Дмитрий Володихин, Ольга Елисеева, Наталья Иртенина, Дмитрий Федотов, Игорь Прососов, Айнур Сибгатуллин, Полина Матыцына, Екатерина Федорчук
Огненный рубеж

Дмитрий Володихин. Резаное ухо

Гнедая кобыла, легкая на рысях и птице подобная в полном скоке, прядала ушами, похрапывала и переминалась с ноги на ногу, слыша свист стрел. Но с места не сходила. Седоку послушлива, сущий клад, а не коняга.

Первые две стрелы ударили Даниила Дмитриевича Холмского в грудь и отскочили от медных пластин бахтерца, поцарапав золотую насечку. Князь привычно рассчитал: напрасно стараются, стоит он, на коне и со свитой, в исходе лучного перестрела, а на излете стрелы слабы. Разве что изловчится какой-нибудь умелец засадить ему в шею или прямо в глаз. Да сего не будет, нет, далековато…

Сзади поскрипывали телеги с приближающимся нарядом огненного боя.

Татары лезли через Угру точь-в-точь там, где он и думал. Залидовские луга – место низинное, ровное, по сухой погоде очень для перелаза через реку удобное. Вот они и пробуют силёнки русской рати, исполняют разведочную службу.

Не напрасно он именно здесь поставил Большой полк, самый сильный в великокняжеской рати, а за ним разместил Сторожевой полк, ныне ставший запасным. Дощупались татары до уязвимого места. То ли доброхоты с той, литовской, стороны им его показали. Вон, лучники их передовые уже коней по грудь в реку ввели. Ну, жди прямого дела.

– Федор Васильич… определи пушкарей вон на тот лысый курган… Это раз. И окопы пускай по склону выроют. А еще во-он на тот холм с редким осинничком… у самого берега. Туда тюфенги. Это два.

– Сей же час велю, – деловито откликнулся второй воевода Большого полка, боярин Симский, прозвищем Образец. Призвал к себе двух сынов боярских, отдал им приказанья.

Третья стрела угодила Холмскому в бармицу, запуталась в ней и бессильно упала.

– Куда бы пищальников… – размышлял сам с собою князь.

За спиной у него наряд, под крики возчиков, разделялся на части. Пушкари поворачивали к местам, князем указанным, а пищальники покуда стояли на месте.

Холмский приметил густой березняк у мшистой болотины в дюжине шагов от реки. Деревьям бы листву посбрасывать, скоро Покров, снег землю убелит, не в листвяном же уборе ждать его! Пора и разоблачиться. Но березки этим годом подзадержались, стояли в огнистой парче, а инде с ними рядом клёны, в той же парче да с пурпурным шитьём.

Вот оно как! Помогает полку Пречистая.

– А пищальников – в березняк, Федор Васильич. И чтоб сидели тихо, никоторой пальбы не открывали, покоихмест я им не укажу или ты. Под самым берегом татар из пищалей бить, насмерть, в упор. Не раньше! А прежде того пускай из рощицы лучники бьют… поставь на том месте сотню стрелков, перед пищальниками, чтобы татарин до прямого дела смерти своей там не учуял.

– Поставим, – безмятежно откликнулся боярин.

И тут князя ужалила четвертая стрела. Она ткнула воеводу в щеку, на вершок ниже глаза, пробила мякоть и под собственной тяжестью опустила хвост. Наконечник косо ковырнул плоть Холмского. Лицо залила горячая кровь. Данило Дмитриевич выдернул стрелу, бросил ее с досадою наземь и помахал ловкому татарину рукой, мол, ну и ловок же ты, батыр, истинно хорош! Тот помахал ответно, получил две стрелы с московского берега и медленно сполз с коня. Собратья с гомоном подхватили его, потащили из воды.

Пищальники на телегах медленно поползли мимо князя к рощице.

– Шестьсот новгородцев отец прислал. Умельцы, говорит.

Данило Дмитриевич легонько вздрогнул. Всё никак не мог привыкнуть, что у бока его – человек, который может называть великого князя московского Ивана Васильевича простым и домашним словом «отец». Князь коротко кивнул Ивану Молодому, наследнику престола. Что тут говорить? Умельцы, и умельцы. Оно бы и хорошо для дела.

Иван Молодой, кудрявый, невысокий, крепко сбитый парень двадцати двух лет, надел сей день кольчугу поплоше и плащ поплоше, поскольку намедни ему объяснили: не надобно ему быть целью заметной. Другим – можно, ему – нет.

– Князь Данил, и еще отец прислал письмо, мол, давай-ка, возвращайся ко мне, и без тебя воеводы управятся.

Оно конечно, управятся… да как бы дух от войска не отлетел, встревожился Холмский. Пока сын государев с полками, люди будут стоять на боях крепко.

Не вовремя, ох не вовремя великий князь сыном обеспокоился. Бережет сына. Но нынче вся Русь на кону стоит, время ли свою любовь отцовскую выказывать? Люди же сердцами одряблеют!

– А ты отцу?

– А что я ему? Я ему: лучше здесь лягу, чем перед людьми срамиться. Не поеду!

А хороший государь из него выйдет. Дельный государь. Понимает, когда людей покидать нельзя…

Это что такое? Кто? Кто!!

Так.

– Федор Васильич, немедля: воинскому голове у новгородцев – пускай сыщет среди своих ратника с ухом отрезанным да под стражей ко мне в шатер. Немедля!

Стояло раннее утро 8 октября 1480-го года от Рожества Христова, он же – 6987-й от Сотворения мира. Семьдесят тысяч человек по обе стороны Угры изготовились пить смертную чашу. Колокольный звон прокатывался в медных колесницах по полям: во храмах звали на воскресную литоргею.

Роса исчезла с травы, земля просохла и затвердела. С сего времени конница уже могла летать по полю в силе тяжкой и бить по неприятелю с силою тарана.

Солнце жарило не по-осеннему жарко.

За рекой чернело великое людство татарское. Столько ратной силы, что глаза отказывались верить.

Князь Холмский не столько знал, сколько чуял, как зверь чует лучшую тропу и самую чистую воду лесных ручьев: еще окрасятся берега Угры в алое, еще потечет кровь, мешаясь с водой речной, быстрыми струями, еще повлечет неумолимое течение мертвые тела коней и людей. Быть прямому делу!

И хуже всего, что лечь, костями своими болотистые берега засеяв, нельзя. В иное время было бы не срамно лечь да остатком уносящейся жизни ощутить, как чужой конь топчет твои ребра… А нынче никак нельзя, Бог не велит. Большую рать Ахматову пропустить – так держава ляжет, словно хлеб под косою. Нет, надо стоять. Сей день в смерти доброй, с саблею в руках, чести не будет…

Князь Александро Оболенский, первый воевода полка Правой руки, гонца шлет: у него уже полезли через реку татарове не дозорами, а всей силой… Но пока держится. Из Передового полка князь Туреня такожде докладывает: навалились, едва дышим… Ино, дышат еще, стало быть, помощь присылать рано. Да много ль под рукой нынче силы – помощь посылать?

Отчего не рвутся татары здесь, в самом удобном месте? Отчего медлят? День погожий, тетивы у луков не обвиснут, река не глубока, мощи для удара – вон сколько выставил Ахмат в поле. Так почему? Мнится, ждут, когда он раздергает Большой полк, помогая младшим воеводам, и вот тогда-то…

В шатер к нему вошел воинский голова Воейков. Хорошего рода человек – прежде Воейковы на митрополичьей службе состояли, ныне на государевой. Бойцы крепкие, семейство ястребиное, на брани хищную волю являют. Этому Воейкову дали под руку его новгородских пищальников.

Новгородские рода́вятших людей, бояр и прочей старши́ны, великий князь разогнал по дальним областям Московской земли, а пятины новгородские обселил московскими детьми боярскими. Оно понятно, так надежней будет: подсечь корни у древа дурного, и не появится на нем плод мятежа. Ничего, в других местах послужат!

А пищальники – они из простых, миром наняты, до войны охочи, в деле своем искусны. К чему их гнать? Поставить над ними москвитина, и дело государево они соблюдут, как надо.

Воейков склонился перед Холмским поясно, князь ответил поклоном легким, но не обидным.

Из-за спины у Воейкова вышло два… нет, три… четыре ратника, и у каждого ухо резано.

Вот так чудо! Ждал одного, заполучил еще троих, да все одной меткой мечены. Его, Холмского, меткой, по собацкому племени новгородцев щедро расставленной.

Воейков принялся было объяснять, что не понял, кого из всех звать к шатру, а потому привел всех, кто…

– Погоди! – Холмский властно замкнул ему уста движением руки.

Темнея лицом, оглядел четверых голубчиков. Трое опустили взгляд, а один глядел, как и тогда, девять лет назад, яро. Дерзец! Ничуть не исправился.

– Знаю вас как мятежников против великого князя. Раздумываю, побежите вы нынче или нет. Будете служить прямо или опять бунт, опять кривизна?! Жизни лишать не желаю вас, хоть вы мне и противны. Даже от службы ослободить могу: ступайте, приказные люди вам бумагу напишут, мол, с разрешенья ушли, не своим дуром. Токмо пищали свои да огняный припас оставьте, за вас кто-нибудь потвёрже зде, на Угре, постоит. Ненадежный вы люд, веры вам никоторой нет… Можете и остаться, но знать должны: не токмо что побежите, а в малом поколеблетесь, уж тут я с вас шкуру спущу.

Дерзец криво ухмыльнулся.

– Цто скажем, храбростные мужи новгородчи? – обратился он к своим товарищам.

Теперь все четверо смотрели на Холмского не яко на воеводу государева, но яко на зверя нечистого.

– Коснятин, скажи, цто хощешь, а мы с тобой заодин.

– Ну, так тому и быть. Княже, останемся и стоять желаем до прямого дела, а Бог даст, так и до смерти. Никто не побежит. Но не за тебя встанем, а за землю. За тебя бы, кровожад, нимало бы не стояли.

Кровь бросилась Холмскому в лицо. Сечь! Рубить! Насмерть! Всех!

И положил он уже руку на рукоять сабли, но взвыли зурны у шатра и ударил полковой набат.

Всё. Полезли татарове большой силой. И нужны ему пищальники новгородские, яко воздух. Не ради слабости сердца, а ради общего дела надобно стерпеть дерзость подлой черни, надобно помиловать. Пусть бьются! Пусть служат. А там посмотрим, кто жив останется и что с ним делать.

– Вон! Воейков, веди их на место и глаз с них не спускай. Живо!

Татары выбросили с того берега четыре конных клина и попытались вбить их стремительным ударом в тело Большого полка. За спиной у них стояла стена лучников, била густо, и от того лучного стреляния свет померк над русским воинством.

Рявкнули ответно малые московские пушечки. Холмский сам видел, как ядрышки размером в малое яблоко рвали плоть людей и лошадей. Какой-то мурза упал с разбитой грудью, другой знатный воин орал и выл от того, что ему оторвало ногу, но в седле удержался. Чей-то конь взвился на дыбы и рухнул с разорванной шеей.

Татары подобрались ближе. На них сыпались стрелы московских ратников, но Ахматовы бойцы упрямо двигались вперед. У самого берега их встретили огнем тюфенги: горячий дроб ударил с тридцати шагов, вырывая из вражеского строя десятки конников.

На миг оторопели татары. Сбились в кучу их клинья.

Боярин Симский подъехал к нему стремительно.

– Княже, пищальники! Разом попятим татаровей!

– Нет.

– Что? Не слышу.

– Нет! Веди передовые сотни.

И Федор Васильевич дал знак трубачам: давайте, мол, бьём!

Две дюжины конных сотен Большого полка рванулись навстречу татарам. Встретили на самой кромке. Ударили.

Сверкнули сабли, копья вонзились – где в щиты, а где в тела, секиры высекли искру из шеломов. На миг гортанные крики бьющихся оглушили Холмского. Раненые и убитые падали, падали, падали в речные волны…

Татары недолго щит подержали и оборотились вспять. В спины им били лучники. С неба на самих лучников московских падали нескончаемым дождем вражеские стрелы.

Охотники, спешившись, вошли в воду и принялись дорезать вражеских раненых, вытаскивать своих, ловить лучших коней.

Даниил Дмитриевич наметанным глазом посчитал: и десятой части силы своей Ахмат не ввёл в прямое дело, а у берега и на берегу лежат сотни две мертвецов, из них три четверти – татарских. Кого-то еще река унесла. Усмехнулся. Дорого Ахмату встанет к их берегу приступать!

Он, князь Холмский, тоже отбивался не всей силой, не половиною и даже не третьей частью.

До вечера перестреливались. Татарские батыры-поединщики звали русских на бой посреди Угры, в волнах. Холмский запретил. Пустая забава! Кто бы кого ни сбил с коня, а и победителя чужая стрела найдет. Русским же отдавать одного за одного невыгодно: их меньше.

Ночью забылся недолгим сном.

Восстал ото сна затемно, Бог, однако ж, дал отоспаться. Принялся было за утреннее правило, да не дали Холмскому достоять его до конца. Пошли, один за другим, доклады.

Дозорные принесли ему бритую голову мурзы: может, знаешь такового, княже?

Оказывается, дюжина татар тихо переплыла реку по безлунной ночи, вырезала сонную сторожу и сама, наткнувшись на вторую, где старшой был порасторопнее, легла под саблями вся, до единого человека.

Вот голова ордынского стратилата и глядит на него мертвыми очами. Ведаю ли его? Нет, сего не встречал ни разу…

Потом прибыл гонец с сеунчем от князя Ряполовского, старшего из воевод полка Левой руки. Даниил Дмитриевич ждал: не дай, Господи, прорвали! Беда, затыкать нечем. Новых сотен из Москвы не пришло, а Большому полку, по всему видно, сей день делиться силою татары не дадут – жарить начнут.

Гонец, безвестный сын боярский, заулыбался да и принялся сказывать сеунч, улыбки с лица не роняя:

– Посылает тебе князь Семен Иванович Ряполовский бунчук у татар на бою отобранный, большой чести бунчук, знать, у кого-нито из лучших людей Ахматовых взят. А с бунчуком шестьнадесять татар пленных да один их татарский улан, то ли целый бий, гораздый боец, токмо после трех ран в руки дался.

– Добро… – У Холмского отлегло от сердца.

Стало быть, получил Ахматка горячей каши! Сидит, хлебает, потерьки подсчитывает…

– Добро, – повторил князь и снял серебряный перстень с левого мизинца, – возьми, добрый вестник.

– Вместно ли? – спросил гонец, проявляя вежество.

– Да вместно, вместно… Ради милосердия Пречистой ко всем нам. О славных делах Ряполовского великому государю доложу.

Тот подарок забрал, поклонился и вышел.

Холмский едва успел отправить пленников с отобранным у врага бунчуком в Москву, как с берега ему доложили: опять татары идут полной силой. Вышел из шатра. И впрямь: не травятся, ломят.

И с этого самого мига не ведал князь ни отдыха, ни трапезы до позднего вечера. Весь день шли ордынцы через реку, получали ядра, стрелы, дроб, но упрямо таранили Большой полк. Сменял Холмский сотни, стоявшие под дождем из татарских стрел у берега и грудью принимавшие вражеский таран. К сумеркам не стало у него свежих сотен, все рублены-стреляны-сечены, Большой полк ввел он в дело до конца.

Ахмат бил то здесь, то там, то одновременно в разных местах. Не пытался слабину нащупать, видел, что нет слабины, просто бился на утомление. Царь ордынский мог менять людей чаще, чем он, Холмский. Может быть, вдвое чаще, может быть, втрое… Русь таковых сил не имела, но стояла пока.

По вечерней поре пронесли мимо него боярина Симского с разрубленным плечом и лучной раной в щиколотке. Не стонал, не ругался, но хохотал, яко безумный. Знал: если застонет, заорет, его же собственные ратники могут духа лишиться…

– Где? – спросил Холмский.

– На сшибке, в камышах, – ответил Симский с дикой веселостью. – Не бойся за меня, князь Данила, жить буду. Славен Господь, от таковых дырок не умирают.

Холмский размашисто положил на себя крестное знамение.

В следующий раз он сам повел сотни на отбой, сам сёкся с ордынскими конниками, зарубил одного. Устал. Вышел из сшибки и увидел, что силенок больше нет: еще немного, и дрогнет полк. Послал было к пищальникам: настала ваша пора, бейте…

Но тут уж сами татары дали слабину: перестали давить. Всё. Не хотят ночной драки. Задору поубавилось. Они сюда не за Ахматовой честью пришли, а за добычей, им жизни класть не хочется. Не тот случай. Не за своё бьются, за чужое, а потому и жизнишки поберечь можно…

Держимся. Хорошо. Крошим Ахматово воинство. Опять хорошо. Сдюжим? Как Бог даст.

Среди ночи разбудили его, мол, гонец от великого князя, тебя требует и сына государева. Что за притча?

Холмский, продирая очи, выпил кислого квасу. Не помогло. Велел подать умыться. Ледяная вода наконец прогнала сон. В шатер явился Иван Молодой. Шальной, весёлый, с длинной царапиной от татарского железа чрез всю левую щеку. И самую малость хмельной, кажется, – медком от него тянуло…

Гонец, не кланяясь, – видно, так ему сам Иван Васильич приказал для пущей строгости – протянул бумагу.

– Что там, Даниил Дмитриевич?

Не вдаваясь в подробности, князь прочитал самое важное, оно же и самое дрянное: «…похощет, так добром сын мой пускай едет ко мне, а не похощет, то без воли его и хотения силою доставить сына моего ко мне на Москву. В том на тебя полагаюсь, князь Данило Дмитриевич, а коли управительскою слабостию не исполнишь приказанного, будешь от меня в опале и в казни».

Посреди боев сынишку пожалел, от смерти лютой спасти ищет… Не чует, что полкам твердость нужна, а твердость чрез отъезд Ивана Молодого живо расточится.

Худо.

Но… делать нечего.

И Холмский велел Ивану:

– Поезжай к отцу.

А тот посмотрел на него тако, словно бы в очах его тысящи женок собрались и глядят с укоризною: «Для чего единого сына в места тихие увозят, а наших всех сыновей зде на лютую смерть оставляют? Где правда?»

И сказал княжич сухо и ясно, морозом слова свои наполнив:

– Я не уеду. Ты знаешь, я говорил – лучше мне на Угре мертвым лечь, нежели к отцу отъехать.

Гонец напомнил:

– Князь, то твоя служба, от великого государя прямо тебе указанная.

На миг Холмский устрашился. Всегда он был воле государевой покорен. Нимало Ивану Васильичу не перечил. Был в руке великого князя яко чекан, на горе неприятелям его отточенный. Не мятежник он по сердцу своему, не ослушник.

Но…

Вся же Русь за спиною. Жизни же мы свои тут за нее закладываем. Сыну – что отец соделает? Выругает. Может, гордыньку повыбьет… Потом, когда Угра минется. Вот только сын со своею гордынькой прав, а отец, государь великий, мудрец большой, ошибается. Нельзя уходить. Вместе стоим, вместе в землю ложимся. Все мы братья тут ныне, когда речная вода в багрянец окрашена, знатные и незнатные, государевой крови и крови простой. Не уходит брат от брата, покуда сабли звенят и души ко Господу отлетают. Нельзя уходить! Бесчестие – уходить! Земле своей и вере обман – уходить! Како он, на престол взойдя, людям, под руку его Богом отданным, в глаза посмотрит? Осрамился же! Не государем перед их очами станет, а государиком. Нельзя уходить. Но чего сыну своему любящий отец не соделает, то соделает он нерадивому слуге, хотя бы и князю от рода Рюрикова. Может, поймет, простит. Может, погубит. Тяжел на руку великий князь московский Иван Васильич… Вот только всё это станется, тако ли, инако ли, после Угры. А пока – Угра, мы на ней стоим, нам с нее не сойти. О жизнях своих позаботимся, когда время подойдет. Ныне грех о них заботиться. Ныне время душу свою за братьев своих класть.

И Холмский голову свою на кон поставил:

– Иван Иванович со мной останется… на Москву не поедет. Не могу его отослать.

– Что сказать мне великому государю? – холодно осведомился гонец.

– А то и скажи: не могу по воле его поступить. Брань наша иного требует. Все тут выстоим либо все ляжем, молодые и старые.

Гонец удалился.

Иван Молодой порывисто обнял Холмского.

– По гроб жизни тебе благодарен, Даниил Дмитриевич!

На вторую ночь приснился Даниилу Дмитриевичу сон, яркий и точный: како было девять лет назад, тако и привиделось возвратно…

Дорогой, персидских кровей жеребец, навычный иноходи, вышагивал осторожно, нервно пофыркивал. Справа, поигрывая поводьями, горяча коней, обмениваясь шуточками, ехали головы воинские. На лицах – хмель от рубки, от скорой победы. Сзади – малый московский стяг с Пречистой и ангельским воинством гордо покачивается в руках знаменосца, едущего за спиной князя на бурой кобыле. Впереди – малый стяг новгородский, со Святою Софией, склонившийся почти до земли в руках знакомого сына боярского из тверичей.

«Из наших… ему бы тверской стяг в руках держать – со Святым Спасом!» – запоздало подумал князь. Вот уже несколько лет он служил Москве. Государь великий Иван Васильевич холил и лелеял его, имел в приближении. А всё же…всё же… родной ли он на Москве? Приймак. Тверская земля роднее.

…Слева вытянулся неровный строй пленников в старых, прадедовских битых-сеченых кольчужках, да в кожаных доспехах с бляхами, да еще в неведомо каких стёганых одёжах – бабам насмех! Мужичьё, рукомесленики, охотники до чужого добра… Да там и тут, реденько, в сияющем железе – некие из боярских родов, истинно-воинские люди, а не срам сей убогий, на прямое дело с косцами битвы дерзко вышедший. Настоящих – мало.

Сероликие, усталые, кое-кто кровью исходит, другие стонут, но в пыль не падают, товарищи их поддерживают. Сколько раз замечал князь: у тех, кого на сече побили, лица вроде грязных тряпок. Помятые, грязные, убогие. Хлам, а не лица. Хочется выкинуть, будто бы ветошь никчемную.

Всю тысячу с лишком пленных – выкинуть, потопить, сжечь, дубьем до смерти забить…

Злят. Одним своим видом.

А за головами «мужей новгородчей», поодаль – оловянь тихих вод озера Ильмень. Безветрие. Мир на облацех и на водах. Благорастворение воздусей, запахи цветов, покой в деревах и травах. Летнее солнышко пригревает. По низменному берегу разбросаны суда новгородские, кое-где горят, и там огонёк пованивает паленой кожей: москвичи побросали снятые с мертвецов кожаные наряды да стёганину, вместо кольчуг надетые, вынули из рук домодельные кривоватые щиты из дерева, обтянутого кожей да тож побросали в костры, разведенные на чужих кораблишках. Мол, такую дрянь даже на продажу не возьмём, руки от скверного товара бесчестье принимать не желают. Вот она, гордыня-то московская! А впрочем, без такового задора ратнику на бою нельзя: не тих должен быть, но яростен, а яростные после сечи мужеством своим величаются…

Рядом – второй воевода, Федор Давыдович Хромой, из старинного рода лучших слуг у престола государей московских.

– Что с ними делать будешь, Данило Дмитрич? Может, лучших – ко великому князю, а прочих, яко бестолочь и нелепицу, погнать мосты править перед ратью нашей, дороги ровнять, сырые низины гатить?

Толково советовал второй воевода. По уму – тако бы и сделать. И советует с вежеством, честью не меряясь, как второй, не яко бы к первенству ревнующий.

Но прислушаться к словам его князь не мог. С души воротило от вида новгородского мужичья. Была ведь у Твери его, города великого, судьба выше нынешней! Что нынче? Во всём с Москвой в согласии, во всём под рукой её тяжелой! Еще чуть-чуть, и поглощена будет Москвою Тверь. Ничего не исправишь, видно, так Бог судил! И он, природный тверской князь из Холмского удела, разве только ночью, отай, оплачет судьбу Твери старой, Твери богатой, Твери среброобильной. Отошла ее древняя слава! Дух от воинства отлетел. А оплакав, честно будет служить Ивану Васильевичу Московскому. Кровь, если надо, прольёт за Ивана Васильевича.

Москва-то не виновата. Москва – такой же город княжий, как и Тверь. Пусть и нет в ней древней красы, зато мощи хватает… да её излиху в московский сосуд налито. Через край та мощь переливается, во все стороны брызжет! Кто тут на престоле? Да свой брат, хоть и сердитый, властный, высокомерный, а всё же Рюрикова рода человек. Тверь с Москвою билась честь по чести, Москва оборола Тверь, но бесчестья в том нет: уступили, сила на силу выйдя, как воины.

А вот хитрые «мужи новгородчи» – те виноваты перед Тверью многажды. Токмо Тверь крылья расправляла, так они живо ей шильце в бок пристраивали. Новгород Твери вечно в спину бил! И кто? Черный люд! Да хотя бы и чадь нарочитая, бояришки – а нет среди них ни князя, ни княжеского порядка, ни власти правильной. Безкняжой город, токмо что богатства не перечесть, сплошь купец на ростовщике сидит, да ростовщик с купцом лобызается, благородства же нет нимало. Зато дерзости сколько!

Святого блаженного мужа тверского, великого князя Михаила Ярославича, всю Русь было под тверскою рукой объединившего, до Москвы, задолго до Москвы, кто предал и подрубил?! Да эти вот, лапотники, ленивые богатины, торгаши, род собачий! Без их измены не обратала бы Москва тверскую силу.

«Господи, вразуми! Людей во псах сих не вижу! Даже говорят-то невнятно, не по-низовски».

Вновь провел взором по лицам пленников. Ничего, кроме злости, не испытал.

Один из сего ряда, крепыш, глянул дерзко да плюнул наземь. Очи белые, чисто у чудина лесного. Нос длинный и на сторону скривлен – знать, драчун, забияка.

Князь медленно покачал головой и на вершок приподнял плеть, мол, не испытывай терпение, битый. Тот в ответ ухмыльнулся и разомкнул уста:

– Цего хоцешь, княже? В дом Святой Софии зайти? Не блажи, туто не сила новгородча легла, туто силишка, а сила-то идет москвицей яко сверцков да саранцу давить.

Взбешенный князь перекрестил дерзеца плетью. Тот, пав на колени от боли, поворотил к нему лицо и рассмеялся.

Тогда князь бросил Федору Давыдовичу:

– Смирять! Таковых – смирять! Пусть оставят им един нож засапожный на дюжину человек. Всем свободу дам, опричь знатных, те – ко государю, под охраной. Но из прочих любой, кто домой хочет, пусть товарища попросит губу ему отрезать, але нос, але уши.

– А ежели не захочет… резаться? – осторожно переспросил второй воевода.

– Тогда – в землю!

Федор Давыдович шепотом, чтобы не дать иным ратным людям понять, что вышло у него со старшим воеводою разгласие, сказал:

– Побойся Бога, Данило Дмитрич… Мы ж христьяне!

– Молчи! Я встречи не люблю. Пускай узнает Новгород, како с ним за все его измены обойдутся…

– Надо бы хоть волю князя великого узнать… Послать к нему за указаньем…

Но князь словно бы окаменел во гневе своем:

– Делай, как приказано! Я рука великого князя здесь, на Ильмене, я его воля, я его лицо! Делай.

Федор Давыдович отшатнулся от него, как от беса. А потом посмотрел на него странно, будто презренья во взгляд подпустил – да нет, быть того не может, чтоб младший старшему так-то, нет…

– Вот что, Данило Дмитрич… Я-то сделаю, а кровь – на тебе. За сей грех судиться с ними будешь на последнем судилище, у скончанья веков.

– А и буду! Бог видит, я…

Но Федор Давыдович уже отъезжал.

«Не понимает. Не княжеского рода, вот и не понимает. Не хватает ему соображенья!»

Князь отъехал с прибрежной опушки вглубь леса, к лагерю. Там уже копали могилы, а иные принялись бражничать, и стоило бы шумство́ сие остановить: иной отряд новгородских ратников рыщет неподалеку, надо бы поберечься. Дело не кончено, еще позвеним мечами о мечи.

От ильменских вод послышались крики.

«То на добро, – холодно подумал князь. – Старинную новгородскую измену московской рукой наказал…»

…от князя Оболенского: натиск ослаб.

…от князя Ряполовского: едва держимся.

…от князя Турени: видели ордынские дозоры выше по течению, ищут броды.

…от князя Оболенского: полезли с новой силой.

…от князя Турени: схватились на перелазе, убили двух татар, прочие ушли.

…от князя Ряполовского: отдыхаем, схлынули бойцы Ахматовы.

…от князя Турени: ломят на пробой, но пока отбрасываем.

Холмский очень хорошо понимал: Ахмат раздергивает его полки. Нажмет то тут, то там, и не поймешь, где по-настоящему, а где берет на испуг. Главное: не дает перебрасывать силы к Большому полку.

Потому что желает прорвать русский строй именно здесь, на Залидовских лугах. Будет бить тут непрестанно, яко кузнец молотом…

И бьет.

С утра полк не имеет на роздых толико времени, чтобы хоть раза два «Верую» прочитать. Ратники едят в сёдлах. Некоторые уже валятся от усталости, а заменить некем.

Сам князь трижды водил конные сотни на отбой. Схлопотал стрелу в ладонь, да та стрела прилетела издалека, токмо царапнула и упала наземь. Ничего. Хорошего боя без ран не бывает. Вон, у каждого пятого голова перевязана, а то рука, нога, шея…

Минул полдень, за ним еще часа три, и Холмский почуял: всё, не сдюжит больше полк. Отошла сила. Еще чуть-чуть, и дрогнут люди.

Велел полковым священникам ходить со крестами и иконами перед строем, призывать Господа Бога и Пречистую Богородицу на помощь. А для себя решил: настало время, пора использовать ту засадную силу, которую он берег два с половиной дня.

Под вечер Ахматово полчище пошло с особенным напором. Русские стрелы будто бы не заметило. Русские ядра его нимало не поколебали. Русский дроб остановил ненадолго, но не попятил. Что ж, опять придется бить встречно, а полк без сил.

И Холмский приказал двум младшим воеводам вести людей на смертную сечу. А сам отправился к пищальникам, в березнячок.

– Воейков, давай! Людей – к самому берегу, пришло твое дело!

И воинский голова засуетился, приказывая ратникам выстроиться меж дерев в один ряд.

– Стой! – вдруг послышался сердитый голос. – Дело наше, голова, и в него не суйся. Сами ведаем, како да цто.

Холмский разобрал издалека: тот самый, резаное ухо…

– Как смеешь! – зарычал Воейков, хватаясь за саблю. – Государево дело губишь?!

– Комар, Заяч, Щербина, Кишов, Цекмарь, а ну ко мне, живо!

– Как смеешь?! – со смертью в глазах двинулся к дерзецу Воейков. Только на пути у него разом выросло человек семь иль восемь дюжих новгородцев, с топорами и рогатинами.

– Охолони… – бросил ему один из молодцов.

Воейков свистнул, и за спиной у него появилось четверо московских детей боярских.

Эти хоть дюжину новгородских пешцов положат, к сабельному бою гораздо приучены, прикинул Холмский.

Между тем Резаное ухо крикнул:

– Ребята, не тронь! Голова, мы тут лутше́й твоего знаем, как огняной бой ставить, не мешай, быстрей сладимся.

– Да я тебя… – рванулся было Воейков.

Но тут Холмский вмешался:

– Голова! Воейков! Отведи своих.

– Да как же…

– Я велю.

И Воейков отвел. Холмский не первый раз выводил на брань отряд пищальников. Ведал их обычай: как дойдет до дела, слушать токмо своих, «семейских».

Князь сказал голосом власти, негромко, тако, чтобы все услышали и впитали в себя его слова:

– Ты, Резаный! Головой отвечаешь.

– Отвецю, отвецю… Я земскому делу не поруха.

Вот как, земскому, не государеву…

А тот уже отдавал приказы:

– Комар, Заяч! У вас вятшие люди, оттого встанете на первой выстрел, лутший.

Те молча повиновались вожаку. Там слово, здесь пинок, тут нетерпеливое движение рукой, и вот уже две сотни стоят у берега в ряд, прилаживая пищали-ручницы на сошки. Задымили фитили. Поплыла вонь от горящего трута.

– Кишов, Цекмарь! У вас середние стрелки, вашим на второй ряд.

Еще двести человек слаженно вышли к своим местам.

– Щербина! У нас с тобою молодший люд, худота. Третьим рядом пойдем…

И третий ряд вырос за двумя первыми во мгновение ока.

А татары уже теснили полк. Весь он, скопом, еще сёкся с Ахматовым воинством, но уже отступал. Медленно. Шаг за шагом. Отдавая жизни задорого.

– То-овся! – пронеслось за спинами пищальников.

Татары обходили полк. Нашли место не особенно топкое, по самому краю брода, точь-в-точь перед березнячком. Сюда лезли самые скорые, самые удалые, хмельные хмелем нарастающего успеха, обтекали левое крыло русских сотен.

– Па-ли!

Рявкнули пищали. Над водою встало непроницаемое облако дыма. Из-за его белых кудрей слышались крики раненых, дикое ржание подстреленных лошадей, проклятия, ругательства…

– Вта-рые!

Первый ряд неторопливо встал за третьим и принялся перезаряжать ружья, второй перешел на его место, а третий стал вторым. Пищальники без спешки ставили сошки.

– Почему не стреляют? Почему медлят?! – взвился было Воейков. – Там Москву рубят, а тут…

– Тихо, голова, тихо. Они с толком дело своё делают… – едва утихомирил его Холмский.

Ему работа пищальников напоминала танец, в котором всякое движение важно, ничего нельзя пропустить, и для каждого шага отмерено не более времени и не менее, а сколько надобно. Князь научился понимать подобные танцы.

По безветрию дым рассеивался небыстро. Как только за ним стало видно вражеских конников, на русском берегу прозвучало:

– Па-ли!

Опять рык пищалей. И опять стоны, крики, плеск от падающих тел с той стороны.

– Тре-тьи!

Ряды вновь поменялись местами.

– На-стороже! – крикнул Резаный.

Сего Холмский не понял. О чём предупреждает?

Разъяснение явилось в тот же миг. Из клубов дыма появились конские морды, а затем лица разъяренных батыров. Гибельно посверкивали сабли.

– Па-ли!

Р-р-р-а!!!

Свинец с десяти шагов ударил в людей и коней, опрокидывая их, дырявя и разрывая тела, увеча и убивая…

– Перь-вы-е!

И первый ряд вновь занял место над самой водой. Пищальники еще не успели перезарядить свои певчие дудки, они торопились.

Но татары уклонились от боя. Три-четыре мертвеца лежали на отмели. Еще два тела, кружась, плыли по течению. Те, кто остался жив, выходили из сечи, нахлёстывая лошадей. Один из них развернулся, натягивая лук.

Тогда Воейков поднял руку:

– Лучники, вперед!

Один из пищальников упал, сжимая пробитую ладонь. В ответ с русского берега взвилась стая жалящих птиц. Отступающие ордынцы валились и валились из сёдел…

– Вот это – работа, вот это – дельно! – подвел итог Холмский.

До скончания сего дня татары оставались тихи. И ночью такожде дали роздых утомленным русским ратникам.

Под утро, в тонком сне, явился ко князю Холмскому давний разговор с государем, случившийся после новгородской войны.

Да, после той самой новгородской войны, счастливо выигранной, Иван Васильевич прилюдно выказал князю милость: дал земель, пожаловал драгоценный кубок с гурмыжским земчугом, сказал слово похвальное…

А потом позвал к себе в тайную палату для беседы. Задал вопрос покойно, голоса не повышая, токмо отворотясь к окну и не глядя на Холмского, что выдавало знак холодности:

– Князь Данило, поведай-ка, для чего моих людей на Ильмене увечил?

Холмский попытался было сделать вид, что нет в нем пониманья. Скверно сделалось ему. Неласков Иван Васильевич…

– Великий государь! Как же твои? Новгородцы. Строжил, стращал, дух в чужом воинстве подрубал…

Иван Васильевич издал сухой смешок.

– Новгородцы? Новгородцы? Иди-ка сюда.

Князь подошел.

– Выглянь в окно. Дорогу на Тверь видишь? На Новгород? Где они: город твой родимый и город, из коего людишек ты калечил? Где? Где? Укажи!

– Не вижу я, великий государь… Мстится мне, вон туда смотреть надо. – И Холмский указал куда.

– А прямо перед тобою что?

– Да… Москва, великий государь.

– А я вот, сколько ни гляжу, а Москвы не вижу. И Новгорода не вижу. И Твери. Нет их. Нет Москвы. И Твери, и Новгорода тоже нет. Исшаяли. Пропали пропадом.

И великий князь посмотрел на Холмского тяжело, с еле сдерживаемым гневом.

– Я, князь Данило, Русь вижу. Москвы, Твери, Новгорода не вижу, а Русь вижу. Общую. Единую – под моей рукой. Я государь всея Руси, хотя и не вся она еще собралась в общее тело, кое-какие части еще розно с нами живут, но дай срок… И, чтоб тебе яснее стало: для чего ты моих людей на Ильмене увечил? Моих! – Он на мгновение повысил голос. – Моих… государя всея Руси.

Холмский остро ощутил своё бесчестье. Тако поддел его Иван Васильевич, тако соромить принялся, что поперек слова не скажешь: странновидно звучит, но… правда за государем. И обида жжет: один всего раз поступил он по своей воле, а приближенье ко государю мигом потерял. Победил! Тогда, на Ильмене, и потом еще дважды разгромил новгородцев, притом на реке на Шелони расшиб их кованую рать в щепы, а ныне секут его, как маленького мальчика. Не терпел бы, пусть и великий государь перед ним, однако… что ответить? Ответить – что?!

– Вижу, понял ты меня, князь Данило. И, выходит, знать будешь, за что ныне опален и от великих дел отстранен. Надолго опален! Небыстро сердце мое к тебе вновь повернется. А не был бы ты тако полезен для державы, отправился бы ныне сидеть тихо… на Белоозеро, скажем… Далече от Москвы.

Холмский молчал.

– Ступай… победитель.

Октября в одиннадцатый день, на память святого апостола Филиппа, единого от семи диаконов, берёзы на Угре разом заплакали золотом да и осыпались донага за несколько часов.

Рана в левой ноге, полученная еще в казанскую войну под Муромом, заныла тоненьким писком. Рана в правом предплечье, полученная на Шелони, в бою с новгородцами, вторила ей архидиаконским густым гласом.

Умолкать бесстыдные иродиады не собирались…

Ахматкина рать как полезла в Угру на рассвете, так билась в русские полки беспрерывно и повсюду.

Стрелами убило старших над сотнями у пищальников – Зайца и Чекмаря, коих новгородцы по своему обычаю именовали Заяч и Цекмарь.

Увезли в обоз раненого князя Туреню, ему татарская сабля отсекла три пальца.

Воейков, едва живой, лёг в шатре Холмского на ковёр. Кровь лилась из четырех его ран, да еще и конь татарский его потоптал. Знахарь-травник, склонившись над ним, объявил: «Жить будет… как-нито вытянет». Но пока Воейков и слова произнести не мог.

Большой полк бился в том смертном утомлении, когда люди, не получив ни единой царапины, ложатся на землю и отдают Богу душу, потому что все силы их израсходованы – жить нечем, дышать нечем. Каждый второй ранен, каждый четвертый убит.

Вот-вот исчезнет полк.

Но те, кто еще жив и способен поднять оружие, стоят. Не поворачивают коней. Не бегут. Даже не ищут нетерпеливыми взглядами воинских людей: авось те отдадут приказ уходить… Стоят. Длится и длится страда кровавая.

Пошел дождь, скоро обернувшийся ливнем проливенным. Струи воды хлестали по лицам и доспехам.

Очень быстро обвисли тетивы на луках, что у русских ратников, что у татар. Замолкли было пушки, тюфенги и пищали. Люди молча рубились и резались, даже кличей боевых не издавали – ни ордынская сторона, ни московская. Насмерть сошлись, не до воплей. Тогда Холмский встревожился: еще чуть-чуть, и ляжет полк. Без огоньку он слаб.

Но сей же час реденько заворчали пушки, а потом ответили им рокотом пищали. Стрелки и пушкари наладилиськусками кожи прикрывать от воды небесной фитили да порох.

Дождь прекратился и вновь пошел, и вновь перестал…

Татары наловчились бить не с того бока, где стояли сотни новгородские, хоронились огня. Но тут Холмский разделил пищальников надвое, да и послал вторую половину на новое место – туда, где не чаяла их Орда.

Приняли вражеских конников хорошо, стреляли в упор. Вот только били они теперь без прежней резвости: дотянулся до них татарин и стрелой, и саблей, поредели ряды пищальников.

Большой полк не поддавался четыре часа. Солнце успело подняться высоко и тускло светило над головами, едва видимое за рваной-сеченой пеленой туч.

Большой полк наконец поддался. Люди – не железо, не кремень, а тут бы и железо не выдержало…

И татары почуяли, что гнется русское воинство, что поддается оно их напору. А почуяв, воспрянули духом: вот оно, их время. Нажали вдвое против прежнего. Ордынец на бою приметлив: выгоду свою споро угадывает.

Холмский перекрестился.

Оставалась у него еще одна невеликая горсть ратников, коих берег он пуще глаза, не тратя их силу, хоть и просились сами: «Веди! Веди!» Только теперь воевода решился скормить их пламени битвы, яко живую солому. Авось, поможет всемилостивый Спас, и добудут они спасение гибнущему воинству великого князя московского.

Четвертый день в дубраве, поодаль от реки, стоял немноголюдный Сторожевой полк во главе с боярином и воеводой Яковом Захарьевичем Кошкиным. Люди – на конях, в полной готовности, смиренно и терпеливо ждали приказа.

Ныне Холмский отправил гонца к Якову Захарьевичу с сеунчем из одного-единственного слова: «Бей!»

И скоро с опушки дубравы донёсся барабанный бой. Полк вышел из-за деревьев и двинулся, набирая ход, под стягами святого Георгия и Пречистой Богородицы. Приближаясь к Угре по ровному лугу, ратники Кошкина скоро уже неслись во весь опор. Брызги жидкой грязи летели во все стороны из-под копыт.

Холмский едва успел убрать из-под удара заслон из последних сотен Большого полка, еще державших бой.

Кошкин впечатал своих бойцов в разрыхлевший кулак Орды, яко сокол охотничий вонзает клюв в податливую плоть утки. Татары, не ожидавшие удара свежей силы, попятили разом. Вот они уже у самой реки, сдали берег, взятый ими с великим боем. Вот уже сеча идет в воде. Тихие волны Угры принимают в свои хладные объятия мертвецов. Многие ратники слетели с коней, и лошади, во множестве лишившиеся седоков, носились беспорядочно по полю, ржали испуганно и от страха кусали друг друга…

Ну, сдюжат? Сдюжат ли?!

С того берега в воду бросаются новые отряды Ахмата. Замечает Холмский: не толико много их, видно, положил изрядно бойцов Ахматка, приступая к русской рати. Обескровили его за три-то дня рубки. Однако и не горсть жалкая.

Посреди брода, коням по грудь в студеной осенней водице, а всадникам по колено, секутся русские и татары, никто уступать не хочет. Уже не гонит Кошкин Орду, встала Орда. Но и сама она поворотить русских на берег и погнать сил не имеет. Идет бой ровно.

Лют бой последний, бой гибельный. Выше сил своих бьются люди. На копья вражеские сев, хрипя, тянутся смертельно раненные, чтобы, издыхая, дотянуться железом до неприятеля.

Может, десяток воинов решит удалым наскоком судьбу великого дела, может, один искусный воин даст своей стороне передолить супротивника…

Холмский велит всесть на́конь двум охранникам у входа в шатер. Снимает людей с полкового набата. Ставит за собою вестников – куда их нынче с вестями посылать? Разве только ко Господу Богу, да Он и так всё видит. Забирает кашевара. Считает глазами… Десять ратников, сам – одиннадцатый.

И тут выходит из шатра Воейков, весь в повязках, шатаясь. Но силу имеет запрыгнуть на коня и вынуть саблю. Честную гибель Холмский запретить ему не в силах. Не желает принимать Воейков сором, хоронясь от боя, ино то его доброму роду в заслугу.

Смотрит в серое небо Холмский. И в сторону неба кричит:

– Господь наш милосердый, Иисус Христос! Не за себя прошу, за землю нашу прошу, за веру Твою святую и за храмы православные! Позволь нам здесь остаться, живыми или мертвыми, но чрез себя Орду не пропустить! Молю тебя, Господи!

И тронул коня.

Въехали двенадцать воинов последних в ордынское воинство. Пустились сабли в смертный пляс. Блеснули острия копейные. Затрепетала в гибельной истоме чужая плоть, принимая клинок… Ссёк Холмский чужого воина и ссёк второго. И тут обрушился ему на шелом вражеский шестопер. Откуда-то сбоку, он и не углядел, кто бил…

Стылая вода коснулась тела его. Свет померк.

Очнулся Холмский, почувствовав, что волокут его по мелкому месту на берег, ладони ил сжимают, а в сапогах полно воды. Чьи-то сильные руки, ухватив его под мышки, тянут и тянут обессилевшее тело на берег. Правую сторону лица заливает кровь, и от нее хорошо, тепло. Только от нее-то и тепло.

Всё, вытащили. Лежит Холмский на истоптанной конями бурой глине с остатками пожухшей осенней травы. Над ним склоняется новгородец, тот самый, Резаное ухо. И хватает князю сил токмо на единое слово:

– Кто?..

– Сей цас покажу.

Приподнимает его спину с земли новгородец, помогает сесть.

Князь отирает кровь с глаза. Слава Богу, цел глаз. Скула изборождена, ну, да и Господь с ней, велико ли дело. Смотрит вперед, на воды Угры.

А там гонят ордынцев. И с конниками московскими перемешались бездоспешные новгородские пешцы. Мерно работают они тяжелыми топорами, стоя по пояс в воде. Шесть сотен? Или сколько их там осталось – пять? Четыре? Не для рубки назначен пищальник, не его это дело, но, как видно, сам Бог сделал их ныне своим орудием. Взлетают топоры ввысь и падают с тяжелым хряском.

Уходят ордынцы, бегут ордынцы!

– Ты… меня… ты ж новгородец… – просипел князь в лицо своему спасителю.

Тот криво ухмыльнулся в ответ.

– Дома я новгородеч. А туто мы все – русские.

– Жизнь… мне… Я не забуду… Потом уж сочтемся… когда… Ахматка…

– Да Бог нас соцтёт.

Прогнав татар, встал Большой полк на свое место, а Сторожевой рядом с ним. Ждали нового натиска, но потишела Орда, токмо стрелы изредка пускала со своего берега.

Назавтрее Ахматка порадовал Холмского: никого не послал на броды. Угомонился, бич Божий. Знать, сам Бог к Руси нынче милостив.

А по вечерней поре на взмыленной лошади прискакал к шатру старшего воеводы именитый гонец, сам Федор Палецкий – из стародубских княжат. Зашел внутрь, едва дождавшись, как есаул охранных людей представит его, и поклонился не в пояс, но и не легко, а середним поклоном, яко равному. Даниил Дмитриевич ответил ему таковым же поклоном.

– Великий государь Иван Васильевич, – заговорил Палецкий, – велел мне, сударь Даниил Дмитриевич…

Речь посланника текла медленно, плавно, и Холмский, дожидаясь завершения его словес, успел порадоваться тому, что победил Орду до того, как его убрали от войска, и поразмыслить, кого поставят на освободившееся место. Оболенского? Хорош, но родом не вышел. Ряполовского? Может быть. Оба дело своё знают крепко, но он, Холмский, лучше обоих. Большая горделивость заключена в таковой мысли, однако и правда тоже.

Итак, кто?

– …справиться о твоем здравии. Милостив ли к тебе Господь наш, не хвораешь ли?

Холмский окаменел.

Не отставка.

Честь.

И прощение.

Ответно молвил с неподдельной любовью ко государю:

– Великое благодарение Ивану Васильевичу за его заботу о моем здравии, сударь мой Федор Иванович, и за его милостивые слова ко мне. Не гневен на меня Господь, здравие мое сохраняет.

И отвесил поклон глубокий, ниже поясного, показуя, како рад прощению.

Палецкий улыбнулся…

* * *

На вечерней заре вышел Холмский к Угре, поглядел молча на огни во вражеском стане, погладил свежую рану. Был вечер тих. Покой заполнил душу князя, а на ум пришло одно-единственное слово:

«Отстоялись…»

Наталья Иртенина. Тихонова слобода

Знамения там были, несомненно. Одно из них,
изумительное по красоте духовной и историчности,
произошло на моих глазах, и я, сцеплением событий,
был вовлечен в него; на вот, «вложи персты».
Страдания народа невольно дополняли знаменные явления… –
это психологически понятно, но зерно истины неоспоримо.
Как же не дополнять, не хвататься за попираемую правду?!
Расстаться с верой в нее православный народ
не может почти физически, чувствуя в ней
незаменимую основу жизни, как свет и воздух.
Он призывал ее, он взывал… – и ему подавались знаки.

И.С. Шмелев, «Куликово поле»

1

«Повесть о великом и преславном Стоянии на реке Угре.

Тетрадь четвертая.

Писано в селе Лев-Толстое, прежде бывшем Тихоновой Слободой, в лето 20-е от установления нового мира.

* * *

Звонко била мерная капель. Распадалась на два лада: вес-на! вес-на!.. Горячий луч солнца щекотал возле носа. Хорошо! Капель – хорошо. Значит, впрямь весна. Скоро освободится, привольно разольется Днепр, засинеет под теплым чистым небом. Зацветет степь, загустеет травой-муравой. Козаку черкасскому воля вольная, коню козацкому раздольный рай земной… Но тут будь начеку. В травную, сытную степь полезет татарин, охочий до козачьей буйной головы, жадный до русской добычи, житейного скарба, торгового хабара и полоняников. Скор татарин, да козаки днепровские скорее. Сами на татар пойдем, хоть до самого Казы-Кермена и Перекопа… Пан Глинский когда еще про такое дело размысливал, наяву грезил, объезжая дворы-острожки приднепровских владетелей, пана князя Вишневецкого, князя Ивана Ружинского: собрать в одно войско всех княжьих козакови пощупать крымцев, попотрошить их низовские городки…

Крымцы! Вот кто ненавистнее всех прочих ордынских ошметков. Из-под сладостных весенних предвкушений вылезла колючка и остро впилась в душу: татаровья крымского хана Менгли-Гирея сейчас рвут и грызут Подолье, глядишь, и к Черкассам подберутся, а там и до кагарлыцкого острожка рукой подать. А кто натравил их? Московский князь Иван, союзный с крымцами! Длинные руки у этого Ивана. Хан Большой орды Ахмат привел своих татар, чтобы подкоротить московские руки, общипать московские бороды, обчистить московские закрома, заново поярлычить тамошнее княжье. Да сарайские татары уже не те, что прежде. Не Орда, а тьфу! Слабы против московских пушек и пищалей. Жмутся, косятся и облизываются на московскую сторону, а рубежную Угру-реку перейти два месяца не могут, Иванова рать их сторожит и бьет. До зимы ли стоять будут? Так уже зима…

Э нет, откуда зиме быть?.. Весна же на дворе! Капель звонко выбивает в душе чувство радостной легкости, манящего, духмяного степного счастья…

За капелью в уши ворвался храп и свистящие переливы десятка глоток. Атаман открыл глаз. Второй был под щекочущей меховой опушкой, налезшей ему на лицо. Он сел на своем соломенном ложе, крытом бурым походным каптаном, зевнул и почесался. Отбросил чужую шапку на жестком волчьем меху. Раскинувшийся рядом навзничь Мирун бросался ею, что ли, во сне?

Капель оказалась настоящей, только совсем не весенней. За ночь потекла кровля большого амбарного строения, где держали пленников. Окошко размером с голову было бело, запотевши от мощного козацкого храпа. Не разобрать – снегу там навалило и подтаявший сугроб потек сквозь щели, а может, оттепельныйдождь прохудил крышу? Амбар сложили из сырого дерева недавно, на скорую руку, когда в трех верстах от монастыря станом встало войско князя Ивана. Осень была сухая, кровельный тес успел ссохнуться. Капли воды звякали о донышко перевернутого медного блюда на столе.

Затряс головой Мирун, поднявши похожее на бочонок крепкое тулово в тонкосуконной свитке. Будто собачьим чутьем всегда чуял, когда просыпается атаман – встряхивался, как пес, не раньше и не позже. Потянулся к столу, высосал из кружки оставшийся с вечера квас, поискал глазами съестное. Не нашел.

– Седмицу тут валяемся, Гриц, – из его прожорливой глотки вырвалась укоризна. – Сколь еще?

Почтения от верного пса не дождешься. Атаман и не добивался того, знал – Мирун за него душу черту продаст. Оттого и был доверенным у него, князя черкасского и кагарлыцкого.

– Сколь у воеводы Холмского печенка захочет, столь и будем валяться, – огрызнулся атаман, не торопясь подниматься на ноги. А зачем?

Заняться все равно нечем, разве в дверную щель за монахами подглядывать. Еду носят чернецы, отхожую бадью выливают они ж. Раз в день заходит сторо́жа, приставленная к амбару с пленниками, пересчитывает, высматривает – не задумали ль козаки какого дурна. Для них козаки кто? Литвины, ляцкогокруля Казимира данники и подручники. Им дела нет, что князь черкасский и кагарлыцкий привел свой отряд на эту сторону Угры-реки, чтобы предложить козацкую удалую саблю и воинскую доблесть московскому владетелю. Князь Иван от доблести воротит нос. Не признает и княжьего родства-свойства через свою тетку Настасью, женку покойного киевского князя Олелька Владимировича. А скорей не князь Иван, а его главный тут, на Угре, воевода – Данила Холмский.

Вышибить дверь амбара и перебить четверых сторожей было быделом плевым. Но тогда и вся затея с переходом на московскую сторону псу под хвост. Атаман давил гнев на ближнем подступе.

– Знать, до морковкина заговенья, – с кашлем хрипло рыкнул Самуйло.

Вслед за Мируном отрывали головы от своих соломенно-каптанных постелей козаки. Бритые наголо, бритые с длинным чубом на макушке, стриженые в кружок, косматые, с вислыми усами. Зевали во всю глотку, чесали под рубахами и свитками, обступили бочонок с водой, шумно хлебали, наклонясь.

Атаман с невольной усмешкой смотрел на свое малое войско. Бороды не скоблены – ножи отобрали, тела завоняли – здесь в баню донынене пускают, а в татарском стане какая баня? – уксусом обтерся, пуком травы поскребся. Походная одежонка износилась, да и та не зимняя. Сапоги не на всяком, чоботы от холода набиты сеном.

Всякой твари в его козацкой рати было место, иных даже по паре. Ляхов двое, Пшемко и Богусь, то ли братья, то ли нет, бес их разберет, сами толком не говорят, да и с русской молвью не в ладах, через два слова на третье спотыкаются. Прибились к его двору, как и Мирун, безродными псами, но служат верно, много не просят, на сторону не смотрят, так и черт с ними, пускай будут.

Магометан тоже двое. Касымка – тот улыбчивый, прислужливый, верткий, какого роду-племени, и сам не знает – татарин ли, ногаец, а может, и еще какой неведомой масти. При мысли о втором степняке атаман помрачнел. Евтых, которого сходно переименовали на козацкий лад в Евтюха, сделался в этом походе его головной болью. Но сейчас черкеса с ними не было, и то ладно. А если попадется в руки живым, если раньше его не освежуют Ахматовы татары, быть беглому Евтюху повешенным за ноги в лесу на сосне – авось какой медведь полакомится. Из-за него, драного, полоумного черкеса, отряду пришлось в одну из промозглых октябрьских ночей разделиться. Половина, с сербином Небойшей во главе, растворилась в лесной темени с наказом возвращаться до кагарлыцкого острожка. Другая половина исчезла в густом молочном тумане по литовскому берегу Угры-реки… в такой туман ни один татарин не сунется, и стрелы их сделаются в нем слепыми… – чтобы выплыть из марева на другом берегу, на московском… И тут же быть принятыми в неласковые руки москвитян. Те окружили свою мокрую, дрожащую от холода добычу, вздев обнаженные сабли, чеканы и клевцы.

– Литвины!

– Ляцкие жупаны…

– Слазь с коней, мертвечина! Кто такие?

– Князя Григория козаки! – булькнул замерзшей глоткой Мирун и свалился прямо в стальные объятия ближайшего москвитина.

– Какого еще собачьего князя?..

– Вашему князь-Ивану в помощь пришли. От Ахматкиперебегли.

– К боярину их. Разберется, что за перебеглые…

Атаману не понравилось, как их назвали. Настоящий литвин среди его козаков был один. Белобрысый Сирвид, переделанный, как водится, в Свирида, заплетавший длинные волосы в косицы, угрюмый и неразговорчивый. Но он промолчал. Стерпел и «собачьего князя». Без звука отдал оружие, кивнул остальным, чтоб не ерепенились. Только велел себе запомнить все накрепко. Потом когда-нибудь московский князь расплатится по этому счету…

Было это через седмицу, как замолкли четырехдневные бои над Угрой. Татары не пробили русскую стену, стоявшую вдоль берега. Московцы, хоть и косили пушечным дробом да пищальным снарядом лезших в реку чертей на конях, большого вреда Ахматовой орде не причинили. Обе стороны замерли в ожидании.

Дождались. Спустя еще четыре дня, на память апостола Иякова, ударил ранний мороз. Туманы превратились в лед, река встала. Да так сразу крепко, что в московском стане тревожно зашебуршились. Не было теперь ни брода на Угре, который можно закрыть, ни малейшей преграды для татарского натиска. Об этом пленники узнали от монахов, приносивших еду. Чернецы завздыхали тяжко, растеряли монашью невозмутимость. Теперь и с брашном не торопились в узилищный амбар – пропадали на усердных молебнах. Козаки поносили их бранью, но также пребывали в растерянности. Если Ахмат попрет и сомнет московскую рать, ордынцы в охотку не только монахов вырежут. Убеглых из своего войска литовских русовони в котлах сварят…

Все из-за недорезанного когда-то татарами Евтыха, будь он неладен, снова подумалось атаману. Ахматовы дьяволы, воюя адыгов в пути на Крымское ханство, жгли черкесские аулы, нарезали ремни из черкесских спин, вспарывали утробы черкесским женкам. Евтых без полосы кожи на спине бросился в реку и сумел выплыть через полтора десятка верст от своего аула. Через год объявился на Днепре. Через пять лет в Ахматовом походе на Москву его нож запел песню мести. По утрам один-два, бывало, и три ордынца не просыпались, захлебнувшись собственной кровью. Но десять дней назад Евтых исчез. У татар остался его нож, вдосталь напившийся крови. Тогда атаман понял, что скоро татары придут к нему и спросят. Любой его ответ им не понравится.

– Пан атаман! Проше тутай, пан атаман!..

Богусь и Пшемко обнаружили нечто у двери амбара, взволновались. Мирун и Тимош рывком скакнули к ним. Дверь из тонких располовиненных бревен от толчка медленно откатывалась наружу.

– Ход ест вольной, пан, нико́го там нема!

– Нас выпускают, Гриц?! – осклабился Мирун. Он решительно намотал длинный хохол на правое ухо и шагнул из амбара.

Козаки тотчас подвязались кушаками, разобрали суконные каптаны, надвинули шапки на лбы и застряли скопом в узкой для них двери. Пропихнули друг дружку.

Гавря подал атаману жупан и широкий пояс с тканым серебряным узором. Накинул на плечи плащ с отложным мехом бобра. Вышли последними.

Предчувствия были дурные. Они немедленно оправдались, когда Мирун доложил, возбужденно скалясь: сторожи нигде нет, чернецов также не видать, монастырь пуст. Ушли затемно, когда валил снег, следы запорошило. Подбежал Гавря, добавил: у церкви цепочка лапотных отпечатков – какой-то чернец туда вошел и не вышел.

– Пантелей, проверь монастырские ворота и дорогу! Барабаш, Самуйло – на поварню, принести хоть какой снеди. Тимош, на звонницу, смотри в оба! Касымка и Свирька, в церковь!.. Стоять! Нет. Куда нехристям в церковь. Касымка и Свирид на поварню, Барабаш и Самуйло в храм, кого найдете – сюдатащите. Пшемко и Богусь – искать, где свалили наше оружие. По амбарам шарьте, в конюшню забегите, подклеты ломайте, если заперто. Мирун, Гавря, со мной!..

Лесной монастырек был невелик и тесно застроен, развернуться негде. Кроме бревенчатой церквушки и келий, с десяток разномерных хозяйственных клетей, амбаров. Двум дюжинам чернецов столько не нужно. В амбарах запасалось съестное для береговой рати, и ставили их не монахи, а московские плотники, пришедшие с войском. Одна из клетей была лекарской – свозили раненых и хворых, монахи выхаживали. Атаман напрямки зашагал к ней.

Не обманулся в ожиданиях. Лекарнястояла пуста, вывезли всех, кто мог выжить и вытерпеть путь. Но одного оставили. Над постелью с хворым, которого била лихорадка, склонялся чернец: держал голову, вливал в рот из кружки. На вошедших не обернулся.

– Все ушли, – коротко сказал он, будто ждал их. Монах был убог: тощ как палка, с горбом на закорках, борода жидким клоком.

– Чернецы покинули монастырь?

– Игумен Тихон и братия пошли крестным ходом на реку. – Монашек оставил больного, повернулся к козакам, сложил ладони у пояса.

– Куда увезли раненых?

– Не ведаю сего.

– Войско ушло?!

– Не ведаю… – Чернец опустил взгляд долу. – Ушло… Да.

– Почему??! – рявкнул атаман, чуть не взвыв.

– Не ведаю сего. Авва Тихон, верно, знает. Идите с Богом к нему.

Монах склонил голову. И говорил-то тихо, смирно, а будто выпроваживал их.

– Гриц, – Мирун выглянул во двор, – Самуйла с Барабашем приволокли еще одного. Из церквы.

Второй сысканный чернец оказался древним поседелым дедом, едва державшимся на ногах. Этот, однако, смотрел на атамана сердито.

– Прервали Неусыпаемую Псалтырь, нехристи! – продребезжал.

– Над покойником читал, – виновато пояснил Самуйло. – На спрос не отзывался. Оторвали.

– Не кипятись, дедушко, – замирил монаха атаман. – Мы люди православные, во Христа веруем, покойников не обижаем. Ответь нам, куда ушла московская рать, и возвращайся к своей Неусыпаемой.

– Да почем же мне знать?! Оставили нас тут, сирот Тихоновых, аки агнцов на заклание волку хищному! Токмо на Христа-Бога и Пречистую Его Матерь уповаем, да помилует и спасет души грешные.

Монах перекрестился, повернулся и без спросу поковылял обратно к церкви. Никто не дернулся его возвращать.

Тем временем Свирька и Касымка принесли все, что сыскали на поварне, – корзину вчерашних печеных хлебов. Козаки жадно разобрали караваи, разламывали и вгрызались в еще душистую хлебную плоть.

Братья-ляхи вернулись последними. Привели двух коней на веревочной узде. Кони были негодные – отслужили свое в войске. Кобыла припадала на ногу, жеребец косил на чужаков единственным гноящимся глазом. Седел на конюшне не сыскалось.

Козачьего оружия тоже не нашлось.

– Тьху ты, коняки лядащие, – сдосадовал Мирун.

– Остатни ешче горше, – заверил Пшемко.

Атаман осмотрел жеребца, поплевал в ладони, взял узду и прыгнул коню на спину. Тот, почуяв хребтом привычную тяжесть, боевито взоржал и без понуканий потрусил к монастырским воротам. Кобылка с Мируном похромала следом.

– Ждать нас здесь! – крикнул атаман от ворот.

– Добре, княжечко! – за всех откликнулся Гавря…»

2

Село Лев-Толстое, Калужский район.

6 ноября 1937 года

Незваных гостей мать Феодора увидала в окошко. Сдвинула ситцевую занавеску, вгляделась. Сердце толкнулось: «Опять!»

Гости были в шинелях. Одного она хорошо знала – милиционер из участка Трофим Кузьмич. Добра от его голубых петлиц с гербом не жди, но и худа своей волей не делает, только по приказаниям начальников. Второй, совсем молодой, не знаком. Уголки ворота серой шинели будто в свежую кровь обмакнуты – темно-красные петлицы. В чекистских званиях мать Феодора не разбиралась – ей что кубики, что шпалы, про которые толковал однажды бывший церковный староста Демьяныч, словно китайская грамота. Одно понятно: госбезопасность просто так по домам не ходит.

– Откройте!

От сильного стука в дверь монахиня вздрогнула. На слабеющих ногах кинулась к образам: «Матерь Божья, не выдай!» Поправила платок на голове, проверила пуговицы темной кофты. Монашеского одеяния она, как и другие сестры, давно не носила – меньше внимания со стороны.

Впустила чужаков в дом. Первым вошел молодой – краповые петлицы с двумя квадратиками. На эти петлицы мать Феодора смотрела как завороженная – большой ли, малой беды от них ждать? Что беда пришла, сомнений не было. С трудом перевела взгляд на безусое лицо чекиста. Тот смотрел сурово и с подозрительностью. Но раскрасневшиеся с морозца щеки и потягивающий нос делали его суровость несколько маскарадной. Или так лишь казалось?

– Гражданин Сухарев Петр Владимирович здесь проживает? Вот ордер на его арест.

Взмах руки с бумажкой.

Милиционер жался позади чекиста в сенях, будто был его тенью.

– Здесь… батюшка Палладий живет, – с заминкой ответила монахиня. – Только нету его.

– Он самый, церковная кличка «отец Палладий». – Краповые петлицы нахмурились. – Так где он?

– Ушел… До свету еще.

Чекист продвинулся в горницу, маленькую, тесноватую, с узкой печью и скудной обстановкой. Стол с лавкой, полки с посудой, книжная полка, цветочные горшки на окне. Шапку не снял. Отдернул занавесь, за которой оказалось столь невеликое ложе, что чекист присвистнул:

– В доме живут дети?

– Это батюшкина постель.

– Нет у них в доме детей, товарищ сержант. – Милиционер свою шапку держал в руках. Тревожно-вопрошающего взгляда матери Феодоры он избегал изо всех сил. – Вдвоем живут.

– А вы кто такая, гражданка? Документы ваши предъявите.

– Келейница я батюшкина. По дому, по хозяйству…

– Домработница, значит.

Чекист внимательно изучил бумагу, которую мать Феодора вынула из горшка на полке.

– Итак, гражданка Поливанова… – Представитель карательных органов еще раз оглядел жилище. – Намерены ли вы оказывать помощь следствию? – Он круто развернулся на каблуках и пронзил ее орлиным чекистским взором, которому первым делом научился в курсантской школе НКВД. – Куда попа дели? И сами вы где тут помещаетесь?..

– А вот тут.

Мать Феодора без охоты, но и без принуждения шла на помощь следствию. Она протиснулась мимо гостей в сенцы и открыла дверку, которую сержант прежде не заметил.

Чекист отодвинул монахиню, осмотрел чулан, почти целиком занятый спальным топчаном. На гвоздике висела под иконой лампада. Пахло сушеной травой. Сержант проверил под топчаном. Нашел там лишь пару грубых стоптанных башмаков.

– Н-да. Иного от эксплуататорского класса и не ожидал. В черном теле вас поп держит, гражданка домработница. Почему не уходите от него? В колхозе вам предоставят работу и жилье. Заживете.

– Куда мне, старой, в колхоз, – с непонятным чекисту благодушием ответила келейница. – Уж так доживу, при батюшке. Он добрый, жалеет нас, сирот.

– Каких это сирот? – Сержант снова заподозрил неладное.

– А монастырь женский тут был, в соседнем селе. Как его закрыли, сестры кто куда подались.

– Ясно. Церковницы, значит. Вы вот что, гражданка. Вы нам зубы не заговаривайте. Отвечайте следствию прямо: где поп Сухарев?

Последние слова сержант произнес нервно, чуть не дал петуха голосом. Отсутствие обвиняемого, ушедшего неизвестно куда до рассвета, начинало его тревожить.

Мать Феодора присела на краешек лавки в горнице – ноги плохо держали. Подняла взор к иконам, сплошь закрывавшим одну стену.

– Не знаю, – покачала головой. Вдруг она обратилась к милиционеру: – Что ж это, Трофим Кузьмич? Опять сызнова?

Тот молча развел руками.

– Сбежал. Не иначе сбежал. – Чекист наклонился к окну. Во дворе осматривать было нечего – это он отметил еще на подходе к избе. Даже сарая никакого не имелось. Только поленница дров, крытая дерюжкой, и скворешник на голой березе. – Остриков, надо сообщить в отделение милиции, пускай поднимают всех на ноги. Далеко он уйти не мог, наверняка где-то в селе скрывается.

– Да куда он денется, товарищ сержант, – осторожно возразил милиционер. – Покойников нынче поминают. По домам ходит, где зовут.

– Каких покойников? – насторожился чекист.

Он наконец снял шапку и оказался совсем юнцом с оттопыренными ушами и белобрысым вихром на вспотевшем лбу. Утерся мехом. Скинул на лавку шинель.

– Димитриева суббота ж нынче, – объяснил Остриков, который был лет на двадцать старше и знал много такого из прежней жизни, о чем юное советское поколение не догадывалось. – Церковный праздник, значится.

– Ну и что? – Сержант не понимал.

– Панихиды по домам служит. За упокой…

Чекист задумался.

– Разберемся… И подождем. Пока проведем обыск. Оружие, нелегальная литература в доме есть, гражданка?

Мать Феодора лишь молча перекрестилась.

– А ордер-то, товарищ сержант? У вас же только на арест…

– Будет ордер. Вы что это, Остриков? У нас все по закону.

Чекист подошел к полке с книгами, стал брать по одной и читать названия.

– Историческое описание Свято-Тихоновой… Успенской пустыни… Ака-фисты… Три-одь… хм… постная… Поповская кулинарная книга, что ль?.. Так, это все подлежит конфискации. Хранение запрещенной церковной литературы…Остриков, упакуйте во что ни то…

Мать Феодора горевала, не показывая, впрочем, вида. Четыре года всего, как батюшка вернулся из архангельских лагерей. Пришел в слободу чуть живой. Так сотрясался от кашля, что келейница думала – не выживет. Едва вы́ходила его. Последний настоятель Тихоновой пустыни, игумен Иона, с которым батюшка делил кров, умер за год до того. Опустелый дом тяготил монахиню. Отец Палладий и сам ожил, и ее вернул к жизни, к земным хлопотам. Но повторный лагерный срок ему уж не пережить. Тогда придет наконец и ее черед предстать перед Господом, отчитаться за все сделанное и не сделанное. Не жаль себя, тому следует быть. А только обидно за батюшек, которые гибнут один за другим невинно. Сколько их уже перешло в вечность – изгнанных, в тюремных узах, в лагерных страданиях, в голодных ссылках, а то и убитых по приговору нелюдской этой власти. Мученики за Христа!.. Да, горечь светлая, скорбь торжествующая… Безбожная власть сама свой конец близит, умножая святое воинство небесное…

– Дочка-то здорова, Трофим Кузьмич?

– Здорова, мать, здорова. – Милиционер замялся с ответом. Виновато отвел глаза и стал складывать книги в стопку, чтобы связать их. – Ты бы и вправду лучше б вспомнила, куда батя… гражданин Сухарев собирался пойти нынче. А то вон товарищ сержант госбезопасности разного чего подумает, нехорошего…

– Не знаю, Трофим Кузьмич, – монахиня поджала губы.

– А это кто такие? – Чекист ткнул пальцем в двойную икону преподобных Сергия Радонежского и Тихона Калужского.

Старцы были похожи, отличить можно лишь по надписям на нимбах и на свитках в руках, да еще по дуплистому дубу, с которым всегда изображали основателя здешнего монастыря.

Мать Феодора коротко объяснила.

– Про попа Радонежского знаю, – кивнул сержант, будто бы даже обрадовавшись. – Большой был поп. Влиятельный. Поддерживал феодальный эксплуататорский режим. Отъявленный монархист-черносотенец… Эту улику я тоже конфискую в интересах следствия.

Он снял образ с гвоздя и передал милиционеру, чтобы подвязать его к изъятой литературе.

– Так… Остриков, нужно искать подпол…

Стук в окно с улицы отвлек сержанта от мыслей о тайниках с оружием в доме.

– Мать Феодора, а, мать Феодора! Здеся ты?.. Опять мой Васька за батюшкой-то на источник увязался! Сладу с ним нету, паршивцем. Сколь раз говорила и веником по спине огуливала… Не слухает! Мать Феодора, ты где там, покажься… Ой!..

Вместо хозяйки в окне нарисовалась лопоухая физиономия сержанта и красные петлицы его гимнастерки.

– Зайдите-ка в дом, гражданка! – поманил он бабу ладонью.

Для надежности сам вышел на двор, вежливо, но настойчиво пригласил войти. Баба робко протиснулась в избу.

– Фамилия, чем занимаетесь?

– Коромысловы мы… колхозница я, на птичнике тружусь.

Баба испуганно поглядывала то на тихо сидевшую в горнице монахиню, то на милиционера.

– А Васька – это кто?

– Сынок мой, младший. В школу ходит. Учится хорошо. В пионеры готовится…

– Ну, это вряд ли, – засомневался сержант. – Если вы, гражданка, не можете отучить сына-школьника, чтоб не увязывался за попом… Так, говорите, они на источник пошли?

– Ага, – закивала баба. – На источник.

– Дорогу знаете?

– Да кто ж ее не знает? Тут недалече, в леске.

– Так. Остриков, план меняется. – Чекист стал торопливо надевать шинель. – Сейчас гражданка Коромыслова проведет нас к источнику, где предположительно скрывается гражданин Сухарев…

– Не, – колхозница затрясла головой, пятясь к сеням. – Не могу. Тесто у меня… обед не сготовлен… Да мне ж на птичник надо! Бригадир-то у нас строгой, за опоздание трудодни не выписывает… Мать Феодора, так я побегла!..

Сержант успел схватить лишь воздух вместо улизнувшей из рук бабы.

– Бестолковая! – ругнулся он. – Я б ей справку выписал, за помощь следствию сполна бы свои трудодни получила… А где этот источник, Остриков?

Милиционер шумно вздохнул, надевая шапку.

– Так в лесу же, товарищ Гущин, – словно бы нехотя ответил, – версты две от села. Тихонов святой источник. Там в прежнее время все воду брали. Теперь-то редко ходят, заброшено там.

– Идемте!.. А вы, гражданка домработница… в случае сокрытия или уничтожения конфискованных улик будете привлечены к ответственности по всей строгости советских законов! Улики временно остаются здесь. Вы меня поняли?

Губы матери Феодоры что-то шептали. Глаза были полны слез. К угрозам она отнеслась без внимания.

Тем временем зимний ноябрьский день вошел в силу. В жемчужно-розовом небе неброско сияло проглядывающее солнце. Морозы стояли уже с неделю. Земля и вода леденели, мерзло хрустела под ногами бурая листва, но снег запаздывал. Голо, черно, скушно было под этим нарядным предпраздничным небом Калужского района недавно созданной Тульской области.

Два представителя органов советского правопорядка бодро шагали по пустой сельской улице. Колхозники работают, школьники учатся… и только нетрудовые элементы тунеядствуют и сманивают на дурную дорожку нестойких в коммунистическом учении граждан, вроде малолетнего Коромыслова Василия.

Они вышли на шоссе до Калуги, миновали мост через скованную льдом речку Вепринку и скоро повернули на лесную тропу. Путь был легок, чист: твердь под ногами аж звенела.

Сержант госбезопасности Гущин оставался серьезен и собран, не позволял себе расслабиться, увлекшись окружающей природой. Он предвидел впереди трудности и даже опасности, которых в его профессии никак не избежать. Арест попа был только малым звеном в длинной цепочке, которую ему самостоятельно – впервые в жизни! – предстояло размотать и вытянуть до самого конца. Да, сейчас нельзя отвлекаться на пустяки вроде живописных видов сельской местности или бездомного пса, который облаял их на мосту и увязался следом. Время теперь такое, ответственное.

– А вы, Остриков, хорошо знаете попа Сухарева?

– Так его у нас все знают, товарищ сержант.

– Я не про всех, а про вас спрашиваю. С этой… его домработницей вы же знакомы.

– Да было дело… Три года назад тоже арестовывал гражданина Сухарева. Сигнал поступил… Начальство велело отреагировать.

– И что же?

– Подтверждений контрреволюционной деятельности не нашли. Освободили. Да и то сказать, старый он уже, годов под семьдесят.

– Недоработка! – упрекнул чекист. – Ничего, доработаем.

– Так-то он, отец Палладий… – Милиционер откашлялся. – Я говорю, так-то он старик неплохой, хоть и из враждебного класса. Знахарством владеет, помогает, если кто захворал. Сапожному ремеслу навычен, починкой обуви зарабатывает. Церкви-то все закрыты, поповской службы ему нет…

О том, что отец Палладий через какие-то свои тесные отношения с отмененным советской властью Богом и с помощью воды из святого источника поднял на ноги его трудно болевшую младшую дочку, которую жена тайком от лишних глаз и сельского начальства возила на колхозной лошади в дом к священнику, Остриков счел нужным не докладывать товарищу сержанту.

– Знахарство, сапожное ремесло… Как вы не понимаете, Остриков. Это все для отвода глаз. Вот смотрите. – Чекист показал на пса, который немедленно отскочил и зарычал на него. – Если эта тварь выглядит как собака и лает как собака, значит, она псина и есть. Причем зловредная. И мы не имеем права оставлять дикого пса среди людей, потому что рано или поздно он начнет кусаться.

Сержант замахнулся на животное. Собака разразилась лаем, припала на передние лапы. Казалось, вот-вот бросится.

– Но-но! – Чекист отступал. – Остриков, что вы смотрите! Усмирите его как-нибудь…

– Найда, Найда! – позвал милиционер. – Это сука, товарищ Гущин. Она не укусит, смирная… – Он ласково трепал собаку за уши, оттаскивая от чекиста. – Ну беги, дурашка, беги отсюда. Не мешай нам с товарищем сержантом…

Через пару сотен метров, проделанных в молчании, сержант спросил:

– А откуда это название – Тихонов источник? Это что, фамилия бывшего владельца? По картотеке в селе и округе не значится никаких Тихоновых, ни купцов, ни помещиков.

– Да нет, товарищ сержант, это от древнего монаха Тихона, который наш монастырь основал. Вот вы не местный, не знаете, что и село наше в мирное время звалось Тихоновой Слободой…

– В какое это мирное время?

Чекист остановился.

– Ну… при царе-то, – растерянно сморгнул милиционер.

На лице Гущина отобразилось неприятное удивление – будто он вдруг обнаружил, что спутник у него не доблестный советский милиционер, а какой-нибудь африканский бегемот, совсем непригодный к ответственному делу.

– Выходит, по-вашему, товарищ старший милиционер Остриков, советская власть не мирная? – злым и даже несколько зловещим голосом поинтересовался сержант. Он сузил глаза, пристально вперяя взор в неожиданно открывшееся вредное явление, которое требовало немедленного разъяснения. – Ты кому служишь, Остриков, трудовой рабоче-крестьянской власти или врагам советского народа?!

Милиционер стушевался. Плечи ссутулились, пальцы беспомощно скребли полы шинели. Даже ремень словно обвис на внезапно уменьшившейся фигуре.

– Так ведь… пока всех врагов не выведем, товарищ сержант, война и будет. С врагами нашей советской Родины.

Гущин отмяк. И даже усмехнулся. Подошел, хлопнул его по спине.

– Ладно, Остриков. Мыслите вы верно. Только формулируете как-то… криво. Подучиться бы вам. А теперь идемте скорее. Пока этот поп от нас не удрал.

Не теряя осторожности и бдительности, молодой чекист шел по мерзлой лесной дороге с улыбкой на губах. В последнее время он улыбался редко. Работы было слишком много, она изматывала, надсаживала сердечную мышцу, тревогой истончала нервы: столько врагов! Они проникали всюду, как тараканы в самые незаметные щели. Но Иван Дмитриевич Гущин, двадцати трех лет от роду, знал, его научили в школе курсантов НКВД: как ни хитер враг, советская власть хитрее. Как ни замаскирован противник, он все равно будет раскрыт, разоблачен и уничтожен. И такие, как этот Остриков, воспитанные при старом режиме, не очень-то понимающие учение ленинско-сталинского коммунизма, пускай знают, что советская власть дает всем равный шанс проявить себя: или стать настоящим человеком, строителем светлого будущего, или соблазниться предательством, утонуть в болоте контрреволюции, превратиться в гниль, на которую так падки шакалы мировой буржуазии. Советская власть умеет ненавидеть своих врагов и воздавать им.

– Вы поймите, Остриков, – рассуждал Гущин. – Вот вы говорите – мир, война. На войне просто: приказали убивать – идешь и убиваешь, без всякого чувства. Я знаю, мне один ветеран империалистической рассказывал. У нас, в Советском Союзе, не так. Советский человек должен уметь ненавидеть! Только тогда он чего-то стоит. Вот такой наш мир. Но мы, советские люди, умеем ненавидеть, радуясь. Да, потому что мы умеем побеждать. – Его рука в кармане нащупала сквозь подкладку шинели кобуру нагана. – Завтра праздник, и весь наш народ будет радоваться великой победе Октября. Вы только подумайте, товарищ Остриков, двадцать лет пролетарской революции! Мы в самом начале пути, а сколько уже сделано! Нам завидуют и злобятся на наши успехи, на счастливую советскую жизнь. Завтра наш любимый вождь товарищ Сталин будет говорить и про это, я уверен. Мы с вами будем слушать его выступление по радио и испытывать гордость от того, что на нас возложена ответственная задача – отсекать одно за другим щупальца гидры, которая мечтает задушить и сожрать наше светлое будущее… Не оступитесь, Остриков. Это очень легко – пошатнуться и упасть, полететь в пропасть. Нынче ты друг, а завтра уже враг, и сам не заметил, как это получилось… Поэтому сегодня мы с вами должны постараться обезвредить матерого врага. Хоть он и кажется вам добрым старичком, безвредным попиком. Мы с вами должны еще заслужить наш завтрашний праздник…

3

«Повесть о великом и преславном Стоянии на реке Угре.

Тетрадь четвертая.

* * *

Три версты от обители до воинского становища по заснеженной дороге через лес жеребец прорысил, как мог, бодро. Мирун отставал, жалея свою лядащую кобылу. Когда же поравнялся с остановившимся князем, выругался точно так же, как тот, помянув татарского бога и султанскую матерь. Засыпанная снежной крупой протяжная луговина вдоль Угры, с разбросанными там и сям малыми рощицами, являла печальное зрелище. Тонкий слой снега не мог сполна прикрыть всюду избитую и изрытую землю. Замерзшие кострища, полуобваленные навесы из жердей и еловых лап. Одиноко торчащие сосны – пеньки вокруг них – со сторожевыми гнездами. Приземистая избушка с шатровой кровлей – часовня? Крест с нее снят, чтоб не надругались басурмане. В спешке забытый или брошенный закопченный котел. Ароматные даже на холоде кучи конского навоза. Стая крикливых галок – их унылые голоса кличут зиму, холодят душу.

– Москва струсила! – дал волю гневу атаман. – Князь Иван испугался татарвы!

– Или его убедили испугаться московские бояре, – заметил Мирун. Начальное ошеломление с него сошло, как вода с отряхнувшегося пса. Никакое чувство, пускай самое сильное, не владело Мируном долго.

Но в атамане ярость заваривалась крепко. Быстро выплескивалась вершками, а корешками еще долго жалила, жгла и иссушала нутро.

– Они сто́ят друг друга, вонючий, трусливый шакал Ахмат и робкий, как девка, поджавший хвост Иван! Московцы показали голый зад, и теперь Ахматка станет смелее. Пойдет жечь, кромсать, потрошить московские земли. Поделом! Зачем мы сюда пришли раньше времени, Мирун? Здешние воеводы так же опасливы, как их великий князь. Разве не ясно было, что мы пришли к ним с добрым намереньем усилить их войско? Мои козаки стоят каждый пятерых московских ратных! Полсотни опытных воинов, почитай, я привел к ним. И что?! Отмахнулись, как от комариного писка. Своих чернецов оставили на смерть, и нас заодно! Безоружных, безлошадных…

– Может, Гриц, Москва задумала хитрость? – Мирун тянул себя за длинный ус, размышляя. – Заманивают татарву в подходящее для большой битвы место?

Атаман хотел, но не успел возразить.

– Смотри-ка, княже! – Мирун уставился куда-то, вытянул руку к берегу. – Что это там?

Скоро стало виднее – горстка черных фигурок двигалась вдоль реки, выйдя из-за голого березняка. Монахи. На шедшем впереди серебрилась окладом икона. Позади еще пара образов на древках. Тянут что-то молитвенное – издалека доносились обрывки ладного многоголосья.

– Крестным ходом идут. Думают, этим орду остановят, – с досадой на чернецов молвил атаман.

Остроглазый Мирун углядел и еще нечто. Ткнул пальцем прямо, показав на другой берег. Там, сливаясь с прибрежной порослью, стоял на конях татарский дозор.

– Двое из луков целят, – подметил Мирун. – Эх ты, где же мой-то лук? Какой криворукий московец теперь его портит?

Вдруг он расхохотался.

– А подумай, Гриц, какой куролес сейчас творится в этих татарских башках под малахаями! Они, наверное, думают, что им это снится!

Под смоляными усами атамана на короткий миг появилась улыбка и исчезла. Он ждал летящих стрел.

Но татары удержали свои стрелы в тетивах. Монахи не торопясь отвернули от берега и пошли через луговину, бывший стан московской рати. Ордынские дозорные поскакали прочь. Тогда и козачий атаман повернул своего конька в обратный путь…

Чернецы добрели до своей лесной обители лишь к полудню. Несколько из них отправились на поварню. Остальные, натощак, – в церковь. Отпевали ратника, умершего от ран, несли гробовую колоду на погост. Кладбище за монастырской стеной выросло этой осенью. Монахи-попы были духовниками в московском войске, исповедовали, причащали, освящали, благословляли. Умиравших напутствовали.

Пока все это совершалось, монастырский послушник, грубо скроенный мужик с бородой-лопатой, поманил атамана за собой. Привел к дальней клети, нырнул в яму – оказалось, там лестница, погремел замком.

– Сюды лезь, аника-воин, – глухо раздалось из-под земли.

Атаман, ужавшись, спустился в темень. За растворенной дверью монастырский жилец запалил светильник. В пустом подклете на земляном полу было свалено горой козачье снаряжение – луки, сабли, чеканы, шестоперы, ножи, копья-сулицы. Пшемко с Богусем этот лабаз прозевали.

– Забирайте свое добро, нам оно ни к чему.

Делом занялся Мирун, покликав козаков. Атаман же сыскал игумена, взял его за плечо и настойчиво попросил беседы. Тихон привел в игуменскую келью. Та была тесна и темна, с одной узкой, короткой лавкой, на которой непонятно как можно спать.

Старый чернец был сед, с бородой ниже груди, приглаженные белые волосы на голове еще оставались густыми.

В каком направлении ушла княжья рать, игумен тоже не знал. Да кто б и подумал сообщать ему это? Его дело – Бога молить да духовные нужды християн утолять.

– Почему нас оставили тут? Отчего держали под сторожей?

Старик будто огладил его мягким, светящимся взором.

– Люди вы неясные. Веры вам нет. Как оказались в татарском войске? Ведомо у нас, что господарь ваш, литовский князь и ляшский король Казимир, не дал Ахмату своей рати, как тот просил.

– Казимир отбивает крымцев на Подолье, – отмахнулся от вопроса атаман. – Я сам господарь своим козакам, и люди мы вольные, черкасские. Свободное войско, не по найму против татар ходящее.

– Что ж теперь не против, а с ними пришли?

– Спросом на спрос отвечаешь, чернец, – нахмурился атаман. – Люди вашего воеводы уже вызнавали у меня это, нечего повторять. Да тебе и не по чину меня, князя, на словах ловить.

Тихон вздохнул.

– Вы пришли с татарами грабить русскую землю. Пришли как стервятники на падаль. Падаль же оказалась живой плотью, с живой и храброй душою. Прибыток ваш встал под сомнение. И тебе, чадо, возжелалось получить выгоду с иной стороны, утолить корысть московским серебром на службе великому князю.

– Что в том дурного? – почти прорычал атаман.

Монах пожал плечами.

– Московские служильцы бьются не за корысть, а за веру Христову и землю родную. – Игумен легко коснулся его руки, чуть подтолкнул, усаживая на лавку, как будто не он был немощным старцем, а его гость ростом с косую сажень. – Прямых речей ты не ведешь, чадо… Кто ты, скажи?

– Я князь…

– Не слыхали у нас, – не дал ему договорить Тихон, – про такого князя, каким ты назвался. Прежнего князя киевского Олелько-Олександра Владимировича знаем, сын его Михайла Олелькович, брат двоеродный нашего князя, Ивана Васильевича, ведом на Москве, в Новгороде некогда сидел князем, а теперь в литовском Копыле думу великую думает, оттого что не дали ему наследовать киевский стол. Князя Михайлу я не видал, а тебя вижу – на отца ты лицом похож… Помолюсь о тебе, чадо, Господь да будет милостив к твоей душе.

– О каком отце ты говоришь, чернец? – опомнился от внезапных слов атаман.

Тихон молча поклонился.

– Звонарь к службе благовестит, пора мне, чадо.

– Постой, отче!

Атаман схватил его за подол ветхого подрясника, вскочил с лавки. Тихон не смотрел ему в лицо, взгляд его будто скользил мимо, но при том, казалось, видел собеседника насквозь. Неуютное чувство для того, кто не хотел признавать свою полуправду-полуложь.

– Так ты вправду знал князя Олелька? Откуда ты? Из Киева? Каков ты родом, чернец?

– Бог тя благословит, чадо, и надоумит, а не я, убогий инок.

Тихон вытянул из его кулака подрясник. Атаман понял, что ничего не добьется.

– Смотри же, старик! Что знаешь – держи при себе. Мои люди за тобой приглядят.

– Путь вам чист, – напомнил игумен. – Идите куда хотите.

– Коли ваш князь Иван и воевода Холмский оставили нас тут, здесь и будем ждать. Припасов в амбарах вам оставили вдосталь, прокормимся.

И вышел из кельи.

А чего ждать-то? Сам не знал.

Во дворе к атаману тотчас пристроился Мирун.

– Прости, пан Гриц, оплошал ты. Зачем сразу не сказал московцам, что ты сын киевского князя Олелька Владимировича? Чего сробел? Князь Иван признал бы родню, сейчас бы уже на кормление какую ни то волость дал.

– Подслушивал?! – Атаман взял его за толстую шею, притянул лицом к лицу.

– Да ты меня не знаешь, что ль, Гриц?!

– Знаю. – Атаман разжал пальцы. – Молчи, пес… Я князь, а они никогда этого не признают. Московский Иван свою тетку Настасью почитал, она помогла его слепому отцу вернуть княжий престол. Прижитого мимо нее байстрюка потерпел бы он?

Мирун только хмыкнул. Ухватил себя за ус, сунул в зубы, стал жевать. Выплюнул, до чего-то додумавшись.

– Авось и потерпел бы?..»

4

Село Лев-Толстое

От былой устроенности святого источника не осталось и следа. Теперь он выглядел как яма, наполненная мутноватой водой, с подгнившими остатками бревен. Храм разобрали еще в двадцатых годах, снесли купальню, выдернули из земли трубы, засыпали родник. Советская власть воевала со святыми источниками точно так же, как с церквями и духовенством, то есть беспощадно. Прежде отец Палладий еще пытался поддерживать родник в божеском виде, своими руками очистил от завала, ископал яму. Но после лагеря сил у него оставалось только на то, чтобы скрытно водить сюда паломников, приезжавших издалека, служить для них молебны и утешать душеполезными беседами. Место зарастало лесом, дичало. Но дух святости не покидал его. Кто из городских богомольцев отваживался окунуться в яму с водой, те чувствовали благодать и, бывало, исцелялись. А если попадались среди них люди ученые – случалось и такое, – то рассуждали о здешней благодати как об имеющей физические свойства невидимой материи. Отец Палладий на такие разговоры только улыбался в бороду.

– Что, батюшка? – немного нервно спросил, подойдя ближе, один из паломников, интеллигентного вида мужчина.

В этот раз все они, пятеро беспокойных, страждущих душ, были из Москвы.

Источник остался позади, уже отошли от него метров на пятьсот, когда отец Палладий вдруг встал на дороге. Не то всматривался, не то вслушивался. Долго, минуты две. На вопрос не ответил. Женщины позади тревожно зашушукались.

– Васята, – наконец позвал священник.

Соседский мальчишка, променявший сегодня школу на богомолье, резво подскочил. Отец Палладий погладил его коротко стриженую голову – будто еще раз благословил.

– Ты тут все тропки знаешь. Побудь-ка проводником. Идите через лес повдоль Вепринки. Выйдете к селу, а там к Кондратьевым тихонько отведи, по закоулкам. Пахомыч их до города свезет. А ты сразу домой беги к матери. Понял?

– Ага. – К заданию подросток отнесся серьезно. – А чего, сюда идут?

– Корабли плывут, – отшутился отец Палладий.

Он осенил пятерых паломников одним на всех крестом.

– С Богом, чадушки, не тревожьтесь, Господь вас сохранит. А я тут пойду…

Городские богомольцы, беспокойно оглядываясь на священника, сошли с торной дороги. Зашуршала хрусткая листва под их ногами и вскоре утихла. Лес, оголенный поздней осенью, остался безмолвен.

– Ну что ж, отец Палладий… – сказал самому себе священник, отправляясь в путь.

Морозный воздух выхолаживал его старые кости. Привычно не обращая на это внимания, иеромонах лишь сунул бороду под душегрею вместо шарфа. Душегрея, оправдывая свое название, согревала душу хозяина, но не тело. Была она старая, латаная заботливыми руками матери Феодоры, подбитая лишь ветром и горьким кадильным дымом от самодельного ладана, потому что ватная подкладка давно переселилась через дыры в такие же рваные башмаки лагерных зеков, с которыми отец Палладий делил все радости и беды своей трехлетней исправительно-трудовой жизни на таежном севере, в архангельских лесах.

Лагерный срок он получил за то, что торговал святой водой и чудесными исцелениями, как гласило обвинительное заключение, с коим его любезно ознакомили в калужской тюрьме ОГПУ после непродолжительных допросов. В обвинении, правда, перед святой водой и чудесными исцелениями еще стояло противное слово «якобы». А после них – совсем уж гадкое «внедрение суеверий в массы». Но, возвратясь из лагеря, отец Палладий вновь взялся за старое. Не мог же он отказать приезжим страдальцам в том, ради чего они проделывали свой долгий путь. А что в наступившее время строительства светлого будущего все люди страдальцы, даже те, кто сам – советская власть, в этом отец Палладий был убежден. Самого же себя он теперь называл злостным рецидивистом. Школьный учитель Николай Петрович, духовное чадо отца Палладия, досадовал на него за это. У вас, говорил, батюшка, теперь малое стояние на Угре, которое запомнится честным людям не менее того великого Стояния, что было здесь четыре с половиной века назад. А рецидивисты – это, мол, те, которые в Политбюро и прочих партийных креслах устроились.

– Получу я за свое малое стояние второе сидение, – вздыхал отец Палладий…

Впереди на лесной дороге обозначились две фигуры в шинелях. Увидев их, старый монах не стал сбавлять шаг. Они же, напротив, побежали к нему. Один к тому же на ходу рвал из кобуры под шинелью табельное оружие.

– Вы арестованы, гражданин Сухарев!

Дуло револьвера смотрело священнику прямо в грудь.

– И поздороваться не успели, Иван Дмитриевич, а уже наганом грозите, – с укоризной сказал монах.

– Откуда вы меня… – Револьвер медленно поехал вниз, а в лице чекиста обозначилась на мгновенье растерянность. – Я вам, гражданин, никакой не Иван Дмитриевич, а оперуполномоченный Гущин, сержант госбезопасности. Можете называть меня гражданин следователь. Остриков, обыщите арестованного.

Священник послушно развел в стороны руки, пока милиционер ощупывал его душегрею и подрясник.

– Уж простите, батюшка, – шепнул Остриков, стоя спиной к чекисту, – служба.

Отец Палладий понимающе кивнул.

– Бог тя простит, – прошелестело в ответ.

– Сообщники где? – Сержант озирался по обе стороны лесной дорожки. Дуло револьвера следовало за его взглядом. Чекист будто опасался, что из кустов полезут враги отбивать арестованного.

– Один я…

– Врете, гражданин поп! – Гущин сорвался на крик, но сам осознал, что теряет выдержку, и произнес спокойнее: – Идите вперед, арестованный. Вздумаете бежать – стреляю сразу, без предупреждения. Вам понятно?

– Чего ж не понять, гражданин оперуполномоченный. Не в первый раз…

По тюремному обычаю, хорошо усвоенному в прежние годы, отец Палладий сложил руки за спиной и двинулся навстречу судьбе.

Чекист шел сзади, не спуская с него ствол нагана. Милиционер Остриков с мрачным видом шагал чуть в стороне от обоих.

– Чего ж не понять, – спустя несколько минут повторил священник. – Ведете как разбойника, только что не в кандалах, и на том спасибо… В чем же я на этот раз провинился перед советской властью?

Чекист смолчал. В курсантской школе он твердо выучил, что вопросы должен задавать только следователь. А допрашивать арестованных и свидетелей следует в кабинете. Лес – неподходящее место для снятия показаний.

Но через пару десятков метров сержант обронил:

– Вредный вы народ, попы.

– Так уж и вредный? – Отец Палладий решил скоротать время в пути разговором и пустился в рассуждения: – Вот взять хоть наш святой источник. Преподобный Тихон еще когда его ископал! Почти полтыщи лет назад. С тех пор его водичка людям служит, никому отказа в ней нет, целит душу и тело… А были бы мы впрямь вредные, разве валил бы народ в монастыри, как в старое-то время? Что мы, монахи, можем дать? Только утешение духовное, да руководство жизненное, да молитву во спасение душ… А иной раз и за отечество вставали. Великие отцы преподобные Россиюшку у Бога вымаливали, от вражьего плена и разорения спасали. Про Сергия-то Радонежского не слыхали, гражданин следователь? Да нет, где вам было слыхать. Вас теперь на других святцах учат, на коммунистических. Господь по своей милости оставляет вас, молодежь, варварами непросвещенными, дабы спрашивать с вас мало, как и дано вам мало. С воспитателей и учителей ваших более спросится. А с нас-то, пастырей нерадивых, подавно…

– Ты бы, батя, не наговаривал на себя лишнего, – хмуро заметил Остриков.

– Да чего ж лишнего? – удивился отец Палладий. – Статья пятьдесят восьмая пункт десятый и одиннадцатый – антисоветская агитация и контрреволюционная деятельность – у нас, у духовенства, нынче любимая. И не отопрешься от нее: сам на себя не наговоришь, другие за тебя постараются. Вот и у гражданина следователя на меня, верно, уже целая папочка уличающая заготовлена. От сумы да от тюрьмы сейчас нашему брату молчанием не отбояриться. А разговорами и подавно…

К обеденному времени как раз дошли до околицы села. До главной – Советской улицы дошагали без приключений и даже без свидетелей. На самой Советской замаячили было впереди две бабы-колхозницы с лопатами, как винтовки, прижатыми к груди. Но разглядели неладное и нырнули в чей-то двор. Попался еще ветхий столетний дед, сидел на лавке у забора.

– Что, батёк, повязали? – прошамкал старый. – А не дурмань трудящих…

И погрозил кривым пальцем.

Прошли мимо сельсовета, обширного двухэтажного строения, когда-то бывшего домом кулака Ситникова, которого насадили на вилы еще в гражданскую войну. Над входом висел призыв: «Искореним врагов народа, шпионов и вредителей, наймитов иностранных разведок! Смерть изменникам Советской Родины!» Алое полотнище, где-то раздобытое к празднику председателем сельсовета, повесили накануне – под недоуменно-тревожные взгляды колхозников. Для сельских пролетариев намерения начальства были непонятны и пугающи: кого еще искоренять будут, если всех кулаков и подкулачников уже повывели?

– Вы бы убрали оружие, гражданин следователь, – попросил отец Палладий. – Ребят напугаете.

С поперечной улицы показалась гомонящая стайка детей с холщовыми сумками на плечах. Школьники закончили учиться и расходились по домам. При виде арестованного священника и его конвоя они застыли с широко открытыми глазами и ртами. Гущин, спохватившись, спрятал наган в карман шинели.

Неприятностей и неожиданностей от колхозных детей чекист не ожидал. Среди десятка мальчишек и девчонок он увидел даже одного пионера в красном галстуке. Совсем неплохо для сельской школы, отметил про себя Гущин. В городских классах на тридцать-сорок учащихся приходилось по два, много три пионера.

Потому прозвучавший детский вопрос был как непредвиденная финка в руке простого советского гражданина, еще ни в чем не заподозренного: заставил Гущина спружиниться в стойке, готовясь к отражению атаки.

– За что арестовали нашего учителя Николая Петровича?

Дети подошли ближе, рассыпались полукругом.

– Когда его отпустят? Он ничего вам не сделал!

Это «вам» сержант ощутил нутром как пропущенный удар ножа. Не сильный, но кожу пропоровший.

– Николай Петрович хороший! Он добрый, давал нам свой хлеб, если кто от голода на уроках спал. Учитель ни в чем не виноват… – Школьники заговорили все разом, обступая теснее людей в форме. Гущину их бледные лица под большими отцовскими картузами и девичьими беретами показались злобными физиономиями маленьких шкодливых обезьянок. – Николай Петрович читал нам свою повесть про то, как русские отбили татар на нашей Угре! В поход нас водил туда…

Чекист вдруг заподозрил, что дети намеренно отрезают его и Острикова от арестованного, чтобы дать попу сбежать.

– Он враг!! – рявкнул сержант и стал распихивать шпанят. – Ваш учитель арестован, потому что он враг!

Гущин оттолкнул последнего мальчишку и крепко схватил священника за руку.

– Сами вы враги!

А вот это уже не финка. Это самый настоящий диверсионный акт с применением огнестрельного оружия.

– Кто это сказал? – Гущин резко обернулся.

Перебегая глазами с одного на другого, он пытался найти в их гневных мордочках чувство мгновенной вины и сожаления о вырвавшихся словах. Но ни один не потупил взора.

Они просто отступали, сверля его своими глупыми и сердитыми бескомпромиссными детскими взглядами.

– Кто это сказал, я вас спрашиваю?! Ну-ка ты, пионер, иди сюда…

В ответ они порскнули в стороны, как воробьи с куста. Улица вновь опустела.

Трое молча продолжили путь. Впереди уже виднелись постройки бывшего монастыря, над ними помалу вырастала колокольня с дальней, противоположной стороны.

Гущин пыхтел, не мог успокоиться. Рука лежала в кармане, на рукояти нагана. Остриков тоже страдал внутренне – хмурился, плелся уныло.

Влетевший в спину чекиста камень окончательно лишил его душевного равновесия. Рука с наганом сама дернулась из кармана, и только мгновенная реакция милиционера спасла от пули убегающего стремглав мальчишку.

– Я тебе, Витька, штаны-то спущу да выдеру!.. – Остриков проорал это, поднимая упавший на землю револьвер. – Извините, товарищ сержант! – повинился он, подавая чекисту оружие. – Вы уж того… не того… Нехорошо получилось.

– Да и вы, Остриков… – морщился тот, потирая правое запястье. – Вы же мне чуть руку не сломали. Как лось навалились.

– Дети же…

– Дети?! – Гущин отобрал у него наган и неожиданно выругался по-матерному. – Это, Остриков, не просто хулиганское нападение на представителя власти при исполнении. Это самая настоящая вражеская вылазка. Диверсия! Вы понимаете, что за этим должно последовать?

– Понимаю, товарищ сержант, – упавшим голосом подтвердил милиционер.

– Как фамилия малолетнего диверсанта?

– Не знаю. Не разглядел.

– Но вы же назвали его по имени!

– Так это просто… ну так, припугнуть…

Чекист даже не стал смотреть в его честные милиционерские глаза.

– Ладно, – процедил. – Разберемся с этим вражьим гнездом.

– Безотцовщина, товарищ сержант, – еще пытался выгородить шпану Остриков. – Тут у каждого второго отец в город на заработки подался да и пропал с концами. Раскулаченные опять же… мужиков выслали, а семьи оставили.

– Как это пропали с концами? – не понял Гущин. – В советской стране люди не могут пропадать просто так.

Остриков пожал плечами.

– Не хотят возвращаться. В колхозе не прокормиться…

Он прикусил язык. Повернулся к священнику, стоявшему смирно, только чуть дрожавшему от холода.

– Замерзли, гражданин Сухарев? Сейчас в милиции отогреетесь. Идемте, товарищ сержант, время скоро уже позднее.

Чекист не заметил оплошку милиционера. Ему вдруг вспомнился собственный отец. Иван Дмитриевич был родителю благодарен – как раз за то, что рано помер и оставил его сиротой-безотцовщиной. До десяти лет Ваня Гущин отцом гордился. Тот, по рассказам матери, был героем гражданской войны, красным кавалеристом, погибшим в бою с белобандитами. Когда в двадцать четвертом году отец вернулся, ореол героя быстро померк. Тогда еще Ваня Гущин не осознавал всех идейных противоречий окружающей жизни. И было до слез больно и обидно, когда батька жестоко отодрал его по голому заду сыромятным ремнем: за то лишь, что увидел сына весело марширующим позади пионерского отряда, который строем под бой барабана проходил по их улице. «В красные скауты хочешь, сынок? А ну-ка, поди сюда…» – «За что, батя?..» – «А чтоб не хотел». Через полгода отец умер от чахотки. Но пионером Ваня Гущин так и не стал. Зато в комсомол его приняли сразу, как только подал заявление. К тому времени он уже знал, что отец не был никаким красным кавалеристом, а отбывал исправительный срок как нижний строевой чин деникинских войск. Поэтому в вопросе о безотцовщине сержант Гущин имел твердое мнение: лучше так, чем с отцом-контрой.

– Село заражено троцкистско-фашистскими настроениями. В этом и ваша вина, милиции! – распекал Острикова чекист. – Куда вы смотрели, когда у вас под носом в советской школе открыто велась контрреволюционная работа?

– Наше дело – ворье и бандиты, – оправдывался милиционер. – А учитель Михайловский был на хорошем счету у директора школы.

– С директором мы тоже разберемся. Как это организатор фашистско-церковного террористического подполья оказался у него на хорошем счету?

Тут подал голос порядком замерзший и утомленный долгой ходьбой арестованный.

– Ох, отец Палладий, не сносить тебе головы. – Он испустил долгий удрученный вздох. – Церковно-фашистское подполье! И ты в него тоже затесался!..

– Не юродствуй, поп, – неприязненно отозвался Гущин. – Учитель Михайловский на допросах назвал тебя в числе участников вашей террористической организации.

Первое самостоятельное дело, которое поручил сержанту Гущину начальник райотдела НКВД, оказалось и очень серьезным. Хотя несерьезных дел у чекистов не было. Но этот оперсектор района давно вызывал подозрения: как так, всюду вскрываются белогвардейско-кулацкие и церковно-диверсионные организации, а в лев-толстовской округе тишь да гладь? Должно и тут быть осиное гнездо, только глубоко законспирированное. Но нет такой глубины, которую не раскопали бы чекисты. И вот, наконец, был получен сигнал. Добровольный информатор сообщал, что школьный учитель истории ведет себя не по-советски: посещает незакрытую еще церковь в соседнем селе, о прошлых темных временах рассказывает школьникам с одобрением, положительно отзывается об антинародной политике средневековых царей и князей; водил детей в поход на место, где войска во главе с царской родней, великим князем, подавляли национально-освободительное движение братского татарского народа; распространял среди учащихся церковные мифы о чудесах, которые там якобы произошли…

Тут сержант заметил, что арестованный каким-то образом влез в его мысли.

– Хотите, гражданин следователь, я отведу вас прямо на место преступления бедного Николая Петровича? Ну, то, где он рассказывал детям о Стоянии на Угре? Во всей округе только он да я, грешный, теперь храним память о том, где это было. Ему как ученому историку положено, ну а мне – как постриженику монастыря аввы Тихона. Родоначальник нашей Тихоновой пустыни самое прямое участие принимал в том стоянии русских войск на огненном рубеже…

– Может, вас, гражданин поп, еще в Москву отпустить на поклонение святым угодникам? – сыронизировал Гущин.

– Святые угодники у нас и тут есть, – тихим, чуть дрогнувшим голосом произнес священник.

На территорию бывшего монастыря, который несколько десятков лет был для отца Палладия родным, он не заходил давно. На что тут было смотреть, кроме оскверненных и разоренных останков? В Никольском храме – клуб с танцульками. В Успенском соборе устроили когда-то сельхозтехникум, а ныне и неведомо, что там – склад или овощехранилище. В келейные и хозяйственные корпуса чего только не напихали – типографию, милицию, правление колхоза, заготконтору, еще с десяток советских казенных учреждений и общежитие. Там, где когда-то стояла часовня над остатками дуба преподобного Тихона, чернели огороды, обнесенные жердями от потравы скотиной. Значит, и скотину держат. Коз, свиней. Но самой горькой участи подвергся Преображенский собор, в подклете которого под спудом почивали мощи святого основателя обители, и монастырский погост при нем. Собор сровняли с землей, каменным крошевом от него и могильными надгробиями отделали дорожки парка отдыха для трудящихся. Так теперь называлось это место, где трудящиеся в свободное время гуляли на костях покойников, а мощи аввы Тихона попирал каменный советский атлет с мячом. Поодаль от атлета обнималась с веслом девушка-спортсменка. За голыми деревьями белел и бюст вождя мирового пролетариата.

Отцу Палладию трудно было сдержать старческие слезы.

– Дозвольте помолиться, гражданин следователь. Напоследок…

Остолбенев от неслыханной просьбы, чекист кивком дозволил.

Священник отошел на несколько шагов и упал коленями в жухлую траву.

– Благослови, отче Тихоне, – прошептали губы, а руки потянулись к остову собора, заросшему бурьяном.

Остриков закурил «беломорину». Сержант не сводил с монаха глаз.

– Конечно, враг и есть, – принялся он рассуждать. – Подготовленный враг. Откуда бы ему известно мое имя? Значит, информация у них налажена. Очень вероятно, что и в райотдел проник их шпион, проводит подрывную работу.

– Да не, товарищ сержант, у него всегда так. К примеру, в избу к нему стучишь, а он уже знает, кто пришел, и по имени через дверь зовет. Особенно пугаются которые с ним незнакомые, в первый раз приехавши.

– Мистификация, – уверенно определил Гущин. – Вот как по-научному это называется, Остриков. Церковников такому специально учат, чтоб народ дурили.

Сделав это заключение, он уставился на каменного атлета. До статуи было метров полста, вокруг нее голое пространство по площади снесенного храма, дальше тонкие деревца, насаженные недавно. Незаметно не пройти.

– А это что за чучело… – нахмурился чекист. – Из-под земли он, что ли, вылез?

Перед постаментом атлета стоял лицом к ним еще один дряхлый бородач в монашьей рясе. Несмотря на расстояние, Гущин видел его будто вблизи: старомодный плащ-накидка на плечах, белые густые волосы, схваченные сзади, тонкий горбатый нос, как у южан. Плавным движением обеих рук монах нарисовал в воздухе крест.

Сержанта передернуло от отвращения.

– Откуда здесь еще поп? – спросил он Острикова. – Что за богадельня у вас тут?

– Где?

– Вон, у статуи.

– Нету там никого, товарищ сержант, – удивился милиционер.

– Вы из меня, Остриков, дурака не делайте, – возмущенно повернулся к нему чекист. – Развели тут, понимаешь… Ох нездоровая у вас в селе обстановочка. Явственно контрреволюционная. А вы, Остриков, все больше меня разочаровываете.

– Виноват, товарищ сержант! Только нету там никакого другого попа.

– Да вот же он…

Гущин осекся.

Монаха и впрямь не было. Ни возле атлета, ни на дорожке к изваянию, ни среди голых березок.

Сержант решительно направился к статуе, выхватив из кармана револьвер.

– Эй, гражданин! А ну выходите, где вы там прячетесь!..

Он обошел атлета кругом. Осмотрелся по сторонам. Потом долго ходил, глядя себе под ноги, отыскивая между остатками фундамента, торчащими из сухого бурьяна, лаз под землю. Проведал и девушку с веслом, но за ней тоже никто не прятался.

Вернулся в глубокой задумчивости, убрал наган.

– Ну что, ребятушки, идемте. – От бодрого голоса неожиданно возникшего рядом отца Палладия сержант вздрогнул. – Покажу вам вотчину нашего аввы.

Не дожидаясь ответа, священник пошел вперед. Гущин с туманом растерянности в глазах двинулся за ним. Изумленный Остриков пробормотал «Ну дела…», но возражать и указывать старшему по званию не стал. Только хмыкнул, когда мимо проплыла вывеска «Милиция» над входом в участок.

5

«Повесть о великом и преславном Стоянии на реке Угре.

Тетрадь шестая.

* * *

Лунная тихая ночь – самое время для обдумывания замыслов, о которых не говорят громко. Свежая пороша поскрипывает под сапогами, но это не беда. Ничьего лишнего внимания она не привлечет. Чернецы сидят по кельям, творят свои молитвы при свете лучин или клюют носами в книги. Ратные либо иные люди московского князя Ивана в монастыре не появлялись с тех пор, как ушло войско, тому больше седмицы.

Князь Григорий устал от бездельного сидения в московском глухом лесу. Козаки занимали себя охотой на вепрей, монахи учили их зимней рыбной ловле на прорубях речки Вепринки, названной в честь здешних матерых кабанов, и ходьбе на лыжах. Каждый день атаман отправлял троих в сторожу на Угру, да дважды посылал в дальнюю разведку – к калужской крепостице, к иным городкам на север. Московская рать как сгинула. Татары не двигались с места. Тишина накрыла берега Угры.

От злой тоски в голове атамана роились и злые мысли.

Лунный свет ясно вычерчивал в ночной мгле ствол могучего дуба. Обхватить его руками можно только втроем, столь обширен чревом этот старый дуб, близкий родич того дуба, на котором свистел когда-то Соловей-разбойник.

Когда чернецы обводили монастырек тыном, взяли в ограду и дуб. Почтительны монахи к лесному великану, держатся от него в стороне. Только игумен Тихон ночами приходил к заповедному дереву… и исчезал внутри него. Заметив это впервые, князь Григорий прокрался вслед за старцем к дубу. Обошел его раз, ощупывая, пустился на второй круг. Тихон выдал себя светом, вдруг обозначившим проем двери. Нижняя кромка была на высоте двух локтей от земли. «Дупло!» – изумленно догадался атаман. Большому дубу – большое дупло. Отверстие было с той стороны дерева, которую прикрывал близ возведенный тын, потому незаметно.

Что хранил в дупле монастырский настоятель? Мысль не давала покоя и подсовывала единственный ответ. Лесная обитель была на княжьем счету, кормилась от московских милостей. Князь Иван, верно, щедр к монахам, особенно к тем, кто благословлял его войско на битву с татарами. Москва обильно расплатилась с монахами за свое стояние на Угре: набила припасами амбары, оставила коней, овса. Пускай кони плохи, но чернецы их подлечат для тягловой работы. В дупле же под замком должно быть то, что ценнее припасов и коней. Атаману мерещилось тусклое сияние московского серебра.

Третью ночь он выстаивал на морозе, дожидаясь, чтоб Тихон вылез из монастырской казны. Но игумен сидел там до первого звона к утренней службе. Днем же незаметно к дереву не подойти. Потому князь Григорий едва поверил глазам, когда из дупла на тын прыгнуло пятно желтого света и прямиком к нему, атаману, зашагал старец с игуменским посохом в руке.

– Подмерз, чадо? – ласково вопросил. – Идем. Согрею тебя.

Атаман и хотел было не послушаться, возразить – чересчур внезапно было приглашение, будто его уличили в дурном, – однако ноги сами пошли за старцем.

Дупло оказалось под стать дубу – целая клеть, где можно стоять и спать, чуть подогнув ноги. Однако просторная для одного, она была тесна двоим. Атаман с досадой скользнул взором по крохотному кивоту с иконами и лампадой, приделанному к стенке низко, для молитвы на коленях. Поискал, на что сесть, – не нашел.

– А ты скинь плащ, чадо, да садись, Бога ради. У меня здесь чисто. Ночь длинная, скоротаем в доброй беседе.

Сам Тихон уселся на чурбачок с вершок высотой, колени оказались у груди. На них он сложил морщинистые руки с деревянными четками.

– Видишь, чадо, нечем поживиться в моей келье. Разве молитвой поделюсь. Но ты не за этим стремил сюда свои помыслы?

– Вижу, отче… что ты чернец прозорливый.

– Для Бога тайного нет.

– Тогда спроси, отче, у Него – что мне делать? В какую сторону пойти – к Москве ли, проситься в службу к князю Ивану, которому не нужны ни я, ни мои козаки, или возвращаться ни с чем в воеводство киевское?

– Возвращаться ни с чем обидно, – покивал Тихон, теребя четки. – Помолчим, чадо, помолимся.

Молчал он долго. За то время можно было бы прочесть три песни покаянного канона, если б кто дал атаману такую епитимью за дурные намеренья.

– Выбор твой непрост, – разжал наконец уста игумен.

Он сделал движение рукой и, как скоморох-ловкач на торжище, выложил наземь, на труху дубового нутра, серебряную монетку.

– Это – твое возвращение в Литву.

Второй рукой Тихон вынул откуда-то медный нательный крест.

– А это – Москва.

– Что значит это?! – насупился атаман. – Крест и в Киеве почитают, и в Вильне! Разве потуречится Литва?

– Митрополиты киевские с латынскими папами дружны… – тихо прошелестел старец. – Когда аз, грешный, уходил из Киева, мой крест был таков.

Пошарив на киоте, Тихон показал ему не крест – огрызок креста. Металл порыжел и сгнил, обломался с краев.

Князь Григорий разогнул склоненную спину.

– Мне не по зубам твои юродивые загадки, старче, – сказал гордо, отвергаясь слышанного и увиденного. – Говори яснее, если можешь, а если не можешь, то я оставлю тебя.

Долгий вздох пошевелил длинную седую бороду игумена.

– Аз, убогий, не прорицатель. А расскажу тебе, чадо, сказку. Слушай. В сказке оной сказывается, как копыльский князь Михайла сговорился с киевскими боярами убить ляшского короля и литовского великого князя Казимира, чтобы место его досталось…

– Михайле! Братцу моему…

– Раскрылся сговор, полетели буйны головы с плахи.

– Я б отомстил… – сжал кулаки атаман.

– Козачий вождь Григорий, брат казненного Михайлы, соблазнился посулами Казимира. Ляшский король отправил его от греха и бунта во фряжские страны, ко дворам латынских владетелей. Там князь Григорий сделался богат и знатен, принял латынство, забыл веру православную…

Старец умолк. Атаман свесил голову. Грудь ему теснило гневом, сердце щемило печалью.

– Сказка твоя сбудется?

– Господь не неволит, чадо. Придумай иную сказку.

Князь Григорий рывком поднял себя на ноги.

– Так и сделаю.

Спрыгнул из дупла на снег, в задумчивости прикрыл дверь.

Пока шел к козачьему жилью, бывшему их узилищу, размышлял: не блажил ли чернец? Откуда все это знать ему? Чревовещатели лживы, а этот монах – не из своего ли чрева он говорил?.. Зачем ему нужно, чтоб козаки ушли к московскому князю, а не в Литовскую Русь?.. Не дать им пограбить монастырь, вот зачем! Взяв путь на Москву, не станут брать лишнего, остерегутся. А уйдут на Днепр с хабаром – поминай как звали.

Холодные звезды в небе подмигивали, смеясь над его доверчивостью к московским сказкам…»

6

Видел бы кто со стороны, как бредет неведомо куда, прочь от деревенской околицы, в заснеженные луга и перелески, в скорые зимние сумерки, странная троица – участковый милиционер, приезжий из города чекист и старый священник, – удивился бы несказанно. А если б внимательней разглядел их лица – с миной озабоченности у милиционера, растерянно и неестественно улыбающееся у сержанта НКВД, вдохновенно-молитвенное у впереди идущего попа, – то немедленно решил бы, что дело тут темное. Но раз в нем участвует госбезопасность, то и вмешиваться в это дело не стоит, а лучше держаться как можно дальше. Еще лучше сделать вид, что никакой странноватой троицы по деревне не проходило. Время на дворе такое, что чем тише и незаметней живешь, тем больше вероятность, что доживешь и до иных времен…

Меленький снежок, поначалу радовавший – первый в этом году, природа будто тоже захотела праздновать великую дату революции и принаряжается к завтрашнему, – перешел в метелицу. Ветряной снегопад бил в лицо, швырял горсти колючей ледяной крупы за шиворот, подгонял в спину, будто невидимый конвой, поторапливающий беспомощных людишек.

Впереди вырастала черная стена леса. Позади остались черные избы деревни с огоньками лучин в окошках, как при царе Горохе. Керосину для ламп-коптилок в колхозную лавку не завозили, да и покупать его колхозникам было не на что, а тянуть сюда электрическую линию – грандиозные планы пятилетки не предусматривали.

– А где ж дворцы? – оглянулся назад сержант, вспомнив название деревни.

– Не было тут отродясь дворцов, – пересиливая ветер, крикнул Остриков. – Так только зовется… а отчего, кто его знает… Возвращаться надо, товарищ сержант! Пурга разгуливается. Дорогу заметет.

– Мы на задании, Остриков, – напомнил чекист, бесстрашно шагая вперед.

Тучи, обложившие небо, поглощали свет, сгущали сумерки. Широкая нахоженная тропа белой змеей устремлялась в темнеющий лес. Под кровлей сосен ветер был не так драчлив, зато ночь здесь опускала свой полог быстрее.

– Надо возвращаться! – настаивал милиционер. Он тревожился и уже злился на обоих, чекиста и священника. Оба, казалось ему, лишились ума. – В темноте собьемся с дороги, заблукаем, замерзнем!..

Из-за ответного молчания сдали нервы.

– Дальше без меня идите, товарищ сержант! Я на такое задание, чтоб ни за что сгинуть, не согласный.

Гущин остановился и повернулся.

– Выполняйте приказ, Остриков! – сказал сухо, обыденно, словно в кабинете у начальника милиции, вперив в него пустые, помертвевшие глаза. – Вы сопровождаете меня. Вам ясно?

Милиционер обреченно махнул рукой. Холод пробирался под шинель. Каково ж монаху, одетому в ветошь, даром, что зовется ватником, и с утра не бывшему в тепле?

– Куда ты ведешь нас, отец Палладий? – в последний раз безнадежно попытал он судьбу.

И судьба вдруг откликнулась, смягчилась:

– Там часовенка есть, Трофим Кузьмич. Согреемся.

Отлегло от сердца. Хоть и не сполна поверил он гражданину Сухареву, арестованному по обвинению в тяжком преступлении против советской власти. Ему, отцу Палладию, может, все равно, где и как смерть принять – в лесу от стужи или у расстрельной ямы от пули в затылок. А хуже всего – в лагере от голода и непосильной работы. Но и могильный ров, выкопанный землеройной машиной для потока приговоренных, – куда как мерзко. Тайный, вполголоса и с оглядкой, рассказ про такое дело Остриков слышал две недели тому назад от приятеля, сотрудника калужской гормилиции. После этого он зарекся: если мобилизуют на расстрелы, отправит жену с дочками в Челябинск к тетке, а сам уйдет в бега, завербуется на самую дальнюю стройку коммунизма. И будь что будет.

В голову вползла неприятная мысль: не задумал ли энкаведист пристрелить церковника прямо тут? Непонятно зачем. Но непонятность не доказывала неисполнимости…

«Свихнулись оба, – мрачно думал старший милиционер Остриков. – Откуда тут часовне быть? А если и есть… Доведу и оставлю там. За подмогой надо идти. Вытаскивать их. За обоих же своей головой отвечу… Три версты туда, три обратно… по метели. Ох ты ж, Господи, за что мне это…»

Отец Палладий вел уверенно. Сколько ни вглядывался Остриков, не мог понять, какими тропами они идут. Под ногами будто и вовсе не было ничего протоптанного, напоминающего исхоженный людьми путь. Священник точно звериным чутьем угадывал направление в темном заснеженном лесу. А если б не снег, подсвечивающий землю, – так хоть совсем выколи глаз.

К часовне вышли неожиданно. Был лес, а вот уже сложенная из бревен стенка с окошком. За углом лесенка и подпертая чурбаком дверца. Чиркнув спичкой, Остриков разглядел: кровля шатром, а есть ли крест – не хватило свету увидеть.

– Нету креста, – ответил его мыслям отец Палладий. – Комсомольцы спилили еще до колхозов.

Внутри оказалась железная печка-буржуйка и малый запас дров. Лампа с маслом на донышке. Стол с лавкой, на столе две кружки. Охапка сена на полу.

– Была часовня во имя Калужской иконы Божией Матери, а теперь приют рыбакам да грибникам, – объяснил монах, затеплив лампу.

Остриков по-хозяйски закинул в нутро буржуйки березовые чурочки, поджег кусок бересты, бросил растопку в печь.

Когда запылало, Гущин потянулся озябшими руками к огню.

– А это там что? – показал он на стенку.

Одна над другой были прибиты гвоздиками две иконки: побольше – писаная на дереве красками, уже потускневшими, другая поменьше, на картонке, такие раньше раздавали паломникам. На деревянной была Пречистая Дева с книжицей в руке, на бумажной – два благообразных брадатых старца с рукописными свитками в руках.

Отец Палладий перекрестился, приложился к обеим.

– Кто-то принес. Души благочестивые еще есть в народе. Не все Бога забыли. И посвящение часовни помнят. Это ведь образ Калужской Богоматери.

– А такую я уже видел, – подошел ближе сержант, наставил палец на маленькую иконку. – У вас в доме, гражданин Сухарев. Вы-то ее здесь и повесили! – обличительно подытожил он. – А сказки про благочестивые души оставьте себе. Советский народ отказался от религии и успешно изживает ее из своего сознания. Мы, конечно, не запрещаем неграмотным старушкам и отсталым элементам, вроде вас, гражданин поп, верить в мифического Бога. Но через десять лет само слово «религия» будет забыто в Советском Союзе.

– А у нас в селе знаете, как говорят, гражданин следователь? – доверчиво поделился отец Палладий. – Будто январскую перепись населения потому объявили в газетах вредительской и засекретили, что народ-то назвался верующим.

– Антисоветская пропаганда! Засекретили потому… потому что… – Гущин раскраснелся, то ли от тепла после ветра и мороза, то ли от незнания ответа. – Потому что партии и товарищу Сталину виднее, что засекречивать, а что нет! Враги, такие, как вы, могут воспользоваться клеветнической переписью во вред государству. Что вы и пытаетесь делать, даже будучи под арестом.

– Воля ваша, – смирился отец Палладий.

В избушке нашлись съестные припасы: на гвозде висел мешок с сухарями и свертком чая. Пока идейные противники спорили, Остриков сбегал наружу, набил снегом кружки и поставил на печь.

Сержант тем временем снял шинель, аккуратно подвесил на гвозде вместо сухарей и расположился на лавке. Разомлев от печного жара, стал стягивать с ног сапоги.

– Хороша у вас обутка, гражданин следователь, – одобрил отец Палладий. – В таких сапогах хоть сейчас на Красную площадь, парадом пройтись… А вот у гражданина милиционера сапожки ветхие, долго не протянут. В починку бы их…

В кипящую воду Остриков бросил по щепотке чая. Одну кружку поставил перед сержантом, вторую – на край стола, священнику.

– Пейте сперва вы, Трофим Кузьмич, – уступил монах. – Я потерплю.

Он устроился на сене и погрузился не то в молитвы, не то в думы.

Гущин макал сухари в чай. Ел жадно, запивал шумно, обжигался. Остриков откусывал, осторожно отхлебывал, жевал медленно, вдумчиво.

Метель за окном выла голодным волком, залепляла единственное окно снегом.

– Носа теперь уж не высунешь, – пробормотал милиционер.

– А скажите, гражданин Сухарев, – утолив голод, заговорил чекист, – этот ваш Тихон тоже был большой поп? – Он кивнул на иконку с двумя старцами. – Тоже с князьями да царями якшался, как архипоп Радонежский?

Демонстрация своей образованности доставила сержанту удовольствие. Он увидел, что его познания произвели впечатление на арестованного: тот поднял голову и посмотрел внимательно, даже несколько удивленно.

– Да, было дело… Отца нашего Тихона, чудотворца калужского, народ почитал как второго Сергия Радонежского. Он ведь, авва наш, войско великого князя Ивана на сражение с татарами благословил.

– Народ почитал… – снисходительно усмехнулся Гущин. – Темнота народ! Свет ему только советская власть зажгла, это понимать надо, гражданин поп… Погодите, дайте нам срок, выведем ваш поповский род под корень. – Тон чекиста стал злее. – И Сергиев ваших вместе с Тихонами… Сергия-то, митрополит который московский, тоже скоро арестуют. Главарь всей церковной контрреволюции! В его руках все нити вашего разветвленного шпионско-диверсионного подполья. Ничего, вытянем, размотаем. Жалко, того Тихона, который до него был, не стрельнули напоказ, сам помер…

– Это вы про патриарха Тихона, гражданин следователь?

– Про него. Махровый враг народа был этот патриарх… Ну, и за что ж почитали-то здешнего Тихона? За парчовую рясу и масляную бороду? За глаза елейные и грозные речи? За то, что высоко сидел и царские указы в церквях зачитывал? А в указах тех – про то, чтобы драть с народа три шкуры и пороть. Вот за это вам, попам, ручки и целовал невежественный народ. За страх свой…

Остриков выбежал на минуту из избы, а вернулся весь белый, засыпанный. Поставил новую порцию снега в кружке на печку. Встряхнулся по-собачьи.

– Вот как дело-то было… – задумчиво произнес отец Палладий, словно бы и не слыша разоблачений гражданина сержанта, комсомольца и активиста, поставленного партией на страже народного счастья. – На том берегу стояла татарская конная рать. На этом – наше войско, великого князя Ивана Васильевича, под рукой его сына, тоже Ивана.

– Татарская красная конница? – уточнил Гущин. От тепла и некоторой сытости его тело наполнилось истомой, тянущей ко сну. – А здесь белогвардейцы, значит, во главе с романовской родней… Что ж, задали жару золотопогонникам?

– Не было у них золотых погон, – неторопливо ответил священник. – Были кафтаны, доспешные ватники, брони и шлемы. Да вера крепкая, православная. У хана же ордынского, у Ахмата, что за душой было? Мечта без конца грабить Русь, брать с нее тысячами пленников в рабство и для торга. Бог судил в пользу Руси…

Остриков сунул ему в руку горячую душистую кружку чая, обернутую милицейской рукавицей. Отец Палладий подул, пригубил.

– А народа того, ордынского, нету давно. Господь расточил его. Теперешние татары – иные народности.

– Так это когда было? – недоумевал сержант.

– Тому четыре с половиной века.

– Кто ж помнит такую ветхость?! Темное прошлое мы отбросили… – сердился чекист, раздирая слипающиеся веки.

– Помнят.

Гущин вскочил с лавки. Дремота одолевала, но он боролся с ней.

– Обманул ты меня, поп… с этим…с другим попом, – словно в горячке, быстро заговорил сержант. – Обман следствия вам зачтется, гражданин Сухарев… Думал, вы впрямь собираетесь дать признательные показания про то, какая у вас тут контрреволюция была… и по сию пору не выкорчевана. Пионеров и школьников ею обрабатываете в антисоветском духе… Из-за вас я не попаду завтра утром на праздничную демонстрацию в городе…

– Обманулись вы сами, гражданин следователь, доносом на бедного учителя Михайловского да собственным усердием в охоте на ведьм.

– Вы, гражданин поп, на ведьму не похожи. Вы похожи на хитрого, матерого, скользкого врага, который ведет подрывную работу против советского трудящегося народа и его великих вождей…

– Ложитесь-ка, Иван Дмитриевич, – вдруг предложил отец Палладий, уступая место на сене. – Утро вечера мудренее.

Внезапная заботливость священника была подозрительной, но это соображение не смогло преодолеть сонного девятого вала, накатившего на сержанта. Он покорно лег, по-детски поджав ноги в портянках. Слишком устал на службе. Три месяца почти без выходных, с ночной работой – чекистская страда в разгаре… Отец Палладий укрыл его шинелью.

Остриков бросил последние поленья в печку. Затем он смотрел, как монах встал на молитву у образов, как кладет, утруждая старые колени, земные поклоны.

– Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!..

Конца этой молитве в воющей за окном ночи не было, и милиционер прикорнул на лавке, тоже завернувшись в шинельное сукно…

Гущину снилось сражение неведомой войны. Грохотали выстрелы, звенели сабли, ржали кони. Ветер, пахнущий кровью и металлом, холодил грудь. Склонившийся монах в черном капюшоне с крестами только что выдернул из него стрелу и закрыл рану скомканной ветошкой, чтобы кровь не уходила слишком быстро. Ветошки хватит ненадолго, жизнь вытекала из дыры. Хватая ртом воздух, он торопился исторгнуть из себя иное – душевную грязь, скопленную за многие месяцы небыванья у исповеди. Торопился успеть, страшился унести грязь с собой туда… где все нечистое, подлое, злобное, лживое, блудное и скверное будет выставлено на свет, рассмотрено и брошено во тьму вечную.

Стало легче, свободнее дышать, расточались в воздухе тревога и страх. Монах покрыл его голову епитрахилью и читал молитву. Избавленная от тяжести душа делалась безмятежна и светла в ожидании ухода…

От этого спокойного сознания, что умирает, Гущин пробудился.

7

«Повесть о великом и преславном Стоянии на реке Угре.

Тетрадь девятая.

* * *

За ночь намело снегу по колено. А рассвет был необычен. Еще солнце не показалось из-за макушек леса, но все вокруг озарилось янтарно-золотым сиянием. Черно-зеленый бор под монастырскими стенами сделался будто залитый прозрачным медом. Постройки обители гляделись как свежесрубленные из желтой смолистой древесины. Снеговой ковер приобрел оттенок нежных персидских яблок.

– Благодать! – радовались чему-то, как дети, чернецы после ранней обедни, которую служили затемно.

Атаман отправлял в дневной дозор на реку трех черёдных козаков. Не успел отпустить их, как во двор въехали Самуйло с Тимошем. Кони шли рядом, под самодельными седлами из кусков шкур были укреплены концы жердины с подвешенным кабаном. Охотники загнали зверя накануне и ночь провели в лесу.

– Возня у татар, – сообщили они.

Всю ночь с той стороны реки слышалось большое движение: ржанье коней, крики, гул. Заполошно мелькали сквозь лес огни.

– Как уходили с лежбища, река и берег чисты были, татар не видно.

– Может, сей же час двинутся всей ордой через Угру, – предположил Мирун.

– Или уже… – добавил Гавря. – Пока вы кабана везли.

– Ай, шайтан, – закатил черные глаза Касымка.

– Мы проверим, – кивнул Пантелей, назначенный ныне в дозор. – Туда-сюда мухой.

– Нет. – Атаман положил руку на узду его коня. – Все пойдем.

Козаки споро подпоясали каптаны, обвесились оружьем. Вывели еще коней – плохоньких, недолеченных, выбирать не из чего. Кабана бросили во дворе. Вернутся – изжарят, не вернутся – монахи выбросят, им мясо в соблазн.

Поскакали. Не заметенной дорогой, где остались следы охотников, а чащей, таясь. Часто останавливались, прислушивались. Татарская ратная орда умеет двигаться тихо, скрытно. Но лес непременно расскажет о таком скопище коней и людей, которые тревожат его зимний покой. Птицы разнесут весть, сообщат – где, сколько, куда.

Лес молчал.

Безмолвно было и прибрежье Угры. Снег чист, ровен.

Небо наливалось голубизной. Из-под розовой дымки просеивался солнечный блеск.

Татарский берег тоже не издавал ни звука.

– В обход пошли, на Калугу? – гадали козаки.

– Или на Литву к Казимиру.

– Пан атаман! Зобачь, цо то ест? – Братья-ляхи изумленно тянули руки к небу над ледяной полосой реки.

Козачьи головы обернулись, запрокинулись кверху. Над Угрой темнело облачко странного вида, схожее с человечьей фигурой. Сквозь него будто проступали солнечные лучи-стрелы, а само облако на глазах плотнело, сгущалось, резче очерчивалось.

– Матка Бозка! – воскликнули пораженные Богусь и Пшемко. Оба скатились с коней и пали в снег на колени, осеняясь латынским крестом.

Козаки охали, божились, срывали шапки с голов.

– Божья Матерь там…

Мирун ошеломленно толкал атамана кулаком в бедро, не сводя взора с небесного видения.

– Рука-то у Ней, Гриц… зришь?.. осеняет…

Князь Григорий спрыгнул в сугроб и медленно, разгребая ногами снег, пошел вперед. Подставлял ладони под вышнее благословение.

– Дево Пречистая, заступи, сохрани… – просил в страхе и изумлении.

Буйный свист оборвал оцепенение и мольбы. По льду реки несся на лошади татарин – кричал, хохотал. В поводу за ним скакали еще четыре поседланных низкорослых боевых коня.

– Атамана! Атамана!

– Евтюх! Язви тебя в душу… в самое вовремя объявился…

– Язык-то подвяжи, дурень… Перед Ней стоишь, помни.

Козаки волновались, переводя взгляды с неба на реку и обратно. Видение таяло, истончалось. Пропащий Евтых орал, свистел и всяко бесновался, изъявляя радость от встречи.

– Атамана! Евтых прогнал воины Ахмата! – захлебывался криками черкес. – Они страшно побежали… в напуге… ушли все… Евтых собрал их лошади!..

Мирун и Барабаш поскакали ему навстречу. Князь не двинулся с места. Он и хотел поверить безумному Евтыху, и досадовал на его дурные вопли, оборвавшие чудо над Угрою, и ловил в голове мельтешащую догадку, что уход татар и видение в небе прямо между собою связаны и следуют одно из другого.

Черкес отпустил брошенных татарами коней, подскакал к атаману. Возбужденно рассказывал о своих подвигах.

– Евтых резал люди Ахмата каждый ночь! Они думал – шайтан ходит, забирает воинов. Эту ночь Ахмат поднял люди и бежал, как заяц! Евтых его напугал! Евтых прогнал Ахмата и его воинов! Евтых отомстил трусливым собакам!..

Козаки смеялись над лишившимся ума черкесом. Но в словах его видели правду, хоть и приправленную безумием. Лучшего из приведенных им коней подвели атаману. Тремя другими сменили совсем захудалых монастырских.

Князь Григорий посмотрел в небо. Оно было чисто и пусто… Нет, не пусто. В нем сияло отражение его долгих ночных дум, надежд и молений.

Не спрашиваясь у него, часть козаков поскакала за реку удостоверяться в уходе татар. Остальные смотрели на атамана. Они не сомневались, для них не было распутья. Но что решит он, князь черкасский и кагарлыцкий, вольный сын днепровских степей, от рождения никому не кланявшийся, служивший лишь самому себе?

– Почему Бог помогает Москве? – спросил он козаков, обводя взглядом одного за другим.

Те пожимали плечами, отворачивались. Не понимали вопроса.

– Татарам кормить себя и коней стало нечем, – за всех ответил Самуйло. – Оборвались, отощали, обморозились. Придут опять… свое брать. Татарва всегда возвращается. Тебе ли не знать, князь.

Один за другим они садились на коней и оставляли его. Их тянуло за реку, туда, где начиналась Литовская Русь и открывался путь до козачьего дому.

В другой стороне из лесу выходили чернецы, богомольцы московского князя. Шли без хоругвей, без пения, не крестным ходом – а просто так. Отмолили свою землю, сослужили свою службу князю Ивану.

– Не вернутся! – крикнул вослед козакам атаман. – Нет теперь татарской сабли над Москвою. Никого теперь над ней нет, кроме Бога одного!..»

8

– Фу ты!.. – тряс головой чекист. – Приснится же такая дрянь.

В избе было зябко – буржуйка погасла, тепло в ней не держалось. Холод засел и в груди, там, где была приснившаяся дыра от стрелы. Холод пополам со страхом.

Снаружи, в окне, продолжалась стенающая темень. Лампа на столе тоже умирала.

Сержант пошарил рукой на сене. Рядом никого не было. Он отбросил шинель, быстро поднялся. Расшевелил фитиль в лампе, раздул огонек.

Растолкал лежащее на лавке тело.

– Где поп?!

Ругаясь и мыча, Остриков продрал глаза:

– Ну и страх снился… Сроду такого не видывал.

– Так я и знал, – скрежетал зубами Гущин. – Поп-то сбежал! Пока мы тут с вами, Остриков, дурацкие сны смотрели… Он гипнозом владеет?!

– Не замечал, – проморгался милиционер.

Чекист метался по избе, теряя размотавшиеся портянки. Что-то искал.

– Так я и знал, что эта вражина затевает какую-то ловкую гнусность!..

– Зачем же вы пошли за ним сюда, товарищ сержант? Говорил я вам, надо возвращаться.

– Не вашего ума дело, Остриков, – зло отрезал чекист. – Я веду следствие, мне и решать, куда идти. А вы держите язык за зубами, целее будете. Уяснили?

– Так точно, товарищ сержант госбезопасности, – гаркнул милиционер, вытянувшись в стойке. – А может, он… до ветру выбежал? Подождать бы, вернется.

– Некогда ждать. Уйдет, гад!.. Он украл мои сапоги, Остриков. Ну да, конечно, в казенных-то проворнее бежать. Не зря он их нахваливал… Эх, не догадался я, что поп на них глаз положил.

– Вот ваша обувь, товарищ сержант.

Остриков достал сапоги из-за печки, где они сушились. Гущин хищным движением выхватил их из рук милиционера. Перематывая портянки, торопливо спросил:

– А чего он болтал-то про сапоги?

– Так я ж вам говорил – он сапожным ремеслом кормится. Ему со всего села дырявые башмаки на починку носят. Новых-то даже в городе не купишь, нету. А батёк так залатает, что любо-дорого.

– Наживается на временных трудностях советской обувной промышленности, – пропыхтел Гущин, с усилием натягивая сапог.

– Когда дают, то конечно… Да он и не всегда деньги-то берет. Придет к кому в дом, увидит дырявые валенки или еще какую обувку. Заберет, потом принесет отремонтированные.

Гущин потопал ногами, проверяя, ладно ли сидят сапоги. Поспешно облачился в шинель, натянул мерлушковую шапку-финку, у которой еще накануне спустил назатыльник от снега и мороза.

– Идемте. Надо его найти. – Сержант достал из кобуры наган. – Вы тоже держите оружие наготове. Поп может быть опасен. Особенно если его сообщники следили за нами и теперь ждут удобного момента, чтобы совершить нападение.

Они вышли. Ноги сразу утонули в рыхлом снегу – намело выше щиколотки, и небо не переставало сыпать белым пухом. Гущин обежал часовню кругом. Милиционер тщетно искал следы пропавшего священника – их скрыл снег.

– Давно ушел, – подтвердил его мысль чекист. – Вот что, Остриков. Надо разделиться. Вы идите туда, выходите на дорогу до деревни. Я пойду к реке. В случае чего сигнальте выстрелом… Эх, погодка… – Сержант поднял ворот шинели. – В такую и пса на улицу не выгонят.

Отдалившись от избушки, Гущин сразу очутился в безвидной мгле. Шел наугад, доверяясь чекистскому чутью. Вперед, шаг за шагом, сквозь ветер и снег, сержанта толкало не только чувство ответственности за порученное дело и ненависть к врагам Родины, но и мерзкое ощущение, состоявшее из стыда – не справился с заданием! – испуга – не оправдал доверия начальника райотдела НКВД, теперь спишут в делопроизводители либо сошлют в глухой оперпункт! – и жутковатого осознания, что и сам он, сержант госбезопасности Гущин, теперь попадает под подозрение и может быть сочтен предателем, врагом, внедренным в органы вредителем. Что если поп в самом деле, владея магнетизмом и визионерством, одурачил его той мистификацией в парке, а потом завербовал, дал подписать под гипнозом какую-нибудь бумагу и напоследок наслал сонное видение-дурман с поповской агитацией? От этих неприятных мыслей невольно ускорялся шаг, и снег таял, не долетая до лица, – такой жаркой ненавистью пылало оно.

С направления Гущин сбился быстро. Обходил упавшие стволы, непролазный кустарник, крутился из стороны в сторону. Потерял даже собственные следы, да в такой тьме и снежной круговерти их мудрено было разглядеть. Решил вернуться к часовне и долго плутал меж деревьев. Избушку так и не нашел. Пробовал кричать, звал Острикова, невзирая на опасность, что вместо милиционера на него выйдут подельники сбежавшего попа, кулацкие прихвостни, белогвардейские бандиты, имеющие в лесах свои схроны и норы.

Ни Остриков, ни кто другой на крики не отозвался. Меж тем пурга помалу утихала, а холодеющие щеки и нос чувствовали, как крепчает мороз. Часов у сержанта не было, и он определил навскидку – должно быть, около полуночи, а до рассвета стужа еще усилится.

Гущин собрал свою чекистскую волю в кулак и приказал себе отставить панику. Он мысленно разбил окружающее пространство на четыре сектора. С одной стороны была деревня. С другой – дорога. Третий сектор – река. Что было в четвертом направлении, он не имел представления, но шанс уйти в неизвестность был, таким образом, невелик – один против трех. Вызвав в памяти лицо дорогого и любимого вождя со строгим выражением, словно бы говорящее ему: «Нэ имеешь права подвести нас, товарищ Гущин!», сержант решительно двинулся в произвольно избранную сторону.

Скоро из груди его вырвался выдох облегчения: он вышел на безлесный простор. Далеко впереди даже помстились огоньки в колхозных избах. Осталось дойти до деревни, поднять здешний партийно-советский актив, вооружить – чем вооружить? ну, что-нибудь да найдется – и отправить прочесывать лес да берег реки. Остриков наверняка уже там, в деревне. Может быть, успел поднять тревогу? Вот это лишнее, подумалось сержанту. Милиция не должна проявлять инициативу, когда операцию возглавляет госбезопасность. Может испортить все дело. Да и сам Остриков все-таки неясен. Заметно сочувствует попу, хоть и пытается это скрыть, оправдывает церковника, в операции явно участвует нехотя, перечит ему, Гущину, высказывает незрелые соображения. Надо будет проверить и разъяснить старшего милиционера Острикова – не подлежит ли он чистке. Но это потом.

Сержант медленно, устало брел через широкое поле. Ноги вязли в выросшем за несколько часов сугробе. Пальцы в сапогах мерзли, Гущин старался шевелить ими, чтобы не немели. Руки держал в карманах. Наган давно выпал из ладони и своей холодной сталью создавал дополнительное неудобство.

Поле было неровным, бугристым и всхолмленным. В одном месте Гущину пришлось карабкаться несколько метров вверх. Потом огибать кустарниковые поросли и купы деревьев. Он силился рассмотреть деревенские огни, которые мигали ему издали, но теперь их не было. Вместо приветливо светящихся избяных окон впереди вставала до неба глухая чернота.

Вдруг слуха его достигла человеческая речь. Сержант насторожился. Голос был глухой, издавал невнятные гортанные звуки. Потом заржал конь. И снова странная речь. Голосов стало два.

«Не по-русски говорят!» – пронзила чекиста жаркая догадка. Несмотря на утомление и мерзнущие конечности, им овладело возбуждение охотника на людей – на плохих людей. Кто сговаривается в ночи, вдали от человечьего жилья, в такую погоду, когда все честные граждане спят в своих домах, чтобы рано с утра идти на работу? «Шпионы! Заброшенная диверсионная группа. Это они светили огнями!» Плохо слушающимися пальцами Гущин крепко сжал револьвер. Диверсантов следовало выследить во что бы то ни стало, не обнаруживая себя. Один он с ними не справится. Но узнать, куда они направляются и что замышляют, – его долг перед партией и Родиной.

Пригибаясь и осторожничая, сержант пошел на звуки. Отводил локтем гибкие ветви кустарника, медленно ставил ноги, чтобы не скрипнул снег. Тихо дышал на правую руку с оружием, чтобы задеревенелые пальцы не отказали в решающий миг.

Чутье подсказывало – бандиты совсем рядом. Но он не видел их, и это усиливало напряжение. Ему никогда еще не приходилось испытывать такое психологическое напряжение, поэтому Гущин не знал, как проявит себя в этой рисковой ситуации организм. В школе НКВД на лекциях по психологии объясняли: организм может повести себя по-разному – геройски либо предательски. Пока не проверишь в деле, не узнаешь.

Гущину хотелось быть героем. Но внезапно увидев перед собой огромную черную гору – всадника на лошади, – он смог лишь издать жалкое, сдавленное «А-а-а!».

Туша коня переливалась багровыми сполохами, разверстая храпящая пасть была огненной. В этом красном свечении Гущин за миг рассмотрел голову всадника в меховой шапке с вислыми, как волчьи хвосты, ушами. Черты лица были нерусские. Сержанту почудилось, будто лицо схоже со звериной мордой.

Глядя на чекиста сверху вниз, страшный всадник исторг из себя рык, прозвучавший переливисто, как дальний раската грома. Вроде как что-то сказал – повелительно, точно власть имеющий.

Сержант немедленно повернулся и побежал. Сердце заходилось в ужасе, лицо горело от липкого жара, а горло сжимал стальной хваткой мороз. Было трудно дышать, и ноги леденели от страха. Прутья кустов секли ему по глазам, низкие лапы сосен царапали, словно когти.

Сзади доносился дробный топот конских копыт. Если б страх не сковал его мысли, Гущин подумал бы, откуда такой громкий топот в сугробе рыхлого снега. Но он забыл даже о нагане в руке.

Гул скачущих лошадей стал сильнее, громче, будто целая конница брала его в окружение. Короткие гортанные крики щелкали в воздухе, словно кнуты.

В изнеможении чекист упал на снег. Стылая жуть перекрывала дыхание, сердце едва не выпрыгивало из груди. Вокруг опять был лес. Гущин из последних сил подполз к стволу дерева, прижался. Потом повернул голову, чтобы видеть.

Сквозь лес мчались красные кони с черными всадниками. Их было много. Плотная конница казалась единым существом, с единым разумом и волей – многоголовым драконом из детских сказок. Сруби одну голову – на том же месте вырастут три новые.

Вдруг одна голова отделилась от общего тела. Конь повернул вбок и пошел на распластанного в сугробе человека с наганом и краповыми петлицами. Ни то, ни другое не могло ему тут помочь. Сержант был младенчески беспомощен и понимал это. Ему хотелось заплакать и позвать мать. Чтобы она пришла, укрыла, успокоила, прогнала жуткое видение, как дурной сон.

Фигура всадника была совершенно черная, темнее ночи, чуть подсвеченной снегом. Но под огромной головой, на груди, сияло пятно. Это была пятиугольная металлическая бляха, хорошо знакомая каждому советскому гражданину. Членский значок с буквами «МОПР». Только очень большой.

Значок стал последней каплей, повергшей Гущина в неописуемое состояние на грани разума.

– Матерь Божья! – вырвался из его груди отчаянный хрип.

Из каких-то глубин детства, бабкиных шепотливых, в темном углу с иконами, наставлений выплыли это полупридушенные, малопонятные ему, чуждые слова, в которых, несмотря на их чуждость, чувствовалось единственное средство спасения, ощущалась сила, способная противостать багрово-черной, нечеловечески страшной коннице.

Эти слова не вязались ни с чем в его жизни. Но и красный поток не принадлежал ни советской действительности, ни антисоветской, и никакой вообще.

Всадник по имени МОПР остановился в нескольких метрах от сжавшегося в комок чекиста. Постоял немного, словно принюхивался издали к лежащему человеку и решал, стоит ли тот внимания. Потом повернул коня и вновь слился с гигантским телом дракона.

Гущин на миг закрыл глаза. А когда открыл, понял, что видит перед собой хвост дракона. Красная конница иссякала, растворялась в ночном лесу.

Страх понемногу ослабил хватку, и сержант безвольно повалился на спину.

В полузабытьи он лежал до рассвета.

Едва начало сереть небо, Гущин поднялся на ноги, ставшие как костыли, и побрел, куда глаза глядят. Револьвер он так и не выпустил из руки – пальцы в рукавице сжались намертво.

Но силы в закоченевшем теле еще оставались. Их хватило, чтобы инстинктивно шарахнуться от человеческой фигуры, вышедшей из-за толстой сосны. Фигура оказалась нестрашной. Женщина, закутанная в темную длинную одежду, с пуховым платком на голове, шла по своим делам.

«Колхозница», – повернулась в голове тугая мысль. Он хотел крикнуть ей: «Постойте, гражданка!», но изо рта с едва ворочающимся языком вылетело просто тихое мычание. Он только напугал ее. Или она не слышала? Гущин попытался идти быстрее.

«Стой, товарищ колхозница!» Нет, опять не получилось. Да что же это! Словно тугоухая, не оборачивается. И идет небыстро, значит, не чует опасности. Гущин догадался – надо просто следовать за ней, куда-нибудь да выведет.

Нога в снегу запнулась, чекист упал и забарахтался. Испугался, что потеряет женщину из виду, выдохнул еле слышно: «Погоди, мать!» Но пока он тяжелым усилием ставил себя вертикально, она в самом деле не двинулась с места – ждала. Сержант успокоился, осознав, что колхозница ведет его, хоть и не отзывается. Может, вправду глухонемая.

Скоро вышли из леса.

Солнечный луч вдруг прорезал серую пелену неба и озарил снежные барханы. По белой простыне разлился янтарно-розовый свет. В одно мгновение Гущин понял все: что ночью он вышел к реке и принял ее пойму в излучине за колхозное пахотное поле у деревни; что пересек Угру и очутился на той стороне, где, по словам сбежавшего попа, стояла когда-то татарская конница. Но что было дальше – в этом он терялся. Воспоминание снова рождало страх, и ледяные клещи стискивали горло… Только вид женщины впереди немного успокаивал.

С пологого прибрежного откоса он съехал к реке на собственном заду. Ноги отказывались идти дальше. Сержант не верил глазам, таращась на спешащую к нему подмогу. С того берега трусил, торопясь, беглый поп в сбившейся набок монашьей шапочке, махал рукою и кричал. За гражданином Сухаревым поспевал милиционер Остриков с обмороженным белым носом на испуганной физиономии.

Чекист повертел головой, ища свою спасительницу. Но та пропала, как будто и не было ее. Не оставила ни имени, ни адреса для благодарности.

– Полночи искали вас, товарищ сержант!.. – взволнованно проорал Остриков. – Я уж и в воздух стрелял, чтоб вас сориентировать. А вы вон где… Нашел я батька́-то!.. Не сбег он, дрова рубил в лесу…

Сержант поморщился. Все тело его было словно избито и болело томительной, тянущей болью. Никакие человеческие слова не могли сейчас вырвать его из состояния отрешенности и внутренней пустоты, которое он испытывал, даже несмотря на то, что чекистская честь его была спасена. И даже такая бессмысленность, как заготовка дров в ночном лесу, в собачью погоду, не зацепила его замерзшее вместе с руками и ногами чутье оперуполномоченного НКВД.

Отец Палладий и Остриков подхватили сержанта под мышки, потащили через реку. Священник сбивчиво, отдуваясь под тяжестью чекистского тела, рассказывал, как ему пришло в голову сделать напоследок доброе дело – запасти дрова в часовне для тех, кто еще забредет туда в надежде согреться и заночевать; как отошел подальше в лес, чтобы стуком топора не будить их; как тащил потом обрубленный древесный ствол и как отыскал его за этим занятием Кузьмич.

Гущин безвольно запрокидывал голову и смотрел в небо. Объяснений он не слушал и почти не слышал. Время от времени его чуть оживший язык выталкивал изо рта слова:

– Красные… красная… Кони… МОПР!..

– Что это он?.. О чем? – не понимал священник.

– Так праздник сегодня. Красный день календаря, – объяснил все и всегда понимающий Остриков. – Он хотел на демонстрацию в городе. Там, наверное, сейчас парад, буденовские кавалеристы…

Иван Дмитриевич Гущин почти не чувствовал ног, волочащихся по снегу. Но он чувствовал иное. Будто в груди у него засела стрела, как у того, кем он был в своем сне. И когда стрела эта вынется, из него точно так же потечет, уходя навсегда, жизнь, оставляя грязные залоги всего нажитого за хоть и короткую, но такую бестолковую его комсомольскую биографию…

– Колхозница… – бормотал он. – Колхозница…

– Куда бы нам его, а, отец Палладий? Про колхозницу какую-то толкует.

– Во Дворцах старушка у меня есть, духовная дочерь. Давай, Трофим Кузьмич, к ней. Как раз ее изба с краю. Вот и будет ему колхозница.

В тепле дома Гущин опять впал в забытье. Не слышал охов неведомой старушки, не чуял, как растирали его самогоном. Только когда стали вливать внутрь по глотку бодрящую для русского организма крепкую жидкость, сержант пришел в сознание. Поманил пальцем Острикова, который и проделывал все эти операции с его неподвижным телом.

– Ну как вы, товарищ сержант?!

Милиционер все еще волновался за жизнь и здоровье чекиста. Ведь если что – не сносить ему, Острикову, головы. Не уберег, не предусмотрел, упустил из виду, подставил, действовал несознательно, а может, и вредительски…

– Возвращайся в отделение, – слабым голосом инструктировал Гущин. – Сообщите в Калугу – заболел я. Приехать не могу… – Он собрался с силами. – Попа отпусти. Скажи там… чтоб его не трогали. Встану – сам разберусь. Понял?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.