Даниэль Гуд
Свет. Тьма. Карамель

I Свет

1

И, если так задуматься, имеет ли все это смысл? Определенно. Но какой? Ответ на этот вопрос, так же как диалог с самим собой, должен прозвучать лишь в мыслях. Если только это не растянутая на 2 академических часа лекция по философии в высшем учебном заведении, преподающем гуманитарные науки.

Знаете, в таком университете, в котором вход обрамляют массивные колонны, а гостей встречают тяжелые дубовые двери, не знающие, что такое доводчики. И мраморно-гранитный пол, видавший за всю свою полутора вековую историю столько сюжетов под юбками, сколько не снилось ни одному ловеласу. Сквозь слегка мрачный холл, поднимаясь по внушительной лестнице, являющейся доминантной всего этого убранства в стиле мидлэйдж, где путь освещают только недешевые энергосберегайки, уютно разместившиеся в антикварных подсвечниках, попадаешь в огромный просторный холл. Где, на контрасте с входной группой, врезаны четырехметровые витражи, сквозь пыльные стекла которых пробиваются тысячи люксов света. Этакий Хогвартс на минималках.

Находясь в этих стенах, чувствуешь свою причастность к научному процессу, протекающему здесь уже много лет. Словно сами знания витают в воздухе. Ты, будто, можешь увидеть своими глазами каждое поколение выпускников, заканчивающих курс обучения здесь, стать частью этой истории. Хотя, на самом деле, в каком-то смысле это и есть так. В левом крыле находится бесконечно длинная стена почета, где можно взглянуть в слегка нервозные и уставшие, но, в тоже время, по-юношески наивные глаза лучших из лучших. Тот факт, что тысячи, а может быть сотни тысяч студентов, пусть и с переменным успехом, но совершили этот подвиг, уже вселяет уверенность, что ты-то явно не хуже этих остолопов.

Ну, еще бы, ведь ты профессор этого университета. И ты не понаслышке знаешь, что такое историческая антропология. Именно тобой написан целый учебник «Антропология и этнология в разрезе современной науки» в соавторстве с заносчивым умником, британцем Томпсоном. А так же два самостоятельных методических руководства для магистров гуманитарно-социальных наук. И еще с дюжину различных статей, опубликованных в международных научных изданиях. В общем, десять лет жизни, безвозвратно отданные науке, не прошли даром. Будучи доктором этих самых пресловутых наук, ты вправе позволить себе чуть больше вольностей, чем все остальные преподаватели, не имеющие этого статуса: можно перекроить расписание лекций под себя, чтобы гордо заявляться к обеду, а уходить уже в полдник, вечно занятый ректор в любой момент готов принять тебя в своем кабинете, даже если приемные часы давно закончились, а в твоем шкафу всегда есть початая бутылка дареного коньяка, носящего имя доблестного капитана Ричардра Хеннеси. Конечно, все это немного условно, но не лишено смысла. Во всяком случае, для меня.

Так уж вышло, что после развода со своей первой, впрочем, и единственной женой, я из бодрого неунывающего самца превратился в разварившийся пельмешек, одиноко плавающий на мутном дне кастрюли. В свои двадцать семь лет мне невозможно было и представить, что любовь может быть не вечной. Как же. Не буду лукавить и утверждать, что это были мои первые отношения, отнюдь. Но не передать словами насколько именно с ней все было великолепно. Даже чертовы знаки зодиака, и те имели идеальную совместимость, да, смейтесь. Мне же, в тот момент катарсиса, хотелось плакать. Да что уж там, я много пил и рыдал как инфантильная девочка по неразделенной любви. Впрочем, достаточно. С невероятным трудом для себя, я смог переключиться с самобичевания на саморазвитие. Кто бы знал, что в этом мне поможет госпожа наука. Ни за что бы не поверил сам себе, скажи мне кто подобное, но извольте принять это, как принял я. Из рядового офисного клерка я переквалифицировался в уважаемую и, что даже удивительно, узнаваемую личность, в масштабах евразийского научного сообщества.

Пришлось вспомнить, что у меня есть какое-то образование, заодним повысить свою научную степень, вникнуть в проблемы символического измерения повседневности через изучение истории становления чужих народов. Мне, безусловно, еще далеко до Ладюри и Февра, но хотя бы в этой части материка мне нет равных.

Однако последние несколько лет меня изо дня в день не покидало ощущение, что я исследовал все, что можно было исследовать в таком узком направлении истории. Написав уйму научных работ, проведя глубокую разработку теоретических и практических аспектов вопроса, сам того не желая, я загнал себя в рамки своей осведомленности. И, как у любого научного деятеля, попавшего в подобную ситуацию, у меня было два пути: начать этот долгий и тернистый путь к абсолютному знанию в какой-то новой для себя профилированной области, либо попробовать найти свою идентификацию в чем-то другом. Будучи по своей природе минимизатором убытков, разумеется, выбор был сделан в пользу второго. Да и куда мне таким умным-то становиться, шея устанет голову носить.

Поэтому моя прелестная физиономия гордо украшает собой каждое вступительное слово в еженедельном лайф-журнале «Первый Аспект», или как его называют сами сотрудники – «ПрАспект». Одна из моих коллег в университете лично и довольно близко знакома с учредителями этого издания, поэтому на мои рассуждения о конечности любого знания в конкретный период развития индивидуума, да и социума в целом, мне было предложено выдвинуть свою кандидатуру на пост главного редактора пусть и не столь массового, но зато независимого журнала. Впрочем, на каждый хитрый болт всегда найдется свой разводной ключ. Вот и это издание всегда имело своего постоянного читателя, в то время как за порой весьма провокационные статьи нас время от времени имеют проверяющие из отдела «К». По сей день нам удается незримо балансировать на грани всего того, что у нас так любят называть клеветой. Не всякий любит острую правду-халапеньо. Свобода слова дорогого стоит. Тем более, как завещал Дени Трехо: кто, если не мы.

Такое положение дел весьма успешно выводит мой уровень существования в новое качество. Просторная квартира на последнем этаже одного из отлично вписывающихся в общий архитектурный ансамбль жилых домов в историческом центре. Большой черный автомобиль английского производства, который так любит ее величество королева, с непрактичным светлым салоном, к тому же потребляющий слишком много топлива. Всегда актуальный образ профессора-холостяка, подчеркнутый добротной одеждой и часами, ценой в полные четыре среднемесячные зарплаты по региону. Свежие и качественные продукты из немногих оставшихся гастрономов высокого уровня, а так же сытные ужины в лучших ресторанах города. Впрочем, я не бахвалюсь. Материальные блага не могут быть приравнены даже к инструментам на пути к достижению основных гуманных целей. Это всего лишь атрибуты конкретного периода жизнедеятельности человека разумного, вопрос лишь в том, насколько окажешься разумным ты. Нельзя заменить метазнания браслетом Картье и кедами от Ральфа Лорана. У человека есть выход из колеса сансары мира потребления.

Передавая предварительно структурированные знания целенаправленно в головы своих студентов, магистров и аспирантов, а так же неся плюрализм через публицистику, осведомляя политиков средней руки, общественных деятелей, владельцев крупных компаний с оборотом не менее миллиарда и рядовых менеджеров финансового сектора о текущей ситуации вокруг них, я максимально отдаю себя этому миру. Ведь, что такое польза? Не возможность ли влиять на осознание людьми истины некоторых, пусть и отдельно взятых, процессов? Зачастую, большинство моих соотечественников живут в режиме автопилота, когда вся поступающая информация либо игнорируется, либо, что еще хуже, воспринимается как должное. Не так стыдно быть не в курсе, стыдно знать и ничего не предпринимать, молча соглашаясь. И я сейчас не говорю о какой-то оппозиции и радикальных действиях. Речь идет хотя бы уже о мыслительном процессе, который почему-то никак не хочет протекать в головах у людей. Анализируя поступающую информацию, вырабатывается наше к ней отношение, формируется определенный базис знаний, и все дальнейшие решения принимаются на основе имеющегося опыта. В своей деятельности я ставлю все на постоянное расширение горизонтов познания и накопление опыта поколений, других культур и целых цивилизаций. Всегда находятся несогласные. Я предпочитаю не бороться с кирпичными стенами. Это значит, просто я захожу не с той стороны, использую не те слова. Методика никогда не будет универсальной, но наша система образования, к великому сожалению, не позволяет на все сто процентов применять индивидуальный подход к каждому. Да, несогласные были и будут, но в масштабах всей системы – они не более чем статистическая погрешность. От одной только мысли веет безысходностью, поэтому я и занимаюсь тем, чем занимаюсь.

И, если так задуматься, имеет ли все это смысл? Определенно. Но какой?

2

Чертовы студенты со своими приторно сладкими вейпами. Я вообще-то не отношу себя к ворчливым и придирчивым старикам-преподам. Во многих вопросах достаточно либерален и даже порой слегка попустительски отношусь к вопросам дисциплины. Но не в этом случае.

Феномен электронной сигареты и красивая легенда безопасного способа потребления никотина просто взорвали подростковую моду. Такого мир еще не видел. Ведь все более-менее популярные атрибуты молодежного образа в считанные годы, а то и месяцы становятся антитрендами. Взять те же пины, спиннеры, симпл-димпл, нашивки с напульсниками, бескозырки, покемоны и все прочее. Даже пресловутые пружинки слинки и йо-йо, которые пережили распад советского союза, не смогли пережить безразличия российских школьников. То, что у нас модно сегодня, где-то чуть западнее уже давно вышло из моды. И завтра это случится здесь. Но только не электронные сигареты. Хотя, я помню, еще сколько-то лет назад индустрия сделала попытку продвинуть эту удивительную идею бестабачного курения в массы, но качество и исполнение тех образцов оставляло желать лучшего, поэтому популярности у потребителя не снискало.

Сегодня же вейп доступен каждому, юридически оставаясь вне всяких запретов и санкций, поскольку не квалифицируется как курение, и технически являет собой ничто иное, как обыкновенную ингаляцию. Поэтому все школьники и студенты успешно пользуются этой коллизией, насыщая свои легкие таким безвредным, по заверению производителей, составом. Так оно на самом деле или нет, мне, по большому счету, все равно. Но тот факт, что никотину придается чрезмерная привлекательность и доступность – серьезная ошибка человечества.

Чем был испокон веков табак – единственным способом получения того самого никотина. В разные периоды и в различных культурах люди для достижения просветления или снятия напряжения были вынуждены употреблять жевательный табак, нюхательный, курительный. И любая из разновидностей имела свои ярко выраженные побочные эффекты и пагубные последствия для организма потребляющего. Несмотря на всю свою очевидную опасность, массовость его потребления по всему миру просто поражала. Более того, в какой-то степени образ курильщика романтизировался. В частности, курение будь то трубки, сигар или обычных сигарет всегда было мускулинным признаком по-настоящему сильного мужчины, способного выдерживать и сопротивляться всему тому вреду, наносимому табаком. Это уже стало своего рода деталью законченного кинематографического образа. Ковбой с сигаретой в зубах. Гангстер, лениво потягивающий сигару. Капитан, с усилием сжимающий зубами трубку.

Я никак не могу уложить в своей голове картину, в которой уже немолодой следователь по особо важным делам сидит в своем слегка обшарпанном кабинете поздно вечером, освещая кипу бумаг тусклой настольной лампой. Камера плавно наезжает, меняя ракурс. Его глаза быстро бегают по неразборчивому тексту с результатами очной ставки, сопоставляя все детали в голове. Так и не найдя ответа на все вопросы, он отпивает уже едва теплый чай, по крепости сравнимый скорее с односолодовым виски. Отложив в сторону восьмой том дела и сняв с левого запястья замершие в полной тишине командирские часы, он берет дрипку, в которую заливает последний на сегодня пузырек с фруктово-ягодной жижей-девяткой. Быстрым движением разблокировав мод, он делает глубокий вдох, не жалея свои легкие. Небольшой кабинет наполняется ароматом персика с вишней. И без того нечитаемые буквы утопают в молоке белого облака пара…

Это просто смешно. Настолько же, насколько глупо. Изначальная цель электронной сигареты – помощь в отказе от курения. Но первопричина перестала превалировать и иметь какое-то определяющее значение. Сотни тысяч подростков начинают свое потребление никотина именно с вейпа, не до конца осознавая серьезных последствий такого, казалось бы, безобидного (читай нелепого) увлечения. Не мне их судить или пытаться вразумить. Для этого у них есть родители и своя собственная голова. И если человеку не хватает нейронных связей, чтобы понять насколько эта привычка бесполезная, что ж, печально. Ему с этим жить.

А мне надо просто попросить охранника Игореху разогнать с крыльца этих необремененных разумом псов, запаривших все вокруг в радиусе десяти метров.

3

– И поэтому то, что их роднит, то, что составляет суть описываемого подхода, это скорее некий взгляд, угол зрения, и именно слово «подход» здесь, в данном случае, извините за тавтологию, лучше всего подходит, точнее, даже соответствует описываемому явлению. Итак, что же здесь типично? Прежде всего, некий эффект отстранения, как выразился один историк, «прошлое – это чужая страна». Независимо от того, как давно происходили события, каждый исследователь, который работает в этом антропологическом ключе, рассматривает это, как принципиально нечто незнакомое. И вариативность прошлого, вариативность той или другой культуры в любом месте и в любое время, это фирменный знак исторического исследования в русле антропологии. Затем, я это неоднократно говорил в этой лекции и еще раз повторю: об исторической антропологии можно говорить только в том случае, когда мы наблюдаем диалог с антропологией как таковой, то есть когда используются отдельные наблюдения антропологов или даже некоторые концепции теории, хотя это требует осторожности. То есть прямого переноса разработок, наблюдений антропологов в историческую науку, конечно, не может быть, даже если это и осуществимо, оно не будет столь удачным. Есть, конечно, своя специфика и в проблематике. Французские исследователи утверждают, что к любой области человеческой жизни антропология безусловно применима. Теоретически, это так. Действительно, можно изучать с этой точки зрения и политику, то есть властные отношения, можно – экономику, тогда будет экономическая антропология, можно – религию, и появляются работы религиозной антропологии. Это все верно, но, тем не менее, уже на уровне самих сюжетов, самих тем исследований, все-таки определенная специфика есть…

Раздается звонок. Кажется, что он звонит не переставая. По какой-то непонятной для меня причине, я всегда задерживаю дыхание в момент звонка. Связано это с рефлексами или это своего рода перезагрузка – не знаю. Просто те несколько бесконечных секунд ни один кубический миллиметр воздуха не попадает в мои легкие. Но вот звон смолкает. Мгновение, и первые студенты начинают шевелиться, стараясь как можно быстрее собраться и выскочить за дверь аудитории.

– Уважаемые магистры, прошу вас прочитать к следующему семинару тему «Историческая антропология как подход в процессе изучения исторической науки». Будет небольшой опрос по сегодняшней лекции с контрольными вопросами!

Но меня уже никто не слышит, впрочем, мне и самому не совсем понятно, что именно я рассказывал сегодня своим студентам. В этом, наверно, и заключается основная прелесть преподавания самых азов дисциплины: можно полностью отключить мозг, рассказывая что-то на автомате, компилируя академические факты с абстрактными рассуждениями ни о чем, позволяя себе погрузиться в свои собственные мысли, не касающиеся образовательного процесса. Слова льются сами собой, складываясь в, казалось бы, логичные предложения, но абсолютно не позволяющие сделать из их совокупности какой-то определенный вывод. Улыбнувшись самому себе, я собираюсь на выход. Уже в дверях меня задерживает Ирена Анатольевна – приятный исключительно внешне доцент социологии с нашей кафедры, и, по совместительству, почетный член неофициальной группировки инициативных преподавателей нашего вуза.

– Ирена Анатольевна, пара только что закончилась, и энку я Вам уже поставил, придете на отработку.

– Ой знаете, меня просто эта социологичка задержала на кафедре, такая стерва.

– Да, и не говорите, задерживать она умеет.

Мы молча смотрим друг на друга, стоя в коридоре. Одновременно с этим, я одной рукой на ощупь пытаюсь закрыть аудиторию и быстро удалиться, но, как назло, не могу никак попасть в замочную скважину и повернуть ключ.

– Уделите мне две минуты своего времени?

Почему эта дверь не хочет запираться?

– Да, Ирена, я весь внимание.

– В общем, после вчерашнего заседания кафедры у меня осталось немало вопросов, а госпожа Головникова отказалась давать какие-либо комментарии, вот я и подумала…

Я хоть той стороной его вставляю? Ну же, не упрямься.

– …Подумала, что мы могли бы как-то по-научному, симпозиумом, попытаться разобраться и найти какие-то альтернативы. Пусть хотя бы в теории, для личного успокоения…

Может это не тот ключ? Бросаю беглый взгляд на него и на замочную скважину – нет, вроде бы все подходящее. Тогда, что это за издевательство.

– Ирена, а Вы знаете, что симпозиумом в Древней Греции называли ритуализированное пиршество, сопровождавшееся бурным весельем. Оно являлось неотъемлемой составляющей исключительного мужского времяпровождения той эпохи.

– Нет, не знала, я же не такой великий историк, как Вы. Назовите это хоть сходкой, хоть съездом, хоть слеткой. Нельзя так просто оставлять все, это вопрос принципа!

Мне кажется из-за той силы, с которой я сжимаю этот непослушный ключ, у меня на руке останутся вечные отметины.

– Послушайте, я ведь знаю, Вам тоже не безразлична судьба нашей кафедры и института в целом, поэтому сразу же после открытия мной собрания, я дам Вам слово высказать свою позицию с предложением эффективных способов недопущения детерминации определенных последствий, если Вы понимаете, о чем я.

Нет, дорогая, не понимаю, ума не приложу. Из последних сил пытаюсь провернуть наполовину вставленный ключ, но это безуспешно. Теперь он еще и не вытаскивается наружу.

– Вот и замечательно. В четверг, в двадцать ноль ноль в кабинете Артака Юрьевича мы Вас будем ждать. Не опаздывать!

Едва уловимым движением руки, она берется за ключ, торчащий из замка, каким-то чудом пропихивает его до упора и с легкостью поворачивает. Звенит звонок на пару. Бросив на меня неоднозначный взгляд, Ирена Анатольевна разворачивается на своих одиннадцатисантиметровых каблуках и походкой сильной и независимой женщины горделиво удалятся, оставляя меня наедине с этой ситуацией.

4

– Слушай, у меня собрание на кафедре в четверг будет, не смогу подъехать в редакцию.

– Так погоди, ты же вчера ходил на собрание какое-то. Они у вас там что, вместо лекций? Совсем работы нет в университете?

– В этот раз там неофициальное собрание, разбор полетов, в общем, широкое поле для охлократии.

– Завязывай уже с этим, чего ты нянчишься там с ними всеми. Есть куда более важные дела.

– Эх, Рудик, было бы все так просто, я же на осадном положении окажусь. А пока я вроде бы как на стороне народа, словно Максимилиан Робеспьер из третьего сословия, самоотверженно выступающий против режима Луи Капета.

– Что? Это еще кто?

– Да, не важно. Суть в том, что ректор меня уважает и знает, что я не позволю всему этому цирку выйти за пределы кабинета Артака Юрьевича, где обычно и происходят эти подпольные сходки с распитием брюта и разведением демагогии. Поэтому мне нужно быть там и нужно, чтобы они всецело считали меня эль эста революсьён, одним из вдохновителей их движения.

– У вас там реально нечем заняться больше? Вроде бы все взрослые образованные люди.

– Умная голова, да дураку досталась.

–Все, отмазался считай. С тебя верстка.

– Эй, мы так не договаривались, чтобы еще главред верстал. Хотя… ладно, окей, как скажешь, только не начинай.

– Давай. Созвонимся, как освободительное движение свое закончишь там.

Нажимаю на сброс. Открываю окно. В ту же секунду в светлый салон проникают грязные выхлопы моих соседей по потоку. А поскольку я больше не курю, мне нечем перебить этот чудесный аромат. В чем-то Рудик прав. Может и зря я ввязался в эти теоретико-методологические войны и пассивные противостояния в рядах научной элиты города. С другой стороны, из-за подобных интриг становится хотя бы не так однообразно. Конечно, революцией тут и не веет, но за вежливыми и интеллигентными лицами явно чувствуется с трудом скрываемое напряжение. Зато никто не скучает. Возможно, это и есть основополагающая и единственная причина всего этого. Не сидеть вечером дома, проверяя тесты – уже хорошо. Послушаем, посмеемся. Разумеется, в полголоса.

Закрываю окно и закидываюсь конфеткой.

Добравшись домой и пролистав лежа на диване зарубежные новостные порталы, набрасываю тезисно парочку интересных тем для следующего номера еженедельника.

Мысленно хочу оказаться где-нибудь в графстве Йоркшир, в уединенном поместье с богатой историей и доброжелательными соседями – пожилой английской парой Аароном и Патрисией, которые появляются в поле зрение только чтобы приветливо помахать рукой и пригласить на традиционную чашечку чая в день святого Георгия. В моем гараже стоит блестящий черный Ягуар конца прошлого столетия, оснащенный четырехлитровым рядным мотором, и Мини Купер цвета летней ночи – для быстрого и юркого передвижения по небольшим улочкам. Дома меня всегда ждет моя красавица Элейн – хрупкая блондинка, готовящая, пожалуй, лучший брусничный пирог на всем туманном Альбионе. И не смотря на свою миниатюрность и женственность, она умудряется с успехом возглавлять уже на протяжении семи лет филиал самой крупной текстильной фабрики в этих краях. А как она танцует… Жаль только, что я сам обладаю грацией продуктового автомата. Зато мои новеллы и очерки приобрели прочную популярность далеко за Ла-Маншем. И наш младший, скорее всего, пойдет по моим стопам, двинув в сторону искусства, ведь имея по классической литературе средний балл на уровне 97.8, можно с легкостью ставить его в один ряд с Кейн Холлом, Ян Флемингом и Барбарой Пим. Порой я сам себя ловлю на том, что не успеваю за ходом его мыслей. А вот старший – тот еще любитель книжек. Отдавая все, какое только возможно, свободное время футболу, он своими накаченными ногами протаптывает путь в сборную колледжа и профессиональную молодежную лигу. Я даже немного завидую и, конечно же, горжусь. Вечерами, отужинав со своей семьей, я прогуливаюсь до пусть не самого пафосного, зато такого родного паба «У Бингли». Там уже все мои друзья и сам старина Бингли – как всегда в своей жилетке, которую он, казалось, никогда и не снимал. Пропустив с этими оболтусами по две пинты светлого, я возвращаюсь домой, чтобы всецело утонуть в объятиях своей любимой…

Просыпаюсь я только под утро. Оставленный открытым ноутбук давно израсходовал весь свой заряд и теперь смотрит с укором на меня своим черным экраном. Поднимаюсь с дивана и иду умываться. Придя в чувство, надеваю последнюю оставшуюся свежую рубашку и попутно завариваю себе чашку кофе, закусывая его заветренной зефириной.

Как же хочется брусничного пирога.

5

Во мгле ночной, при свете дня, открой глаза, ведь ты свинья. Тебе должно быть стыдно. Такие мысли проносятся в моей голове, когда в очередной раз неосторожные руки наливают сухое шампанское мимо бокала, прямо на мои брюки от Берберри. Да ну ты, мазл тов, блядь. Спасибо, Давид Авраамович, услужили.

– Ой, какая неловкость! Вы же меня прощаете?

– Ну, разве можно на Вас сердиться, Давид Авраамович.

– И то верно!

Самодовольно улыбнувшись, он продвигается в сторону остальных гостей, по всей видимости, намереваясь оросить и их одежды этим нектаром.

Время уже подходит к восьми, а я все еще не вижу нигде Ирену. Хотя пришло порядка пятнадцати человек, но все рассредоточены по разным углам, создавая ощущение пустой комнаты. К слову сказать, не совсем понятно, чем Артак Юрьевич заслужил кабинет таких размеров, что в нем можно было бы устраивать турниры по волейболу при большом желании. Из-за многочисленного антиквариата, все выглядит словно в рабочем кабинете капитана дальнего плавания, собравшего по всему свету тысячи различных трофеев: от огромного напольного глобуса до странных чучел экзотических птиц и слегка пугающих формальдегидных органов в банках на стеллажах. К слову, с десяток стеллажей битком набиты целой библиотекой книг и изданий всех эпох. Вот только как тут можно что-то читать, ума не приложу, ведь из освещения здесь, помимо вечно зашторенных витражей, только едва светящиеся подсвечники с тусклыми лампочками накаливания. Так что ничего удивительно нет в том, что, словно материализовавшись, из дальнего темного угла выходит Ирена Анатольевна, отчеканивая своими Кирквудами каждый шаг, словно вбивая финишные гвозди в крышку гроба своей начальнице. Которой здесь нет, но в мыслях постоянно.

– Уважаемые коллеги, прошу вашего внимания!

Шепот и светские беседы смолкают, звон бокалов сходит на нет, все взгляды устремлены на спикера.

– Все мы здесь сегодня не случайно. Выражаю благодарность Артаку Юрьевичу за любезно предоставленный кабинет для проведения собрания.

Артак Юрьевич, подпирающий собой стену, театрально раскланивается, кто-то выдавливает смешок. Нервно взглянув в его сторону, Ирена продолжает свое вступление.

– Я бы хотела начать с главного. На прошлом заседании кафедры, госпожа Головникова, наш всеми любимый руководитель, предложила… Я бы даже сказала, настояла на том, чтобы… принудить нас с вами, дорогие научные сотрудники, к взятию на себя дополнительной нагрузки в виде неоплачиваемых часов занятий, а так же подготовки проекта… и его реализации… Проекта по представлению нашего университета на международной выставке, посвященной техническому перевооружению страны! Вы только вдумайтесь! Историки, социологи, лингвисты и филологи, вынуждены мало того, что бросить все свои дела, забыть про личную жизнь, чтобы работать забесплатно, но и еще заниматься, простите за выражение, какой-то дуростью с подачи нашей зав. кафедры. Вот вы что-то понимаете в перевооружении? Я, лично, нет. И не собираюсь в это даже вникать! Пускай сама Головникова бросает свою привычку ездить в Антверпен два раза в год к своему ухажеру и берет дополнительные часы себе, изучает программу Мин. Обр. И я сейчас не про Министерство образования, а про Министерство обороны!

Под конец она уже срывается на крик. Поднимается гул, шум, все живо начинают бузотерить и обсуждать сказанное. Волна возмущения нарастает. Ирена смотрит на все это действо горящими глазами. И даже Артак Юрьевич у своей стены машинально кивает головой. Где-то раздаются слова о том, что лучше уж уволиться, чем потерять свое достоинство, работая за копейки и растрачивая свои таланты на выгодные одному лишь руководству проекты. Еще немного и будут звучать лозунги «Смерть Головниковой!», «Спаси книгу – сожги дерево» и прочие безумства от вполне, казалось бы, интеллигентных людей. Что ж, бэтмэн, настало время действовать. Ну-ка, расступитесь.

– Друзья!

Все вдруг замолкают. Что даже для меня становится неожиданностью. Немного растерявшись, на автомате беру первое попавшееся в руки со стола Артака.

– Слышали бы нас со стороны, приняли бы за Дансана и Догсома в Восточном хурэ. Надеюсь, не надо напоминать исход их вылазки против ургинцев. Я полностью разделяю ваше негодование и несогласие с предложенной сверху формулировкой. Но давайте попробуем взглянуть на это под другим углом. Кто из нас здесь пришел в образование зарабатывать деньги? Многоуважаемый премьер министр вам уже раскрыл тайну, где и как можно заработать. Здесь же мы даем, во всяком случае, пытаемся дать знания, прививаем умения и формируем навыки. Даруем молодому поколению шанс развить в себе любовь к науке, да пусть даже банальному самообразованию, чтобы не ограничивать свою жизнедеятельность сварливой женой и рюмкой водки после смены на заводе. Вкладываем в их руки тот самый инструмент, которым при наличии правильных установок можно создать все, что угодно. Нет, я не оговорился, абсолютно все! Любой может быть любым. Для этого мы и предоставляем студентам возможность осознанно выбирать. Рисуем словом в умах начинающих теоретиков и практиков те базовые постулаты, которые и делают каждого из нас человеком разумным. И если не ради этого тратить свое время, свое вдохновение, отдавая многовековой опыт поколений, то я и не знаю, для чего вы находитесь в этих стенах.

С улыбкой смотрю на Артака Юрьевича, который уже буквально вжался в свою стену.

– Поэтому, вместо того, чтобы так яро выступать против пары дополнительных часов занятий, при помощи которых у вас появляется лишняя возможность исполнить свое предназначение в этой жизни, лучше бы включили весь свой профессорский ум и преподавательскую изобретательность, дабы разделить эти вынужденные трудозатраты между собой с присущей научному сообществу справедливостью и щепетильностью. Я в вас верю, друзья.

Собравшиеся неуверенно, но практически синхронно, начинают одобрительно кивать. Переглядываясь и видя поддержку своих коллег, каждый убеждается в том, что такой исход – именно то, что и следует принять. Я вам скажу, весьма не просто вбить в голову человеку науки, интеллигенту, по своей природе мыслящему критично, какую-то свою идею при помощи чистой воды политиканства.

Тут всех поочередно поражает внезапный приступ смеха. Не особо понимаю, в чем тут дело. Выглядит это даже немного жутковато, если честно. Бросаю взгляд на Ирену, та улыбающимися глазами указывает куда-то вниз. Смотрю на свои руки, в которых я все это время вертел случайно схваченный со стола каменный дилдо. Непроизвольно и сам начинаю улыбаться. И вот обстановка, казалось бы, накаленная страстями и социальщиной до своего пикового предела, разряжается гоготом первых умов этого города над каменным членом в моих руках. Ирена аккуратно забирает его у меня и ставит на дальнюю полку.

Немного пожурив Артака Юрьевича за хранение столь неоднозначного артефакта в своей преподавательской, моя публика задает мне коллегиальный вопрос, которого я так хотел избежать.

– Извините, я, может быть, вклинюсь со своим уточнением, но, позвольте, как нам быть с выставкой вооружения? Или это тоже, по-вашему, призвание педагога гуманитарных наук?

Всеобщее настроение падает, снова слышится возмущенное «я на такое не подписывался», «лишь бы языком чесать», «уж лучше я поработаю над своей второй кандидатской», «красиво птенчик поет, коль предложить нечего».

– Друзья. Я на вашей стороне. И если вы, считаете, что сопротивление – это единственный выход, то вы, к сожалению, ошибаетесь. И всемирная история тому живое подтверждение. Мне и самому не до конца понятны мотивы поручения институту гуманитарных наук подобного задания. Осмелюсь предположить, что в этом вопросе важна не столько техническая осведомленность, сколько грамотно выстроенная стратегия и умелый политический ход. Грядет аккредитация, положение весьма шаткое, на кону судьба нашего университета. Кто если не мэтры современного слова способны повернуть сложившуюся ситуацию под правильным углом? В свою очередь, гарантирую, что возьму все под личный контроль. Никого из вас этот вопрос не коснется более, с этого момента. Завтра же госпожа Головникова получит от меня письменное заверение по поводу подготовки проекта к выставке.

Мне аплодировали стоя. Просто потому, что на всех не хватало стульев, и многие стояли изначально. Но, черт возьми, это все равно приятно. Я стал всеобщим героем, прикрывшим собой вот-вот разрывающийся снаряд. Вот только мина-то, липа. Наш хитровыдуманный ректор за послеполуденным коньяком предложил мне реализовать его уникальный план по временному снижению издержек на период проведения аккредитации. Предвидя волну недовольств из-за увеличения учебной нагрузки, вкупе с этой новостью он добавляет масла в огонь совершенно бредовой выставкой. И поручает нашей заведующей кафедры побыть палачом, не посвящая ее в детали. Весь замысел сводится к тому, что я, как вроде бы негласный лидер местного сообщества, должен успокоить массы и взять решение пустякового вопроса на себя, сместив акценты в сторону. Конечно, при таком раскладе крайней остается Головникова, но, по мнению ректора, да и всех остальных, ее образ железной леди уже ничем не подпортить. А мне дополнительный плюс в обе копилочки. Мои-то рабочие часы, благодаря этой услуге, остаются без изменений. Профит!

Допив со всеми добрую половину шампанского и под шумок захватив по пути еще неоткрытую бутылку, слегка нетрезвыми перебежками двигаюсь в сторону выхода. И, словно из ниоткуда, в темном коридоре пустого университета на моем пути появляется Ирена, судя горящим глазам, тоже слегка подшофе.

– Так-с, куда это наш доблестный Че Гевара направляется? Да еще и с бутылкой!

– Ирена Анатольевна, Эрнесто был радикальным революционером, вплоть до разработки своего собственного рецепта коктейля Молотова, чтобы без лишних усилий поджигать неинтернационалистических политиков социалистических стран. А я, можно сказать, предотвратил то, к чему Вы так усиленно готовили народ.

– Тогда я Вам предлагаю прямо сейчас разработать собственный рецепт какого-нибудь коктейля. Тем более ингредиентов у нас хватает.

Она радостно поднимает руку с бутылкой водки и, потрясывая ей перед моим лицом, обнажает свои зубы в улыбке.

– Оу, а не перегибаете ли Вы с исторической достоверностью? Мы же все-таки в учебном заведении…

– Бросьте эти Ваши шуточки и пойдемте уже в Ваш кабинет, пока никто не обнаружил пропажу.

– Нас?

– Бутылок.

Поднявшись до моего кабинета, я с удивлением признаюсь сам себе, что мне очень даже весело. Честно, я не помню, когда последний раз занимался какой-то удивительной глупостью, не считая моей жизни в целом. Пробраться по темному универу в свой собственный кабинет, стараясь не попасться по пути, пряча за пазухой алкоголь, как какой-то школьник. Сердцебиение участилось, зрачки расширились. Прямо таки неподдельный азарт.

Вломившись внутрь, я выключаю резервным пультом сигнализацию. Мы, не зажигая освещения, располагаемся на коврике под окнами, чтобы не привлекать внимание. Ведь где-то там, напротив моих окон, находится предполагаемый кабинет Артака. А еще по этажам курсирует шериф – вечно не спящий охранник Игорь.

Ползком пробираюсь к шкафу за бокалами. Слышу, как пробка от шампанского катится куда-то по полу. Оборачиваюсь – Ирена отпивает прямо из горла. Это все мне очень напоминает какой-то вышедший из под контроля выпускной в старшей школе.

Возвращаюсь с добытыми бокалами и вишневыми конфетами. Вырываю бутылку изо рта Ирены и смешиваю нетривиальный коктейль, добавляя в бокалы по горсти конфеток.

– Это где ты так научился?

Ее шепот звучит прямо возле моего уха.

– Да было дело, тяжелая студенческая пора, когда из закуски в холодильнике были только конфеты.

– Кто вообще хранит конфеты в холодильнике?

Я выпиваю все разом, Ирена следует моему примеру.

– Кто? Продуманные люди. Замороженные конфетки не только придают вкус, но и выполняют функцию льда.

Мы выпиваем еще по одной.

Где-то за дверью слышатся шаги. Мы, словно по команде, замираем с бокалами в руках, за секунду до того, чтобы чокнуться ими. Когда шаги удаляются, Ирена смеется и, надеюсь, что не специально, проливает все на мои многострадальные брюки.

– Ну, что же это такое сегодня…

Ирена продолжает смеяться еще пуще прежнего.

– Давай, смейся, но в теории, некоторые народы верят, что подобные случайности являются предвестниками удачи.

– Теория закончилась, пора приступать к практике.

Она притягивает меня к себе и целует в губы.

Я чувствую вкус алкоголя вперемешку со сладкой вишней. Меня от неожиданности аж пробирает до мурашек. Какого черта она делает? Я понимаю, что сегодняшний вечер добавил мне с десяток бонусных очков, но я никогда не пытался кого-то здесь соблазнить, а уж тем более Ирену. Хоть она и выглядит весьма недурно для своего возраста, как там говорят – есть за что подержаться, да и вполне очерченная талия тоже присутствует, но, во-первых, у нее тот еще характер, далеко не паинька, и что-то предпринимать в этом направлении было бы себе дороже, во-вторых, я всегда, сколько себя помню, был не сторонником служебных романов. Все-таки один круг общения, возможные сплетни и косые взгляды, к тому же это нарушение всех этических и профессиональных принципов. Да и, камон, у нас тут не дом-2, чтобы от безысходности спариваться с присутствующими.

Но она сегодня весьма нетрезва или просто хочет выглядеть такой. Более того, я и сам успел порядком набраться. Вкупе с массовым выбросом адреналина сначала на собрании, а потом и в процессе этих шпионских поползновений по темным коридорам университета – все это привело к тому, что мы, впиваемся друг в друга, лежа на коврике в моем кабинете. И только полная луна освещает нам этот, во всех смыслах, скользкий путь.

6

С седьмого раза я таки услышал звонящий телефон. Изогнув руку под немыслимым углом, словно какой-то полноправный участник шоу Дю Солей, я достаю разрывающий тишину источник звука.

– Слушаю…

– Вы там где?! Мне деканат уже все трубки обрывает, у вас сегодня лекция на потоке!

– Кхм, Елена…

– Михайловна.

– Да. Я в пробке стою, вот подъезжаю уже, паркуюсь, две минуты.

– Интересно. А я Вашу машину наблюдаю из окна на парковке еще с самого утра.

– Я сегодня на такси.

– Решили подрабатывать таксистом по ночам?

– Две минуты.

Осматриваю последствия вчерашнего веселья. На мне только носки. На полу грустит пустая бутылка водки. Рядом лежит, укутавшись в мою рубашку, Ирена. К ее бедру прилипла конфетка. Я, не особо задумываясь, отрываю ее и кидаю себе в рот. Это вместо зубной пасты и щетки. Ирена переворачивается и открывает свои заспанные глаза с размазанным макияжем.

– Пандам доброе утро.

– Кто в такую рань звонит, блин?

– Головникова.

– И что на этот раз ей надо?

– Чтобы я пошел на свою лекцию.

– А сколько время?

Действительно, сколько? Мои часы лежат на банкетке, почему-то заботливо завернутые в ее бюстгальтер. Поднимаюсь на ноги. В тот же миг мою голову словно сдавливают сосками, кхм, то есть тисками. Беру бюстгальтер и бросаю его Ирене. На часах десять минут двенадцатого. Моя лекция началась ровно полчаса назад, а, значит, остается еще целый час, чтобы попытаться обозначить целому потоку культурологический аспект антропологии. Мне сейчас только про культуру и рассказывать. Кое-как одеваюсь и привожу свою голову в порядок. Ирена в полулежащем положении листает у себя ленту фейсбука.

– Ир, ты бы собиралась.

– Уже выгоняешь?

Не вижу смысла констатировать очевидное. Выпиваю целый графин с припасенной водой, накидываю блейзер и отпираю дверь.

– Ничего не забыл?

Я на секунду останавливаюсь, задумавшись, застегиваю распахнутую ширинку и выхожу прочь.

7

На входе в римскую аудиторию меня с недовольным лицом поджидает декан. Но это же всего лишь декан, поэтому, приложив руку к сердцу, извиняющееся киваю ему. Он, видимо, уловив мои флюиды, по-отечески понимающе кивает в ответ и расступается, давая мне пройти.

Вся аудитория под завязку забита студентурой. Они что, издеваются? В обычные дни я и две трети явки не могу обеспечить, а тут весь поток пришел посмотреть на не вывозящего в нулину профессора. Еще секунду назад гудевшая аудитория, постепенно смолкает, когда в ней появляюсь я. Стараясь держаться ровно и ступать твердыми шагами, добираюсь до своего стола. Кто-то услужливо оставил бутылку воды для меня. Отпиваю сразу половину. В дверях снова вижу мелькающего декана. Он еще раз кивает мне и закрывает дверь.

Пытаюсь заставить себя сообразить, что же мне им всем рассказывать целый час. В те моменты, когда голова совсем не варит, очень сложно формулировать предложения на автомате, чтобы речь лилась сама собой. А стараться подобрать слова и вникать в то, что я говорю, сейчас ну совсем не вариант. В кармане у себя нащупываю флешку. Вот это удача. Иду к учебному компьютеру, с третьей попытки вставляю флешку в порт. Да уж, этой ночью я был гораздо более ловок. На флешке есть только половина последнего сезона «Во все тяжкие». Твою ж мать.

– Уважаемые студенты. Сегодня мы с вами рассмотрим культурологический аспект антропологии в разрезе традиционного проявления фольклора нового света, ставшего уже типичным, и не побоюсь этого слова, культовым. И это все можно подогнать под единый постулат, если хотите, где само собой разумеющееся для одного современного человека, может быть до безобразия нетривиальным для человека той же самой эпохи, но развивающимся по ту сторону океана. Творческий процесс теоретиков идет рука об руку неразрывно с музой таких великих творцов как Мишель МакЛарен, Адам Бернштейн, Винс Гиллиган…

Сделав паузу, отпиваю еще воды. Первые ряды сидят с ручками наготове, выжидая, когда уже можно будет законспектировать что-то важное. Ну, ждите-ждите.

– И так, целью сегодняшнего занятия будет формирование четкой границы между созиданием западной культуры и дезинтегрирующим влиянием ее на умы поколения. Каждый из вас к следующему занятию подготовит развернутую позицию в отношении вектора направленности подобного рода культурных проявлений, проведет параллель с нашей современной реминисцентной культурологической основной и предложит как минимум три пути предотвращения эскалации в этом направлении. Внимание на экран.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.