Арсения Буркова
Истории и сны о привидениях и книгах

Короткая лекция о книжной магии, которую нужно очень медленно читать

Нет ничего хуже плохо написанных текстов и ничего лучше хорошо написанных книг. С другой стороны, и то, и другое вполне безобидно и бесполезно. Поэтому тем, кто много читает, важно владеть искусством перескока.

Бывают книги, которые обращают время вспять: почитаешь такую, посмотришь на часы, и на них – на полчаса раньше, чем было до.

Время, потраченное на чтение, не просто не вычитается из времени жизни. Оно вкладывается.

Бывают книги, герои которых умеют меняться судьбой с читателем. Для этого нужно все имена героя замазать белой ручкой, поверх вписать свое имя, и после дать книге сгинуть на дальней полке чужой библиотеки. Стены вокруг станут волнами моря, рядом с которым будет жаль умирать, и потому – не придется.

Бывают толстые книги, при первом взгляде на которые тоска, потому что знаешь: внутри будет весело, но после ничего не останется.

Бывают тонкие книги, которые забываешь сразу, как только дочитал, и можно читать заново.

В некоторых текстах спрятаны заклинания. Их нужно учить наизусть и произносить вслух или шепотом.

Бывают большие книги, за которыми не стоит даже слова. Бывают отдельные буквы, за которыми – миры.

Бывают книги, за прочтение которых выдают сертификат. С печатью и подписью. Но чья это подпись – неизвестно.

Некоторые книги рассыпаются на буквы, буквы в них меняются местами, делают новый сюжет, а из лишних, оставленных, составляется имя автора. Поэтому авторы иногда причудливы, и не только именами.

Лучшие книги – не те, которые хочется скорее дочитать, а те, которые пытаешься обесконечить.

Однажды мы все станем книгами. Иногда мы не помним собственный смысл, и это нормально, потому что книги сами себя не читают.

Концепция небес

Я проснулась, сидя на лавке в Люксембургском саду, когда умерла.

На земле думают, что рай полон цвета и падающих кокосов, но окраиной сознания я всегда понимала, что небеса – это Париж цвета сепии.

Здесь нет ни ночи, ни дня, сумерки сменяются рассветом. Цвет – атрибут и прерогатива жизни, и сейчас жизнь вспоминается мне утомляюще пестрой. Как мы это выносили?

Все, кого любишь, обитают в соседних кварталах, но Париж не перенаселен. Те, кого не переносишь, вообще в другом городе, и возможность встречи с ними исключена. Может, мы и рождаемся для того, чтобы увидеться с ними по каким-то неотложным делам, важностью превосходящими нежелание встречи. И еще для того, чтобы почувствовать возможность путешествия – иллюзорную, конечно, но кто об этом знает.

Из Парижа никак не уехать, потому что на самом деле «па» означает «там, где я», а «риж» – «есть». Таким образом по лингвистическим причинам нельзя быть не в Париже. Но он довольно большой и с выходом к океану. Впрочем, с любой его точки видна Эйфелева башня, и рукой подать до библиотеки святой Женевьевы.

Некоторые едут в поездах всю свою смерть, и я сначала огорчилась, что мне на поезда только смотреть. Но как увидела его на Северном вокзале, неожиданно обрадовалась, что не нужно будет садиться в эту тарахтелку.

Париж – это город, который легко любить. Его любят и те, кто в нем никогда не был, и те, кто прожил там всю жизнь. Ангелы смеются, когда кто-то всеми силами хочет туда переехать, потому что это то же самое, что хотеть поскорее умереть. Париж попал на землю по чистой случайности, по безумной тоске человека по потустороннему. Врата в неведомое – базилика Святого Сердца и аббатство святого Германа в лугах – хорошо видны мне и будто открыты, но зайти в них не получится, потому что совсем не тянет. Церковь ведет к небесам, а я уже тут.

Здесь не работают зеркала и другие отражающие поверхности, и я не знаю, как я выгляжу. Зато здесь я вспоминаю, что знаю все языки. Вернее, все слова одного языка, который на земле рассыпался на сотни едва похожих, как будто самодостаточных, но на самом деле страшно неполных. В языке этом не счесть синонимов, антонимов и грамматических вольных правил, и еще тут вспоминаются слова, которых на земле совсем нет. Они об очень важном, но сейчас речь не о них.

Мне нравится тут спать. Спать можно долго и где придется. На крыше обсерватории, на траве в парке, в кресле кофейни, на чердаке старого дома. Кроватей тут почти нет, потому что они ужасно всем надоели за время земного пребывания. Зато сено со временем тут становится только мягче и пушистее, потому сеновал – любимое место неженок. Сон – единственная потребность, которая тут остается, ведь он, на самом деле, гораздо больше, чем физиология. Сон – это возможность чередовать бытие и небытие. Он крайне важен нашим бессмертным душам для гарантии бессмертия.

Я все время пью тут кофе, и он не надоедает. Впрочем, многие пьют чай, кто-то ест конфеты, а один господин все время откуда-то достает луковые кольца. Я понимаю, что кофе тут скорее иллюзия, но на вкус отличный.

Большинство мало что помнит из своей прошлой жизни, но мне разрешили взять с собой мои дневники. Про них никто не знал, – кому они могли быть интересны, – к тому же они краткие. Но даже скупые заметки цепляют память. Не знаю, сколько у меня до этого было жизней: дневники удалось забрать только из последней. Я еще просила книги, но их не разрешили: сказали, допустимы только собственные рукописи, к тому же библиотека тут итак постоянно пополняется. Даже рукописи проносить – не совсем законно, но на эту контрабанду смотрят сквозь пальцы. Доставить это письмо туда берется тоже контрабанда.

До нескорого.

Замок на белой скале

Мы нашли старуху в обнимку с кирпичом минут за пять до ее смерти. Говорят, она приехала сюда лет пятьдесят назад – тогда она, конечно, была не старухой, а девчонкой из туристической группы. Обычно пары часов хватает, чтобы посетители начали скучать и ждать поезда, который в то время проходил мимо станции лишь дважды в день. Но смотритель, который уже лет шесть как на пенсии и, возможно, тоже мертв, рассказывал, что она тогда единственная из группы заметила отсутствие двери, ведущую в висящую башню.

Со стороны это правда трудно заметить: стена, невозмутимо сооруженная на месте двери, не вызывает подозрений. Тем более, к тому моменту, когда мимо нее проходишь, успеваешь и насладиться видом на лес и реку, и выбиться из сил от нещадащих ноги винтовых лестниц, и устать от холода и однообразности замка. Посетители замка, восхищавшиеся при виде висящей башенки снаружи, забывали про ее существование наверху и не задавали экскурсоводу лишних вопросов.

Девчонка сказала, что учится на архитектора. Она ждала башенку всю прогулку и знала точно, где должна быть дверь: вот тут, на месте этого ровного, никак не открывающегося ряда кирпичей, вросших друг в другу за пару прошедших столетий. Экскурсовод был вооружен на такой случай парой легенд.

«Никто точно не знает, что там внутри. По одной версии, король, который отстроил этот замок и чье правление не запомнилось миру ничем примечательным, замуровал тут свою неверную любовницу. Посадил ее в башню, заложил дверь камнями и отослал всех слуг, чтобы никто не помог ей сбежать. По другой версии, друг того короля попросил его там запереть, как мудреца в дольменах – хотел победить смерть, медитируя. Еще есть вариант, что вообще стену положили по ошибке, когда замок только строился».

Истории эти крутились у девчонки в голове, когда она садилась тем же днем на поезд. Стоя на подножках вагона, она обернулась и взглянула на замок. Вскрикнула, спрыгнула с подножек и побежала обратно, несвязно объясняя попутчикам, что что-то там забыла.

– Следующий поезд только завтра утром! – крикнул ей проводник, но девчонку это не остановило.

Говорят, в тот момент, обернувшись, она увидела, как в замурованной башне горит свет.

Смотритель удивился, увидев бегущую с поезда девушку.

– И часто вы так свет в башне включаете? – спросила она, задыхаясь от бега.

– Мы никогда не включаем в башне свет. В этом замке свет есть только в пристройке для слуг. Как вы планируете отсюда выбираться?

– Никак не планирую. Я собираюсь тут остаться.

Девушка почувствовала вдруг такую ясность, которая приходит одномоментно, внезапно, после долгих лет и месяцев страданий и беспокойства и означает обретение чего-то, чего долго ждал. Мудрости, себя, своего места. Она не могла отсюда уехать.

Смотритель тогда понял, что это хороший повод отпустить наконец на свободу мадам, которая долго уже работала в замке и ненавидела его всей душой. Мадам все время грозилась бросить дела, уехать к детям в город, ходить опять по магазинам и в кино, как все нормальные люди, а не сидеть в этих пустых, пропахших плесенью стенах, без единой продуктовой лавки под боком, без подруг, стабильной сотовой связи и даже сносного телевещания. Мадам все планировала уволиться, но не решалась это сделать – ей казалось, что тогда рухнет не только этот замок, но и весь остальной мир. Ведь никто в здравом уме вместо нее работать сюда не приедет. А тут, смотрите-ка, приехала – молодая, говорит, поживу тут летом, порисую замок и цветочки на камнях, а понравится – останусь, учебу свою брошу, потому что учусь на архитектора. А какой в этом смысл, есть самый прекрасный на свете замок уже построен?

Она потом выспрашивала у смотрителя все подробности. А почему нельзя эту стену разобрать и посмотреть, что в башенке? Понятно, что объект культуры под особой охраной, ничего менять и перекладывать нельзя, но ведь вдруг там сокровища короля, например?

Легенды сами собой дописались в ее воображении. Три варианта заточения: насильное, добровольное и случайное – проникли в ее сны, фантазии и дневники. Не зная, какой из вариантов считать правдой, юная леди придумала продолжение всем трем. Неверная любовница ни в чем не была виновата. Она просто любила книги и птиц больше, чем короля. Король запер там ее, ожидая, что она будет молить о пощаде, но это не входило в планы девушки. Вороны приносили ей еду из леса и с кухни, а потом решили, что проще будет научить девушку превращаться в птицу. И она научилась, а в башню возвращалась изредка, лишь когда хотела посмотреть на мир глазами человека. Это король бы иссох у несуществующей двери, если бы не государственные дела.

Друг, который решил медитировать, действительно умер в медитации, но незадача была в том, что умершим таким образом людям закрыт доступ в потусторонний мир. Потому дух его до сих пор слоняется по замку, просветленный и неприкаянный.

Случайный вариант: в замке был бал, и кто-то из гостей выпил много вина. Он уснул беспробудным сном, и на следующее утро строители, увлекшись своими мыслями и стараясь быстрее со всем этим покончить, не заметили спящего гостя и закрыли его там. Его пропажу никто не заметил – в то время люди погибали в драках и на дуэлях чаще, чем покупали молоко. Но ведь он не погиб, он просто спит бесконечно крепким сном, и вино из его крови никак не выветрится за эти двести лет.

Юная леди каждый вечер ходила на прогулку вокруг замка, смотрела на окна башни, хотела увидеть свет, что горел в окне в ее первый день в замке. Свет тогда был будто от десятка свечей, мягкий и пляшущий, и больше он не повторялся. До этого вечера.

Старух лежала, обнимая кирпич, вынутый из той самой двери. Видимо, все эти пятьдесят лет она его неспешно доставала, маскируя на время туристических экскурсий. Когда мы ее нашли, старуха сказала: «Сегодня наконец опять был свет». И умерла, улыбаясь.

Мы нагнулись, чтобы заглянуть в отверстие от кирпича. Почти ничего не увидели – разве что стол на фоне решетчатого окна, и на нем – канделябр с дымящимися свечами.

Иффа в Лимбе

После смерти Иффа застряла в Лимбе.

Здесь была вечная ночь, очень похожая на ту, что наполняет мир живых. Похожая всем, кроме постоянства. Светила описывали круги вокруг Полярной звезды, и время Иффа определяла по созвездию над головой, в зените. Луна светила собственным светом, который в другом мире не был виден совсем.

Не было тут ни замков, ни стен, ни сводов, а только лес – редко растущие деревья с черными листьями, без птиц и без змей, но с шорохами, которые словно заменяли лесных обитателей.

И, конечно, река, которая текла как будто неспешно, медленнее любой мелкой обычной речушки, но было ясно – стоит в нее ступить, утащит за собой и не оставит шанса выплыть. Рядом с рекой было светлее. Река отражала звезды и Луну, а вдоль берега росли фонари – высокие шесты с сияющими шарами на вершинах. Иногда эти шары отрывались и взлетали, заменяли уставшую светить Луну, которая на некоторое время могла погаснуть.

Иффа называла их двойниками Луны. Отслужив, они честно возвращались обратно, и тогда, если внимательно вглядеться, можно было увидеть в них, как на видеопленке, записанные события живого мира: иногда что-то несущественное, вроде прогулки или фрагмента путешествия, иногда – большое плавание корабля или разом все самолеты, облетавшие землю в северном полушарии.

К счастью, внимательно смотреть – это то, что Иффа очень хорошо умела делать при жизни и то немногое, что осталось ей от себя после смерти.

На берегу валялись скорлупки ракушек и гладкие камни. И еще была пристань, на которой собирались недавно прибывшие души. Они озирались, ежились и будто кого-то ждали. Они смотрели вдаль и иногда начинали терять терпение – те немногие, кто не растерял его еще при жизни. Впрочем, Лодочник редко заставлял себя долго ждать.

Он проявлялся вместе с самыми сильными волнами, отталкивался веслом от воды так, как будто эта самая вода однажды чем-то провинилась, а приблизившись к пристани, набрасывал цепь на колышек и жестом велел душам залезать в лодку. Души, толпясь, беспокойно слушались. Некоторые решались задавать вопросы. Куда мы поплывем? Долгой будет переправа? А кто вы?

– Домой. До рассвета прибудем. Я Лодочник, – отвечал Лодочник бесцветно. Не было в его ответах ни злости, ни раздражения, а только безразличие существа, давно смирившегося со своей участью. Едва дождавшись, когда последняя душа влезет в лодку, он одним жестом снимал цепь с колышка и отталкивал лодку, и они плыли прочь. Большинство – навсегда.

Когда Иффа сюда прибыла, то есть сразу после смерти, она тоже забралась в лодку со всеми остальными. Они плыли и плыли, держали курс на Полярную звезду. Лодочник скупыми движениями отталкивался от вод, звезды отражались в тягучей воде, а души молчали, то ли не зная, то ли не помня, о чем можно говорить. Но потом вдруг вышли из оцепенения.

– Рассвет! – зашептались они, указывая туда, где Иффа видела только восходящий пояс Ориона.

– Земля, – громче и беспокойнее говорили души. Но Иффа не видела ничего, кроме упорных волн и далеких звезд. Одна за другой души выходили из лодки прямо в реку и, казалось, растворялись над ней, и вскоре в лодке осталась только Иффа и Лодочник. Лодочник вопросительно смотрел на нее.

– Я не вижу земли, – сказал она, возмущенно и озадаченно.

– Я тоже, – ответил Лодочник. Он еще немного погреб, скорее для вида, а потом вставил весла в уключины и сел, позволив лодке плыть по течению.

– И куда теперь? – спросила Иффа.

– Обратно, – ответил он. Вскоре они наконец причалили – к тому же берегу, от которого отплыли.

Лодочник рассказал, что почти все души рано или поздно видят другой берег. Тогда им кажется, что лодка остановилась, хотя сам Лодочник никогда не перестает чувствовать реку под собой. Души выбираются из лодки, но некоторые плывут обратно, в Лимб.

Иффа пыталась представить, что стало с теми, кто вышел на землю. Может, их поделят на праведников и грешников? Тогда странно, что лишь немногие души возвращаются назад. Неоднозначных людей гораздо больше, чем святых или злодеев. А может, на том берегу есть еще одна пристать, и еще один Лодочник, и в конце концов некоторые просто плывут бесконечно далеко? Впрочем, какой бы ни была истина, Иффа надеялась только, что души не расщепляют на мелкие кусочки для приготовления новых.

Впрочем, что бы с ними ни происходила, Иффа никак не могла узнать наверняка. Ей оставалось только гулять по темному лесу Лимба в полной одиночестве, слушать его шорохи, смотреть на звезды и неизменно возвращаться к реке. Хоть воды этой реки были лишены привычных свойств – они не успокаивали и не вдохновляли, не приглашали искупаться и не несли паруса – Иффа любила вглядываться в двойников Луны, изучать прибывающие души, пока те неловко теснились на пристани. Каждый из них нес свою историю, И Иффе ничего не стоило ее одномоментно прочитать, просто прищурившись.

Этот прищур сделал ее при жизни знаменитой – так, что люди прозвали ее ведьмой, и сначала ходили к ней за советом, а потом, когда она стала знать слишком много их секретов, конечно, сожгли ее – как жгут тетрадь, в которой неровные буквы смешались со слезами, а мелкие тайны с постыдными мыслями. Таков уж был ее дар: стоило ей посмотреть на кого-то и свести глаза в узкую щель, как вместо человека в настоящем она видела одновременно во все моменты его существования – прошлое яснее, будущее туманнее. Люди были одновременно старыми и молодыми, бесформенно-прекрасными в молодости и как будто отлитыми по форме в зрелости. Ученых Иффа вычисляла по большой квадратной голове, танцоров – по пружинам вместе ног, а докторов – по пузырьку с каплями вместо сердца. И не только люди: места тоже разворачивались перед ней во времени, представали одновременно пустырем, дворцами и руинами, деревья были ростками и пнями, а звезды – ничем и всей вселенной сразу.

И только Лодочник – первый из всех, кого Иффа встречала – никогда не был младенцем и никогда не состарится до смерти. Но он разворачивался перед ней в своей профессии. Вот он волнуется перед первыми перевозками. Его пассажиры – древние души, и Лодочник чуть ли не роняет весло, не справляется с течением, выдыхается, и только ужасное нервное напряжение придает ему сил. Потом он – веселый и уверенный, бойко отвечает на вопросы пассажиров, не скупится на сарказм или сочувствие. Временами он раздражается и устает, потом становится все более и более хмурым, и уже чаще огрызается, чем шутит. Потом вдруг успокаивается, и делает свое дело с достоинством и легким безразличием. Перевозить души – не тяжело и не просто, это всего лишь рутина, и вопросы задают одинаковые, можно уже не слушать, а отвечать все равно одно и то же. Он становится все становится молчаливее. А сейчас он не хмур и не весел, он перевозит людей с этого берега куда-то еще, спокойно отвечает на их вопросы и выглядит самым мертвым из всего, что есть в этом преддверии царства мертвых.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.