Илья Воробьев
Маска падшего

Глава 1. Далёкая буря

41 г. ПВ.¹

Прогремели сизые тучи, темневшие вдали. Услышав этот рокот, испуганный орёл, до этого глядевший на равнину с видом гордого хозяина, ринулся со своей скалы навстречу ещё не зашедшему, не сокрытому тучами солнцу. Парил он над лесами, деревушками и поселениями. Пронесли его крылья и мимо крупного города, где с окраин к центру росли понемногу ещё молодые небоскрёбы. Миновав этот высокий металлический лес, устремилась птица к реке, объятой облачными лоскутами. У тех спокойных, вечерним солнцем ласкаемых вод стояло мелкое село.

Здесь целы лишь несколько перекошенных домишек – ещё с десяток же похоронены в собственных обломках и пепельных кучах. Разбиты все фонари, столбы повалены на землю, заасфальтированные дорожки пестрят буйной травой. На речном берегу – груды мусора, на краю села – поле пней. Где-то по пустым улочкам снуют стаи голодных собак; люди же почти не высовываются за пределы своих мелких дворов. И в этой серой, мертвенной пустоте в одном лишь полуразрушенном доме возгорелся этим днём жизнерадостный свет: под крошащейся крышей беседки целая семейка готовила стол к праздничному ужину, сопровождая это песнями, танцами и смехом. У ворот припаркован дорогой автомобиль званных гостей.

Явилась и сюда грозовая туча, успев по пути рассеяться и принять обличье невинно-серой простыни; пролилась скромная морось, коей целый месяц молились тысячи людей.

Тремя домами далее, в поросшем сорняками огороде работал старик. В зелёном фартуке, сидел он устало на коленях и молча полол траву. Нежная влага ласкала старческое тело, а шелест тёмной листвы и скупого дождя служил музыкой его ушам. Но ритмичность её нарушил тихий скрип проржавевшей калитки.

Явились двое. Один, лысый крепкий мужчина в чёрной куртке, встал тут же, облокотившись на хлипкий забор, и скрестил руки, демонстрируя безразличие к непогоде. Другой, напротив, не брезговал ничуть пользоваться зонтом – семнадцатилетний юноша в сером дождевике и плотных сапогах аккуратно обошёл весь сор, переступил через грядку и встал в паре шагов от старика.

– Здравствуйте, учитель, – выдал он несколько прохладным голосом.

По небу прокатился гул.

Старик только сейчас обратил внимание на гостей – спохватился, оглядел вновь прибывших и протараторил:

– З-здравствуй, Гарри! Кто сей человек?

Лицо молодого Гарри, с правильными чертами, окаймлённое чёрными, слегка вьющимися волосами, выражало непонятную тоску и задумчивость. Вместо него с раздражением ответил тот мужик у калитки:

– Шон! Для тебя, старик, – господин Хэтрик!

– Шон Хэтрик, телохранитель Нормана Райтера, – тихо добавил Гарри, очнувшись от своего оцепенения. – У вас есть пара минут на разговор?

– Конечно, мой хороший, – улыбнулся седой старик. Пропитанный покоем голос его заиграл низким бархатом. – Пойдём в дом? Чаем угощу…

– Ах, благодарю, не стоит. Я хочу спросить: кто я для вас?

– Э… Ты задаёшь весьма странный вопрос, мальчик мой. – Старик, усмехнувшись, призадумался. – Я учитель истории и философии, а ты есть мой любимый ученик. И, главное, ты есть мой хороший, пусть и юный весьма друг!

– Вы недоговариваете, учитель, – возразил юноша, почти не изменяя интонации. – Будь это так, вы бы не подошли ко мне первым с тем, чтобы поговорить о проблемах цивилизации. Сорок один год непрерывных войн после тысячи лет мира во всём мире, помните? Я хочу сказать… вы словно выбрали меня. Только не таите, прошу вас.

Старик пусто поглядел на чернозём под ногами Гарри, становящийся всё мягче и мягче. Он никогда и не собирался скрываться от любимого ученика – просто решил не посвящать его во всё сразу.

– Сие есть чистая правда – я избрал тебя.

– Почему? Я простой мальчик, увлекающийся естествознанием. Что заставило вас думать, будто я неравнодушен ко всему – в противовес моим сверстникам?..

– А не тебя ли три года назад класс поднял на смех за твой вопрос? Помнишь?

– «Зачем люди хотят друг с другом воевать?» – прошептал Гарри.

– Я тридцать лет не видел ребёнка, смысла войн, государств, партий, армии не понимающего. Лишь сей ребёнок и может, думал я, всерьёз озаботиться увядающим миром нашим! И согласился ведь ты со мной – решили мы вместе работать над этим.

– Так и было.

Шон, пожёвывая жвачку, не сумел удержаться от страдальческого стона.

«Вам плохо живётся без высоких материй и старых словечек?!»

– Да, – кивнул старик и дружески поглядел Гарри в его тёмные от мыслей глаза. – Что же встревожило твою душу? Что сподвигло тебя сие спросить?

– Я покидаю вас, – бросил юноша.

Равнодушие его голоса точно обухом ударило старческую голову.

– Как поня…

– Нашим путям суждено разойтись. Вы бедны, и ваша участь – писать книги дальше, надеясь, что кого-нибудь это когда-нибудь убедит. Быть может, вы найдёте ещё немало сторонников. Бездействие же не по мне – я пойду другим путём…

– Каким же?! – воскликнул старик, чувствуя необъяснимую панику.

– Мою семью решил опекать Норман Райтер – в обмен на их профессиональную помощь. Я пойду с ним…

– Шутить изволил, Гарри?! Он убийца! Он сотворил состояние… государственных размеров! на производстве оружия! – и отправляешься ты с ним?!

– Да. По крайней мере, моя семья будет обеспечена… и не будет довольствоваться теми грошами, что получают отец и дядя в нашей больничке.

– Ты!..

Старик исступлённо вытянул руку, как бы норовя схватить юношу за одежду, но тот развернулся и направился к калитке. Учитель же, почувствовав боль в спине, грохнулся лицом в грязь, продолжая отчаянно тянуться рукой.

– А-ай!.. Я… Гарри!..

– Я прошу прощения за то, что не оправдал ваши надежды, учитель, – добавил Гарри. – Ах, не отчаивайтесь только, прошу вас! И желаю вам удачи в поисках… более упёртого ученика. Идёмте, господин Хэтрик!

Старик потерял дар речи. Весь в грязи, глядел он заплаканными глазами вслед удаляющимся Гарри и Шону, не имея сил выразить то щемящее чувство одиночества и ту боль предательства, что терзали сейчас его душу. Протянув ещё раз руку в сторону ученика, уронил он голову и замер…

Тихий шелест дождя сопровождал юнца и спутника его всю дорогу до того ветхого домишки, где с десяток человек резвились, пели и танцевали, готовили мясо на гриле и распивали спиртное, словно не замечая происходящего вокруг них увядания. Когда вернулись Гарри и Шон, толпа встретила их с распростёртыми объятиями, не интересуясь вовсе, куда и зачем они ходили, так что те очень скоро растворились в буйном оживлении, не вспоминая больше несчастного старика.

В празднованиях участвовали и пожилые сельчане, и взрослые мужчины в расцвете лет, и юные матери с ещё крохотными детьми. Первые, устроившись на лавочках, расставленных промеж яблонь, скрипели обо всём подряд; вторые гремели у гриля, под сводом беседки, в своих нескончаемых дискуссиях о политике и спорте; дети же носились круговертью по брусчатым тропинкам, поросшим сорняками, под строгими взорами своих внимательных матерей. Во дворе, в общем и целом, был немалый разнородный шум и стоял стойкий аромат прожаренного мяса вперемешку с благовонием пропитанных влагою трав, так что неподготовленному (или не слишком любящему шумное общество) человеку почти невозможно было избежать головной боли. Вот почему самый почётный гость этого праздника жизни, чей автомобиль и был припаркован снаружи у шаткого забора, предпочёл провести время до застолья в доме, в компании хозяина и его семьи.

На балкон, деревянные перила которого отмечены искусной резьбой, вышел мужчина тридцати четырёх лет отроду, роста выше среднего, обычного телосложения. Внешность его и ранее, и сейчас и даже далее оказывалась поистине уникальной – действительно, много ли людей день ото дня являются перед другими в одном и том же сером деловом костюме, всегда чистом и глаженном притом? Официозность стиля портили объёмная кудрявая шевелюра цвета воронова крыла и чёрное пенсне на длинном носу. Лицо этого человека ярко выделялось крупными скулами и выпирающей, невзирая на худобу, складкой подбородка, притенённой щетиной; тёмные глаза его при детальном рассмотрении оказывались вострыми и пронзительными, а слегка выпирающая тонкая губа ложно приписывала обладателю чувство превосходства. Тем не менее, при взгляде на этого человека любой готов был утверждать, что видит доброго, безобидного и несколько простоватого, допустим, клерка, хотя и выделяющегося внимательным отношением к себе.

Итак, этот мужчина, держа в одной руке фужер, вышел на балкон, укрытый настилом, облокотился на перила и поглядел с прищуром вниз, в пышущий оживлением сад. В глубине дома хозяин, мужчина тридцати двух лет, стройный и высокий, с короткими каштановыми волосами, беседовал бойко, улыбаясь, с одной женщиной в лёгком белом платьице. Эти двое похожи лицами как две капли воды: оба выделяются ломаными чертами, крупными карими глазами, горбинками на носах и, главное, тонкими и длинными бровями. Когда короткий разговор их, изобилующий смехом и задором, подошёл к концу, женщина, бросив на человека в сером костюме нежный взгляд, удалилась, а мужчина же поспешил, не теряя заразительной улыбки, подойти к дорогому гостю.

– Народ стекается рекой, да, Норман? – проговорил хозяин, с дружеской заботой и немалым уважением глядя на мужчину в сером.

– На удивление, – усмехнулся тот, сопровождая глазами Гарри и Шона. – Спасибо, что согласился устроить такую, гм… вечеринку, Роджер.

Роджер и Норман – близкие друзья с самого детства. Если первого описывали обыкновенно как взрослого и сообразительного, умного человека, то второму зачастую к уму приписывали чудаковатость и даже толковали порой о его приступах безумства. Действительно, отличавшийся незаурядными мыслями Норман Райтер страдал временами «вспышками безрассудства», как называл их Роджер: ему ни с того ни с сего в голову приходило навязчивое желание, быть может, не сочетавшееся с предшествовавшими мыслями и действиями, совершенно нелогичное, но невообразимо сильное, похожее на манию. Такие «вспышки» нередко не только ставили Нормана в затруднительное или некрасивое положение, но даже подвергали его смертельной опасности. И всегда спасением ему был Роджер – единственный, способный вразумить друга. Проблемы возникали тогда, когда поблизости Роджера не оказывалось – так однажды Норман чуть не женился на необразованной официантке.

– К твоим услугам, дорогой друг! Ты уже и Вайтмунов пригласил! – воскликнул Роджер, чуть не выронив бокал. Брови его вскочили полукругом. – Они произвели на тебя приятное впечатление?

Норман, услыхав эту фамилию, в последние дни и так прочно сидевшую в его голове, живо перевёл взгляд на пару мужчин лет тридцати, молча слушавших чью-то перепалку у гриля: один – низкий, лысеющий и оттого добродушный на вид увалень, с восторгом и азартом внимающий спорщикам; другой – долговязый, вечно хмурый мужчина, скрестивший горделиво руки, с презрением смотрящий на крикунов. Оба – родные братья, удивительно разные и несовместимые на вид, а на деле души друг в друге не чающие, как говорят их ближайшие знакомые.

– Да. Они немного отличаются от обычных людей, – пробурчал Норман и добавил затем с усмешкой: – Ну, знаешь, тех сопляков, которые работают спустя рукава, жалуются на зарплату и называют себя взрослыми уважаемыми людьми. Вайтмуны – стойкие, и при этом знают своё дело. А сын их – вообще гений! Жаль, я не застал их родственника.

– Бернарда? Он в командировке, – пояснил Роджер, поравнялся со своим другом и пригубил вина. – А у Освальда ещё такая милая девочка растёт – ровесница наших с тобой, девять лет. Может, познакомишь своего сына с ней?

– Нет-нет! – прыснул Норман. – Сводить его с кем-то, в таком возрасте – не-а! Может, в университете встретятся.

– Только их осталось слишком мало… – скорбно вдруг прошептал Роджер.

– Да.

Одна туча сизой лапой ослепительно царапнула лес вдали.

– Эх, Роджер! – с тоской вздохнул Норман, уставив потускневший взор на ту самую тучу, что в мгновенья грозовых вспышек обретала поистине ужасающее сияние. – Мы с тобой давно знаем друг друга. Столько войн позади, столько опасностей… И сколько их, должно быть, ещё будет!

– Тринадцать войн, и в каждой хоть раз да были в бою.

– И выжили! Волшебство какое-то… Ты веришь в волшебство, Роджер?

– Нет, дорогой мой Норман, по-прежнему нет.

– Почему? – спросил Норман, всем напряжённым телом повернувшись к расслабленному другу. – Иногда в мире происходят такие вещи, что без волшебства их и не объяснишь. Как некоторые в одиночку переворачивают историю?

– Не припоминаю таких замечательных людей. И я не сказал, что волшебства нет, – я сказал, что не верю в него.

Норман покрылся испариной.

– Я тоже…

– А что может сделать человек в одиночку? – Роджер развёл рукой, тем самым показывая своё наслаждение беседой. Пожалуй, он единственный из окружения Нормана, кто не только терпел, но и поддерживал склонность того к фантазированию. – Физически он такой же, как и его товарищи. Любые его свершения – на самом деле, их свершения.

– Плохо, что человек только волшебством, наверное, и может пересилить общество: люди в основном являются алчными и агрессивными, а адекватные находятся в меньшинстве и не способны ничего сделать.

– И ничего не поделаешь, друг! Мы не боги, чтобы менять миропорядок, увы.

– Мне иногда кажется, что нам вообще ничего не подвластно, даже наши действия и мысли. Скажи, Роджер, зачем мы живём?

– Если бы я знал, дорогой мой Норман… – Роджер покачал головой со снисходительной улыбкой, присущей наставникам, что отвечают на меткие вопросы своих подопечных.

– Каждому дано время, и каждому же предначертано умереть, – упрямо продолжил Норман, устремляя нездорово вытаращенные глаза в небо. – Что же человек должен сделать тогда до того, как умрёт? Провести свои годы в удовольствии или, наоборот, делах, в награду за которые получит деньги и опять удовольствия? Бордель напоминает!

– Что ж, человек должен постричься в смиренные монахи, – хихикнул Роджер, потянувшись к алкоголю. И чуть не захлебнулся: Норман смерил его таким взглядом, точно был смертельно оскорблён.

– Я не шучу. И погода, кстати, не располагает.

– Ничего не могу тебе на это ответить, Норман. И как я могу, если не задумывался никогда?

– В этом и проблема! Ты не задумывался, жена моя не задумывалась… Наши с тобой дети не задумаются. Сенат не задумается! Годы идут, люди гибнут на войне, а мы воспринимаем это как должное!

– А как ещё это воспринимать? – вздохнул Роджер, обречённо поставив бокал на перила. – Если ты хочешь знать моё мнение, Норман: сейчас только безнадёжные дураки продолжат обсуждать всё происходящее в политике и всерьёз следить за действиями правительств. Умные люди знают, что от народа ничего не зависит.

– Какая разница, кто думает о политике, а кто нет?! – грозно выдал Норман, взмахнув рукой. – Не об этом говорю! Меня стало сильно раздражать, что люди гонятся за счастьем: ищут себе «половинки», рожают детей, развлекаются без конца, проблемы решают на скорую руку и стараются не обращать на них внимания!

Роджер опешил и с непониманием вытаращил глаза.

– Тебя раздражает то, что люди пытаются быть счастливыми, я правильно тебя понял? – переспросил он, понизив голос.

Норман застыл, точно прислушиваясь к собственным же словам; бледнота выдала его: он осознал, что упустил несколько важных деталей. Но в рассуждениях своих или их изложении?

– Я… я, наверное, не так выразился…

– Пожалуй, – кивнул Роджер и взял бокал. – Знаешь, Норман, не желаю больше говорить об этом. Слишком тяжёлая и занудная тема. Над этим можно философствовать сколько угодно, а придём всё равно к тому, что пытаться искать своё счастье – нормально и правильно. Как и создавать семью, делать успешную карьеру, путешествовать по всему миру… И это, кстати, ты мне должен об этом говорить!

Смешок Роджера, обыкновенно ободряющий и обнадёживающий, на этот раз опустошил Нормана, внушив ему глубокое отчаяние и одиночество – чувства, знакомые ему с детства и с юношества же им позабытые.

– Наверное, – усмехнулся он с искусной фальшью.

Будь в руке Нормана меч, он, пожалуй, немедля бы вспорол себе живот. И резкий раскат на том и кончил их беседу.

Глава 2. Зной

Май, 52 г. ПВ.

В этот ясный день из солнца свет сочился так, что небо словно выцвело – едва ли в нём можно было различить голубые оттенки. Лучи точно желали высушить всё в городе существующее: здания и деревья плыли, а очертания их поминутно то выпрямлялись в чёткие струнки, то вновь расходились волнообразными нитями. Какому-нибудь туристу могло почудиться, что прибыл он не в средние широты, а в самую настоящую пустыню, по ошибке. Но оцепеневшие ясени и липы, укутанные в сочную зелень, тотчас же доказывали ему обратное.

На вымощенной булыжником улочке, сокрытой от соседей плотно прижавшимися друг к другу низенькими зданьицами, не было никого. Там строение порушено, тут у полупустого магазина дверей нет, здесь и вовсе одни руины остались. Где-то в треснутых, а то и вовсе разбитых окнах проглядывали серьёзные и злые лица, в маленьких закоулках меж жилыми домами скапливались группки бездомных по два-три человека, все мрачные, грязные и неопрятные, кто с бутылкой, а кто и с ножом. Лишь из этих закутков временами доносились рычания да хрипы – в остальном же улица была безмолвна, словно по ней только-только пронёсся ураган.

Каждое такое утро тишину здесь нарушали ритмичные шаги. Это двое молодых студентов третьего курса Медицинской академии, единственный корпус которой – громадное здание в античном стиле, – располагался в нескольких кварталах отсюда. Парни, оба в парадном, качая в руках свои портфели, с озабоченным и невесёлым видом шли по тротуару в сторону учебного заведения, постоянно поглядывая и на местных люмпенов, и на места их встреч, и на руины.

– Третий год, а как будто в первый раз – всё как и было, – тоскливо протянул один из них – стройный парень среднего роста с шоколадными волосами. Широкий подбородок его дрогнул, выразительные глаза слегка прикрылись и тяжело запрыгали от дома к дому. – Разруха и нищие…

– Типичные жертвы войн, – равнодушно констатировал его собеседник, примерно такого же роста крепкий человек с шевелюрой цвета воронова крыла.

– Но когда-то это должно закончиться, Александр! Музеи разрушены, памятники разрушены! Глянь, сколько этих бездомных! Да когда вообще такой их процент был в истории! – воскликнул товарищ Александра, отчаянно взмахнув рукой.

– Огорчает и радует, что такое везде… Я имею в виду, совсем везде, – подтвердил Александр.

– А я про что! И ты погляди – всюду олигархи, предприниматели, куча богатого сброда, а народ-то страдает!

– Не перегибай палку, – послышался смешок. – Если бы не эти олигархи, рассказываю, бомжей было бы вдвое больше…

– Не защищай своего отца! Он тоже в этой среде, значит, тоже виноват в страданиях народа!

На это Александра ответил лишь озорной улыбкой, особенно чудно сочетающейся с его острыми чертами лица.

– Да-да, все у тебя виноваты… Между прочим, рассказываю, большинство бизнесменов помогали стране оружием, а людям – продуктами и бытовыми товарами, поэтому и стали такими. Не хочешь похвалить их за смелость, а? До всех этих войн наша страна почти, это, социалистической была!

– Только твоего отца и можно похвалить как «первооткрывателя»! Остальные до него боялись чихнуть не по закону! – пропыхтел неугомонный оратор.

– Ты, это, лучше скажи, во что там опять вляпался Вендель? Мне, как всегда, никто ничего объяснять не собирается.

– А кто-то должен?

– Никто и не должен, но я почему-то всегда всё узнаю последним!

Александр недовольно приподнял бровь и достал из кармана толстенький телефон. В нынешнее время такие вещи могли позволить себе люди либо с необычайно высоким доходом, либо обожающие трудиться до изнеможения, ибо доступные каждому модели были здоровыми и не показывали время.

– Ну, что ж… Это ещё что? – Напарник его недобро нахмурил глаза.

– Опытный образец. Отец за границей купил и дал испытать.

– А наши тебе не испытывается?

– Наши телефоны – вечно ломающееся… дерьмо!

– Но это наши телефоны, понимаешь?! Нам необходимо поддерживать отече..

– Только не начинай загонять мне, что я должен любить товары своей страны, какими бы плохими они ни были, – этот спор мы никогда не закончим! – захохотал Александр.

Над камнями парило едва терпимое зловоние. Через дорогу стояла покрытая дырами и трещинами высотка. У подножия ещё лежали здоровые валуны, что совсем недавно пускали неприятели из катапульт при осаде города; бросали тогда и новоизобретённые бомбы. Иной прохожий взглядом цеплял эту картину и поражался тому, как за последнее время развилось человеческое искусство разрушать.

Порыв горячего воздуха неохотно пробежал мимо неторопливых студентов, задорно потрясши их галстуки и заодно усыпав слоем желтоватой пыли, да таким плотным, что пришлось тем зажмуриться.

Александр протёр глаза и похолодел: через дорогу шустренько перемахнула группка люмпенов. Все одеты в тёмную рванину: кто в куртки, кто в халаты, кто в ветровки, запачканные тут и там. Все были смуглы, – кто от рождения, солнца, а кто от грязи и пыли, – и все до единого заросшие, лохматые. Один из них, старик, хромал; другой с синяком, третий без мочки уха, а четвёртый вообще со свёрнутым набок носом.

Бездомные живенько окружили студентов. Кривоносый дерзко, хриплым голосом обратился к Александру:

– Пацан! Мобильник за сколько встал?

– Можете отойти? У нас времени нет, – ответил товарищ за Александра, выступив вперёд.

– Слышь, пацан! – Люмпен положил руку на его плечо, говоря столь вкрадчиво, сколь мог позволить ему голос пьяного в осадок человека. – Не мешай, когда взрослые люди толкуют! Ну, по-братски тебе говорю, ну?

Через несколько минут все бродяги дёргались на камнях, а студенты только кулаками хрустели.

– Ну и какого чёрта ты достал этот «опытный образец», а? Да в таком-то районе? – набросился на Александра пылкий приятель, отряхивая портфель.

– Забудь, – отмахнулся Александр и ускоренно зашагал по дороге. – Я не привык к такому безобразию.

– Не привык? Ты в этой стране родился и в ней живёшь с самого рождения, а криминалы повсюду! – Товарищ поспешил за ним.

– Вот потому я и хочу свалить отсюда!

– Свалить?! Сбежать в другую страну? В университет езжай лучше на машине, а то тебе голову печёт!

– Плевать, Артур. Мне чертовски неприятно жить рядом с этой чернью! – брезгливо поморщился Александр.

– Чернью?! Они не сами такие – война их в это превратила! Это у нас с тобой родители имеют море денег, но они-то!

– Хочешь сказать, пьянство и наркомания – тоже из-за войны? Слабо верится. Я считаю, что даже бедняк может жить скромно, но с человеческим достоинством.

– Что?! – Артур вкопался в недоумении. – Да по статистике регулярно выпивают только четырнадцать процентов, а наркотой увлекаются и того меньше – около трёх!

– А кого анкетировали? Государство, рассказываю, так и создаёт иллюзию лояльности и прекрасной жизни.

– Чёрт возьми, ты безнадёжный! – стиснув зубы, простонал Артур и замолк. На лице его проступила угрюмая задумчивость, сменявшаяся порой яростным оскалом.

– Да, есть немного, – усмехнулся Александр немного погодя.

Тишина не спешила явиться: слышались впереди какие-то выкрики, стоны, ругательства и пьяные рычания. Улочка начинала плавно уходить вверх, на вершине холма виднелась огромная Медицинская академия – студенты были почти у цели. Но звуки избиения, исходившие из одного-единственного переулка в ста метрах далее, настораживали их и заставляли замедлять шаг.

Когда друзья подошли к затенённому проходу, поступь их была тихой и мелкой, словно они обворовывали чей-то дом. Александр осторожно прислонился к пыльной стене невысокого домика с мансардной крышей и слегка высунул голову из-за угла; Артур встал прямо за товарищем, ожидая вестей.

Черепичные крыши над переулком пересекались и плохо пропускали солнечный свет, потому тени властвовали здесь безраздельно, хотя видно было по-прежнему много. В середине, рядом с заколоченной дверью, несколько люмпенов избивали какого-то парня, изрыгая ручьи издевательств. Красные глаза некоторых выпучены, рты искривлены в ухмылке; кто-то временами передёргивался без причины, кто-то падал и снова вставал на кривившиеся ноги; один не то смеялся, не то кричал подобно обезьяне.

Видно было, что страдалец носит белую запылённую рубашку и рядом с ним лежит коричневый портфель – раскрытый, такой же запылённый, как и его владелец. Хорошо заметны кровавые пятна на руке и на брючине жертвы. Вот один из нищих приподнимает бедолагу за грудки и вдавливает его в стену. Нищий сжал свою трясущуюся костлявую руку в кулак и пусть неловко, но сильно прошёлся по скуле бедняги. Ещё удар, и ещё; сдавленные крики эхом отражались от полуразрушенных домов, кровь мелкими брызгами летела, оседала на земле и стенах, тоненькими струйками стекала из носа и рта беспомощного. Второй люмпен с безумным взглядом и искривлённым ртом оттолкнул первого, вцепился в плечи паренька и выбросил его к другой стене, где уже стоял жуткого вида человек с ржавым кинжалом наготове…

– Снова нищие, – тихо проговорил Александр товарищу. Тот только вопросительно вздёрнул подбородок, требуя больше информации. – Пьяные, некоторые под кайфом… как бы это… избивают кого-то. Похож на студента.

– И это наша страна! Позор! – шёпотом воскликнул Артур, гневно сжав кулак.

Люмпен с кинжалом выбросил руку вперёд, да столь отвратительным образом, что клинок его лишь царапнул бедолагу, рухнувшего на землю.

– Хороший повод для гордости, правда? – едко отреагировал черноволосый.

– Но не повод оставлять всё как есть. Дерьмо надо выбивать, слышишь?

– И чего мы ждём?

Артур поравнялся с Александром, скомандовал кивком, и студенты влетели в переулок. Нищие не успели отреагировать должным образом – отчасти благодаря опьянению и увлечённостью процессом. Четверо вмиг упали на землю, корчась от боли. Оставшиеся, хоть обратили своё рассеянное внимание на гостей, никакого отпора дать не смогли: движения их оказались заторможены, глаза – мутны, а отравленные мозги не успевали работать.

Закончив, запыхавшиеся студенты перевели дыхание и подошли к спасённому ими человеку. Это действительно был студент, как и предполагал Александр. Более того, это был студент из той же Медицинской академии, их приятель – молодой худощавый парень совсем невнушительного вида, роста чуть выше среднего, с волосами длинными, спутанными даже в чистом состоянии, чёрными подобно безлунной ночи. На прямом носу его ещё недавно сидели толстые квадратные очки в роговой оправе, ныне разбитые вдребезги; два крупных карих глаза, притенённых длинными ресницами, благодарно глядели на своих спасителей. Опухшее лицо запачкано, в нескольких местах украшено синяками; одежда вся в грязи, в крови. Пытаясь сквозь дикую боль подняться на ноги, он одновременно с этим, заикаясь, шептал спасителям:

– С-спасибо вам б-большое…

Александровы веки словно щипцами оттянули – никак не ожидал он увидеть самого, как толкуют, умного студента академии здесь, в безлюдном переулке, в таком-то неблагополучном районе. Впрочем, если строить маршрут от дома, принадлежащего хоть самую малость благополучной семье, до Медицинской академии, минуя эти самые неблагополучные районы, выйдет приличная загогулина.

– Давай помогу, – участливо предложил Александр и, не дожидаясь ответа, положил руку страдальца на плечо своё и помог тому подняться. – Каким Фрейдом тебя сюда занесло, Томас?

– Очень смешно… – чуть слышно ответил студент, прикрыл глаза и тут же обмяк.

Артур разорвал лохмотья нищих на лоскуты, смочил их питьевой водой из своего портфеля и перевязал ими раны Томаса. Бедолага оживился малость и тихим голосом ответил:

– Я х-хожу через Медный м-мост, но вчера он б-был подорван террорис-стами. А в а-академию безопасной дорогой слишком д-долго идти…

– И это чуть не стоило тебе жизни. Здесь телефонные будки поблизости есть? – обратился Артур к Александру (напарник его довольно часто гуляет в этом районе), на что тот покачал головой. – Скорой не жди… Тогда пойдём, в академии ему окажут помощь. Мы и так времени потратили!

Выдав это обеспокоенным тоном, да ещё с хмурым взглядом вдобавок, студент быстренько выбежал из переулка обратно на тротуар. Дорога до университета выглядела безопасной. Вернулся Артур, вторую руку Томаса аккуратно водрузил на свои плечи и вместе с Александром повёл раненого.

Подъём продолжился, пусть и гораздо медленнее. На этот раз никаких звуков – только лёгкие завывания горячего ветерка, отдалённый птичий хор да несколько сбитая, неровная дробь каблуков.

– Что они на тебя так запали, а, Томас? – съехидничал Александр, на что тут же отреагировал Артур:

– Ему нельзя разговаривать!

– Я физически с-слаб, – ответил Томас, в глазах которого окромя боли отразилась некая печаль. Знал он, что от молчания только хуже почувствует себя. – Они п-пьяны были, а пьяным доставляет уд-довольствие издевательство над с-слабыми…

– Что же ты тогда «физически слаб», а? – воскликнул с дружелюбной улыбкой Александр. – Рассказываю, взял спортом позанимался!

– Да, это проще, чем всезнайкой стать… – согласился Артур.

– С-слова дают больше, чем сила. А чтобы г-говорить правильно, нужны знания, – ответил Томас, легко уловив намёк и бросив попутно укоризненный взгляд.

– Некоторые понимают только язык силы.

– По-моему, все сейчас на нём талдычат, от нищих до политиков! – вставил слово Александр. Троица почти поднялась на возвышенность.

– В других странах так же, поверь!

– Не верю – ты же там не был! – едва не рассмеялся вечный соперник Артура.

– А тебя, кажись, и тут нет – привидение здесь, которое не знает, где летает! Наш народ дружелюбием славен на весь мир!

– Хлеб-соль да пистоль – гость сыт и до конца времён почивает!

– Прекратите вы эту п-перепалку, – умоляюще застонал Томас. – Никак не зависит число ж-жестоких людей от страны! Это всеобщая проб-блема…

– А всё от этих чёртовых войн, – неожиданно мрачно выдал Александр.

– Войны тоже откуда-то начинаются, – многозначительно поднял палец Артур. – А начинаются они, как известно, с того, что кто-то начинает ставить себя выше других. Кто там пятнадцать лет назад говорил, что наша нация – потомки рабов?

– Ты тогда ещё не знал, в чём отличие страны от государства, а новостями того времени интересуешься!..

– На мой вопрос это ответа не даёт.

Томас проглотил вертящиеся на языке слова – тактично, с одной стороны, и при этом вынужденно, из-за недостатка сил, – с другой. Он знал, что Александр с Артуром довольно упрямы, и спорить с ними – задача не из лёгких, а потому аргументы должны быть безупречны. Таковых у него не было.

«Война тоже начинается с малого, с отношений между группами людей либо между отдельно взятыми людьми. Оттуда всё идёт, как мне кажется…»

– В любом случае, наша страна заражена идиотами, а идиотов надо образумливать!

– Логично, – машинально ответил Александр, не сводя глаз с дороги.

Томас молча кивнул. Он чувствовал всепоглощающую слабость. Казалось: одно лишнее движение – и перед глазами тьма.

К этому времени троица вышла на здоровенную площадь. В самом её центре стоял мраморный памятник некоему мужчине в шинели, вокруг же обширный сквер, окаймлённый дорогой. По другую сторону дороги, с внешней стороны, стояли: Медицинская академия, храм; целый рядок магазинов, крупных и мелких; полицейский участок, ещё один храм, мэрия, ещё магазины и, наконец, школа. Вместе все эти сооружения с жилыми высотками могли бы составить действительно красивый городской пейзаж, да только в памятнике пробито несколько дыр, газон вытоптан, цветы помяты и сорваны, один из храмов лишён крыши, другой окружён вечно пустующими строительными лесами, на участке сбита вывеска, мэрия стоит без стёкол, а в некоторых магазинах заколочены окна.

Медицинская академия непонятным образом сумела избежать участи своих соседей и осталась совершенно цела (только её корпуса в других районах города уничтожены). Учреждение это представляло собой здоровое прямоугольное здание с двускатной гигантской крышей и мраморным фасадом. Парадный вход – пара здоровых деревянных дверей, – стоял на высоте и отделялся от дороги двадцатипятиступенчатой широченной лестницей, что начиналась внизу выложенной метровыми блоками площадкой, а вверху заканчивалась террасой, на которой параллельно дверям в один ряд выстроились исполинские белые колонны. Немногочисленные окна с тёмными деревянными рамами закрыты от мира внешнего прочными чугунными решётками. Трудно выдать с ходу, сколько этажей в этом сооружении, но с первого взгляда совершенно понятно, что здание ничуть не уступает в размерах пятиэтажным домикам, так распространённым в трущобах, а некоторые из них даже обгоняет; но до настоящих высоток и тем более небоскрёбов, коих расплодилось великое множество, этому храму науки было далеко.

Итак, двое студентов да измученный Томас оказались на этой площади и поспешили к академии. У длинноволосого бедолаги уже одышка и раны снова открылись. За троицей тянулся тенью лёгкий кровавый след, а Томас, казалось, сознание терял.

На площадке перед лестницей на мраморных скамьях расположились группки студентов в одежде на манер «белый верх, чёрный низ». Ровным счётом никто из них, кроме одного добродушного паренька-торопыги, не обратил на троицу никакого внимания.

– Господи, что случилось?! – воскликнул этот паренёк, кинувшись на помощь.

– На него в переулке напали, – хмуро ответил Артур.

Вот и прочие студенты отреагировали на происшествие и обступили пострадавшего, пытаясь помочь кто чем.

– Мы его донесём, – твёрдо выдал Александр, обратившись к тому добродушному пареньку. – Иди предупреди преподавателя, что мы задержимся.

Добрый помощник кивнул и со всех ног побежал в здание академии, расталкивая торопившихся на занятия студентов, что образовали в дверях плотную толпу. Троица же медленно поплелась за ними.

– Отчислить не должны… – тоскливо протянул Артур.

От того количества войн и болезней, что словно гром средь ясного неба свалились на человечество с наступлением нового века, смерть по земле прокатилась на колеснице. Теплились ещё угольки милосердия, и хотелось иному человеку помочь какому-нибудь страдальцу, да и на полях сражений нужны были врачи. Однако учреждений, готовящих этих врачей, было немного, и число их увеличиваться с годами не торопилось. Отсюда невообразимое количество абитуриентов в Медицинской академии. В этих условиях, с учётом желания ректората академии посадить хотя бы на день каждого из будущих студентов за парту, дабы среди них выявить наиболее способных, легко объяснить, почему того или иного студента за самую банальную оплошность могли исключить. Для Александра и Артура всё обошлось: их не исключили, но с первой пары прогнали, пригласив вместо них в качестве гостей двух подростков. Томаса госпитализировали.

Александр и Артур сидели на ступеньках парадной лестницы, терпя невыносимую духоту, обливаясь потом и временами водой из бутылок. Мрачен был Артур.

– Кто бы это чёртово солнце сбил оттуда, – прогудел он, скривив рожу. С самого утра казалось ему, что день не задастся и совсем скоро некие перемены постигнут его. Видимо, одна такая перемена в виде отчисления только что пронеслась мимо.

– Никто и не собьёт, – усмехнулся Александр. – Законы физики, рассказываю, не изменить.

– Вот тебе-то, пессимист чёртов, и не изменить! Только и можете терпеть да терпеть, а вот взять да изменить – а зачем нам? – зло пробасил Артур, в гневе метнув вниз по лестнице портфель.

– Что за бешеный комар тебя сегодня укусил?..

– Ты ещё спрашиваешь! Нашего друга чуть не грохнули те подонки, нас чуть не отчислили, а он ещё удивляется, почему у меня такое плохое настроение! Хотя, что это я – нашего Александра всегда папа деньгами снабдит! – съязвил озлобленный студент.

Товарищ поглядел на него с лёгким удивлением и безо всякой обиды ответил:

– Не от нас с тобой зависело, какими будут наши родители. И это тоже не изменить.

– А ты вообще что-то изменять собираешься?! А, к чёрту! Ты родился в богатой семье, твой отец – легендарный предприниматель, а мой – мальчик на побегушках у него. Ясное это дело, что тебе ничего менять не хочется, потому что тебе ничего не интересно!..

– Заканчивай, а? – перебил Александр. – Твой отец тоже не беден, и он заботится о тебе, насколько я знаю.

– Да, заботится – я живу в клопушнике! А его могут пристрелить в любой момент! Сегодня он жив, завтра – нет, и я без денег! А потому я должен получить высшее образование, но я лезу на рожон ради какого-то…

Тут Артур понял, что наговорил слишком много, и наговорил неосознанно, а потому от бессильной злобы порычал, помахал руками и обмяк.

Пожал плечами Александр и перевёл равнодушный взгляд на площадь, где маршировала рота военных. Зелёные человечки стройными рядами, совершая схожие движения, шагали в темпе по круговой дороге; на самой площади, возле памятника, несколько таких же человечков стояли смирно, словно статуи, с мечами за поясом; в углах площади расположились отряды солдат с пистолетами, строго-настрого охраняемых десятками мечников. Около пятидесяти бойцов окопались возле заставленного лесами храма и выставили между грудами мешков бойцов-щитоносцев – таких же зелёных человечков, только с двухметровыми щитами в руках. На другом конце площади взвод оттаскивал покрытые синяками тела мятежников.

– Что они тут делают? – после длительной паузы проговорил Александр, обращаясь скорее к самому себе.

– Храм охраняют, – бросил Артур, размяв шею.

– Что опять произошло в городе?

– Ах, простите, вы ж новостей не читаете. Теракт у нас, господин, в городе произошёл!

– Давно?

– Тысячу лет назад. Вчера вечером, конечно, во время богослужения. Да, жертвы есть: пятьдесят человек мертвы. Нет, это не политический теракт. Да, религиозный – ты абсолютно прав, мой дорогой друг! – зло затараторил Артур.

– И ты говоришь так спокойно, – сумел-таки вставить слово Александр.

– Потому что у меня сил уже нет ругаться! – закричал студент. – Что ни день то либо в городе криминалы кого-то зарежут, либо храм подорвут, либо политика убьют, либо кто-то войну опять чуть не развяжет! Мне это надоело, Александр! Почему всем, к чертям собачьим, нормально-то не живётся?! Что они все от этой страны не отстанут?! Почему наши граждане убивают наших?! Ведь это всё наши конфессии, ведь и нищие эти – тоже граждане нашей страны! Ответь мне, Александр!

– Что я тебе…

– Да ничего ты не можешь мне ответить, потому что не интересна тебе судьба родины ни черта! – перешёл на злобное шипение Артур, втянул воздуха с шумом паровоза и опустился на ступеньку. Лицо его – спелый помидор.

Он понимал, что с Александром они об этом говорили много раз. Но гнев всегда овладевает им, когда в голове неожиданно принимаются мелькать образы изуродованных взрывами, пулями и мечами тел, образы огня, горящих памятников и библиотек, образы битв и солдат. Любил Артур свою страну и желал ей блага, но любил он так же сильно и мир, и мира желал каждому человеку.

– Думаешь, такая охрана спасёт храм?

– Спасёт, куда денется.

– По мне, такая охрана огород бабушки от майских жуков спасёт, а не храм от зомбированных террористов.

– Ты специально меня провоцируешь? – ледяным голосом протянул Артур.

Александр остолбенел. Давно голосом товарища его не овладевала такая ненависть!

– Нет, – так же медленно ответил студент, с осторожностью глядя на бледного друга. – Я высказываю своё мнение. Ты знаешь, я человек вольномыслящий…

– Ты идиот, бессовестный идиот! – сначала шёпотом, а затем и бешеным криком выдал Артур всё то, что было у него на душе; спустился, взял портфель и уверенным шагом направился куда-то.

Александр побледнел пуще смерти, и в жар его бросать стало неистово. Ледяная капелька стекла по виску.

– Куда ты? – кликнул он друга слегка дрогнувшим голосом.

– Прогуляться, – был ответ. Ни следа негодования. – Встретимся на следующей паре.

И скрылся Артур за углом здания.

Медленно и шумно Александр выпустил из груди, казалось, наэлектризовавшийся от напряжения воздух. Тон Артура, с которым тот выдал последние слова, говорил: страшного ничего не произошло. Всё как прежде.

Когда друг его испарился, он сам поднялся на ноги, вытер мокрый лоб, глотнул тёплой, прелой воды и спустился. Перейдя через безлюдную дорогу, направил он стопы к одному из солдат, что рядком, с пробелами, стояли на ещё не вытоптанной полосе газона.

– Здравия желаю, товарищи! – с презрительной улыбкой поздоровался Александр, приподняв приветственно руку.

Немедленно услышал он строгий, с пьяненьким акцентом бас:

– Гражданский, вам запрещено здесь находиться. Просим покинуть эту территорию!

– Что, уже? Да я с такого расстояния бомбочку могу забросить в ваш патрулирующий полк, рассказываю! Что же это вы за охрана такая?..

– Гражданин, уйдите отсюда, по-хорошему просим! – резко перебил его военный, как бы невзначай коснувшись меча в ножнах.

– Ваши охранные линии должны стоять на двадцать метров дальше от ваших же солдат. Учить вас всему приходится! И это, чего встали на газоне? Один ещё зелёный! Не убили враги, так пусть убьют свои? Нет-нет-нет, други, не должно быть так!..

Один солдат вышел из линии и грудью стал теснить Александра; бросились помогать ему товарищи со словами:

– Тебе сказали отойти, ублюдок! Тебя зарубить прямо здесь?! Врагом объявить недолгое дело! Твою никчёмную жизнь никто не вернёт!

Тогда Александр, тихонько посмеиваясь, сам стал отходить, пока солдаты не прекратили напора. Усмехнулся про себя, шагнул вслепую назад и чуть не сбил какого-то человека. Обеспокоенный студент обернулся, уже роняя вежливые извинения.

Человеком этим был старик, причём необычный: носил он какую-то бело-оранжевую робу, сам был с одним клоком седых волос на макушке, с иссохшими губами; на морщинистом лице его вытянулась странная тоненькая улыбка. Был он горбат и оттого, возможно, низок; хотя ходил старик мелкими шажками, с тростью, во всей походке его при этом ощущалась какая-то искусственность. Когда Александр попросил прощения у него за оказию, тот ответил необычайно бархатным низким голосом:

– Ничего страшного. Всякое бывает.

Тёмные глаза старика при этом как-то оценивающе пробежали по Александру и разочарованно опустились. Не найдя чего-то желанного, старик отвернулся и продолжил свой путь.

«Странный», – заметил студент, таким же манером пробежался глазами по старику и выбросил инцидент из головы.

До конца первой пары в академии оставалось менее часа, а дел можно было переворошить гору. Да только горы подходящей не было у Александра. Чтобы не слоняться без дела и без мыслей (а свободные рассуждения – не слишком частое явление у этого студента), он решил наведаться к своей знакомой – продавщице в печатном киоске неподалёку, за Медицинской академией.

Минуты шли, солнце пробудившейся мумией неумолимо восходило на небосклон, сотрясая воздух и заставляя цепенеть не только растения, но и людей, которым казалось: стоит пошевелиться, как превратятся они в пот и растекутся по асфальту. От зноя и воздух становился тягуч, и дыхание спирало, так что Александр решил прямо на ходу вылить остатки сгнившей, как он ощущал, воды себе на голову. Совсем скоро дошёл он до заветного ларька.

Ларёк этот – красный цилиндр с козырьками над и под окошком, из которого временами высовывалось чьё-то лицо, – стоял под сенью пышных, богато одетых лип, сокрытый от убийственных лучей светила. Рядом с этим цилиндром змейкой проползала неширокая брусчатая тропа, заросшая буйной травой. Напротив ларька стояло несколько широких лавочек. На одной из них сладко посапывал разящий вонью бродяга, на другой громогласно спорили несколько горожан. Между лавочками стояло по урне, и все забиты мусором. Будь на улице поздний вечер, дорожка этой аллейки погрузилась бы во мрак, ибо фонари все были побиты и некоторые даже повалены на траву.

Не обратив никакого внимания на происходящее вокруг и только безуспешно поискав глазами Артура, Александр подошёл к ларьку. За окошком, опершись массивными локтями на пластиковый козырёк, стояла крупная дама лет тридцати в чёрном лёгоньком платьице, с широченной улыбкой на отъеденном лице да парой крупных резвеньких глаз. Едва виднелась за продавщицей витрина с напитками и множеством книг и журналов.

– Доброе утро, тёть Сара! – с ходу выдал Александр и напялил улыбку на лицо.

– Доброе, доброе, Александр! Что не на учёбе? – добродушно протянула продавщица рявкающим голосом.

– Выгнали с пары – помогали человеку.

– Ой ты! Не отчислили хоть?

– Нет.

– Сильно ругали?

– Совсем нет. Как торговля?

– Да какая – утро ещё только, народ по делам да на работе! К вечеру обычно доходит до кондиций, а раз у меня и алкоголь есть, то у-ух!

– Рад за тебя, – усмехнулся Александр, поглядев ей прямо в глаза. То были глаза настоящей непоседы. – Ничего необычного не происходило в последнее время?

– Необычного? – Хоть и призадумалась тётя Сара, да нисколько не удивилась вопросу вечно любопытного студента, каким она всегда его и видела. – Ну, убийства и теракты тебе, думаю, надоели… Ничего, наверно! Выдавай, что случилось?

– Да ничего такого, – ответное покачивание плечами. – Просто по пути мне сейчас, как бы это… субъект один интересный попался; думал, может ты что знаешь про него…

– Кто субъект?

– Это, старик в бело-апельсиновой хламиде, или что это на нём… Ходит странно, улыбается, вечно что-то ищет, и голос у него не по возрасту.

– Не знай, всякие тут ходят. Тягости войн многих состарили раньше времени… —тётя Сара зевнула и присела на табуретку.

Александр заметил на её мощных руках крупные ссадины и даже постыдился, что столь важная деталь только сейчас бросилась ему в глаза.

– Что с тобой произошло? – спросил студент, кивком указав на отметины. Та мельком оглядела себя и небрежно ответила, махнув пухлой рукой:

– Да парни тут потасовку устроили, разнимала их… Ничего особенного! Представь, их поли… политич… по-ли-ти-ческие сборища – вот! – уже и сюда доходят! Что скоро будет, мама!.. – Тётя Сара положила на руку голову и покачала ей, выпучив глаза. Но быстро приняла нормальный задорный вид. – С Артуром поссорился, что ль?

– Ну, вроде того. Он опять взбесился от моих слов, – ответил Александр, смущённо отведя глаза. Вина легонько покалывала его. – Как ты узнала?

– Так он сейчас зашёл и купил новый номер «Генеральских новостей», вот прям минут десять назад! – протараторила продавщица, по-ораторски взмахнув рукой. – Он как прочитал заголовки, так знаешь как рассердился! Я уж опасалась, что ларёк мой снесёт сразу! Обошлось, только убежал без прощания…

– Это он может, сама знаешь! – рассмеялся студент и протянул руку в окошко. – Дай я почитаю, что его там взбесило.

– А ведь ничего такого, обычные новости! – с жаром воскликнула тётя Сара, протягивая Александру свежий номер «Генеральских». – Ума не приложу, чего он так…

Александр развернул газетку и принялся читать по диагонали. «Граждане! Мы на пороге новой войны!» «Секрет вражеской политики! Раскрыта агрессия против нашей страны!» «Столица в огне: на окраине религиозное противостояние. Новые теракты». «Закрылись ещё сто тридцать три вуза страны». Студента чуть не выворотило наизнанку от подобного, так что он перевернул газету и принялся читать с конца, надеясь этим заглушить тошноту. Не тут-то было: «Здоровый образ жизни – залог победы нашей страны в будущей войне», «Шокирующее открытие! Экстремисты и оппозиционеры – посланники дьявола», «Оливки – лучший детектор шпиона».

– А он случаем, это, не прогудел вслух, чем так недоволен? – поинтересовался Александр, наморщившись так, словно сидел по уши в нечистотах.

– Всё кого-то проклинал, по кому-то горевал! Переживает он, похоже, за страну, Александр!

– Я в курсе.

Как-то сразу помрачнел студент и уткнулся носом в газету. Терзала его одна мысль, да только расхотелось высказывать её вслух: он, обыкновенно осторожный человек, усомнился внезапно в уме и опытности тёти Сары; стало казаться ему, что эта мысль будет неправильно воспринята, а о нём знакомая составит нехорошее мнение.

– Интересненько…

– Что нашёл?

– «В ГОБе меняется руководство. Страну ожидает спасение от беспорядков», —процитировал Александр.

ГОБом называют, по первым буквам, Государственный Орган Безопасности, что под юрисдикцией министерства внутренних дел. ГОБ был создан для охраны правопорядка в стране в то самое время, когда ожесточение человечества только набирало обороты и войны все только разгорались. Но столь непродуктивной была его деятельность с самого рождения, что люди давно потеряли веру в порядок. Для них ГОБ – сама насмешка над правосудием и символ безалаберности.

– Теперь там глава Амадео Синнадо́ра, который, по его собственным заявлениям, собирается поднять ГОБ и всю страну с колен. Удачи ему!

– А кто он такой? – поинтересовалась продавщица. – Там о нём что-нибудь пишут?

– Никому не известный офицер. Вообще ни слова. Выглядит, рассказываю, таким брутальным, уверенным мужиком. Но кому внешность помогала управлять? Тем более такой опухолью, как ГОБ.

– Александр, не относись так к людям! Он же себя ещё не показал, а ты уже готов его грязью поливать…

– Чем успешно и занимаюсь, – прервал её Александр, положив газету на козырёк.

– Так нельзя! Совсем уже разучился верить в людей!

– Если этот Синна-кто-то-там вернёт тот мир, который был пятьдесят два года назад, то я подумаю над отношением к нему. Рассказываю, чем в такое время о порядке в стране думать, лучше прекратить все разногласия между странами!

– Не, ты прав, конечно, – об этом ещё и Рений писал…

– Кто-кто писал?

– Рений! Ревенус Рений. Умный мужик был!

– Он умер?

– Да, пару лет назад. Болел чем-то. Да ты вот почитай его мемуары! На-на-на, читай-читай! – Продавщица всунула Александру книжку в тёмно-фиолетовом переплёте; на обложке изображено чёрным цветом раскидистое дерево.

– Я, это, потом прочитаю, если будет нужно. Расскажи, о чём там этот Рений пишет.

– Но… – хотела возразить тётя Сара, да только студент уже запихивал книжку себе в портфель. – Ладно… Нет, я не смогу! Нет-нет, не проси, у меня плохо выйдет.

– Чёрт с тобой, – махнул рукой Александр, задумчиво оглядевшись по сторонам. Отдёрнул рукав рубашки, взглянул на часы и решил было уже прощаться. И ощутил вдруг, как сильно ему последние минут семь драло горло от сухости. – Мне идти пора. Сколько у тебя водичка стоит?

– Шестьдесят три. Подорожала на полцены.

– Отчего? – подивился студент, выкладывая монеты.

– Жара. Всем пить хочется, – пожала плечами тётя Сара.

Александр схватил бутылку и направился в сторону академии, на ходу крикнув:

– До встречи, тёть Сара!

Что-то прокричала она вслед, да он не услышал – голова занята уже посторонними мыслями. Шёл Александр по сухой, трескающейся, казалось, брусчатке; шёл быстро, глядя то вперёд, то под ноги, но не видя ровным счётом ничего.

У студента вдруг возникли тошнота и тупое чувство однообразия. Объяснялось это тем, что все описанные события почти в точности повторялись с Александром каждый день. Да вот: в академию он явился ко второй паре и спокойно доучился без всяких происшествий, а на следующий день повторился этот цикл: драка с бездомными, учёба, разговор с продавщицей, мелочные перепалки с Артуром. И такая размеренная, пропитанная жестокостью жизнь текла ещё почти месяц, пока всё не изменила череда действительно уже необычных, но, в целом, закономерных событий.

Глава 3. Закат

День за днём на протяжении многих недель все события повторялись с невероятной точностью, так что иногда трудно было понять, в какой день недели или какого числа произошёл разговор, в котором собеседник Александра выдал нечто несвойственное ему. Но, конечно, всё должно когда-либо закончиться: однажды в Медицинскую академию нежданно-негаданно, как с луны свалившееся, явилось настоящее бедствие.

Имя этому бедствию Вендель, и это вовсе не пожар и не торнадо – это студент Военной академии, ровесник Александра. В мае Вендель принимается как можно чаще посещать Медицинскую академию, где учится немало его знакомых. И пребывает он там обычно до тех пор, пока охрана не выгонит. Не то чтобы он был дьяволом во плоти – дело всё в его скверном характере. По натуре он большой шут, но с этим шутовством сопряжена и зрелая жестокость: он, например, может с лёгкостью отпустить острое словцо про чьих-нибудь покойных родственников, и сделает он это тем вероятнее, чем болезненнее отреагирует жертва.

По прибытии в Медицинскую академию Венделю первым делом пришло в голову опозорить Томаса, и сделал он это классическим способом: вступил с ним в дружеский диалог и, когда тот на секунду отвернулся, аккуратно подложил ему в карман пакетик с белым порошком. Позднее после чьего-то толчка Томас упал, и пакетик вылетел на всеобщее обозрение. Начался большой шум. Сыпались обвинения, слышно было и немало доводов в защиту студента; однако Томас, как и следовало ожидать, оказался очень скоро за ректорским столом с ручкой и обходным листом в руках. Спасло его только вмешательство одного преподавателя да подруги Хелены, яро доказывавших невиновность студента. Кто-то додумался провести анализ содержимого пакетика. Установили, что в нём сахар, и Томас благополучно вернулся в группу.

В целом же, окромя этого, в первый день террора Венделя ничего страшного и не случилось: несколько студентов с ним повздорили, ещё несколько подрались, кто-то обменялся с ним наилучшими пожеланиями родне – всё это, в любом случае, цветочки.

Александр, давний приятель Венделя, договорился о вечерней прогулке с ним в верхней части города, самой цивилизованной и безопасной. Заодно решил пригласить Артура. Дел ни у кого не было, и часик на улице себе могли позволить все.

Неспешно спускающееся мягкими шажками солнце щедро золотило и мрамор, и зелень, и ткани. Не только люди, но и пышные облака нашли время для прогулки – они неспешно и скромно плыли по бездонному бирюзовому небу, всё извиваясь, изображая то чьи-то кислые физиономии, то мириады пламенных языков, и никогда не унывающий ветер был им спутником. Потянуло вечерней свежестью; дышать стало легче не только людям, но и липам, чья листва радостно зашуршала, закружилась в танце.

Возле широкой и бурной реки воздвигнута целая набережная, выложенная брусчаткой разной формы и разных цветов. Вдоль по набережной, где-то посередине, по особенно тёмной дорожке неторопливо шагали и пары, и группки самых разных людей. Редко у кого можно было заметить улыбку – лица, точно вуалью, покрыты задумчивостью; если кто и приподнимал уголки губ, то лишь облегчённо, всеми силами пытаясь собрать оставшиеся горсточки удовольствия. Никто не мог вот так взять и задержать взгляд на нежно извивающейся водной глади реки – ведь завтра работа, да и вопрос по кредиту не решён, а ещё ведь и война вот-вот начнётся!

По краям дорожки располагались деревянные скамеечки, рядом – покрытые узорами урны, а за ними – невысокие пышные деревья, очень кстати рассыпавшие тень на дорогу, делая жизнь всех этих скучных, замученных людей немного легче и приятней.

В конце набережной, там, где брусчатая дорожка сменялась асфальтом, показались три фигуры. Двое из них – Александр и Артур, а третий – тот самый Вендель: среднего роста блондин с коротким хвостиком, неширокий в плечах, стройный, с крупными зелёными глазами и вечной широкой улыбкой. Девушки обыкновенно описывают его как красавца, хотя знакомство с ним подобно встрече с огнём: либо его опасаются, либо пробуют поиграть и тут же отшатываются, обжёгшись.

Компашка неторопливо и развязно шагала по набережной, непринуждённо и весело болтая. Вдали чернели клубы дыма, виднелся временами огонь; раз в минуты громыхал снаряд. Никто кроме Артура не обращал ровным счётом никакого внимания на это – после долгой разлуки друзьям всегда охота наболтаться вдоволь.

– Так в этом было дело! – воскликнул Александр, и в карих глазах его скакнула искорка задора. – Мне столько наговорили, я думал что серьёзное!

– Ты знаешь её, – хихикнул Вендель. – Она если заведётся, то хоть закапывай!

Улыбка ревниво покинула лицо Артура – да, вот он, юморок Венделя! Знал Артур, на что идёт, да не мог отказать Александру – боялся его обиды. Хотя, стоит признать, тот и не обиделся бы вовсе.

– Ну да. Это, как у вас в академии?

– А? Что у нас в академии? – не понял Вендель.

– Слышал, у вас серьёзный недобор.

– А, да, есть такое, – признался весельчак, сцепив расслабленно руки за головой. – На втором курсе тридцать два человека, а на первом всего четырнадцать. И это их ещё на группы делят! Представь, как им клёво учиться?

– Не очень, по мне, клёво, – откликнулся Артур, бессознательно поматывая головой. – Чувствуется одиночество, да и постоянно кажется, что родину твою побросали все, кто мог.

– Родина-смородина, – парировал Александр. – Учатся там не за этим. Рассказываю, в кого пальцем не ткни, тебе ответят, что это престижно и больше шансов на работу устроиться.

– За гроши, – брякнул вдогонку блондин.

– Глупости! Не поверю, чтобы в «военке» учились эгоисты! – заявил Артур.

– Здрасьте, это я! – Вендель затормозил и сердечно поклонился Артуру.

В тот же момент, как они встали, несколько смеющихся ребятишек лет четырнадцати-пятнадцати, грязных и неопрятных, играя в догонялки, сделали круг подле студентов и чуть было не унеслись куда-то во дворы, как весельчак проворно схватил одного из них, самого высокого паренька.

– Стоять, черти!

– Отпусти! – заверезжал было ребёнок, да умолк сразу, ибо никто из прохожих на его крик не обратил внимания. Друзья его остановились поодаль и стали наблюдать испуганными глазами.

– Эй, полегче, я ещё не сжигаю тебя! – рассмеялся Вендель и отпустил.

Пареньку никто не мог позавидовать: тело тоньше спички, через дыры в лохмотьях торчат ребра. Бродяга подправил рваную одёжу, обернулся, спрятав как-то скромно руки за спиной, и проговорил:

– Не делай так больше, я ведь и умереть со страху могу!..

– А ты не воруй мои деньги, мелочь! – воскликнул блондин, молнией завёл руку за спину ребёнка и выудил кошелёк. – Я твои манёвры знаю!

– Всё-то он знает, – прошипел ребёнок. – Как ты так чувствуешь?

– Секрет! Сдулись отсюда, чтоб я вас больше не видел! Кыш, кыш!

Паренёк махнул на прощание рукой, догнал своих – ещё более страшных существ, – и группка проворно скрылась в переулке.

Александр только глаза таращил от этой сцены. Никто из человеческой реки и внимания не обратил на нищих детей – не до этого всем.

– Это кто вообще сейчас были? – услышал Вендель закономерный вопрос и ответил:

– «Золотце»! Уличная банда воришек, мои кенты. Сироты!

– Сегодня воришки, завтра грабители, послезавтра убийцы. Тебе надо их в участок отвести, – проворчал Артур.

– Зато могут гордиться, что в «военку» не попали. Лучше убийцей в тюрьме сидеть.

– А какого чёрта тогда ты сам там, а?!

– Спроси мою мать, как до ада доберёшься и встретишь её там. Пригрелась одна, наверно. Представляю, какие вещи там с ней творят, м-м!

– Какая же ты мразь, Вендель! – излился пропитанный ненавистью шёпот.

– У тебя проблемы с этим, похоже?! – вспылил тот и даже сделал угрожающий шаг навстречу. – Не нравится – река там!

«Да, рассказываю, сегодня кто-то в реке утонет», – ни к селу ни к городу пронеслось в голове Александра. От того он страшно побледнел, и кристальная капелька выступила на лбу.

– Угомонитесь вы оба! – прорычал он диким зверем, твёрдо встав между Венделем и Артуром. Несколько человек обратили туманные взоры на крикуна и пожали плечами. – Я вас не для ссор собрал!

– А по мне – наоборот, – процедил последний, не сводя пылающих тёмных глаз с весельчака.

– По мне, ты должен перестать везде видеть угрозу! И ты заткнись, Вендель! Тоже хорош своим юморком провоцировать всех! Я позвал вас отдохнуть и подышать пока ещё свежим воздухом! Мы все, рассказываю, устали от учёбы и дурацких новостей. Почему бы вам просто не прогуляться, не споря и не ссорясь, а?

– Огурчиком, Александр! Зовёшь тех, кто на дух не переносит друг друга! – сделал выпад блондин.

– Я собрал вас как лучших друзей! Я предупреждал, что вы встретите друг друга, но никто так и не отказался! Да и всё до какого-то момента шло хорошо! Теперь: отношения выяснили – вдох-выдох и за мной!

Не дожидаясь ответа, Александр демонстративно убрал руки в карманы и неторопливо отправился далее по людскому течению. Раздражённый Артур цокнул, Вендель пожал плечами, оба с прохладцей переглянулись и догнали друга.

Столь зыбкие отношения Артура и Венделя имеют под собой вполне твёрдую почву – характеры и судьбы. Оба студента – сироты с раннего детства. Отец и мать Венделя, оба закоренелые преступники, совершили теракт, за который были приговорены к смертной казни. В этом теракте погибла мать Артура. И пусть студенты непричастны к трагедии, барьер между ними с тех пор вечный и нерушимый, ими же поддерживаемый.

Солнце понемногу склонялось к лесистой кромке, и всё пролитое золото тускнело, превращаясь в медь. Людские ручейки где-то поутихли, а где-то и вовсе исчезли – наступило время тех, кому ценны уединение и чистый вечерний воздух с прохладой.

На другом конце набережной показались Томас с некоей девушкой.

Девушка эта производила двоякое впечатление: кто-то называл её красавицей, кто-то не мог найти ни единого отличия её от прочих женщин. Это среднего роста студентка, тонкая в плечах, некрупная в груди, стройная в талии; русые длинные волосы собраны в хвост, в голубых добрых глазах затаён хитрый кошачий огонёк, а в маленьком носике же – самое обыкновенное самолюбие. Одета была по-простому, в лёгкий спортивный костюм скромных цветов, без прикрас, с собой несла лёгенькую сумочку. Ноги её ступали вроде бы тяжело, а на деле бесшумно. Когда она гуляла с Томасом, руку свою она всегда переплетала с его маленькой костлявой рукой, всегда старалась идти в такт ему и всегда искала темы для разговора, если ему не удавалось найти. Звали её Хелена Вайтмун.

Эта пара небыстрым шагом шла навстречу трём студентам, совсем не замечая их, о чём-то разговаривая и временами заливаясь смехом. Хотя заметно было, что Томас сильно обеспокоен и смеётся через силу.

Шаг за шагом с каждой стороны.

Александр почти сразу приметил друзей из Медицинской академии, а они его заметили только в тридцати метрах. Обе группы поравнялись и встали.

Всех как-то передёрнуло от напряжения. Взоры студентов обратились на Томаса и Венделя: они стояли ровно друг напротив друга, и Томас с нескрываемой злостью жёг взглядом весельчака, ещё шире заулыбавшегося.

– Хай, Томас! – с явной фальшью поздоровался Вендель, приветственно вытянув вперёд руку, как бы требуя, чтобы её непременно пожали. – Как настроение, как голова?

– Ч-что с ней может быть н-не так?

– Ну, знаешь, если бы я внюхивал героинчик перед каждой парой, с головой бы у меня точно было бы худо-о! – чуть не захохотал Вендель, за что получил неодобрительные взгляды Александра и Артура. Хелена же резко заслонила собою Томаса и выдала:

– Молчал бы, убожество!

– Ай! Это было жёстко, девчуль, не надо такими словами разбрасываться!

– Заслужил… – тихо буркнул Артур. Александр кивнул в знак согласия.

– Адрес-суй себе, – сдержанно ответил Томас.

На лице его возникла испарина, и спина похолодела: он испытывал натуральный, свойственный ему страх конфликта. Ведь Томас очень миролюбив по своей натуре; любая перепалка заставляет его тщательно выбирать слова, дабы избежать боя. Вообще же, Томас таков, что не станет ввязываться в авантюру, если не будет уверен в своей победе, причём победе с минимальными потерями.

– Да ладно, Томас, – юмора не понимаешь, что ли? Эта куриная слепота – ясно, но ты-то… – ухмыляясь, протянул Вендель. И каждое слово пропитано ядом. Реакция на его необыкновенный юморок забавляла и заставляла острить ещё и ещё.

– Хватило твоего д-дерьма однажды!

Тут Александр с тоской поглядел себе под ноги. То был последний раз, когда он, будучи другом и Венделя, и Томаса, пригласил к себе на праздник, день рождения, обоих. Томас воздерживался от алкоголя, тогда как весельчак принимал на всю катушку. Нетрудно догадаться, чем может закончиться такой праздник, когда развязно острящий человек напивается до отказа, а ему под руку попадается трезвый парень не внушающего уважение вида. Именно так – колкости сыпались ливнем окровавленных ржавых гвоздей. И сыпались они в адрес отца Томаса, покойника.

Студент с матерью, бывшей там же, защищали родственника, как позволяли им их интеллигентные языки – неудачно, словом. Известно, что если в драку вмешаться, то тебе отвесят первому; так вышло и тогда: пытаясь отстоять честь покойника, Томас вместе с матерью сами стали жертвами бесчисленных оскорблений. Дошло до того, что Вендель приписал её к числу наложниц всех отличившихся политиков и, в довершение хаоса, ударил в полную силу. Так поразило это всё тогда Александра, что он протрезвел вмиг и пришёл на помощь.

– А, два года назад? Очуменный был вечер! Александр, спасибо гигантское! – торопливо добавил Вендель, дворецким поклонившись Александру. – Программа – шик! Моя любимая часть была, когда мы лазали по канатам, играли в волейбол и когда я поставил на место одну болтливую шлюху. Эх, вот где была молодость!

Александр сосредоточенно сомкнул веки – он пытался поймать благоприятный момент, когда следует остановить Венделя без ущерба чьему-либо здоровью. Артур, бывший в тот вечер в отъезде, не понимал совершенно, о чём шла речь. Хелена как-то съёжилась, едва слышно ахнула и трепетно прикрыла рот руками, предчувствуя бурю. И, наконец, Томас… Он в сильнейшей ярости стиснул зубы и, приложив последнее усилие, дабы устоять на месте, процедил:

– О чём тебе говорит слово «мать»?

– «Мать»? Женщина и всё. Ах, я, что, ошибся?! —изобразил испуг Вендель, прижав руку к сердцу и приподняв брови неестественно высоко. – Боже свыше, меня же теперь в шизофреники запишут!..

Весельчак тут же рухнул, сокрушённый ударом. Что-то хрустнуло у него в скуле, в голове звякнуло, и всё тело заныло. Томас едва устоял на ногах: бил он во всю, напрягаясь до предела. Хелена остекленевшими глазами наблюдала за всем действом.

– Сукин сын! – выругался Вендель. Вне себя, вскочил он на ноги и рысью подлетел к растерявшемуся Томасу.

Артур с Александром очнулись. Первый заслонил собою Томаса, а второй молнией повалил блондина на землю.

– Что на тебя нашло, придурок? – проревел Александр, тряся Венделя за грудки.

Глаза весельчака сначала горели огнём безумия, а затем стали тускнеть, пока выражение в них не сменилось испуганно-отчаянным. Артур поглядел недолго на это разбирательство и отвёл Томаса поближе к реке.

На середине её стояла одинокая лодочка. Пара мужчин сновали из одного её конца в другой, перетаскивая что-то объёмное и беспрестанно колышущееся. Пристальный взор мог рассказать больше: этими предметами были люди, связанные по рукам и ногам, бешено рвущиеся на свободу. Мужчины подносили их к краю транспорта и окунали головы их в тёмную воду.

– Я тебя никогда таким не видел, – тихо сказал Артур. – Про кого он говорил?

– Про мою мать! – вспыхнул Томас, сбросил с себя его руку и облокотился на парапет, устремив тяжёлый взгляд на реку.

Пока один из мужчин довершал убийство, второй обнажал уже готовый труп и сбрасывал его с другой стороны в воду.

«Они настолько бедны, что, убив, обчистили трупы до последней вещицы, оставив в чём мать родила!..»

Душа Томаса зажглась адским огнём. Каких усилий стоило ему подавить этот огонь, чтобы при том не закричать, не разрушить что-нибудь, не броситься на тех людей в лодке сломя голову!

– Я не знал, – с искренним сожалением проговорил Артур. Поглядел на лежащего весельчака и прошипел: – Вендель!..

– …натурально, обыкновенный человек, – глухо закончил Томас.

Артур собрался уж отпустить восклицание, как Томас вновь его прервал:

– С-скажи, А-артур… чего ты ждёшь от жизни? Что ты ценишь б-более всего?

– Э…

Вопрос ошеломил.

– Семью, наверное… и дружбу. Это самое главное в жизни каждого.

– Да… Это так. П-поэтому для меня важнее всего защитить п-пока ещё живую маму от нападок таких у-уродов, как он.

– Ты противоречишь: то он обыкновенный человек, то он урод.

– А разве это п-противоречие?

– Тебе не нужно оправдывать свои действия, Томас. Тебя можно понять.

– Х-хорошо.

– Как сейчас твоя мама? Здорова?

– Сильно больна. Я л-лишь на одного человека н-надеюсь…

– Вот как, – выдавил Артур. И добавил: – Здоровья ей.

Сказать ему более нечего. А при отсутствии слов нет смысла стоять и ждать у моря погоды – так думал он, а потому вернулся к закончившим препираться студентам. Томас постоял ещё с минуту, глядя вдаль пустыми глазами, и тоже вернулся – как раз тогда, когда Александр, Вендель и Артур уже уходили.

Получасом позже Томас с Хеленой шли вдвоём в другой части набережной, как обычно взявшись за руки – пожалуй, только это и могло поднять студенту настроение с самых тёмных глубин отчаяния. Девушка была весела, тогда как Томас мерил взглядом землю, лишь временами поглядывая вперёд. Но не стоит думать, что в трудные для одного из них минуты второй от счастья облаков не может насчитаться – нет, оба они чувствуют друг друга и понимают, когда ближнему плохо. Хоть Хелене и дышалось легко, она ощущала давление той горечи, что источал всем телом Томас. Но спросить не решалась, потому как казалось ей постоянно, что вопрос этот задавит в первую очередь её.

– Что за дым? – тихо спросила она. Хелена поинтересовалась о тех пышных тёмных столбах, что с самого утра чернили небо.

– В-выборы скоро, – глухо, как бы находясь где-то далеко, ответил студент. – К-кандидаты, все как один, решили разоб-браться с терроризмом и вооружённой оп-позицией. Потому, кстати, и с-стреляли ещё сегодня.

– А чего раньше им этого не делалось! – презрительно протянула Хелена.

– Ты п-пойдёшь на эти выборы? – вдруг как-то оживился Томас и поглядел на подругу. – За кого г-голосовать будешь?

– Не, я не пойду. Все они какие-то сомнительные: у одного счета за границей, другой войну объявить хочет, а третий словоблуд! Не, я, наверно, пас…

– Вероятно, это н-наиболее правильный выбор… – странно отреагировал Томас, вновь опустив глаза. Хелена с прищуром поглядела ему в профиль и почувствовала болезненный укол. Она ощутила сама, как нечаянно ранила Томаса.

«Что же так мучает его?» – звенел один и тот же вопрос. Душа девушки изнывала, кричала и бесилась. Она всеми силами хотела утешить Томаса и помочь решить все проблемы. Надо выяснить, что его тревожит!

– Х-хелен, что ты читаешь с-сейчас? – выдал тот. Глаза все ещё мерят землю. Спина сгорблена, и руки тягостно качаются вперёд-назад.

– Ну, разное… Саморазвитие, психология…

– О б-бизнесе…

– Да, что-то вроде того, – рассмеялась она.

– И что ты уз-знала интересного?

– Да ничего, в принципе. Пишут всё об одном: быть уверенным в себе; как определить, что тебя любят; глаза – зеркало души, и прочую лабуду. Зато я, кстати, сама кое-что придумала из этого, – похвалилась девушка.

Пара влюблённых шла по мостовой между плотным рядом двухэтажных домов и парапетом, возле которого стояли, подобно безмолвным стражам, пока ещё спящие фонарные столбы. Впереди перекрёсток: от этой мостовой отделялась ветвь, уходящая прочь от реки, вверх по холму; там, где происходило это разделение, у парапета стояла деревянная лавочка.

– И ч-что?

– Ну, смотри: говорят, что глаза отражают то, что у человека в душе, ну, то есть его отношение к другим людям. Мне вот кажется, что глаза, наоборот, отражают отношение других людей вот к этому человеку. Ведь почему у бродяг всегда такие страдальческие глаза?..

– Интересно, – поживее отозвался Томас, даже приподняв немного глаза, а затем задал девушке вопрос так, словно экзаменовал её: – А если, д-допустим, взять д-добродушного человека, всегда улыбающегося и в-весёлого, но которого вдруг раз-зозлили очень с-сильно… Н-например, ты поссорилась с ним. И в-вот он смотрит на тебя глазами, п-полными злости и раз-здражения. Что тогда? Ведь он же не ощущал д-до этого, что мир к нему относится плохо?

– Хм… Но он же на меня так смотрит… На другого, наверно, по-другому бы смотрел…

– М-можно так объяснить, – кивнул Томас, предвосхитив ответ подруги. – Да, в момент ссоры, а также в м-минуты его тяжких раз-змышлений об этой ссоре она з-занимает все его мысли, то есть с-сама становится его м-миром, который, естественно, оказывает с-серьёзное негативное влияние на него, отчего и в г-глазах эта злость. Но, вообще же, мы не можем з-знать, что истинно, а что нет: всё с-соткано из т-теорий и суждений. Я по п-поводу глаз придерживаюсь другой т-теории, но истинность н-ни одной из них мы пока не можем д-доказать, увы. Н-нам, не видящим истины, остаётся лишь искать её впотьмах, п-перебирать все варианты и п-пытаться найти наиболее удобный.

– Ой, всё!… – хихикнула Хелена. – Ну ты зануда!

Томас вроде как живенько, с интересом посвящал её в свои мысли, но, невзирая на этот его увлечённый голос и сияющие знанием глаза, она понимала: ему дьявольски плохо.

Томаса гложет то, о чём он начал говорить ещё с Артуром. И даже если бы того разговора не было, студент так или иначе оказался бы сегодня в таком ужасном настроении, когда даже сквозь завесу истинной увлечённости прорывается наружу его страх, ощущение беззащитности перед пришедшей бедой.

– М-может быть, – выдохнул он. Это Хелене понравилось: Томас вложил свои чувства в разговор; это означало для неё, что проблема Томаса не настолько серьёзна. – К-кажется, с этой психологией у меня с-скоро голова вместо тех с-снарядов разрываться будет.

– Ну посмотри мне в глаза, Томас, – взмолилась вдруг Хелена. Тот удивлённо остановился, резко, как и она, и встретил с непониманием её взор, наполненный страхом и любовью взор. – Я же вижу по тебе, что тебе кажется, будто мир сговорился против тебя! Расскажи мне всё, ну прошу!

– Ч-что всё? – не понял он; в крупных карих глазах его сохранялось недоумение. Но вот и они потеряли своё вопросительное выражение и вновь устремились, полные тягостного горя, на землю. – П-понятно. Разве от тебя скроешь?

Хоть и риторический вопрос, да Хелена всё равно помотала головой, вперив свой участливый, полный заботы взгляд в милое ей лицо Томаса.

– Я бы всё равно с м-минуты на минуту заговорил бы с тобой об этом, – признался опечаленный студент. – Мне н-непременно надо сделать это сегодня: я и так с-слишком долго тянул.

– Говори же, говори, умоляю!

Томас кивнул, окутанный туманом тёмных дум, и влюблённые медленным, словно бы осторожным шагом продолжили путь.

– Т-ты помнишь день рождения Александра два года назад?

Кивок.

– М-мы с тобой тогда п-порознь были, я т-тебе… да вообще н-никому ничего не рассказывал. Тот удар и тот с-стресс, что моя мама испытала, спровоцировали тяжкие п-последствия – у неё развилось тяжёлое заболевание, к-которое даже определить не смогли.

– Боже!.. – ахнула девушка. Лазурные глаза её переливались слабым, словно танцующим на ветру огоньком трепета и боли.

«И я ещё подумала, что проблема его несерьёзна?!»

– Д-день ото дня ей хуже и хуже… Я в-все эти два года только и бегал по клиникам, пытаясь записать её на приём; е-если и удавалось – редко, правда, к-когда, – то врачи только изумлённо к-качали головами, не понимая, что с ней. Она уже н-настолько чахла, что с п-постели-то своей встать не может…

– А к дяде Освальду в клинику пробовал?! – с надеждой воскликнула Хелена, судорожно вцепившись Томасу в руку.

– Пробовал, как иначе! Им достаточно было на меня взг-глянуть, чтобы выдворить прочь. С этими в-войнами больницы деньги ищут сами! Ясно, что у меня н-никак нельзя найти лишней сотни тысяч, чтобы записаться туда! П-потому я и обратился сейчас к тебе.

Томас остановился, схватил маленькие ручки девушки и с мольбой вперил в её чистые глаза свой отчаянный взор.

– Ох, Томас! Бедный ты мой, почему?.. – запричитала Хелена, крепко обняв его в порыве чувств; кристальные льдинки потекли по её раскрасневшемуся лицу.

– Я этого и ждал…

– Нет, ты не понял – я хочу тебе помочь! Но если ты не смог пробиться туда, то я тем более не смогу. Милый мой!..

Добросердечная девушка обхватила щёки Томаса и оглядела весь его лик. Душа её болела, кричала от жгучей боли, сердце стучало и выдавливало жалостливые слёзы. Вдруг в глазах мелькнула твёрдая уверенность: она отстранилась от студента и достала из сумки несколько монет.

– Жди здесь, я быстро, сейчас вернусь.

Вялый кивок. Хелена побежала к телефонной будке, по дороге утирая глаза. Идея её очевидна – самой позвонить либо дяде Освальду, главврачу клиники, либо отцу Генри Вайтмуну, диагносту.

Клиника семьи Вайтмунов – крупнейшая в стране и одна из самых крупных в мире. Как справедливо сказал Томас, клиники ныне ищут деньги сами, а посему нет ничего удивительного в том, что медицинское обслуживание не бесплатно, и цены на него достигают космической высоты.

Светило утомлённое неторопливо спускалось к горизонту, наглядевшись сполна на мир ропщущих смертных; нет более сил смотреть на оскорбления, смерти, болезни и проклятья… Лишённое мощи солнце побагровело, окружавшая его свита облачилась в серые с багровым отливом одеяния, а похолодевшие к людям лучи разлили на землю вино. Воздух яростно заметался вокруг, возмущённая водная гладь приняла кровавое обличье, и каждое здание, каждый камушек, каждый предмет – всё отбросило длинную пурпурную тень, трепеща перед грядущей ночью.

Томас присел на самый краешек деревянной скамьи и положил рядом с собой портфель. Если бы кто-то спустился сейчас вниз по улочке к набережной и подошёл к перекрёстку поближе, то застыл бы в суеверном страхе. Он узрел бы перед собой скромно сидящего на скамье человека, чёрного как сажа, за плечами и шеей которого бесится и пылает багровый диск, из-под силуэта которого бьёт ключом алое свечение и в непроглядно тёмном облике которого едва виднеется подёрнутый болью полуприкрытый глаз. Разум Томаса блуждал, и всё, что не давало ему сойти с ума от длительного ожидания, – это группка бредущих по камням мостовой муравьёв, прочно приковавших к себе взгляд студента.

Один муравей отбился от товарищей и побрёл в другом направлении, время от времени останавливаясь, осматриваясь и вновь меняя маршрут.

Когда Хелена закрыла за собой дверцу прозрачной телефонной будки, Томас услышал слева тихие шаги вперемешку с громкими постукиваниями деревянной трости и, неясно почему, решил поглядеть на случайного прохожего, одного-единственного на всей набережной. И увидел он старика в бело-оранжевой робе, горбатого, низкого, со странной походкой и сморщенным, как орех, лицом. Повода долго глядеть не было, да только старик, проходя мимо скамейки, вдруг остановился и обратился к Томасу низким приятным голосом:

– Позволите присесть?

Студент молча указал рукой на пустое место подле себя. Незнакомец благодарно кивнул и неторопливо, кряхтя и охая, опустился на слегка пологую скамью, положив руки на трость. С минуту он просидел, глядя на багровые камни зданий, вдыхая свежий вечерний воздух, и затем заговорил:

– Отнюдь вы не веселы.

– А для в-веселья есть причина? – спросил Томас.

– Прекрасные краски вокруг да чистейший воздух – какая ещё нужна причина для радости! Но, вижу я, что-то вас гложет…

– Для вас это не должно иметь никакого з-значения.

– А оно и не имеет. Но любопытство, позвольте…

Разговор начал течь в неприятном для Томаса русле. Посему тот промолчал.

– Вы один? – с шумным вдохом спросил старик.

Ответом был кивок студента в сторону уже порядком разозлённой девушки: она махала руками, хмурилась и, видно было, сильно повышала голос.

– Дама? Приятно видеть, что молодое поколение живёт примерно так же, как и наше. Гм… Позвольте, молодой человек, а почему вы здесь, а ваша дама там? И отчего хотя бы её сумка не у вас? Меня сие удивляет…

– Будьте любезны, припрячьте своё удивление для близких вам, а не мне, людей, – резко парировал Томас. Он с самого начала ожидал чего-то подобного, ибо от стариков, как известно, иного ожидать не следует.

– Извините, сие случится лишь тогда, когда я окажусь рядом с ними, – залился тихим, пугающим своей басовитостью смехом незнакомец. – Не знаю, доколе ещё ждать придётся.

– Ч-что вас разделяет?

– Не имею представления. Расстояние до того света никому ещё измерить не удалось!

– Ваши родные п-погибли? На войне? – хоть лицо Томаса и оставалось мрачным, на нём понемногу просвечивалось неприятное изумление.

– На войне, – кивнул старик, поджав длиннющую губу. – Давно сие было, в самом начале века. Дети погибли, родители погибли, брат погиб… а внукам и на свет не суждено было явиться. Но я же не хмурюсь точно дьявол…

– Доводилось ли вам видеть их смерть воочию? – прервал Томас, на сей раз не краем глаза на незнакомца взглянув, а повернув всю лохматую голову целиком.

– Нет, – неестественно протянул тот.

– А мне, п-по всей видимости, придётся.

– Кто-то из ваших родных болен или смертельно ранен, надо полагать?

– Что-то в-вроде этого…

– Сие и есть причина вашей мрачности? Значит, вам ваши родные действительно дороги, а сие есть невероятно ценное качество сегодня. Я вам сочувствую.

– Сочувствие не поможет… – прикусил губу Томас.

– А что поможет?

– Я не знаю, что поможет! Что может помочь, когда один родитель мёртв, а второй на грани смерти?! Что может помочь, когда вокруг тебя войны, разруха и люди с мозгами зверей?! – в отчаянии восклицал Томас, размахивая руками так, что незнакомцу пришлось раз неловко уклониться. – С-сейчас войн нет, но теракты, забастовки!..

– Так средство от чего вы ищете, молодой человек, – ласково заговорил старик, – от смерти близкого или от войн?

– От всего, от всего! Всё это от одного идёт, от…

– Жестокости?

Томас покрасневшими изумлёнными глазами взглянул на старика. Тот одним словом выразил всё то, что пытался выкриками и жестами объяснить студент.

– Расскажите, что случилось с близким вам человеком, – попросил вежливо старик.

Словно зачарованный, Томас медленно кивнул и устремил взгляд свой в землю:

– М-мою маму оскорбил и ударил п-пьяница. Теперь она б-больна чем-то, что вызвал этот уд-дар. Н-никто не может объяснить, что с ней, и что-либо сделать. Она скоро умрёт…

– И все лишь равнодушно глядят на её увядание?

– Она не равнодушна, – кивнул Томас в сторону Хелены, обеспокоенно оглядев её с ног до головы.

Та стояла на коленях, залитая слезами, но продолжала говорить в трубку и кого-то в чём-то убеждать.

– Однако толку маловато, я погляжу.

Эти слова, и эта покорная поза девушки! Томас вдруг вспылил по-настоящему! Встал и со всего размаху ударил фонарный столб, разбив костяшки до крови. И закричал от боли, – но не от боли в руке! Чувствовал он, как пелена отчаяния застилает глаза, слышал уже свист в голове и чей-то фантомный хохот!

– Почему?! Почему всё так? – закричал он, облокотившись на парапет. – Что сделала моя мать? Что сделал я, что сделала Хелена, чем заслужили мы всё это?!

– Не самый умный вопрос, – усмехнулся старик, забавляясь наивностью юноши.

– Так ответьте на него!

– С превеликим удовольствием. Видите ли, вы и ваша дама страдаете лишь из-за своих чистых сердец и из-за ваших связей с сей несчастной женщиной. А она… стало быть, она сие заслужила.

Томас отшатнулся, с ужасом поглядев на циничного старика, чьё лицо сейчас выражало философическую задумчивость. Тот понял по затянувшемуся молчанию, что вымолвил нечто странное для собеседника.

– О! Вы меня, должно быть, неверно поняли. Понимаете ли, смерти не бывают случайными. Замечали ли вы – а уж наверно замечали, только, быть может, не давали себе отчёта, – что добрые и высокоморальные люди долго не живут, тогда как убийцы и истинные ничтожества здравствуют с завидным сроком. Напрашивается вполне закономерный и очевидный вывод о том, что каждому за что-то воздаётся соответствующе. Я скажу больше: жизнь награждает людей смертью по их мировоззрению и по их деяниям.

– Бред! – Томас рухнул на скамью, согнулся в три погибели и стал зачем-то рассматривать свои длинные пальцы. Голос его задрожал. – Что вы понимаете… если даже не в-видели, как умирает человек…

– Гм, позвольте, я сего не молвил, – покачал головой незнакомец, странно улыбаясь. – Смертей я видел множество, но только не родных людей. И тем лучше для мыслителя, я вам скажу, – меньше субъективизма в мыслях.

– Е-если вы мыслитель, тогда с-скажите: где это всё н-началось?..

– Это? Войны, смерти и жестокость? Сего и я не могу знать. Но полагаю, что причина там же, где причина всех войн – в правителях. Они организуют войны, а войны причиняют людям боль, делая их жестокими и заставляя их причинять боль другим.

– Жестокими людей делают не только войны, – окрепшим голосом отрезал Томас, чётко видя перед глазами Венделя.

Тут он заметил приближающуюся Хелену.

– Как знать, – покачал головой старик и тоже обратил внимание на девушку. Глубокие проницательные глаза его приняли удовлетворённое выражение. – Думаю, мне пора. Разрешите узнать ваши имя-фамилию, молодой человек. Уж больно вы мне понравились!

– Т-томас Айл, – мрачно сообщил студент, вперив безнадёжный взгляд под ноги.

– Приятного вам вечера. Искренне желаю вашей матери поправиться, – попрощался незнакомец и медленно побрёл туда, откуда пришёл.

Как раз в то время, как он скрылся за углом, Хелена, совершенно подавленная, с заплаканными глазами подошла к своему другу и скромно остановилась перед ним, повесив голову. Томас молча встал; пустые глаза его замерли на её лице.

– Прости… – только и смогла она выдавить своим сорванным голоском.

Слезинки потекли рекой по её красным щекам. И друг её, ничего не говоря, медленно зашагал в ту сторону, где скрылся незнакомец, – туда, куда они с Хеленой шли изначально. Затем, как бы нехотя, поманил её рукой.

Она отправилась за ним, и так и прошли они, безмолвные, безжизненные, ещё несколько сот метров, пока не дошли до небольшой, совершенно безлюдной площади. Здесь какие-то хулиганы снесли часть парапета, и теперь случайный пьяница мог оступиться и свалиться на крутой бетонный склон, который резким клином входил в воду, в одну из самых глубоких и тёмных частей реки. Побагровевшее от гнева солнце наполовину скрылось от глаз людских, вино стекало постепенно со зданий и людей, сменяясь тёмной вуалью прохладной летней ночи.

– Прости меня, Томас, – вновь, собравшись с силами, вымолвила Хелена.

Тот лишь покачал головой:

– Мне не за что с-сердиться на тебя. Т-ты ни в чём не… А-а?..

Взгляд Томаса, полный страха, упал на группу совсем не мирного вида людей, что словно прятались от кого-то в тенях зданий и стоящего тут же памятника. Их было человек пятнадцать, и все наряжены то в порванную военную форму, то в чёрные лохмотья; все крепко сложены и у каждого в руке по кастету. У кого-то за поясами виднелись ножи.

– Ребята! – крикнул грубым голосом здоровый плотный мужик, что стоял прямо за скульптурой посередь площади, ближе всех остальных.

Надо сказать, внешностью обладал он примечательной: контрастные голубые глаза, зализанные русые волосы до плеч, высокое лицо, широкий костлявый подбородок, растрёпанные усы, борода и уродливый шрам, что пересекал правый глаз, каким-то образом ещё видящий, ото лба до рта.

Несколько человек кобрами вылетели из теней. Один моментально вмазал Томасу кастетом, чудом не выбив зуб, ещё двое окружили его и стали избивать. Остальные прицепились к Хелене, точно пчёлы к меду: толкали её под резкий хохот, били, рвали волосы, силком ставили на колени, срывали понемногу одежду.

– Габриэль! – подобострастно, как бы зазывая, окликнул один бандит голубоглазого командира, что с нескрываемым удовлетворением наблюдал за жестокой сценой.

– Мрази! – плюясь кровью, выдавил неузнаваемым от ярости голосом Томас и снова получил кастетом по скуле.

Лицо его в синяках, от очков ничего не осталось, как и в тот раз, и одежда заляпана пятнами его крови. Себя не контролируя, ведомый лишь гневом и страхом потерять любимую, ухитрился он ударить одного из бандитов и даже попытался применить какой-то борцовский приём. Но бандит легко вырвался, достал из-за пазухи нож и вонзил его в плечо студента.

Отшатнулся Томас. Адский жар ударил по всему телу, глаза заволокло тёмной пеленой. Покачнулся он и понял, что падает. Мелькнула гневная мысль в его горящей голове, и схватил он бандита за руку в то мгновенье, когда потерял равновесие и впереди оказалась кровавая в пылу заката бездна воды!

Свалились оба вниз, через дыру в парапете, и покатились кубарём, умудряясь при том ещё бороться. Запаниковавший бандит пытался ещё раз вонзить сталь в обречённого студента. Вдруг Томас с непонятно откуда взявшейся силой надавил на руку неприятеля и проткнул бандитское сердце его же собственным ножом!

На склоне был небольшой выступ, где едва мог уместиться человек. На этом выступе и остановилось бездыханное тело разбойника, а Томас пролетел дальше и с шумом рухнул в багровую воду.

И тело его недвижимое понесло рекою…

– Томас! – завизжала Хелена.

Она почувствовала, как что-то в ней разлетелось вдребезги подобно хрусталю. Шипящий ужас обвил её душу змеёй и приготовился проглотить целиком.

– Подонки! – раздался окрик.

Камень влетел в затылок одного бандита у дыры и столкнул того вниз. Убийцы взглянули туда, откуда слышался крик, – там, в плотной тени заброшенного магазинчика, стоял силуэт, статный, мужественный и как бы вызывающий врага на поединок.

Голубоглазый кивнул раздражённо, и десятка преступников рванула за силуэтом, что тут же решил улизнуть во дворы, столь, по-видимому, ему знакомые.

И едва они исчезли в бездне переулков, как с другой стороны выглянул ещё один силуэт. Только и успел приметить гостя командир, как грянул гром и пуля пробила руку его насквозь.

– Сваливаем! Дьявол дери этого ублюдка!.. – выругался голубоглазый.

Живо оставили они девушку в покое и побежали туда, откуда явилась несчастная пара. К этой минуте явился третий силуэт и тоже начал стрелять по преступникам. Поразили пули двоих, да задержать не сумели.

Силуэты вынырнули из тьмы и бросились к Хелене. Это Александр и Артур, что по чистой случайности оказались рядом, когда небо разрезали мучительные крики.

– Хелена, цела? – грубым от волнения голосом спросил Александр.

Хелена не слышала слов. На её почти оголённом теле светились синяки, блестели жуткие, кровоточащие раны.

– Томас!.. – пролепетала с плачем она. Лицо исказилось горем. С последними силами указала девушка на дыру в парапете, съёжилась затем на багровой брусчатке и безутешно зарыдала.

Александра перекосило от страха. В таком скованном состоянии не был он никогда. Могильный холод окутал тело, и мелкая дрожь взялась лихорадочно бить его. Примерно то же ощущал Артур, и то же вскорости, узнав о случившемся, испытал Вендель (уведший тех головорезов). Каких усилий стоило Александру приказать своим ногам сделать хоть шаг!

Медленно, дрожа, подошёл он к пропасти и глянул вниз. Там лежало лишь бандитское тело, а от него к воде тянулся жуткий тёмно-алый след, отдающий блеском в последних лучах разгневанного солнца.

Стало ясно – Томас Айл, студент Медицинской академии, погиб.

Глава 4. Вайтмуны

Июнь, 52 г. ПВ.

Тот вечер произвёл немало шума и способствовал огромному переполоху, что продолжался целую неделю. Много всего было сделано, да только мало что было узнано. Перво-наперво, потрясённую Хелену положили в больницу её дяди, констатировав тяжкие телесные повреждения. Это дало возможность ей восстановиться и прийти в себя после тех поистине ужасных событий, а её родным – всегда быть рядом. Группа бандитов с голубоглазым Габриэлем во главе словно испарилась – найти её следы не удалось ни в одном переулке, ни в одном мусорном баке. Вендель вернулся в целости, успешно обведя вокруг пальца головорезов, которые тоже, впрочем, затем куда-то исчезли. Наконец, ГОБом оперативно был снаряжён отряд водолазов, прочистивший всё дно реки в радиусе десяти километров от города. Результат немало удивил всех – тело Томаса найти не удалось.

Александру, который позже раздумывал над всем произошедшим, казалось странным то, что известный своей безалаберностью ГОБ сумел с необычайной для него скоростью подготовиться к подобной операции только для того, чтобы отыскать тело одного-единственного юноши, хотя известно доподлинно, что ежедневно в реке этой тонут не менее трёх человек – кто от отчаяния топится, а кого-то топят другие. Исчезновение же тела студента, надо сказать, Александра не удивило совсем, потому как при определённых условиях труп могло отнести и на большие расстояния от города; конечно же, нельзя забывать и про некомпетентность стражей правосудия.

Теперь о самом Александре: черноволосый парень сидел в этот пасмурный выходной, неделю спустя, в клинике Освальда Вайтмуна, возле палаты Хелены, дожидаясь разрешения на визит. Рядом расположился пакет с фруктами и лимонадом. Сидел студент на белоснежной скамеечке, возле самой двери, находясь в широком, хорошо освещённом коридоре с голыми серыми стенами. Людей было не протолкнуться. Везде суета, стоны и охи, у дверей немыслимые очереди, и в каждом закоулке, в каждой щели стоял один и тот же отвратительный запах – смесь кровяной вони и вечного лекарственного аромата.

Трудно сидеть на месте более часа, когда не слышишь собственные мысли, когда каждый второй проносится мимо, чуть не снося тебя со скамьи, когда каждые пять минут к тебе подходит омерзительного вида громадная женщина и требует сначала убрать пакет, а затем встать, чтобы освободить место ей, даме. Последние пятнадцать минут из палаты то и дело выходила медсестра и убеждала гостя, что сегодня туда нельзя никому кроме лечащего врача. Выдержке Александра можно было только позавидовать.

Но вот в конце коридора показались четыре фигуры, все в белоснежных халатах поверх простой одежды. Шли они чинно, но торопливо.

Впереди всех, широко размахивая руками, шагал немолодой пухленький блондин с порядком поседевшими, вылезающими волосами. Это – Освальд Вайтмун. Будучи основателем и действующим главой этой больницы, известной во всей стране качеством медицинских услуг, он был, по мнению племянницы, добрейшим на свете человеком. Впрочем, телефонный разговор недельной давности, когда девушка умоляла его вылечить мать Томаса за бесценок, тяжёлой и неотвратимой дланью рассёк их тёплые отношения.

За Освальдом следовал долговязый мужчина, над гневно стреляющими глазами которого темнел пепельный лук, – Генри Вайтмун, кровный брат Освальда и отец Хелены. Натурально, человек он в высшей степени раздражительный – из тех, что большую часть времени, вне зависимости от обстоятельств, пребывают в прескверном настроении. Именно с ним говорила по телефону Хелена в тот момент, когда рыдала, сидя на коленях. Генри, заваленный работой, был особенно гневлив, а потому, следом за братом, без колебаний подписал приговор матери Томаса.

Чуть поодаль от братьев неспешно шли, болтая, коротко стриженный кудрявый шатен бодрого вида и совсем молодой брюнет. Первый – с вечно смеющимися, пышущими задором зелёными глазами, оптимист по натуре, – Бернард Фаргус. Как и его собеседник, черноволосый Гарри, он хоть и Вайтмун по крови – троюродный брат Освальда и Генри, – но с медициной, в отличие от них, связан лишь косвенно. Род Вайтмунов древен, и члены его по мужской линии всегда становились врачевателями. Но, видимо, последнее поколение стремится отступить от традиций, ибо даже более чистокровный Вайтмун, вышеупомянутый Гарри, нашёл себя не в медицине, а в едва явившейся на свет ядерной физике. В свои двадцать восемь он уже доктор наук. Вместе с ним Фаргус основал один из национальных исследовательских институтов, сделавший немало открытий. Освальд, к своей чести, всегда умудрялся применять их с большим, чуть не революционным успехом в медицине.

Собеседник Бернарда, Гарри Вайтмун, сын Генри и старший брат Хелены, превыше всего на свете ценил семейный уют и общение. Но когда ему было семнадцать, ударом молнии поразила его любовь, невинная, юношеская, грозившаяся перерасти в брак. Осмотрительный от природы, понимал он, что это наполнит жизнь его кипой лишних забот, а потому порвал с возлюбленной и моментально исчез из её жизни – так резко, словно никогда в ней и не появлялся. С тех самых пор ни с одной женщиной ему, уважаемому доктору наук, не удаётся вступить в желанную духовную связь. Лишён он ныне и столь ценимого им семейного уюта, и общения. Но жалеет он мало о чём: вся ядерная физика выросла из его разума, и всё, что сейчас развивается, с ней связанное, существует благодаря ему. На открытиях его учёной группы институт привлекает огромные суммы, которые затем «на благотворительных началах» перетекают в клинику; та, в свою очередь, излишек вырученных средств на тех же началах переводит в институт. Так между этими двумя учреждениями происходит финансовая регулировка, благодаря которой оба обеспечиваются необходимыми средствами для существования и развития. Из-за недостатка денег никто не способен так влиять на науку страны, как Бернард, Освальд и Гарри – не преувеличением будет сказать, что на них она и держится ныне.

Сии господа, коих кратко называют Вайтмунами, направлялись в палату Хелены. Медсестра, завидев их, немедленно открыла дверь.

– Он с нами, – брякнул долговязый Генри, небрежно махнув рукой на Александра. Это слегка задело юношу, обыкновенно стойкого к подобным вещам.

Медсестра понимающе кивнула и пригласила заждавшегося молодого человека. Тот схватил пакет и поспешил за остальными.

Попал он в просторную комнату с огромным окном напротив двери, через которое лился неугомонно серый тоскливый свет. Шторы лениво подплясывали, невольно заигрывая со сквозным ветерком. У самого окна стояла просторная кровать, на которой безжизненно сидела в пижаме, укрыв только ноги простынёй, Хелена.

Бледная, со спутанными волосами, она слегка скосила глаза, слабой, словно выдавленной улыбкой освежила осунувшееся за неделю лицо и тихо вымолвила:

– Здравствуйте. Привет, Александр.

– Как ты сегодня, дитя моё? – с заботливой улыбкой и искренним состраданием в голосе обратился толстенький доктор Освальд. Уголки губ девушки оттянулись ещё:

– Получше. Спасибо, дядя.

Обрадованный сим ответом, седоволосый блондин вздохнул и отступил.

– Привет, Хелена, – поздоровался Александр и положил на тумбочку подле неё пакет. – Здесь фрукты и… тот лимонад.

– Спасибо, – ещё далее оттянулись уголки её губ, и щёки покрылись едва заметным румянцем.

– Смотри-ка какой ухажёр у Хеленки! – шепнул своему собеседнику доктор Фаргус, как его часто называют подчинённые.

– Просто одноклассник. Ухажёр погиб неделю назад, – укоризненно поправил Гарри.

Это привело Бернарда в серьёзное замешательство, и веселье исчезло с глаз его – столь быстро понял он, что допустил ошибку, за которую мог, услышь его другие, поплатиться репутацией здравомыслящего человека.

– О! Я не знал, честное-пречестное… – залепетал доктор Фаргус, крутя головой из стороны в сторону. Вообще же, он был стыдливым человеком и своим образом умного проницательного доктора дорожил чуть не больше всего.

Гарри покачал головой и цокнул, разулыбавшись до ушей. А уши у него были здоровые, хоть и скрытые наполовину тёмными локонами; глаза его бледно-изумрудные источали добродушное тепло.

– Ах, вы вечно не в курсе событий, дядя!

– Слово не воробей, Бернард, – таким голосом отреагировал долговязый и, по-видимому, долгоухий Генри, что будто не слова, а львиный рык извергся из его уст.

Обычно столь резкому, хотя и привычному, высказыванию своего родственника доктор Фаргус не придал бы никакого значения, но уязвлённая репутация сыграла свою роль – Бернард скривил лицо и тихонько прошипел, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, как обыкновенно делают призадумавшись. Затем успокоился и полюбопытствовал:

– А что случилось-то?

– Затем, должно быть, и явились – чтобы узнать, – пожал плечами Гарри, наблюдая за сестрой и её другом. Всплыло вдруг в памяти его собственное студенчество, о котором готов он был вспоминать с радостной грустью всегда.

Вдруг медсестра, караулившая снаружи, отворила без стука дверь, и в палату вторгся чёрный портфель – во всяком случае, это было первое, что показалось. За портфелем высунулась рука, а затем ступил на линолеум палаты и весь гость целиком: с необычной чёрной шевелюрой, в пенсне да с небритой щетиной, облачённый в пепельный, словно только-только купленный строгий костюм, обутый в начищенные до блеска туфли.

– Добрый день, прошу прощения за вторжение! – извинился неизвестный, выписав скромный поклон.

На самом деле, неизвестным его назвать решительно невозможно: все в палате находившиеся, равно как и добрая половина страны, знали этого человека в лицо.

– Господа, я вас сыскать не могу, по всей больнице бегаю!

– Отец? – вытаращил глаза Александр, совершенно поражённый его пришествием: ни много ни мало находиться его отец должен был сейчас в совершенно ином, более важном для него месте.

– Здорово, Александр! – кивнул гость, в глазах которого читалась не отцовская, но дружеская симпатия.

– Прошу прощения за такую оказию, господин Райтер, – в свою очередь поклонился Освальд Вайтмун, подошёл к отцу Александра и протянул руку, объясняясь дальше. – Видите ли, наша родственница уже неделю болеет, и мы вот пришли проведать…

– Я понимаю, но нельзя было хотя бы персонал уведомить как-нибудь о вашем местоположении? – прервал, усмехнувшись, гость.

В смехе его не было надменности – лишь затаённое желание поддержать разговор и непременно вывести его из делового стиля. Да, не любил этот человек формальностей и строгостей, с которыми он, однако, вынужден был встречаться по миллениуму раз на дню.

– Прощу прощения, исправимся, – ещё раз извинился глава клиники, отвесив второй поклон.

Гость только зажмурился брезгливо и покачал головой.

– Вам незачем извиняться, господин Вайтмун. Кто я такой, чтобы такие почести заслуживать! И не кланяйтесь по пустякам, это переходит все границы вежливости.

Освальд кивнул понимающе.

Хелена апатично глядела в окно, тогда как остальные Вайтмуны вместе с Александром как зачарованные созерцали эту сцену.

Действительно, кто такой этот гость, что глава первой клиники страны раскланивается перед ним по поводу и без? Норман Райтер. Живая легенда, миллиардер-предприниматель, благодаря усилиям и находчивости которого государство сумело выжить в череде кровопролитных войн, оправиться от них и поднять уровень жизни своих граждан. Во всяком случае, именно такие заслуги приписываются ему, тогда как в это время смут и недоверия нельзя точно сказать ни про одного из известных людей, что сделано им на самом деле, а что приписано последователями. На то кумиры и существуют, чтобы их боготворили.

Роль Нормана Райтера в истории клиники Освальда чрезмерно велика, равно как и в истории исследовательского института Фаргуса, ибо отец Александра предпринял поразительный для того времени шаг – вложил половину своего состояния в развитие этих учреждений. Остаётся непонятным, почему были выбраны именно эти объекты и почему Норману потребовалось тратить сумму, что даже некоторым крупным предпринимателям снится только в райских снах, – как ни смешно, но вечно сующие свой нос журналисты почти десять лет бьются над этой загадкой и пытаются найти исчерпывающие (желательно – сенсационные) ответы.

Нормана Райтера называют самым непредсказуемым человеком: окромя упомянутой загадки, ровным счётом никто и представления малейшего не имеет, ради чего продолжает легенда проводить финансовые манипуляции – резко богатеть и затем так же резко терять огромные суммы. Никому, даже Александру и его матери, не известно, что творится в голове Нормана в тот или иной момент времени: сейчас он изъявляет желание отдохнуть в кресле и почитать газету – минуту спустя уже собирается на пробежку. Поистине, разум гениев непредсказуем, а гением Нормана считали все за вычетом противников.

– Хелена, что с тобой случилось-то? – весело поинтересовался он у девушки. Та медленно повернула голову, оглядела гостя отчаянными глазами и вперила этот пустой, поражающий горем и бессмысленностью взгляд себе в колени.

И так поразил этот взгляд предпринимателя, что округлил он в безмолвном ужасе глаза и с опаской поглядел на Вайтмунов. Те покачали головами, как бы призывая его не затрагивать более те чудовищные события (об истинной сущности которых Райтер мог только догадываться).

– Томас погиб… – дрогнул тихий голосок.

Норман разинул рот, невольно сжал кулаки и устремил вопросительный взгляд на Александра. Тот почувствовал тревогу, обернулся к отцу и закивал. Тогда Норман подошёл к самой кровати девушки, сел на краешек и попросил:

– Я понимаю, тебе больно, но, пожалуйста, расскажи, что случилось?

Слова эти железной дланью сжали сердце Хелены и точно выдавили всю кровь: она дёрнулась, всхлипнула, и слёзы вновь незваной змейкой выползли из её глаз. Александр в мыслях укорил своего отца; Вайтмуны решили сдержанно наблюдать подобно живым статуям, а сам Норман чуть прижмурился только, продолжая, тем не менее, ждать ответа.

Девушка быстро взяла себя в руки, утёрла рукавами слёзы и начала, шмыгая носом:

– Мы вышли на прогулку…

И поведала Хелена о всех событиях того страшного дня, не забыв упомянуть про просьбу Томаса и его разговор с неизвестным стариком.

Выслушав внимательно, с лёгким прищуром глаз, Норман утешил её объятием и ласковым словом, поднялся и побрёл к двери. Глаза его темнели, и только Александр в одно быстротечное мгновение заметил в них гневный огонёк. Но злоба эта улетучилась сразу. Норман, поравнявшись с сыном, положил на плечо его руку и прошептал:

– Позаботься о ней. Будь её другом.

– А ты?

– Я занят, – отрезал Норман и открыл уже дверь, собираясь уйти. – Господа, прошу за мной. Дела наши не ждут.

Вайтмуны согласно закивали и последовали за ним – так, как следовали всегда за этим человеком, что возвёл их на вершину и ныне поддерживает в равновесии. Освальд на ходу обернулся и проворковал измождённой девушке:

– Отдыхай, Хелена.

Захлопнулась дверь, и осталась несчастная с Александром наедине. Впрочем, им не довелось ни о чём толковом заговорить, и большую часть времени царило в палате молчание. За окном свистел шальной ветер и шепталась листва, настенные часы рутинно отбивали дробь, и в углах слышны были по часу раз вздохи – кто-то из студентов отпускал комментарий к погоде либо справлялся о здоровье собеседника. Здесь, в безмятежном мире, было тихо, умиротворённо и неинтересно.

Норман Райтер и Вайтмуны в похоронном молчании обошли всю больницу и прибыли в кабинет главврача. Предприниматель тотчас же уселся в кресло главы; Вайтмуны без возражений заняли стулья, что стояли рядком возле двери и предназначались для посетителей. Никто не смел первым вставить слово, а сам Норман же, оперев голову на скрещённые пальцы, вдумчиво глядел на кучи бумаг, как бы подбирая слова.

– Ладно, оставим этот случай с Томасом, – махнул он рукой, словно отгоняя назойливую жирную муху. – Всё идёт по плану?

– Да, – услужливо кивнул Освальд Вайтмун, не сводя серьёзных до умопомрачения глаз с лица Райтера. – После увеличения стоимости медицинских услуг прибыль возросла вчетверо. Правда, много людей стало жаловаться на это…

– Неважно: люди всегда на что-то несущественное жалуются, – прервал Норман, откинувшись на спинку кресла. Сейчас его глаза до жути холодны, словно и не этот человек десять минут назад ласково разговаривал с Хеленой. – Что важнее: как там институт?

– Мы получили грант на разработку, – доложил Бернард Фаргус. – Удалось также получить пятнадцать иностранных грантов. Видимо, другие страны очень заинтересованы проектом.

– Это хорошо. Какие-нибудь проблемы?

– Давно не показывала носа «Идиллия», что очень настораживает, – вставил слово Генри. Имел он интересную манеру разговора: речь текла точно каскадами, то возвышаясь, то рушась, а каждый каскад изливался быстро и звучал будто собачий лай. – И ещё нами стали интересоваться правоохранительные органы – ГОБ, например.

– ГОБ? – с удивлением и тщательно скрытой насмешкой приподнял густую бровь предприниматель. – Я займусь им. Касательно «Идиллии»: как мои глаза и уши сообщают, они готовят теракт, вот только направление удара скрывают. Я попробую что-нибудь выяснить и сообщу вам – сами понимаете, допустить уничтожения клиники и института нельзя ни в коем случае, а они вполне могут стать мишенью, будучи гражданскими объектами. Ещё я позабочусь об убийцах Томаса и возьму на себя поиск его тела, так что об этом инциденте можете более не беспокоиться. Когда похороны?

– Это следует у его больной матери спрашивать, – откликнулся Гарри, до этого с полным безразличием в глазах разглядывавший картину на стене.

– А она сама ещё не знает, – догадался Райтер и пальцами сжал складку своего подбородка. – В таком случае необходимо будет ей сообщить и потребовать ответа, потому что формальную церемонию провести надо. У меня ещё сегодня встреча в Тандере, так что я свяжусь с Шоном…

– По-моему, если правильно помню… – как-то необычайно сильно смущаясь, поглядывая на своих родственников, начал доктор Фаргус, – Шон подрался со своим сыном и сразу ушёл в запой.

Норман изумлённо округлил глаза.

Поздним вечером Александр покинул больницу и отправился прямиком к Артуру: тот приглашал его в начале дня на какое-то мероприятие у него дома. Естественно, Райтер, планировавший с самого утра навестить Хелену, отказался, но Артур настоял на том, чтобы он непременно явился, как только найдётся время. Пусть и под конец дня, но оно нашлось.

Артур жил в небольшой потрёпанной квартирке с двумя комнатами, туалетом и кухней; стены в квартирке сей покрыты разодранными тёмно-зелёными обоями, из углов время от времени коварно вытекает клопиная вонь, а потолки начинают сыпаться чуть не от каждого шага. Отец, сам проживая в роскошном особняке за городом, выселил Артура в эту дыру, едва тому стукнуло восемнадцать – для самостоятельной жизни; за это Артур его слегка недолюбливал.

И вот Александр, истинно рискуя своим здоровьем, забрался поздним вечером в какие-то трущобы, нашёл в плохо освещённом лабиринте дрянных домишек нужный ему, поднялся на третий этаж и постучал в дверь. Ответил ему странный, но однозначно принадлежавший Артуру голос:

– Войди.

Открыл Райтер хлипкую деревянную дверь, и в нос ему ударила адская смесь – не только клопиная вонь, но и табачный дым вперемешку со спиртом. Из одной комнаты, тёмной хоть глаз выколи, доносились режущие уши пьяные стоны; из другой, где по магнитофону тихо гремел рок, прозвучал тот же голос:

– Кто там?

Нетрудно вообразить состояние Александра. Всегда Артур был известен ему как человек здорового образа жизни, противник новомодных течений, тусовок, пьянок, небольшой любитель вечеринок, человек высоконравственный, крепко держащийся за свои принципы. Застать его в подобной компании означает перевернуть своё представление о нём – словом, Александр пребывал сейчас в совершенной растерянности.

Он сделал пару робких шагов и с огромным опасением заглянул в душную комнату. На потрёпанной мокрой кровати дрыхли молодая, полностью обнажённая девица и мужик с приспущенными джинсами, подле кровати же сидел на полу, прижавшись к стенке и свесив обессилено голову, Артур. Рубашка его расстёгнута, сам он покрыт потом, лицо всё в помаде, а рука крепко держит клочок газеты, на котором видно: «37 из 41 сенаторов, обвинённых ранее в коррупции, признаны невиновными». Валяются тут и там бутылки, с ними же какие-то пакетики и несметное количество сигаретных упаковок. Шторы сорваны, а единственный цветок, что два года старался вырасти в этой норе, повален и смят, горшок его разбит, и земля просыпана на пол.

Поистине жуткое зрелище, в котором увидел Александр как в зеркале тот злополучный свой день рождения.

Необходимо было действовать, если ещё не поздно. Райтер представил живо, что произойдёт, если все обитатели проснутся разом и захотят избить гостя, и даже содрогнулся от этой мысли.

– Александр?.. – заплетающимся языком пробубнил Артур, подняв голову. В глазах его стеклянных только муть – никакого выражения, никакой ясности. Но удалось, что поразительно, разглядеть Александру какую-то затаённую горечь. Значения этому, правда, он не придал.

– Ходить можешь? – холодно выдал Райтер. Медленный кивок полоумного. – Тогда пойдём.

Неясно, что за незримая сила подействовала в этот момент, но Артур изумительно послушно, без пьяных выходок встал на подкашивающиеся ноги и беспорядочной походкой последовал за другом. Вот Александр вывел его на этаж, затем по лестнице вниз, в подъезд; оттуда наконец во двор. Тогда-то он, оглядев ещё раз пустую, погружённую во мрак улицу, резко схватил Артура за грудки и впечатал его в стену дома.

– Ты одурел в край, болван?! Какого чёрта ты устроил в своей квартире?!

От этого громогласного окрика, настоящего львиного рыка, от этих налитых злобой глаз Артур неожиданно разъярился, оттолкнул Александра и сам что было мочи закричал:

– Катись к чёрту! Где ты был, куда ходил – туда и возвращайся!

– Да что же с тобой произошло, идиот несчастный?! Ты же не пил и не…

– Всё кончается когда-либо! Я не пил, но и ты не желал сбежать из страны; я не курил, но и мразей этих столько не было и всем раньше хорошо жилось! Прочь от меня, изменник!..

– Я тебе вправлю мозги! – процедил Александр и молниеносно повалил Артура на землю, принявшись затем избивать его. Он отпускал по фразе, после чего бил, затем снова выдавал фразу – и вновь бил: – Нищие! были! и месяц! назад! и год! назад! Я! и раньше! хотел! убежать! Но ты! никогда! не опускался! до такого!.. Тупица!

Силы его иссякли.

Один глаз поваленного уже светился пурпуром, на щеке темнел синяк, а из носа ручейком текла кровь. Измождённый пьянством и побоями Артур простонал невнятно сквозь стиснутые, окровавленные зубы:

– Томас погиб! Воров в правительстве освободили! А я сколько не пытался принести пользу родине и друзьям, ничего не добился! Я только вижу, как вы все уходите и просто отворачиваетесь от меня и от своей страны! В ней люди жестокие, как ты, и никто ничего не хочет с этим делать! Я не знаю, что делать, понимаешь ты это, папенькин сынок?..

– Из-за этого ты позволил себе стать отбросом?! – схватил Александр побитого друга и затряс изо всех сил, представляя, как вытрясает из Артура всю скопившуюся в нём дурь. – Да ты просто не выдержал, тряпка! Злодей! И я сейчас сижу на человеке, который хотел изменить свою страну?! Подонок!

Последний удар. Силы Александр выжал все, до последней капли, но гнева оставалось ещё тьма, и он, словно облачённый в эту клокочущую ярость, спешно поднялся и покинул злополучное место.

А Артур продолжал лежать на окроплённой кровью земле будто мёртвый, – только ясные глаза его, устремлённые в смоляное небо, откуда покрытая дымкой луна скупо лила своё серебро, изредка помаргивали, прогоняя подчас наступавший сон.

Глава 5. Пепел

Июль, 52 г. ПВ.

Ещё месяц по воле Вайтмунов Хелена пролежала в больнице, постепенно оправляясь от охватившего её костлявыми руками ужаса, и весь этот месяц Райтер неустанно навещал девушку, ежедневно принося с собой гостинцы, какие-нибудь новости, приятные безделушки. С каждым таким днём смущение и отчуждённость их расплывались, и вскоре они стали находить друг друга интересными собеседниками.

Артур словно на дно залёг, ибо не появлялся с самого конца учёбы; не было от него ни одного письма, ни одного телефонного звонка, так что Александр начал серьёзно беспокоиться – за их дружбу в том числе, что, как ему чувствовалось, словно висела над пропастью, из последних сил держась за край одной немощной рукой.

Сейчас, в середине лета, страна живёт на удивление спокойной жизнью, хотя всем – и её гражданам, и ГОБу, и Вайтмунам с Норманом – очевидно, что прочие государства и террористы, чёрные змеи, не умиротворённо легли на солнцепёке, а замерли лишь, готовясь обвить мёртвой хваткою своих соперников. Буря, порождённая полвека назад человечеством, ещё должна была достигнуть апогея и разразиться наконец бесчисленными жертвами. Удар молнии, что вызовет пожар, ещё впереди, и это повергало в леденящий страх любого, кто вдруг решал помыслить об этом.

Впрочем, ни Хелена, ни Александр, ни кто-либо ещё, кроме, пожалуй, каких-нибудь политиков и философов, ни о чём подобном не помышлял в жизни своей ни разу – не было причины забивать голову подобной ерундой. Жизнь их текла размерено, подобно полноводной реке, которую пока не перекрыли плотиной; реке, течение которой ещё не прервалось по воле единственного человека.

Одним довольно прохладным днём, когда солнце надумало заканчивать свою прогулку и только-только стало на прощанье покрывать всё золотистыми шёлковыми тканями, Александр посетил больницу вновь – в последний раз. Ничего в ней ровным счётом не изменилось: те же толпы страждущих, раненных, искалеченных, та же вонь, те же злые старики и огромная страшная женщина. Разве что цены ещё возросли.

В палате Хелены также ничего не менялось кроме её настроения и числа тех миленьких игрушек, что дарил ей Александр. И вновь они сели вместе: она – на кровать, укрыв ноги простыней, он – подле неё на краешек, и вновь заговорили обо всяком, то и дело смеясь, переглядываясь и даже подолгу глядя друг на друга в те моменты, когда слова неожиданно кончались – после таких гляделок, правда, они так же неожиданно находились. Вот и сейчас, когда Хелена засмотрелась на лицо друга и перебросила затем взгляд, смущённо зардевшись, Александр, тоже почувствовав неловкость, решил рассказать первый пришедший в голову анекдот. За него ему потом было стыдно.

– Где ты их находишь? – рассмеялась Хелена, благородно, подобно аристократке прикрыв ладонью рот.

– Что, нравятся? Они очень глупы. – Александр отвёл смеющийся взгляд.

– А это ты их придумал?

– Нет. Ну это, ты же знаешь, с какими личностями я иногда гуляю – от них, рассказываю, и не такого наберёшься!

– Передай этим личностям, что я их анекдоты оценила, – с напускной важностью вздёрнула Хелена подбородок. Её голубые глаза излучали подлинную, до глупости простую радость.

– Вендель обрадуется, – подмигнул ей Райтер, лукаво улыбнувшись. Реакцию он предугадал безукоризненно: девушка вытаращила глаза и воскликнула:

– Он это придумал? – С чего-то вдруг анекдот ей показался совершенно примитивным, но выказывать отвращение она не решилась: – Ха, оказывается, иногда и он на что-то годен…

– Ты его недооцениваешь, – заметил студент. – Он, это, просто иногда не соображает, что делает; на самом же деле он… ну, добрый и приятный человек.

– Маме Томаса тоже, наверно, было приятно от его «доброты», – столь резко помрачнела Хелена, в тот же миг взглядом спалив листик на дереве за окном, что Александр невольно отшатнулся. – И самому…

Договорить она не смогла, ибо почувствовала окативший её лицо жар, что поражает человека, готового вот-вот зарыдать. Но выдержка ли её окрепла, чувства ли улетучились, да только быстро она сумела прогнать навестившего её в мыслях Томаса, что с собой обыкновенно нёс печаль да терзания, и живенько оправилась от горестного приступа, только разок шмыгнув носом.

– Не надо, Хелен, не начинай, – покачал головой Александр, будто умоляя девушку оставить Томаса в покое.

– Я знаю, я… я в порядке. Но… но я не могу так… так просто забыть его…

Напряглись её брови, скруглились глаза, морщинки выступили – с трудом боролась она с плачем, тем не менее, намеренно терзая себя разговором.

– Он тоже мне был дорог, – сказал Александр. – Конечно, мы с ним не вот лучшими друзьями были, но друзьями назвать нас точно можно было. Помню, как он всегда меня на философию вытягивал: говорим об учёбе – он вставит какую-то заумную мысль; говорим о моде и спорте – и тут поумничает; о нашем любимом – политике, – и тут даже найдёт, что необычного такого сказать. И знаешь, иногда это даже, рассказываю, переставало звучать глупо. Не знаю, то ли я привыкал, то ли он что-то приближённое к реальности говорить стал…

– А я никогда к этому привыкнуть не могла. Но всегда терпела – боялась обидеть.

– Его таким обидеть нельзя было. Он вообще беззлобный был человек.

Хелена покивала, ладонью закрыв скривившиеся от душевной тяжести губы.

– Скучаешь по нему? – Снова кивок. – Давай не будем о плохом…

– А о чём будем? – тоскливо, с натяжкой незаинтересованного человека спросила девушка, всё не могущая оторвать взгляда от блаженно шипящего в тени дерева.

Заговорил с ней Райтер о кинокомедиях – вещи простой и несущественной, но занимательной и веселящей, главное. Разговор этот длился у них ещё долго, но не содержал в себе ничего интересного. Посему выйдем из их палаты и отправимся в небольшой зелёный парк в паре кварталов отсюда, где сидит сейчас на скамейке в полном одиночестве под сенью лип и берёз Артур.

Стайки некрупных солнечных зайчиков в весёлом танце кружили по его одежде, как бы норовя согнать непослушную тень; листва шуршала над ним, повествуя о боли людей, а кружащие над парком и садящиеся по временам на урны и лавочки вороны с голубями точно соперничали, то и дело огрызаясь друг на друга.

Не сказать, что парень разделял чьи-либо настроения. Не был он воинственен, не был и умиротворён – война была, но внутри него, сокрытая от очей простака. В такое время решающим событием становится встреча с тем, чьи глаза, напротив, способны видеть смерч в душе человека.

Артур, совершенно трезвый, сидел сгорбившись, корпя над своими тяжкими мыслями, когда вдруг почувствовал, как кто-то из проходящих по аллейке людей вдруг уселся рядом. Покосился студент и увидел рядом с собой старика в бело-оранжевой одежде да в сандалиях, с простенькой деревянной тростью. Предпочёл он поначалу не обращать на него внимания, как и на прочих прохожих, да только старик сам к нему обратился:

– Денёк прекрасен, не правда ли? Не жарко, не холодно, ветерок обдувает, солнышко греет…

– Ну да, что-то вроде этого, – нудно подтвердил Артур таким голосом, что даже глухой поймёт: желания поддерживать разговор у парня нет. Старика это не остановило:

– А поглядите, как вороны и голуби огрызаются, чёрное и белое… Они словно символизируют что-то, не думаете?

– Нет.

– А вас, я вижу, что-то гложет, молодой человек? – резко перевёл тему незнакомец, так же резко, как перевёл он на собеседника и ставший вдруг пронзительным взор.

– А вы довольно приставучи, старый человек.

– Что за молодёжь пошла! В наше время мы рады были со старшими пообщаться, ибо от них мы получали опыт. А вы!..

Студент язык проглотил: готовые слова улетучились под напором удивительного незнакомца, и вместо них сумел Артур лишь недовольно фыркнуть.

– Не стоит моё замечание так близко к сердцу воспринимать, – лукаво подмигнул его собеседник. – Как вас зовут, кстати?

– Артур, – буркнул студент, тоскливо глядя на копошащуюся в кусте напротив серую кошку.

– А по фамилии?

– Хэтрик.

– Ого, да я знаю эту фамилию! Ваш отец на услужении у всеми известного Нормана Райтера, верно?

– Не верно! – озлобленно воскликнул Артур, метнув взглядом несколько ядовитых колючек. – Не на услужении он, а помощник! И если вы ещё раз…

– И что? – холодно оборвал его старик. – Попробуешь меня оскорбить, а много ли ты знаешь обо мне, чтобы иметь успех? Захочешь ударить, а что изменится? А захочешь язык оторвать – так как же дальше жить будешь? Законом ведь наказание полагается.

– Не собираюсь я вам ничего делать! Отстаньте только от меня, и всё!

– Я-то отстану, а вот жизнь – едва. Она вцепится в тебя своими когтищами тогда, когда ты сего меньше ожидаешь, скажем, в момент твоего триумфа, и сбросит тебя на самое глубокое дно, что ты и выбраться оттуда не сможешь! Жестоко? А мир только жестокостью и наполнен, мой дорогой. И поверь, твоё падение на дно в земном масштабе станет одной из самых лучших участей.

– Я в курсе!

– Потому ты так сильно заботишься о сей стране? Чтобы помочь ей расцвести и, набрав мощь, покорить прочие?

– Откуда вы знаете, что я…

– Я многое знаю из ваших разговоров с тем невеждой, что всеми действиями показывает своё безразличие по отношению к другим и в особенности к тебе. С твоим другом, короче говоря, – который, кстати, и к жизни относится похожим образом: проживу как-нибудь и довольно!

– Вы следите… – кипящая злость разбрызгалась на глаза Артура и осела несмываемой плёнкой.

– Да я же каждый день мимо Медицинской академии прохожу, – невинно улыбнулся старик, вновь бесцеремонно прервав студента. И хотя тот как-то резко поостыл, точно его водой окатили, некая логическая неувязка всё же осталась в голове, причём неувязку эту он никак не мог поймать и сформулировать. – Скажи, Артур, а ты разве хочешь жить подобно своему другу?

Вопрошающее сомнение облепило лицо студента; и стоило ему только на мгновенье пустить докучающую мысль в голову, как незнакомец уже, словно получив ответ, выдал:

– Ага, по глазам вижу – не хочешь! Ты не такой, как он, и не такой, как остальные вокруг тебя. Ты сам сего не чувствуешь? Ты патриот. И твоя жизненная цель заключена в помощи своему народу, я прав?

Артур смерил старика полным недоверия взглядом, но ответ дать не решился.

– Да, ты стремишься помогать другим, и в сём твоё предназначение, – продолжил тот. – Разделяют ли сие предназначение, ну, или хотя бы помогают в его воплощении тебе твои друзья?..

– Чего вы хотите? Прямо говорите! – на этот раз студент решил прервать собеседника, чего тот не совсем ожидал.

– Я всего лишь хочу убедиться, что в мире остались здравомыслящие люди, только и всего, – был тихий ответ понурившегося старика.

– Зачем? И почему вы решили, что таковых не осталось?

– Потому, что от глупости жестокость и идёт. Не согласен? Или ты не связываешь то, что творится вокруг, с теми переменами, что внезапно произошли в людях? Особенно – во власть имущих людях…

– Нет, не связываю! – губы Артура оттянулись, обнажая клыки. – У меня иное мнение на этот счёт, которое сформировалось, кстати, благодаря моему другу-невежде! Не приставайте больше с вашими «великими» проблемами, ради вас же прошу!

– Ты хочешь покоя… как все. Разочарован я в тебе, Артур Хэтрик, – сокрушённо, нарочито медленно произнёс старик, после чего поднялся неуклюже со своей тростью и побрёл прочь.

И такая злость взяла Артура, что готов он был одним ударом разнести спинку скамейки, на которой сидел! Непонятно, отчего он разошёлся, ведь прекрасно понимал, что разговаривал сейчас лишь с каким-то бредящим стариком, чьи слова не заслуживают никакого внимания. Но чёткость голоса, уверенность в словах, эмоции – всё это терзало студента, заставляя думать о том, что перед ним вовсе не простой старик и его-то порицания как раз и следовало бы сейчас избежать.

Август, 52 г. ПВ.

– Извини, – пробормотал с напускным безразличием Вендель.

Александр, шедший у него под боком, состроивший моментом ранее обиженную гримасу, глаза вытаращил. Хелена, шагавшая чуть позади и болтавшая с подружками из академии, навострила уши.

Машина пронеслась со свистом.

– Что ты сейчас сказал?.. – не удержавшись от смешка, переспросил Александр. – Я первый раз слышу от тебя это слово!

Примолкли ещё несколько парней, кто из Медицинской, а кто из Военной академий, прогуливавшихся вместе с нашими героями по оживлённому проспекту. Вендель вздохнул тяжело:

– Я извинился.

– Я понял! То есть да… но с чего? Ты, это, никогда не извинялся передо мной!

– Времена меняются, – отрезал тот. – Разойдёмся у «военки» – я на кладбище схожу.

– Могилу себе рыть пошёл? – захохотал один курсант.

– Нет. Тебе.

Смех громовым раскатом прошёлся по парням. Девушки закачали осуждающе головами, с неодобрением принявшись перешёптываться. Но губы Венделя не дёрнулись. Александр чутко приметил это.

– Кого навестить собрался? – тихо поинтересовался он, когда им с другом удалось оторваться от остальных.

– Томаса.

Что-то пробило Александра насквозь. Далее он мог лишь в немом изумлении мерить зеницами асфальт.

А группа студентов тем временем вышла на площадь. Эта площадь хоть и не была столь значимой, как центральная, но по размерам значительно её превосходила. Огромное квадратное место шириной в треть километра, покрытое целиком брусчаткой; с одной стороны его огораживало огромное, размером с Медицинскую академию, роскошно отделанное здание, ещё с двух сторон – по два здоровых, серебристых, совершенно одинаковых корпуса, промежутки между которыми плотно закрывались обыкновенными потрёпанными домишками.

На площади гулял народ, где-то на краю её маршировал патруль. Был выходной, и некоторые смелые торговцы решились разместить здесь прилавки, невзирая на запреты администрации и на проходящих мимо вояк. Оживление царило необыкновенное: везде шум, разнотонный говор, рёв автомобильных моторов, звонкий смех. В душном воздухе, щедро накаливаемом яростным солнцем, витали запахи бензина, пота и гари, так что долгое пребывание здесь у неаккуратного путника могло испортить самочувствие.

Студенты остановились у дальнего края площади и рассредоточились незаметно для себя, занятые болтовнёй. Вендель же обратился к Райтеру, досель не вернувшему себе дара речи:

– Я просто… очень поражён смертью Томаса, – подобрал он слова. Одна рука его нервно тёрла нос. – Шутить это одно, а когда человек вот так… неожиданно…

– Это ты называешь шутками? – обожгла его внезапная враждебность Александра. Сиюминутная, впрочем.

Вздохнул Вендель, поглядел прискорбно на небо и выдал наконец:

– Нет, конечно. Я так говорил не потому, что у меня такой дрянной юмор, а потому, что мне нравилось. Наблюдать за горением… Раньше.

Последнее слово окрылило Александра. В глазах его Вендель тотчас превратился в некоего мученика, чьё тело покрыла фантомная белая аура. Стало казаться ему, что старый, тёмный Вендель уходит в прошлое.

– Ладно, мне пора.

Весельчак попрощался со всеми и весьма спешным шагом покинул площадь.

Пришла очередь Райтера пребывать в задумчивости. Хелена то и дело поглядывала на него с беспокойством, подумывая порою подойти и развеять тягостное чувство. Впрочем, оно развеялось само, когда блуждающий взгляд Александра наткнулся на Артура.

Тот стоял в центре площади с набитым рюкзаком на спине и глядел вслед какому-то человеку в сером костюме, бывшему уже размером с муравья.

– Артур! – окликнул его Александр.

Артур, видимо, приятно удивился встрече, хотя подходить не собирался – сам вместо этого поманил друзей рукой, стоя как вкопанный. Подошли только Александр с Хеленой.

– Неожиданная встреча, – лучезарно улыбнулась Хелена.

Артур пожал плечами, бодрый немало.

– В поход собрался? – осведомился шутливо Александр, пожав тому руку.

– В Военную академию зайти надо. Твоего отца сейчас встретил – попросил какие-то документы занести ректорату, рюкзак вручил.

– Так это отец?!

И Александр с отчего-то неприятным удивлением метнул взгляд туда, где скрылся человек в сером костюме.

– Ну, я побежал, – усмехнулся Артур и точно начал разгон.

– Погоди! – чуть не за руку схватил его Александр. – Что там насчёт похода-то в этом году? Моя слепая мама изъявила желание со мной сходить.

– Похода?.. Не выйдет, наверное – я, во всяком случае, в этот раз им заниматься не буду. Я вообще как-то устал от всего. Походы, новости, политика… Я хочу спокойствия…

Райтер не нашёл что ответить. Хелена едва открыла рот, как Артур ещё решительней выдал:

– Всё, мне медлить нельзя. До скорого!

– До скорого! – машинально ответили друзья; но тень задумчивости – привычная уже, впрочем, – Александра не покинула.

И побежал Артур в корпус Военной академии. Когда фигура его исчезла за дверьми, Хелена вздохнула полной грудью и взвизгнула вдруг от непонятной радости:

– Интересный сегодня день, не правда?

– Да… Только все какие-то, как бы это… мутные…

– Ага, один ты у нас такой же, как и всегда, – иронично подхватила девушка.

Александр весело пожал плечами, перевёл взор и встретился вдруг с её резвыми живыми глазами. И отчего-то расхотелось ему глядеть куда-либо ещё. Хелена прочитала это, игриво улыбнулась и невольно подалась ему навстречу…

Тысячи громовых раскатов проревели наперебой, и столп яростного пламени окутал корпус Военной академии, содрав её крышу. Разорвалось что-то внутри, здание разлетелось на части, и неисчислимые осколки мрамора, стекла и горящего дерева разметались вокруг, вонзаясь в автомобили, ларьки и людей. Ударная волна опрокинула студентов, а тех, кто был ближе – отбросила и размазала по уже окровавленной земле. Сотнями пали изувеченные, подпалённые горожане, тысячи побежали сломя голову, крича и разрывая лица в неописуемом ужасе.

Подобный же ужас отразился и в глазах Александра, когда пришёл он в себя. И безнадёжно застыл, вперив бестолковый взор в ревущее пламя…

Итак, опасения Нормана Райтера подтвердились: террористическая группировка «Идиллия» действительно нанесла удар по социально значимому объекту.

Пять минут спустя явились гобовцы, но ни одного террориста не обнаружили они. На гашение огня потребовались сутки и несколько лучших пожарных команд, а когда истощённое пламя погибло, руины тщательно обследовали – не найдено было ни трупа. Все пребывавшие в здании люди обратились в пепел.

Это событие погрузило всю страну в недельный траур, после которого серая жизнь её вновь потекла размеренно и неинтересно. Александра и Хелену поместили в клинику в разные палаты, откуда они вернулись домой уже через две недели; такую же процедуру прошли около десяти богатых граждан, бывших на площади в тот страшный час – не имеющие же достаточных средств люди вынуждены были поправляться дома, в своих страшненьких квартирках под опекой родных.

Скончалась мать Томаса, и погиб неизвестно когда и по какой причине отец Артура, Шон Хэтрик; по-прежнему не нашли тело самого Томаса, как не нашли его убийц, а странный старик в бело-оранжевой одежде исчез без следа.

Через год ГОБ вышел на след «Идиллии», обнаружил все её ячейки и уничтожил, за что несколько бойцов правоохранительной организации и глава её, Амадео Синнадора, удостоились государственных наград. «Идиллия» была хоть и преступной, но известной всему миру организацией. После её уничтожения, однако, миру скучать не пришлось: возникла в этой стране неожиданно и поистине громогласно новая организация – «Монолит».

Известность «Монолиту» принесли антитеррористическая деятельность, сотрудничество с правительством и ГОБом и, что стало позже наиболее интересным, – совершенная безликость его главы. Экспертам и просто неравнодушным к политике людям было удивительно видеть открытую организацию, стремящуюся помогать стране, лидер которой никогда не показывал себя и более того – вообще не подавал никаких признаков жизни. Впрочем, вопрос оставался спорным: дело в том, что от имени «Монолита» выступал некто Антонио Се́джин, внушительного вида коренастый курчавый человек с угловатым лицом; его с самого дня основания «Монолита» считали главой до тех пор, пока он в интервью не обмолвился о своём «предводителе». С того времени в политических кругах ажиотаж вокруг личности лидера стоял невероятный. Но оставим эту ситуацию ненадолго – уж поверьте, именно ненадолго!

Покинувшие клинику Александр и Хелена только к зиме оправились от горя и смогли переключить своё внимание на что-то стороннее, так что и родителям их стало приятно вновь видеть парочку живой. Норман искренне сочувствовал сыну и сам ощущал тяжесть в душе; Вайтмуны всеми силами старались утешить родственницу, что пережила уже второе горе за один всего сезон. Теперь же они с Александром, обыкновенно радостные, старавшиеся закрывать путь в свои головы чудовищным мыслям, наслаждались летящими годами, сближаясь всё более и более. Уже совсем скоро озвучена была мысль о свадьбе.

Одну тихую летнюю ночь, через два года после описанных трагедий, когда родители Александра улетели в отпуск и оставили ему на попечение дом, он провёл с Хеленой наедине.

Уютную комнатку заливал ласковый взор полной луны; роскошная примятая кровать блестела вся серебром; где-то в затенённом углу тихо спала на куче одежды серая кошка, бережно расчёсанный мех которой то и дело подрагивал от тёплого безмятежного ветерка. Ветерок этот, степенный и нежный, лишь тихонько шурша, прокрадывался через отворённое окно, в котором виднелась крупная, окаймлённая густым спящим лесом опушка. На подоконнике несколько цветков, склонившись сонно, изредка покачивались в своих горшочках.

Хелена, наполненная силами и каким-то блаженством, сидела обнажённая на краю постели, поглядывая умиротворёнными глазами то на луну, то на опушку. Александр лежал, укрытый одеялом, и улыбался, закинув руки за голову, устремив взор в потолок, по мраку которого время от времени пробегали светлые зайчики. Вокруг сгустилась тишина, так что каждый из влюблённых мог слышать дыхание другого.

– Ночь чудесна, – проговорил Александр, вдохнув полной грудью.

– Да, – необычайно тихо ответила ему девушка. Лицо её вдруг потемнело. – Я вот думаю, не ошиблась ли я…

– В чём?

– Я ощущаю себя предательницей…

Это Александра поставило в тупик, и он сразу не нашёл что ответить.

– Я знаешь что подумал? – перевёл он тему. – Я поступлю в Военную академию, как закончу Медицинскую, – меня давно туда заманивают.

– Что?.. Почему? – пролепетала застигнутая врасплох Хелена.

– Потому что я не хочу, чтобы все трагедии повторялись снова, – мрачная хрипотца завладела голосом Александра. – Я хочу, чтобы нам с тобой больше не пришлось переживать горе.

– А потом?

– Потом пойду служить в ГОБ. Да, знаю, сам говорил, что ненавижу их… Но, рассказываю, чем это не повод тоже стать гобовцем и обскакать их всех, а?

– Делай как знаешь, – тихонько рассмеялась Хелена и перевела наполнившийся блаженством взор на яркую луну. Александр с удовольствием зажмурился и кивнул.

Десять лет прожили они счастливо, без ссор и без бед. А рассказывать о прошлом более нечего: все семена посеяны. Настало время погрузиться в главную историю, ради которой всё предыдущее и сказано. Пронизанную волшебством историю, поразившую сей мир, повергнувшую его в истинный трепет!

Глава 6. Грозовой город

64 г. ПВ.

– …через пятнадцать минут, – сообщил голос из динамика. Поезд подъезжал к конечной станции – мегаполису Тандера.

Пассажиры полусонные встрепенулись и огляделись оживлённо. Некоторые даже заулыбались в предвкушении. Они знали – по приезде жизнь их изменится в лучшую сторону: отступят на шаг лишения и голод, вернутся счастье и свобода, достаток и благополучие; дешёвые курточки сменятся солидными пиджаками и плащами, а пресное мясо – каждодневными стейками. Иначе и быть не может: за последние два месяца уровень жизни горожан Тандеры значительно вырос благодаря её новым «правителям».

Разумеется, не все разделяли подобные настроения. Вот у окна сидит преинтересный молодой человек лет тридцати. Шляпа, длинное пальто, беспалые перчатки, сапоги – всё чёрное как смоль, чистое, ухоженное. Рядом с ним набитая сумка, а сам он, меняя позы каждую минуту, нетерпеливо перебирает руками газету. Сообщение динамика и его обрадовало, но только тем, что через пятнадцать минут он сможет дать волю ногам. Оптимизма же пассажиров он не чувствовал, ибо направлялся в Тандеру совершенно по другому делу и отношение к «правителям» её имел иное. Человек сей нам знаком – это Александр Райтер.

За все минувшие годы в жизни бывших студентов мало что изменилось. Александр, как и желал, стал гобовцем. Вендель тоже закончил Военную академию и отправился за судьбой приятеля. Хелена доучилась на хирурга. Каждый выбрал свой путь и до сей поры продолжал неуклонно следовать ему.

Вернёмся же к «Монолиту», как и было обещано! Эта организация последовательно проводила свою политику, ни на шаг не отступая от оглашённой программы: собирала и тренировала добровольцев, боролась с их помощью с беспорядками и терроризмом, активно сотрудничала с корпорацией Нормана Райтера и правительством (коррумпированным, как впоследствии выяснилось). «Монолит» осуществлял и многочисленные махинации, как то: закупал тьму продовольствия, оружия, товаров первой необходимости за границей и продавал втридорога в своей стране. Это вызывало у многих возмущение, но только не у правительства и не у ГОБа – их вполне устраивало то, что подобной спекуляцией восполнялся дефицит товаров, а потому на вырученные деньги «Монолит» продолжал существовать и расти с удивительной скоростью.

Впрочем, из-за упомянутой коррумпированности правительства (а оно было по счёту пятым, обвинённым в сём грехе) уровень жизни населения не поднимался, а продолжал падать. Процент нищих горожан оттопыривал веки, а быт так называемого среднего класса вызывал лишь мучительную жалость. «Монолит», между тем, ежегодно сообщал одну и ту же неутешительную новость: за границей не лучше, и проблемы там здравствуют те же. Всё это стало давить даже на таких оптимистов, как Александр и Вендель, для которых и дни теперь словно всегда пасмурны.

Продолжалась эта серость вплоть до нынешнего года, пока два месяца назад не сменилась совсем уж тоскливой темнотой: Норман Райтер был неожиданно убит, вместе с ним – недавно избранный президент; тотчас исчезли без единой весточки Вайтмуны и с десяток влиятельнейших людей мира.

Подозрения правительства и обрётшего силу ГОБа пали тут же на «Монолит». Он был объявлен рассадником терроризма, подлежащим полному уничтожению.

Выяснилось вскоре, что штаб-квартира организации расположена в огромном мегаполисе, бизнес-центре Тандера; беда в том, что местоположение этой штаб-квартиры и вообще любая информация о ней покрыты беспросветным мраком – пожалуй, всё в «Монолите», кроме личности его спикера, спрятано от чужих взоров. ГОБу необходима грамотная разведка, причём желательно послать одного, на край двух разведчиков, дабы не привлекать внимание «Монолита»: через пару дней после объявления вне закона он получил контроль над всем мегаполисом. Посему выбрали для столь ответственного дела одного Александра, весьма опытного сотрудника и прославленного шпиона.

«Дело дрянь, рассказываю. Если даже ребята Альберта ничего тут сделать не могут…» – промелькнула тогда у него мысль. Человека, известного как Альберт, заслали однажды лазутчиком в наркокартель; ровно через три месяца он встал во главе этого картеля и превратил его в эффективный разведывательный штаб под контролем ГОБа, могущий получить информацию о состоянии дел в любой точке мира.

Однако сейчас, сидя в поезде, мыслил Александр не о новых «правителях» Тандеры – «Монолите», – но о возлюбленной своей. Когда Хелена узнала об исчезновении дорогих родственников, из которых более всего любила брата и дядю, печаль её была неописуема. Каждое здание родного города, каждое кафе и каждый кустик напоминали ей о них и выжигали душу тёмным пламенем. «Усердная работа очищает ум», – произнёс Александр, предлагая Хелене переехать в Тандеру и устроиться в Медицинском центре. Предлагая от чистого сердца, хотя ясно понимал, что не может последовать за ней, что станут они разлучены. Так Хелена оказалась в Тандере, и даже в эти дни не спешит она покидать город.

За окном трясущегося вагона серело хмурое небо; в некоторых местах было порвано оно, и из тёмных дыр прозрачной стеной проливался на землю дождь. Железная дорога змеёй виляла по заросшей лесом горе, неуклонно с неё сползая; вдалеке, у кромки взволнованного моря, у устья крупной реки, стояла величественно и непреклонно могучая Тандера. Безмолвными стражами блюли её покой сияющие великолепием небоскрёбы; десятки автомагистралей и железнодорожных путей вонзались в сердце страны.

Наконец и этот поезд вошёл в тень городских зданий, извещая своим пронзительным свистом о прибытии новых рабов городской жизни. Стоявшие особняком стеклянные башни, побитые, искорёженные, одна за другой проносились мимо алюминиевого червя, скрывая собою тучи от пассажирских взоров. Транспорт остановился. Двери разъехались, и сотни людей вышли наружу, вздохнув с облегчением.

Платформа находилась на широком мосту. Под ней теснились на дороге автомобили, стирая шины о сухой асфальт. Где-то звучала сирена, откуда-то доносилось бибиканье. Вокруг стоял раздражающий шум, в котором едва возможно было различить отдельные фразы деловых людей, досадующих на очередь и ожидание. Этот шум в несколько раз противнее любого пчелиного роя, поэтому Райтер, схватив сумку покрепче, ускорил шаг. Хмурые, бледные люди, чьи лица не знали улыбки давно, рвались занять места в вагонах и расталкивали прохожих.

На пунктах контроля нет более той охраны, что и в прочих городах: стоят на страже там теперь люди в чёрных костюмах, тщательно проверяющие каждого прибывшего и, конечно, способные легко опознать гобовца по содержимому багажа. Потому пришлось Александру спрыгивать с моста в том месте, где высота небольшая, и спешно идти к ближайшему проспекту.

Приличный и богатый, на первый взгляд, сквер, через который проходил он, обезображен и изуродован: здесь и там обломки досок и погромлённые скамейки; одно дерево, срубленное, лежит тут же на земле; некоторые урны перевёрнуты, остальные же сорваны; через щели в покрошенной брусчатке прорывается к свету трава. На вытоптанном газоне сидит, съёжившись, мужчина в пиджаке; недалеко от него парочка людей в чёрном, играя роль полицейских, отбирают у воровки украденную сумку. Картина эта ясно дала понять Александру, что жизнь тандеровских горожан мало чем отличается от жизни людей в любом ином городе. Немного лучшая, но всё ещё безнадёжная.

Гобовец проскочил в переулок и вышел к проспекту. Движение здесь было плотным, а зебр и светофоров мало, отчего переход наглухо забитой дороги не представлялся возможным. Александр нырнул в телефонную будку и вызвал такси. Прошло не менее получаса, прежде чем лимонная машина удосужилась добраться до точки назначения. Райтер успел зайти в ближайший магазин и купить банку газировки.

– Вам куда? – угрюмо спросил таксист.

– Торговая улица семьдесят два.

Начинало капать. Туча поглотила город, сокрыв его во тьме, и в этой тьме светлячками засияли фары машин, лампы фонарей да огоньки в окнах жилых высоток. Движение всё замерло в миг.

Удивительное ощущение оживлённости, такое щекочущее и радостное, наполняло душу Александра, когда он оглядывался по сторонам. Сидя во тьме, он наблюдал далёкие стаи огоньков, движущихся стройными рядами по тёмным дорогам, неподвижные квадратики в дремлющих стеклянных гигантах и сотни весёлых капелек, сползающих по стёклам.

Из-за подобных чудес природы такси остановилось у нужного места только через три часа. Чем-то расстроенные небеса не могли найти утешения, и слёзы небесные стали падать на землю чаще – дождь перерастал в ливень.

– Сколько с меня?

– Семьсот пятьдесят.

– Сколько?! – поразился Райтер. – Это за что столько брать-то? Мы, рассказываю, проехали не больше семи километров!

– Мы ехали в тяжелейших погодных условиях! Есть всем хочется! Давай деньги, иначе я полицию вызову.

– Да подавись! – буркнул гобовец, бросил бумажки на сиденье и в сердцах хлопнул дверью. Обиженная машина укатила.

Стоял Александр на краю широкого проспекта, у парадного входа в высокий стеклянный небоскрёб, из тысяч окон которого несколько десятков выбиты неясно кем и неясно как. Проспект пуст, только в переулках виднелись группки прижавшихся друг к другу промокших до нитки бездомных. Их много, но меньше, чем в иных городах. Некоторые нищие прохаживались возле небоскрёба, жадно поглядывая на его роскошные стеклянные двери и на старого швейцара в потрёпанном фраке. Небоскрёб этот был отелем, ради небольшого богатства которого некоторые особенно отчаянные бедняки готовы были положить свою голову и сотни других в придачу.

Хотел было Александр пообщаться со швейцаром и с администратором, да только заметил справа пятёрку людей в чёрном, уверенно шагавших в его сторону.

– Вы ко мне? – как можно невиннее спросил Александр.

– Не могли бы вы показать вашу сумку? – напористо выдал один из новых полицейских. Все как на подбор: одеты в чёрные костюмы с красными галстуками, носят тёмные очки, и лица свои, обыкновенно живые, уподобляют кирпичу.

– Извините, а по какому это праву?

– Мы имеем право обыскивать всех подозреваемых. Покажите сумку!

Райтер без колебаний выстрелил в одного из «полицейских» и сразу же нырнул за угол небоскрёба: как он и ожидал, несколько свистящих мелких убийц пролетело мимо него.

«С финансами у “Монолита” всё в порядке!»

Александр высунулся из-за угла, едва только грянул этот залп, и метким выстрелом вывел из строя второго преступника. Остальные, отстрелявшись, спрятали пистолеты и бросились на гобовца кто с кинжалами, кто с мечами. Райтер, бросив сумку, молнией вылетел из укрытия и одним кинжалом одолел неопытных противников.

Люди в чёрном, побитые, в синяках, лежали на земле. Теперь, как казалось Александру, «Монолит» должен потерять его след. Собрался гобовец уже пешим ходом пройти через несколько переулков к жилью Хелены, что недалеко отсюда, как понял, что отправленный за ним отряд пятью преступниками не исчисляется – острый глаз его заметил прижавшийся к стенке небоскрёба тёмный силуэт. Когда этот силуэт подошёл к одному из бесчинно лежащих тел, схватил с земли пистолет и направил его на Александра, тот метнул в неприятеля нож, точно попавший в огнестрельное оружие. Пистолет пружиной вылетел из рук силуэта, и он, разозлённый видно, выхватил из-за пояса кинжал.

Ринулся преступник в атаку; на миг пролился слабый свет на одежду его – тёмно-синюю куртку с чёрной балаклавой, – и сверкнули два разъярённых сапфировых глаза.

Выпадом руки Райтер перенаправил удар и взмахнул кинжалом. Преступник заблокировал, клинки их скрестились.

– Почему вы обращаетесь так с обычным гражданином, а? – пропыхтел Райтер, сверля азартным взглядом чёрный силуэт.

– Чёрта с два-то он обычный!

Оскалившись, нанёс преступник серию ударов. Райтер блокировал каждый, не оставляя шанса пробить свою защиту. Ещё удар. Враг изловчился ударить Александра в бок мощной ножищей. Боль сбила гобовца, но воли его хватило, чтобы вовремя оправиться и перейти в контратаку: несколько ударов по открывшемуся противнику, и тот оказался прижат к граниту небоскрёба.

Преступник в последний момент увильнул от смертоносного выпада и сам начал наступать. Но недолго длилась его атака – гобовец вновь углядел открытое место и вонзил туда, в плечо, сталь, а затем, воспользовавшись заминкой преступника, резанул ещё и бок.

– Чёрт!.. – сдавленно прохрипел человек в балаклаве и бросился в переулок.

Помчался было за ним Александр, как вдруг налетел на него какой-то нищий, сидевший до этого у стены небоскрёба. Райтер уклонился от неуклюжего удара и сорвал плащ. «Нищим» оказался очередной преступник: на нём та же униформа – костюм с красным галстуком. Гобовцу и минуты не потребовалось, чтобы разобраться с врагом.

Но командира к тому времени и след простыл…

«Быстро! Организации известно о моём появлении… На вокзале прокололся, что ли?.. Что, горожане теперь готовы продать любого гобовца? А, неважно! Рассказываю, надо думать, как самому теперь информацию об этих монолитчиках получить».

Александр скривил губы и направился в переулок – через это тёмное, наполненное вонью и нищими место пролегал кратчайший путь к Хелене.

Через пятнадцать минут, убедившись, что хвоста за ним нет, вошёл он в другое здание, более скромный на вид и ничем не выделявшийся небоскрёб, тоже бывший отелем. Торопливо и доходчиво разъяснил администратору, кто он таков и в какую квартиру необходимо ему попасть. С администратором Александр был знаком уже не первый день – навещал Хелену не раз до этого, – так что проблем с получением второго ключа и оплатой проживания не возникло.

Поднялся на четвёртый этаж и постучал в нужную дверь.

И Хелена открыла её.

Визг! И смех счастья! Тут же бросилась Хелена мужу на шею и спешно затянула его внутрь, запершись на ключ. Затем заботливо повесила его пальто в шкаф, усадила за стол и напоила чаем.

– Я знала, что ты приедешь, только гадала, когда, – проговорила она, сияя теплом и любовью.

– Как только смог, дорогая, – улыбнулся Александр. Любовь, которой не чувствовал он более месяца, которой не хватало ему как воздуха, казалось, разлилась рекой горячей по нему. Окутала его безмятежность.

– Быстро разрешил?

– Ага. Надо отдать должное господину Синнадоре: не успел никто узнать о приказе провести разведку, как он, рассказываю, сам разыскал меня и предложил – даже требовать не пришлось. Так что я, как бы это, здесь.

– Значит, вы, наконец, этим «Монолитом» решили заняться? – огонёк блеснул в глазах Хелены.

– Да. Наши стратеги, рассказываю, несколько недель потратили, пытаясь найти хоть какую-то слабость у него, но так и, это, не справились…

– Тогда желаю успеха. Победите их там!

– Да, конечно, – буркнул Райтер, хмуро взглянув на свои пальцы, и в задумчивости побарабанил ими. – Несколько дней назад нам всё же выдали тело отца, и вчера, перед отъездом, мы, это… похоронили его. Не поверишь, сколько народу было…

– Сколько?

– Рассказываю, господин Синнадора да Вендель – всё!

– Как, почему? – оторопела Хелена. – А остальной ГОБ? А наши однокурсники, одноклассники?

– Они, наверно, поверили этим журналюгам. Те откопали что-то там на моего отца и выдают его теперь за злодея века! Чушь собачья, рассказываю! Может и прикарманил он чуть-чуть, но не такие же цифры! И для меня ведь с мамой покойной, для тебя… не для себя же… – досада скрипнула в голосе Александра, чьё лицо застила мрачная пелена злобы.

– Ну… может, и для себя?.. И ведь сколько бы он ни взял, он взял деньги у других людей – отобрал, получается. Нехорошо это…

– Да, наверно… Но, как бы это… зачем его таким злодеем выставлять? Не злодей он, рассказываю! Такой добродушный был, командный, что ли… как друг… а они его…

– Сам знаешь, все голодны, страна нищает… Детишек кормить хочется. Как им, беднякам, не разозлиться от этого?

– Может… Ах, оставим покойника и вернёмся к тебе, – тут лицо Райтера озарилось так, что, казалось, на просторной кухне солнце взошло. – Как у тебя дела-то? Что происходило интересного?..

– Спокойно, спокойно, – улыбнулась Хелена. – У меня всё хорошо. Только до работы далековато ехать, пересаживаться приходиться, ходить много, и холодильник иногда оказывается пустым, хотя, кстати, не так часто, как раньше. Вообще, в городе у нас всё спокойно. Люди из «Монолита» редко появляются на улицах и, в принципе, никого не трогают. Преступность, говорят, в городе уменьшилась… В магазинах больше всякого, почище на дорогах стало…

– То есть, всё лучше стало?.. – с прочным сомнением переспросил Райтер.

– Ну, да, получается…

– Сомневаюсь что-то… Подкупают вас, наверно, злодеи своей щедростью. Рассказываю, неделя-другая – и безработными все останутся.

– Ещё кое-что есть… – раскраснелась вдруг Хелена, и смущённый её взгляд стал метаться по полу.

– Что?

Она молчала, а Александр терпеливо дожидался ответа. С каждой секундой росла в нём тревога, бросавшая его в жар, колотящая его, душащая… Не предвещает молчание это ничего хорошего, решил он.

– Я… – Хелена подняла глаза, и в них, подобно океану в лунном свете, блеснула поразительно простая, скромная радость. – Я жду от тебя ребёнка…

Тотчас взорвалась комната восторгом и утонула в море удушливого счастья.

– Как долго?! – вопрошал Райтер даже через двадцать минут, переместившись с любимейшей женщиной на диван. Они лежали, крепко обнимая друг друга, будто сил лишились хоть на миг оторваться от мыслей о своём счастье.

– Девятая неделя!

– Ого! Ты так долго скрывала?! А, ладно! Как назовём?

– Ой, я не знаю даже, честно, – покачала головой Хелена, смущённо улыбаясь, легонько поглаживая свой живот. – У меня идей даже никаких нет…

– Ладно, придумаем скоро что-нибудь! – махнул рукой Александр. – Освободим город, затем переедем куда-нибудь, где побезопаснее. Малыш родится и заживём, рассказываю!

– Скорее бы эта спокойная жизнь пришла! Я так мечтаю о ней!

– Будет, будет!

Хелена отозвалась на это смешком – и спросила затем между делом:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

ПВ – сокращение фразы «с начала Первой войны». Год начала Первой войны считается нулевым.

Вернуться