуй! Когда картинка тёмной комнаты замирает в твоих глазах, и отражаются только мои зрачки; когда все звёзды превращаются в чёрные дыры, и космос моего тела летит в тартарары; когда, подобно мечтателю-царю  о вечной молодости со страхом, ныряею в котёл с  молоком, но не умираю в бурлящем кипятке – возрождаюсь к новой жизни.

– Вы чё притихли там? – раздался голос Славки, откуда-то из преисподней.

Я отпрянула. Бросилась из кухни, словно заяц, испуганный светом фар. Унесла новую жизнь в горячих губах, в дрожащих ладошках.  На улице прижалась спиной к стене кухни, приложила руки к пылающим щекам.

«Мне казалось, это была и не я, Дневничок. Не знаю кто. Или что. Сплошной пульс, что бьётся на всю деревню. Нет! На всю вселенную. Я думала, что разбужу всех инопланетян, всех собак в округе, как сильно стучал он во мне!».

А потом хлопнула дверь – ты вышел. Я замерла трусишкой зайкой серенькой, а рядом – ни одной спасительной ёлки. Мимо не пройти. Мы молча уставились друг на друга. Вечность отсчитывала мгновения.

Под утро резко похолодало. Ни шарфы, ни куртки, галантно отданные нам ребятами, не помогали. Не спасали от осеннего морозца: Его ледяные пальцы щипали нас так, что у меня зубы приплясывали.  Рассвет ленивой походкой ступал на перрон, и там, где он касался земли, домов, деревьев расцветали розовые и персиковые цветы, сотканные из солнечных лучей.

Ты подкрался ко мне сзади, обнял одной рукой, другой помахал билетами:

– Готово, леди. СВ, как приказывали.

Я рассмеялась. Спальный вагон в электричке, вот шутник!

– Я буду скучать, – шепнул.

Ура! Подпрыгнула я в мыслях. Будет скучать!

«И мы ещё долго с Алинкой стояли в тамбуре, пока их, пацанов, совсем не стало видно. Ещё она меня ругала. За то, что я не спросила ни о чём. Мол, мы зачем вообще приезжали? Мотоциклы, это, конечно, ничтяк, но самого главного я не узнала. И поздравила: с почином, говорит. Губы не болят? Нет, отвечаю. С вызовом, прикинь. А она – в тихом омуте черти водятся. А я ей – и ангелов немножко.

Ах, да. Там, на дискаче меня пригласил на медляк совсем взрослый парень. Вадик, кажись. Спрашивает, такой, – откуда красавица взялась? И не годится ли он мне в женихи? Говорю – нет. Я – старый, лысый, беззубый, спрашивает. Мне смешно. Нет, отвечаю. Просто я другому отдана, и буду век ему верна. Но я это к чему? Что происходит? То ни одного поклонника, то сразу много. Димка, вон тоже, заходы делал. У него «Ява», может, я хорошо подумаю, с кем на танцы ездить. Вот дураки. Не нужен мне никто, кроме…».

Наступил вторник, а я уже подгоняла неделю – скорей, скорей заканчивайся, хочу, чтобы уже – суббота. Конечно, мы с Алинкой решили снова приехать и строили планы. Рисовали в мечтах, как сложится новая встреча. Но даже и представить не могли, что произойдёт на самом деле.

Среда. Четверг. Как медленно тянутся дни. Медленно по капле, словно моросящий дождик, неделя стекала по стеклу. Спроси нас тогда, а что было в школе? Во дворе? В стране? Не вспомним. Пожалуй, только весёлая песенка служанки Миледи из фильма про Д'Артаньяна почему-то крутилась в голове. «Святая Катерина пошли мне дворянина», – частенько напевала Алина. Да послала же, ворчала я. «Святая Катерина послала дворянина», – исправлялась подруга, а  заканчивали мы вместе: «Усы и шпага, всё при нём»! И смеялись. То веселились, то грустили – где те дворяне, а где мы. А время играло с нами, а время – морская фигура на месте замри – замерло.

Пятница. Как долго!

Суббота. Ура!

Еле дождались, сбежали с Алинкой с последнего урока, чтобы успеть на дневной автобус. И молились, чтобы рейс не отменили, потому что нас обещали встретить. «Если не забудут», – хмурилась я мысленно. Всё ещё не могла свыкнуться с реальностью, где все обещания выполняются и мечты сбываются. Но вслух не говорила, чтоб не злить подругу.

Не забыли!

– Стоят, смотри, как пасочки, – улыбнулась довольно Алина.

«Пасочки» довезли быстро. Покидать нас не спешили к общей радости.

Лена встретила приветливо. Чаем напоила с дороги. Угостила ватрушками. Ребята отказывались, а мы с Алинкой налетели: с утра во рту маковой росинки не было. Потом спросили сестру, нужна ли какая наша помощь? Танцы-танцами, но и польза же от нас должна быть. Лена одна с детьми живёт, за бабушкой ухаживает, как не помочь? Сестра отнекивалась. Посетовала лишь на дрова, которые некому привести в порядок:

– От Вити помощи не дождёшься. Как только с Толей встречаются – всё. Пиши пропало. В который раз начинают, перекур, обед, конец спектакля.

Мне стало стыдно за отца. Понятно, почему. Меня уму-разуму учит, а сам туда же. Никакой силы воли! Да ещё дядя Толя этот, папин старший братец, со своим самогоном, эх! А мальчишки переглянулись и кивнули друг другу.

– Да нефиг делать! – воскликнул Славик. – Щас мы домой съездим, в рабочее переоденемся. Инструмент есть какой, пила, топор?

– Есть, – обрадовались мы. Я так чуть в ладоши не захлопала, как же всё складывалось нынче ладно.

Через полчаса дело закипело. Дрова находились в курятнике. С шутками загнали  птицу в сарай, во главе с предводителем – рыжим драчливым петухом. Собственно, из-за него и веселье. Старый забияка поочерёдно вызывал нас на дуэль, нападал. Бестолковые куры без него разбегались по углам и пытались взлететь, пока в сарае зерна им не насыпали.

– Слушай, ещё ни разу топором не взмахнул, а уже вспотел, – расхохотался ты, утирая лоб, – как будто стометровку пробежал.

Я не могла отвести от тебя взгляд. Мы же столько не виделись! И уходить не хотела – я могу дрова подносить. Или в поленницу складывать. Или воды подать. Я и пилить смогу, правда, только научите! Только бы рядом быть. С тобой. Но бессердечные Лена с Алинкой увели меня из курятника буквально за ухо. Пойдём, говорят, картошки пожарим. Надо кормить работников, а не смущать. Приготовили. Собрались вернуться – на лавочку вызвали. Идите, сказала Лена, там ещё приехали. Помощнички или женихи, уж не знаю. Вышла. Алинка задержалась в комнате у зеркала: без марафета – никуда.

Ба, знакомые всё лица и Димка в их числе. Хотела быстренько поздороваться и смыться, так сосед снова с претензиями. Мол, зря я от него отказалась. У него и мотоцикл лучше, и ростом он повыше, и покрасивше, и живёт поближе.

– И язык подлиньше, – пробормотала я. Ведь он вроде шутит, а глаза – злющие.

– И вообще я парень свободный во всех отношениях, не то что некоторые, – сказал Димка в конце, – никаких проблем. А тебе Малая косы повыдёргивает, как узнает, что ты рядом с ним крутишься, – и на твой мотоцикл указывает.

– Что?!

– Что слышала! – «Ява» взревела и унесла своего владельца прочь, смешав меня с пылью.

Я опустилась на лавочку. Улыбка застыла мерзкой гримасой. Содрать бы её с кровью! Закрыла руками. Осень из танцующей в листьях девчонки превратилась вдруг в плачущую дождём старуху. Нет! Ты не мог так со мной поступить. Кто угодно, но не ты, я не верю!Подхватилась, чуть не сбила с ног Алинку, смерчем пронеслась по двору к курятнику. Хлопнула калиткой. От неожиданности ты уронил дровину, а Славка в удивлении обернулся.

– Кто такая Малая?

Ты было нагнулся, и тут же выпрямился.

– Малая? Алёна, что ли?

– Тебе видней!

«14 октября.

Иногда жалею, что встретила Его, Дневник! Жила себе тихо, никого не трогала, любила там кого-то безответно, стишки писала. Никаких потрясений! А с ним столько эмоций за каких-то пару месяцев получила, сколько за всю жизнь не было, ужас!

Спокойная, как в море штиль,

Прозрачная – водой в ладони.

До горизонта сотни миль

Скрывает глубина её агонию.

И что цунами породит —

Взметнутся волны и закроют небо,

Разрушат цветочный парадиз —

Мне угадать, понять – ах, мне бы…

Этот стрекозёл, Димка, наговорил гадостей, я думала – умру. Так стрёмно стало на душе! И даже разбираться пошла, уму непостижимо! Чтоб я пошла что-то выяснять? Когда такое было? А, главное, какая буря в душе поднялась, аж сама себя испугалась! И какое же счастье, что это – буря в стакане! Страшное слово «Малая» – никогда не забуду! Дама оказалась крестницей Его матери. Живёт по соседству в переулке. Мужа у неё посадили летом. Вот и ходят все ей помогают. Ну, вот как Лене сегодня с дровами. И вообще, она старая, эта Малая-Алёна – ей целых 23 года! Что было в моей куриной башке, когда я слушала Димку!».

Он, кстати, на дискотеке нашёл нас. Извинялся – пошутил неудачно. А мне как королю из «Обыкновенного Чуда» – то ли музыки, то ли цветов, то ли зарезать кого-нибудь хочется теперь. Ладно. Разобрались, успокоились. Ночь поцелуями всё исправила, и луна стыдливо за тучи спряталась, глядя на нас. Ну, думала, воскресенье без потрясений случится. Как же.

В обед выползли с Алинкой на улицу. Сонные, как осенние мухи. Тут радость нечаянная – Оксана с Аней приехали, подружки по лету. Я перезнакомила девчат, принялись болтать о всякой всячине. За разговором не заметили, что к нам подошла незнакомая женщина. Остановилась рядом – руки в боки.

– На Солоху похожа, – шепнула Алинка.

– На Аксинью, – не согласилась я.

Мы с любопытством уставились на неё.

– Здорово, дивчата.

– Здрасьте, – почти одновременно ответили.

– Як дила?

– Нормально, – продолжали мы нестройным хором, переглядываясь.

– Прям водевиль какой-то, – едва слышно прокомментировала Алина.

– Вторая часть Марлезонского балета, – подтвердила я, памятуя, что первая часть произошла вчера. И, скажем честно, так себе выступление артистов, на троечку. Вот пена!

– И хто из вас горожанки?

Мы так опешили, что дружно промычали: «Всеее».

– Як уси? – женщина встряхнула серьгами.

– А так, – рассмеялась Оксана.

– Да чём дело-то? – закипела Алинка.

– Та ни в чом, – всплеснула руками незнакомка. – Ну от вы две малявки ще, – посмотрела она на Аню с Оксаной, – а ты, чернява, мабуть, Славки мово, а белява, мабуть, Галкиного охламона будэ.

Мы выпали в осадок. Хлопали ресницами, а я к тому же в свекольный столб превратилась. Алинка очухалась первая.

– И дальше чё? – встала она с лавки.

– От прийшла побачить, шо за дивчины таки. Окрутили хлопцив. А бабки мине кажуть – твий Славка на пэрроне бул. Та не один. Думала – брешуть. И ще в яку рань! В жисть не лизла в його гульки, да прям разпирае, ни можу. Шо за дивчата, шо наши хлопци с питухами вскачили, а? И ладно, мий ще юбочник, на усё пидэ, но, шоб Галкин?! А я бачу – ничо'го дивчины, гарни. Мабуть, и оболтусы наши с такыми справными за ум визьмутця! Ну, ладно, дивоньки. От побачила, серденько отвила, пиду, – мать Славки, если мы правильно поняли, поправила косынку на голове, подмигнула нам и пошла восвояси.

– Я в отпаде! – перевела дух Алинка и ущипнула меня, – Эй! Ты чего, умерла?

– Я в ужасе. Что это было?

Подруга ухмыльнулась:

– Не, не так. Надо – шо це було?

– И шо це було? – послушно повторили мы втроём.

– Смотрины, – хихикнула Алинка, – интересно, хлопци в курсе? И чё ты в ужасе? Не твоего ж мамаша приходила. Не Галка! А меня эта тётка приколола, никаких тебе скандалов, никаких истерик. Ты хоть догнала, чё нас одобрили?

– Это тебя одобрили, а беляву – ещё неизвестно, – я вроде пришла в норму.

– Ой, не бзди. Щас моя пойдёт к твоей, расскажет, яки мы гарни да справни дивчины, и всё будет тип-топ. Жди сватов с гармошкой.

Мы в который раз переглянулись и расхохотались, хором воскликнув:

– Но шобы Галкин?!

Глава четвёртая.

Жизнь похожа на детский мячик. Ещё недавно он катился медленно, плавно огибая препятствия на пути. И я всегда знала – в какую сторону. И вдруг по нему ударили. С силой. Оглянуться не успела, как – «мой весёлый синий мяч, ты куда помчался вскачь?». И бегу за ним вдогонку, пытаюсь поймать, взять в руки, но он, вернее она, моя жизнь, ускользает, подпрыгивает в разные стороны. А я никак не могу угадать, куда занесёт её сейчас.

«24 октября.

18-00

ОН ПОЛОМАЛ РУКУ! Дневник, вот скажи, как? Ну как такое могло случиться? Почему? За что?! Куда-то поехал на мотоцикле и упал. Теперь мать никуда не пускает, «Минск» заперла. Он ходит только в школу. Чуть ли не под конвоем родственников.Так сказал Славка. И теперь неизвестно, когда мы увидимся!

Я надеялась на осенние каникулы, но и они под угрозой. Папа ездил в деревню. Что  там наплели о нас с Алинкой всякие бабЛюбы, чё насплетничали, я не знаю, только вернулся злой, как собака. И пьяный. Кричал, что мы в шалавы готовимся, что дружить мне с Алинкой запрещает, что в деревню я больше не поеду. И вообще, такое нёс, уши вяли! Только, чего б ни делал, с Алиной я всё равно дружить буду. И к НЕМУ, если надо будет, по водосточной трубе слезу, и уеду в Донской, хоть и с пятого этажа!!!

21-00.

Теперь мы не разговариваем. И всё равно, Дневник! Я считала отца другом, а он самый настоящий предатель! Но ты знаешь, я и это переживу. И другое тоже. И ничему не удивляюсь. Разве могло быть по-другому? Не зря я боюсь счастья. Потому что за него всегда надо платить. Всегда! И я платила. И сейчас расплачиваюсь…».

Ребёнок, рождённый в знак примирения. В любви, на радость всем, с надеждой. Дочка долгожданная, младшенькая – это я. Девочка, которая плачет и кричит родителям: «Сейчас задушу себя, если вы не перестанете!» – тоже я. Как ни старались они, разбитую чашку не склеить. Когда была не права народная мудрость? Трещина-то осталась. Тяжело быть свидетелем краха семьи, быть орудием в руках двух некогда любящих людей, быть щитом и мечом. Первый счёт. Первая плата.

А ещё я предавала маму. Когда бежала навстречу объятиям отца. После скандалов. Детская память такая короткая! Ненависть за мамины слёзы и боль умирала также быстро, как и рождалась. Зато воспоминания о том, как собирались все вместе по выходным за завтраком, или пили чай с ватрушками вечерами; как зимой родители по очереди катали меня на санках, как папа переворачивал их, и я выпадала, и небо вертелось вместе со мной, и звёзды смеялись, и мама с ними вместе, и я… – эти воспоминания жили во мне. А в маме – уже нет. И я предавала, когда вырывалась из её рук: «Папа!». Потом их история закончилась. Развод. Взрослые вздохнули спокойно. И я. Не понимала ещё, что через пару лет судьба подсунет под нос второй вексель. Плати. За всё хорошее. Мама умерла. Болезнь подкралась неожиданно, на цыпочках, мне так казалось. Но «знающие люди» шептались, что «угробили». Семейная жизнь, она такая. «Нервы, все болезни от нервов. Сколько крови попил. Если б не дети, да разве б она терпела?» – причитали. Мама умерла. Разве это – не расплата за годы беззаветной любви и заботы? За чувство нужности и защищённости?

Вернулся папа. Забрал меня из семьи одноклассника Сашки Сушкова. Наши семьи дружили домами, что называется. Мама думала не надолго она в больнице. Снова зашушукались соседи: «Зря отдали дочь, да он же не поднимет девочку, пьяница!». Поднял. А и поднял, дулю вам! – усмехнулась я неизвестно кому. Им, всем.  Вот только… платить что-то больше не хотелось. Потому-то и не ждала больше ничего хорошего, и не желала. Потому-то и радовалась, когда влюблялась безответно. Бесплатно, так сказать.

«23-00.

Но ведь устаёшь? Рано или поздно полезешь на рожон, ну, сколько можно? Эй, эй, судьба, хочу счастья! Я заплачу столько, сколько скажешь! И, пожалуйста! Вот – Он. Вот – счастье. А вот – поломанная рука. Запреты, ссора. Заказывали?

Звонила сейчас Алинка. Поболтали. Целый час, наверное. Телефон аж вспотел! Говорит, что я многому придаю слишком большое значение. Каким-то ненужным событиям и вещам. Что сама себе усложняю жизнь. Нет никакой расплаты, а только банальное стечение обстоятельств, с которым надо бороться. Как сейчас: не пускают в деревню, и что же? Подтянуть учёбу, не спорить с предками, они и отпустят. Сломал руку, никуда не выходит? Сами пойдём. Возьмём пацанов и пойдём к Магомету. Ты же гора, говорит. Будь выше обстоятельств. Как у неё всё просто! Я иногда завидую её суждениям, отношению к жизни. Сказала, чтобы я взяла себя, учебники в руки, и вперёд, кривые ноги! Насмешила меня. Представила, как они, ноги эти, бегут такие по улице, а за ними книжки и тетрадки…».

А оно ж, как назло, – ничего в голову не лезет!

Этилен, пропилен, сигма-связь,

Электронные облака.

За окном неба серая бязь,

Я от химии отвлеклась,

Я не слышу с урока звонка.

Логарифм, интеграл, упростить.

Возвести и, конечно, извлечь.

Я б и рада – на миг чтоб забыть

Твои взгляды, слова. Мне б – учить.

И тогда, ты пойми, гора с плеч.

Но сквозь формулы, сквозь уравнения,

Не сбавляя скорости мчит

Чёртов поезд любви. Без сомнения

Правит им машинист.

«28 октября.

С отцом помирились, ура! Шансы на поездку возрастают! Папа говорит, выпил, сорвался. Дочь выросла, а он к этому не готов. Просил прощения. Да я не могу на него долго сердиться. И ни на кого не могу. Мне их жаль почему-то. Бывает, мне гадости говорят, а мне их жаль. Ведь они от бессилия же. И время тратить на злость. Зачем? Нет, я позлюсь, конечно. А потом жалею. Их. Дурацкий характер!

Да, напостой забываю написать. Как-то встретили на вокзале наших. Димку, Славку и этого, который на дискаче приставал, Вадика. Ну, он в женихи набивался, «старый, лысый, беззубый». Мы пошли их с главного ж-д на пригородный провожать, по путям, между вагонами. Они остановились покурить и выпить пива. А тут менты. Блииин! Я испугалась, думала нас загребут. Но этот Вадим намолол им с три короба, что он нас знает, в одном доме с нами живёт, чуть ли не в одном подъезде. И он совершеннолетний, паспорт есть. Хитрый такой! Кажись, рупь дал, нас отпустили. «Берите своих баб и валите, пока мы не передумали». Только посмотрели так, будто мы неизвестно чем занимались. Как Ленин на буржуазию, посмотрели, чесслово! Если предки узнают, не видать нам деревни, как пить дать. Поедем или нет, вот в чём вопрос. Почти как у Шекспира!».

Осенние каникулы начались громко и страстно. Что там цыгане или бразильская Изаура? Их бубны, костры, интриги, страдания и рядом не стояли с ноябрьскими событиями в деревне. Пожалуй, только революция со своими потрясениями и залпом Авроры дотягивала до накала страстей. По крайней мере мне так казалось те дни. Едва мы приехали, скинули вещички и поздоровались, как слухи тут же облетели хутор. Случилась миграция парней к нашему двору. «Женихи приехали!» – радостно скакала племяшка, Лена никак не могла успокоить дочь. Женихи те, да не те. В смысле, не тот. Потому что ты не приехал. Я помнила, помнила – мать никуда не пускает. Но всё же, всё же. Я ждала.

В тот же вечер Алинка поссорилась со Славкой. Он вызвал её серьёзного разговора наедине. Я об этом потом узнала. Пока дружная компания ребят гоняла чаи, курила и смеялась на веранде, я смылась в зал. Скучно было, и грустно. Тебя нет, ну что мне с ними делать? А вот 30 уравнений, заданных Борисом Макарычем на каникулы, ну изверг прямо, сами себя не решат, и ждали-пождали  не слишком радивую ученицу. Гордо и тихо, как маленькое приведение из Вазастана, я удалилась. К тетрадкам, к алгебре. Не успела как следует попыхтеть над ними, как в комнату распахнулась дверь, на пороге возник взъерошенный Славка. Морда лица красная, взор горел – персонаж ада наяву. Из-за его плеча выглядывала Алинка. Делала «страшные глаза», тыкала пальцем в воздухе на парня, а потом крутила у виска. Пантомима та ещё. Славик захлопнул дверь не глядя, подруга еле успела отскочить, стремительно пересёк зал. Чуть ли не рухнул возле меня на колени, но присел на корточки, взял за руку.

«4 ноября 1989г.

16-00.

Мы в Донском. Ура! Алинка на лавочке. Занимается «курощением, низведением и дуракавалянием». Гордость и кокетство. Обещала произвести разведку, узнать у пацанов, чё там да как. Я вся как на иголках, Дневник. Пойду к ним.

19-00. Темно и холодно, перебазировались на веранду. НИКОГО так и нет. И ни привета, ни словечка через друзей. Да нужна ли я ему? По-настоящему? Я бы трупом легла, чтобы увидеться, а он? Димка этот ещё ошивается. Друзей каких-то новых приволок со Второй улицы. Один из них – Миша. Красив, как сатана! Нет, как сто сатанов. Сатаней? Короче, Дневник: брюнет с такими глазищами и ресницами, что запросто можно пропасть. Клянусь пионерским галстуком, пропала бы, утонула бы, да поздно. Всё уже случилось до этого Мишки. Нас с Алинкой смех разобрал: как он бедняжечка пытался произвести впечатление, да всё мимо кассы!».

Я еле успела спрятать дневник между тетрадками, учебниками и посмотрела на Славку. То, что увидела… Он ещё ничего не успел произнести, а стало трудно дышать. Я видела однажды такой взгляд. Когда хотят сообщить о смерти близкого человека, но не знают, как это сделать и уже жалеют. Заранее жалеют. Папин взгляд! Вдруг стало зябко. И зыбко. Сердце, как путник, что устал, замёрз и всё глубже и глубже проваливался в пески или, может быть, в грязь, и сил нет брести, сердце – билось медленней. Отчаяние охватило меня, что же он тянет, и молчит?!

– Натаха, – наконец произнёс. Решился. – Выслушай меня.

Когда он закончил свою речь, не поверила тому, что услышала. Да нет же! – я не поняла совсем. Уставилась на него, как баран на новые ворота, отказываясь воспринимать действительность.

– Повтори, – попросила, силилась вникнуть в ту чушь, которая пролилась из Славки, как вода из опрокинутого ведра.

Тот повторил, вот прям – слово в слово. Кирпич, наверное, произвёл бы меньшее разрушение в моей голове, если бы упал в тот момент, чем разговор, потому что. Потому что Славка предложил мне встречаться! И, предваряя вопросы, затараторил так быстро, что я не успевала реагировать и задавать их. Дескать, с подругой моей у них – кончено. Раз и навсегда. Алина не та девчонка, с которой он хочет быть. И всегда знал, какая я замечательная, но внешний блеск другой затмил ему глаза. Только сейчас понял, что на самом деле ему нужна я. И вообще, ради меня он на всё пойдёт. И звезду с неба достанет.

Я слушала этот бред, прижав ладони к губам. Пыталась сдержать смех. От радости, что слышу не то, к чему приготовилась. Я ведь ждала самой худшей вести о тебе. Пыталась сдержать дрожь. От злости. От обиды за Алинку. И за тебя. Ведь он же твой друг! И пока ты взаперти, нянчишься с переломом, твой другподкатывает ко мне!

«…а потом Славка сказал про кое-кого, что я не нравлюсь, Дневник! И никогда НЕ НРАВИЛАСЬ ЕМУ! Что Он вообще не способен на какие-либо чувства, только мамочку свою слушает. Вот Славка бы вторую руку сломал, но сбежал бы от матери на встречу со мной. Перечеркнул всё хорошее, что случилось в моей жизни, за пять минут! Одним махом лишил всего, и теперь ещё желает, чтобы мы встречались! Да я столько мата не знаю, чтобы выразиться и сейчас, и тогда! Мычала, как глухонемая в ответ. Оттолкнула Славку, и не поверишь, Дневник, мне почудилось, что он какой-то липкий и противный до тошноты!».

Выскочила из дома в одних галошах. Забыла куртку, шапку. Прочь! Прочь отсюда! У калитки врезалась в Димку, вот оно, спасение, и правда! Я узнаю правду:

– Отвези меня, пожалуйста!

Он сразу понял, что к тебе. Нахмурился, губы сжал.

– Пожалуйста!

– Ты бы хоть оделась.

Я растерялась. Вернуться за одеждой?

Нет, я не могу, не могу. Не могу!

На моё счастье, бегство не осталось незамеченным, Алинка поджидала меня. Правда, перехватить не успела. Зато сообразила захватить куртку, когда бросилась вдогонку.

«Димка не только привёз. Меня, Алину. Куда ж я без неё? Димка позвал, матери чё-то там нагнал, зачем зовёт. Он вышел! Вышел!»

И мы шагнули одновременно. По грязи, как посуху, навстречу друг другу. Ты подхватил меня, закружил, что-то шептал. Я вопила: «Рука, твоя рука!», и смеялась, и прятала лицо у тебя на плече. Услышала, наконец, что же ты шептал. Про мать на больничном. Про брата, старшего, что он пропал пять лет назад, уехал в Ростов, не вернулся, и нашли его убитым. Что – ну никак ты не мог сейчас спорить с ней, потому что после аварии, мама как с ума сошла от страха за младшего и теперь единственного сына.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.