# Весточка с той стороны

Нурлан Баймухаметов

Искандер, карикатурист и автор графических новелл, пытавшийся прояснить судьбу одного артефакта, скоропостижно умирает.

Обыденность размеренной жизни Никиты, к которому попали бумаги его покойного друга, нарушает череда неприятных событий, последовавших вслед за этим: от нападения грабителей до неудавшегося похищения. Никиту, с юности мечтавшего писать истории о любви, но запретившего себе думать об этом, тяготит нелюбимая работа юридического консультанта, или, как он сам отзывается о ней: работа "стряпчего". За несколько дней ему предстоит пережить покушение на жизнь, предательство любимой девушки и потерю Родины, погрузившейся в смуту "цветной" революции. В конце концов он обретёт новую любовь и веру в себя и в свой талант. Но уже в другой стране.

А за ходом этой истории, откуда-то из иной Вселенной приглядывает некая Троица: Мастер, Кузнец и Баксы.

Содержит нецензурную брань.

> Роман-небылица о двадцати главах с одним прологом и тремя эпилогами

## Пролог. Кузнец и небесный камень

Когда поредела ночная мгла, и звёзды начали угасать в томительном ожидании дня грядущего, небесный камень, прочерчивая ослепительно белый след, и сопровождаемый низким гулом, стремительно пронёсся по предрассветному небу и упал на землю – в четырёх верстах от места, где расположился на ночлег Кузнец.

Он этому обстоятельству нимало не удивился. Ведь так и предсказывал Мастер. Плеснув остатками мутного кирпичного чая[1] из кружки на тлеющие угольки погасшего костра, которые тотчас же отозвались сердитым шипением, Кузнец зябко поёжился – несмотря на начало мая, весна в киргизской степи в этом году была холодной, местами даже заснеженной. Он встал, оправился и сложил свои нехитрые вещички в перемётную суму. Оседлав верную саврасую лошадку, не спеша тронулся в путь, рассчитывая прибыть к месту падения небесного камня, – неподалёку от Чёрного озера, – когда окончательно рассветёт.

Добравшись до места, он без труда обнаружил воронку, будто точно знал, куда именно упадёт небесный камень. Она была внушительной, но не такой уж и глубокой, как ожидал Кузнец. В самой её середине лежал остывающий небесный камень. Формой он напоминал старинное наголовье. Шириной в малую пядь.

Облачка пара, поднимающиеся из воронки, сносило лёгким, холодным ветерком на запад. Рассвело. Бесчисленные лужицы вдоль берегов сильно обмелевшего Чёрного озера покрылись за ночь тонкой и ломкой коркой льда и зеркалом отблёскивали лучи взошедшего на небосклон, продрогшего, скупого на тепло, весеннего солнца.

Выждав еще около получаса, пока небесный камень остынет так, что его можно будет взять в руки, Кузнец достал лопатку и осторожно его выкопал. Камень был всё ещё горячим, но не настолько, чтобы обжигать, и приятно согревал руки. Весил, по ощущениям Кузнеца, около семи фунтов. Поверхность его была в маленьких вмятинках, как будто кто-то сказочно сильный вдавливал в него свои пальцы по одной, только ему ведомой надобности. Кузнец завернул его в мешковину и уложил в перемётную суму.

«Нет, не камень это – железо. Небесное железо, – подумал Кузнец. – Из этого небесного железа выкую я Мастеру то, что он просит. Хотя оно, конечно, "небесный камень" получше будет сказано».

Он припомнил лукавый прищур Мастера и улыбнулся. В лёгком расположении духа Кузнец вскочил на лошадку и пустил её рысью: ненадолго, самую малость, чтобы согрелась.

«К исходу следующего дня доберусь домой», – сказал самому себе Кузнец и вполголоса затянул нехитрый мотивчик, который некогда услышал от Баксы[2].

## Глава 1. Музыка небесных сфер

«Не го-дит-ся. Пожалуй, не стоит так начинать, – размышлял он, перечитывая то, что успел написать сегодня после обеда. – Кого это, собственно, может заинтересовать сейчас? Да и пролог – слишком уж старомодно. А ещё сплошь по тексту простые предложения с одним подлежащим, – будь оно не ладно, – на которое я нанизываю кучу убогих сказуемых. Как жалкие куски постной баранины на шампур, будто ушлый чимкентский шашлычник…»

«Хм, неудачное сравнение», – тут же подумал он. – Шашлычник!»

Он ткнул пальцем в клавишу «Backspace» и не отпускал её до тех пор, пока всегда послушный курсор, стирая напечатанное, не отказался вдруг двигаться дальше, достигнув начальной позиции.

А как начать?

Он в задумчивости стучал пальцами по столу, попадая в ритм песни «Two Specks Of Dust[3]» группы Sugarfree Blues. Тихо звучащая мелодия из динамиков ноутбука неспешно вливалась в комнату, постепенно погружающуюся в сумерки.

«You're not mine, I'm not yours»[4], – пел нежный женский голос, – «We are lonely in this Universe»…

А может быть, так…


…«Похороны – это печально. Горе некоторых скорбящих родственников покойного, как и показная грусть, вкупе с плохо скрываемым равнодушием многих присутствующих на похоронах, не может не задевать вас до глубины души. Но – также и познавательно. Особенно, если похороны, – условно, скажем, мусульманские, а вы, – как будто бы, православный».

Так немного пространно размышлял Никита Байков, оглядывая мужчин, построившихся во дворе одной небольшой шеренгой перед импровизированным постаментом из табуреток с носилками, на котором лежало завернутое в ковёр тело его покойного друга, Искандера Мухаметова.

Стоявший рядом молоденький упитанный мулла в белых одеждах перебирал чётки и готовился к жаназе, заупокойной молитве. Он хотел было сделать замечание, что строиться надо не меньше, чем в три ряда, но воздержался: народу пришло мало. Расшитая замысловатыми узорами тюбетейка, хотя и плохо скрывала глубокие залысины, предвещавшие скорое облысение, всё же добавляла неказистому облику его толику той важности, которая столь необходима человеку, претендующему на особые отношения со Всевышним. Но всё портил небольшой рост. Круглое скуластое лицо обрамляла жиденькая бородёнка, что неизбежно делало муллу старше, но отнюдь не солиднее. Что-то неуловимо неприятное читалось в нём для Никиты. Может, то самое плохо скрываемое равнодушие в его блёклых, будто выцветших на ярком солнце, светло-зеленых глазах?

Двор казался небольшим, и тем занятней было поразмыслить, как это столько дорогих чёрных машин с тонированными стёклами в него втиснулись. Среди них чужеродным пришельцем выделялся розовый «Бентли».

«Что за нелепица такая: "Бентли" розовый, надо же. Неужели жив еще сетевой маркетинг?» – подумал Байков, а потом вдруг спохватился, и у него тут же мелькнуло виноватое: «Господи, и о чем это я? Ведь здесь же – Муха. Искандер. Друг мой».

Никита на мгновение крепко зажмурился и покачал головой. Поверить в это нелегко: друг ушел внезапно, и всего-то – в тридцать лет.

У входа в подъезд томились в ожидании женщины. Головы они повязали платками. Лица их, как представлялось Никите, являли собой полнейшую безучастность и абсолютное безразличие.

Время от времени Никита обращал внимание на то, что иногда мыслит почти на автомате, какими-то газетно-протокольными штампами. Он тогда нещадно корил себя: ты уже давно болен пресловутым «канцеляритом», и с этим надо что-то делать. Он всякий раз давал зарок покончить наконец с ненавистной работой стряпчего (так он иногда себя называл). «Ведь именно она меняет тебя, вытесняет правильную речь, – сокрушался он. – Которой когда-то тебя обучала на отделении художественного перевода незабвенная Фаина. Царствие ей небесное! Без этого не излечиться…»

Но время проходило, появлялись новые клиенты, которые были не прочь воспользоваться услугами «стряпчего» и даже неплохо приплатить ему как раз за эти самые канцеляризмы и многозвенные цепочки отглагольных существительных, вроде: «В вашем производстве находится исковое заявление о признании сделки по отчуждению недвижимости недействительной», и он пропускал такого рода слова и выражения, порой даже не замечая, как часто они мелькают у него и на бумаге, и в его мыслях. Как и в этот раз: «Лица их являли собой…»

Женщин собралось немного. В руках они сжимали носовые платки, которые изредка подносили к глазам, чтобы осушить невидимые слёзы, якобы навернувшиеся в порыве внезапной скорби по усопшему.

Никита еще раз оглядел мужчин. Он не находился с ними в одном ряду. Они стояли, склонив головы и смиренно сложив руки перед собой. «Вроде как футболисты в стенку выстроились в штрафной площадке. Занятные персонажи. Кто во что горазд». Никого из них Никита не знал. Разве что Даурена Жабишева, дальнего родственника Искандера. Да и то – постольку-поскольку.

«Стоит важный, пузатенький такой, грушевидный, словно матрешка. Редкие седеющие волосёнки зачесал назад, обнажая скошенный лоб. Сто лет бы его не знал!» Он был ему неприятен.

«Жабик», – тут же нарек его Никита. И впрямь ведь – Жабик, надо же. Длинный лягушачий рот. Губы тонюсенькие такие, сейчас только разлепятся, и черепушка вплоть до верхней челюсти назад откинется, будто крышка мусорного ведра с педалью.

От всех этих мыслей Никита еще больше почувствовал себя здесь лишним и чужим. Единственный русский среди казахов.

Мулла что-то тихо выспрашивал у мужчин по-казахски. Но никто вслух ему не отвечал. Они лишь только отрицательно качали головами, и он удовлетворенно кивал им в ответ.

Тут Никита заметил, как из глубины двора к ним стремительно приближается девушка. Айкерим! Как всегда опаздывает, родная. Он приободрился. Стройность её фигуры, помимо традиционной восточной миниатюрности, выгодно подчеркивала чёрная облегающая юбка-карандаш с коротким разрезом на боку и высоким пояском, перехватывающим узкую талию. Белая блузка, с небольшим припуском заправленная за поясок, рукава с отворотами на уровне локтей, вкруг воротника с острыми уголками – синий корпоративный галстук-бант. Чёрные туфельки на каблуках. Безыскусная одежда, типичная для банковских работников. На ходу она повязывала голову серым платком. На миг задержалась у машины с тонированными стёклами, чтобы отразиться и поправить платок. Айкерим не стала подходить к нему. Она взглянула на Никиту, и, вытянув губы «уточкой», изобразила приветственный поцелуй. Потом указала глазами на женщин, стоявших у него за спиной. Он понимающе поджал губы и, повернувшись вполоборота, проследил её взгляд – Настя. Единственный человек, чьё горе здесь, как он считал, было неподдельным. Видимо, вышла из квартиры позже остальных.

«Бедная девочка», – пожалел её Байков. За три этих тяжёлых дня, что он провел рядом с ней, она, казалось, выплакала все глаза, а лицо её, всегда светлое, радостное, сейчас словно погасло. Темные мешки под глазами состарили её лет на десять, веки припухли, краешки их покраснели. И больше всего пугало Никиту то, что она произнесла не больше десятка слов с тех пор, как три дня назад, около двух часов ночи, в спальне негромко, но требовательно зазвонил телефон и вытолкнул его из безмятежного сна в реальность, в которой Настя сбивчивым голосом, плача и давясь слезами, обрушила на него ужасную новость: Иска! увозят в реанимацию… сердце… приезжай!

И в этом «приезжай!» прозвучало столько боли и отчаяния, что он, теперь уже давно далеко не сентиментальный, почувствовал, как сердце сжимается от жалости, и он готов заплакать.

Похожее желание у Никиты возникло в жизни лишь раз, когда в ветеринарной клинике усыпляли Злату, любимую собаку, золотистого ретривера. Она тогда лежала на смотровом столе, в глубоком шоке, не в силах уже даже поскуливать. Лишь на миг исподлобья глянули на него эти собачьи глаза, исполненные страдания и боли, и закрылись, чтобы больше уже не смотреть ни на него и ни на этот несправедливый к собакам мир. И всего лишь две слезинки выскользнули из глаз, и прокладывая короткие дорожки вниз по морде, медленно сползли на стол. А потом доктор закрыл дверь, и любимую собаку он больше не видел. Ему в тот год исполнилось семь, столько же, сколько и Злате, попавшей под колёса автомобиля. Отец, – Байков помнил всё это отчетливо, – посмотрел на него тогда, на суровом лице заиграли желваки, и покачал головой: не надо, сын, не надо, мужчины не плачут. И с тех пор он никогда не плакал. Даже когда спустя десять лет хоронил отца…

– Что случилось? – спросила встревоженно той ночью Айкерим. Он объяснил и быстро оделся. Айкерим предложила ехать вместе. Никита присел на краешек кровати и, поцеловав её в висок, шепнул на ухо: «Нет, спи».

Остаток ночи он и Настя продежурили у реанимационного отделения, где лежал Иска (так звала его Настя), наверное, весь уже утыканный трубками, через которые его пичкали лекарствами. Никита понимал, что к Искандеру их не пустят, но Настя ведь надеялась. Он как мог успокаивал её, хотя правильных и нужных слов подобрать так и не получилось.

Под утро выяснилось, что другу требуется срочная операция. После утомительного ожидания, спустя четыре часа, когда Байков разговаривал с уставшим хирургом, неумело скрывавшим за обилием медицинских терминов профессиональное равнодушие, Настя потеряла сознание. Медики, конечно же, привели её в чувство: нашатырный спирт разве что покойника не поднимет. Она в голос, – иногда заходясь слезами, как ребёнок, – рыдала, спрятав лицо у него на груди, да так, что под белым медицинским халатом намокла его рубашка.

И плакала потом всё время. И в этот день смерти, уместившийся в один длинный скорбный час. И весь следующий, полный малоприятных, но необходимых забот: когда она вместе с ним, несмотря на его протесты, поехала в морг, где им поначалу некий безликий медицинский работник, – беззлобный, в сущности, человек, – отказался выдать Искандера, так как ни Настя, ни тем более Байков не состояли с ним в родстве.

И она всё плакала и плакала, только теперь уже беззвучно. И когда в квартире ждали какого-то Даурена Жабишева, дальнего родственника Искандера, – других ведь у него не было, – чтобы уже вместе с ним поехать в морг и, подписав письменный отказ от вскрытия, забрать тело.

«Откуда у женщин столько слёз?» – невесело тогда думал Байков. И если он и был морально опустошён, то Настя устала, должно быть, просто нечеловечески.

Со времени их знакомства, – понятное дело, через Искандера, – Никита видел её всегда счастливой и жизнерадостной, словно она только-только встретила и полюбила его друга, хотя жила вместе с ним уже без малого три года. Для Искандера это был рекорд личных отношений. И видеть её такой – несчастной, убитой горем – больно. Тяжко. Невыносимо.

Айкерим подошла к Насте, обняла её и поцеловала. Глаза его любимой наполнились слезами. А Настя теперь не плакала, просто молчала. И именно это молчание, когда все вокруг готовы пустить слезу, настоящую или притворную, помогло Никите прочувствовать вполне очевидное: как же Настя сильно любит Искандера.

Байков поправил себя. Теперь ведь надо говорить это так: «любила». Жестоко, в прошедшем времени. А, впрочем, нет, решил он, всё-таки правильнее – «любит». Ведь если любимого нет в живых, разве можно перестать любить, только по причине его смерти? Нет – любит!

Никита отвернулся.

«Так, наверно, Айкерим меня любить не сможет», – подумал он и тут же рассердился на себя: зависть, бред. Он отогнал эти мысли. Глубоко вздохнул. – Всё-то нам хочется пожалеть себя. Нет уж, не дождетесь!»

Тем временем мулла, повернувшись спиной к мужчинам, распевно произнес арабское «Аллаху акбар» и что-то зашептал, приставив ладони к ушам. Этот жест повторили и остальные мужчины.

«Ау! Боже, яви знак, что внемлешь. Влей в уши мои музыку небесных сфер твоих», – мысленно прокомментировал происходящее действо Никита, все еще под впечатлением от ядовитых мыслей о зависти, и тут же поправил себя: «Хотя причем тут "небесные сферы"?»

Мулла повторил «Аллаху акбар» и заговорил громче. Опустив руки и не переставая произносить слова молитвы, он повернул голову сначала направо, затем налево. Мужчины молча следовали его ритуалу. Потом, произнеся неизменное «Аллаху акбар» в третий раз, мулла запел что-то по-арабски. Некоторые слова он пропевал в нос. Получалось своеобразно, гнусаво.

«С арабским "прононсом", – заметил Никита. – Знать бы о чем. Что-то вроде "На тебя уповаю, Господи", наверное».

Байкову это понравилось. Может, стоит взяться за арабский?

Перестав петь и произнеся «Аллаху акбар» в четвертый раз, мулла сложил ладони лодочкой, ожидая, видимо, что с неба снизойдет туда божья благодать, и быстро начал проговаривать вслух слова по-казахски. Поминает Искандера и еще каких-то людей, понял Никита.

Затем мулла сказал, как послышалось Никите, «Псс-милля», напирая при этом на «с» так, что она зашипела по-змеиному, и ладонями провел по лицу. То же проделали и остальные. Жаназа завершилась. Женщины стали расходиться. Четверо мужчин взялись за носилки и приподняв их на плечи, понесли Искандера к катафалку – черной «Газели» с надписью «Ритуальная» на лобовом стекле. Никита хотел было помочь им, но мулла тронул его руку и преувеличенно участливо спросил:

– Поедете на кладбище?

Байков кивнул.

Провожая взглядом Даурена Жабишева, мимо них проносившего носилки, мулла продолжил:

– Никита Илларионович, Даке мне сказал, вы будете… у вас… э-э… – он замялся: всё боялся, что останется без денег, сокрушаясь, что Никита – русский, казахских обычаев не знает.

Понимая, что речь идет об оплате поминальных услуг, Байков успокоил его:

– Не волнуйтесь. После поминок.

Отвернувшись, Никита досадливо поморщился: не столько даже от того, что мулла помешал ему нести тело покойного друга, а просто потому, что не любил он, когда к нему обращались по имени-отчеству. Сочетание было довольно несуразное. Не то чтобы он стеснялся, просто было как-то неловко всякий раз его слышать. Он предпочитал, чтобы к нему обращались по имени: просто и без затей.

«Даке? Почему Даке, а не Дауке? Черт разберёт!» – подумал Никита. Ему вспомнилось, как однажды он спросил Искандера, отчего казахи укорачивают имена.

– Суффикс "-еке" или "-ке" добавляется к первым слогам основы имени, чтобы выказать уважение, – объяснил Искандер.

– Слушай, Муха, а мое имя как бы сократили, а? "Никике", что ли?

– Никикак, Никита Илларионович, – ответствовал Искандер, – так почтительно вас бы и величали-с – "Никита Илларионович". Европейские имена не сокращаются, Ник!

Тогда, помнится, эта манера Искандера – внезапно переходить на пошлый старорежимный слог, со всеми этими словоерсами и архаизмами, – раздражала; сейчас же вдруг стала сентиментальной мелочишкой, воспоминанием о друге, вызвавшим даже приступ умиления.

Мужчины тем временем уже внесли носилки с телом внутрь катафалка. Никита, дождавшись, когда водитель закроет дверцы машины, а мужчины и мулла сядут во вторую «Газель», белый микроавтобус, направился к Насте и Айкерим, стоявшим у входа в подъезд под козырьком.

– Машина здесь – недалеко.

– Мы не едем, – сказала Айкерим и, взглянув на Настю, мягко добавила: «Женщины остаются: у казахов так принято».

Настя кивнула, а затем нерешительно протянула Байкову папку.

Машинально сунув её подмышку, он тут же спохватился и вопросительно посмотрел на Настю.

– Иска. Просил передать… говорил, ты поймешь, – тихо пояснила она.

Он удивился, но от расспросов воздержался. Хорошо уже то, что Настя начала разговаривать. Лишними вопросами разбередишь рану – опять замкнётся, или еще того хуже – расплачется.

«Но всё же как-то странно. Чего ж я могу понять-то? – подумал Байков. – Его папка? Мне? Почему именно сейчас? И куда её деть?»

Вопросы требовали ответов, но он решил так: «Ладно, с этим – после. Не к спеху. Сейчас едем на кладбище».

Он побрёл по тротуару мимо машин, выстроившихся в ряд вдоль обочины дороги; мимо деревянных скамеек на игровой площадке с горкой, качелями и песочницей, раскрашенной под мухомор. Остановившись у серых обшарпанных вазонов с цветущими оранжево-жёлтыми ноготками, рассмотрел папку: красная, какой-то пупырчатый картон, старомодная, довольно увесистая, с тесёмками, на лицевой стороне наклеена прямоугольная этикетка с аккуратно срезанными уголками и надписью каллиграфическим почерком Искандера: «Домбра[5]». «Что-то знакомое», – подумал Никита, но так и не припомнил что: едва зародившись, ощущение тут же пропало. Он оглянулся, но Насти с Айкерим уже не увидел. Двинул дальше, попутно отмечая, какой ухоженный и уютный двор у Искандера. Из тех старых алма-атинских дворов, что хранят прохладу даже в самый жаркий августовский день. Высокие старые вязы и карагачи раскидистыми кронами накрывали его сплошным зеленым куполом, который иногда покачивался от вдруг расшалившегося летнего ветерка. Здесь царила благодатная тень. И лишь только самые настойчивые солнечные лучи, продравшись сквозь густую листву, яркими пятнами света шлепались на землю и принимались пританцовывать. Отчего земля, если смотреть на неё в движении, казалось, норовит уйти из-под ног.

А в глубине двора на детской площадке, закинув ногу на ногу, сидел на качелях смуглый полноватый мужчина средних лет в цветастой рубашке, белоснежных льняных брюках и голубых мокасинах. Он делал вид, будто увлеченно рассматривает что-то в розовом смартфоне. Никита его не заметил.

Мужчина дождался, когда Никита свернет за угол, проводил взглядом выезжавшие со двора чёрный катафалк с микроавтобусом, еще пару раз качнулся и бодро спрыгнул с качелей. Спрятав в карман брюк смартфон, он направился к розовому «Бентли», мастер-ключом посылая машине сигнал заводиться.

## Глава 2. Дело хозяйское

Владельца розового «Бентли», уроженца города Фрунзе, стареющего сорокалетнего мужчину, звали Болот Шокоев. Болот по прозвищу Шоколод. Так однажды, намекая на смуглую кожу, назвал его Гали-Есим Дыркыгалиевич Бекбайтасов, давний благодетель и патрон, могущественнейший столичный чиновник. Он неожиданно объявился неделю назад, когда уже давно алма-атинская жизнь Болота стала вполне размеренной и сытой, и почти позабылись годы бесшабашной, по-студенчески голодной молодости в славном городе Джамбуле, с её суровыми бандитами и бесконечными разборками, подлым рэкетом и гнусным рейдерством. И прочими «прелестями» конца девяностых.

И сетевым маркетингом он даже и не помышлял баловаться. Свой первый миллион Болот сколотил на мясопродуктах: колбасах, сосисках, отбивных и прочих стейках, вовремя смекнув, как превратить захудалые мясокомбинаты в Талды-Кургане и Джамбуле, доставшиеся ему почти даром, – благодаря Гали-Есиму Бекбайтасову, – в источник стабильного дохода. Для него это обернулось «золотой жилой». Ничего оригинального – проверенная временем классика: если красиво упаковать и грамотно преподнести товар, то появившаяся прослойка богатых людей, которую захватила повальная мода на эко-продукты – публика, помешавшаяся на здоровом образе жизни и правильном питании, – готова платить за него хорошую цену. Главное, не скупиться на рекламу и дружить с кем надо – все затраты окупятся сторицей. А дальше понеслось: сеть фирменных мясных лавок «Эко-Фуд», ресторан высокой кухни «Органик» в Алма-Ате, и к первому миллиону добавился еще один. Только Болот никогда не забывал, кому он обязан этим благополучием. Вот потому-то по зову Гали-Есима, Шокоев, бросив все дела, и явился, – как сказал бы его Андрюсик, обожаемый партнер-сожитель, – «пред ясны очи, так сказать», как и когда-то двадцать лет назад. А тогда он «шестерил» на джамбульского бандита Магауйю Джуламанова, Магу по кличке «Магила», – оказавшейся, надо заметить, пророческой, – который и представил его однажды боссу, Гали-Есиму Бекбайтасову, влиятельному заместителю председателя горисполкома города Джамбула, с ухмылочкой отрекомендовав Болота, как «парнишку смышлёного и хитрожопистого». А когда Мага отправился через полгода не по своей воле в мир иной, в бандитскую «Валгаллу», Болот по «наследству» и попал в число «людей» Гали-Есима. И надо признать, не прогадал. Но то – дела давние, былое, так сказать, археология, можно и не вспоминать более. Удивительных событий случалось в те стародавние времена – хоть книжку пиши, но то, с чем теперь обратился к нему босс, однако, порядком его озадачило: Бекбайтасов, человек государственного масштаба и вдруг такая чепуха. «И почему именно ко мне? Филёр я, что ли, какой? Других «шестерок» не нашел, помоложе?» Виду, конечно, Болот не подал, потому что знал: не его ума это дело, а большого человека, такого, как Гали-Есим, и отказать тут никак нельзя.

Галя, как его про себя называл Болот, был с ним, как обычно в таких ситуациях, немногословен. Бросил на стол фотографию, в которую ткнул пальцем, указывая на объект для наблюдения, продиктовал адрес, дал краткие инструкции, наказал: проследи сам – что, где, когда, куда и с кем. Вспомни молодость, усмехнулся он. Будет возможность, любые документы, которые передадут субъекту на фотографии (зовут Искандер Мухаметов), – высматривать. А поступит на то его, Гали-Есимово указание – изъять их технично, без шума и пыли. Не самому, естественно, а сподручным.

«Судя по всему, раз Галя делает акцент на документы, это и есть самое важное, – решил Болот. – Но это его категоричное "проследи сам"… Вот уж, странно. Однако ж, дело хозяйское. Надо исполнять».

С фотографии на него смотрела счастливая пара: парень с девушкой, прижавшись друг к другу, сидят на диване за столиком в кафе. Он нежно приобнял её, а она склонила голову на его плечо.

«Пожалуй, девушка красива», – решил Болот.

Тонкие черты лица выразительно подчеркивали голубые глаза. Полные губы, приоткрывшись в полуулыбке, слегка обнажили ровный ряд белоснежных зубов. Выбившаяся из зачесанных назад русых волос непослушная прядка упала на лицо. А это означает, что девушка непременно – в последующий миг, так и не запечатлённый неведомым фотографом – попробует кокетливо сдуть её в сторону.

А вот парень точно не в его вкусе. Длинные, почти до плеч, нечесаные каштановые волосы ниспадают по обе стороны скуластого лица. Вдоль высокого лба обозначилась морщинка. Прищуривающиеся чёрные глаза прикрывают стильные очки-велосипед. А явно сломанный, с горбинкой нос подпирают усы, сползающие к подбородку старомодными подусниками.

И что такая девушка могла найти в нём? Женщин Болот не понимал, да и не любил.

«Но этот же – мужлан усатый, не то, что мой утонченный Андрюсик», – подумал Болот. Андрюсик! На душе у него потеплело.

Вести наблюдение за субъектом не составило никакого труда: парочка практически никуда не ходила. Разве что каждый вечер, – за все те дни, что он их вел, Болот в этом убедился, – проводила в том самом кафе, где и запечатлел их фотограф. Субъект со своей подругой не расставался ни на минуту. «Каждый вечер в том же самом кафе! Однако! Странная привычка, если не учитывать, что они жили в том же доме, где оно и располагалось». Субъект постоянно что-то рисовал. Он то всматривался в людей, снующих мимо их столика на летнике, то вдруг устремлял пытливый взгляд в зал и там пытался что-то узреть среди отдыхающей публики. Как-то Болоту показалось, что, может, и его в «Бентли» он высмотрел и зарисовал.

На второй день наблюдения Болоту как будто бы повезло. К парочке за столик подсел огроменный парень, под два метра ростом, атлетического сложения. Судя по тому, как он обнялся с субъектом (который, кстати, тоже не был маленьким) и поцеловал в щеку его подругу, Болот понял, что они – друзья. И это уже стало интересней. Но к разочарованию Болота, никто никому ничего не передал. Они посидели с часик, да и разошлись. Кажется, парочке стало плохо. Вероятно, отравились несвежим десертом. Десерт в этом кафе и вправду был неважным. На следующий день они в кафе не появились. Болот выяснил, что субъект заболел и, видимо, серьёзно. Настолько, что помещен в реанимационное отделение. Когда Болот доложил об этом Гали-Есиму, ему показалось, что босс озадачен. А сообщение о том, что субъект скончался в больнице в тот же день, и вовсе его удивило. Бекбайтасов дал указание Болоту понаблюдать теперь за подругой покойного и, по возможности, как он выразился, «проинспектировать» квартиру субъекта. Разумеется, не самому.

На этот случай у Болота были два «свободных художника», как он их называл: долговязый Дильшат, мастер по любым замкам и автомобильным, в частности, по кличке «Тычок», данной ему за любимую присказку «Ты, чо!»; и плотно сбитый Рахмон, домушник, отзывавшийся на кличку «Презик» – уж больно рожей походил на бессменного таджикского президента.

Только вот было неясно, что искать. Галя на этот счет указаний пока не давал. Но всё же какой-никакой результат наконец проявился: сегодня на похоронах девушка субъекта отдала какую-то красную папку тому типу, что был замечен им в кафе пару дней назад.

«Неужели конец моим мучениям? – Болот обрадовался. – Устал я, утомился». Из-за Галиного поручения он забросил все дела.

Кстати, о делах. Прежде чем отправиться к Гали-Есиму, в его алма-атинскую резиденцию, Болот решил, что не лишним будет сделать пару-тройку звонков. Первый – Петровичу, начальнику ветслужбы его Талды-Курганского мясокомбината.

У Петровича был неприятно зычный голос, и Болот слегка отставил от уха смартфон.

– Слушаю вас, Болот Оморович.

– Как там телята? – перешел сразу к делу Болот, поморщившись: надо было отодвинуть смартфон подальше.

– Да-да! Отличная партия. Телята вскормлены исключительно молоком. Это песня какая-то. Сам осматривал, – затараторил Петрович. – Вы бы видели их белые языки – первый признак! Да и вес хороший, выше среднего. Выход будет большим.

– Карантин отбыли?

– Карантин на днях заканчивается. Разтаможку тоже сделали. Правда, еще пару дней займет дооформление груза. Решили сэкономить и перегрузить с крытых вагонов в полувагоны – так дешевле. Погода позволяет. Сами транспортники предложили. У них в наличии такие допотопные китайские полувагоны ещё есть. С деревянным настилом. Специально для перевозки скота. Планируем в пятницу отправку с арендованного прирельсового склада на комбинат – Медрет Медырович сказал. К субботе, обещал, телятки будут на месте.

После такого исчерпывающего доклада Болот передумал звонить Медрету, коммерческому директору.

– Ага. Это хорошо. Передайте ему пусть потом отзвонится.

Болот успокоился: Медрет Рахымов – дело своё хорошо знает. Проверенный человек, ещё по джамбульским делам. Если он посчитал, что доставка телят полувагонами, а не скотовозами, целесообразней, то так тому и быть. Партия всё-таки большая. Хлопотно.

Второй звонок – Андрюсику. Тот заведовал его рестораном. И, кстати, неплохо справлялся.

– Ауо, дорогой. Ты, некоторым образом, для меня освободишься когда-нибудь?

Андрюсик плохо выговаривал «л»: вместо «алло» получалось «ауо». Болоту это очень нравилось.

– Андрюсик, солнце, папочка заедет к восьми. Попроси Жан-Пьера что-нибудь вкусненькое сотворить, на твой вкус. И непременно – "Шато Лафит" урожая тринадцатого! И никаких "Шеваль Блан".

Но надежда насладиться в обществе обожаемого Андрюсика очередным кулинарным шедевром от французского шеф-повара его ресторана, Жан-Пьера Дебю, выписанного Болотом из далекого Ларошеля, угасла сразу же после разговора с Галей, который был явно не в духе. Таким раздраженным Болот его не видел никогда.

– Ну, что за паскудный цвет! – возмущался Гали-Есим, разглядывая на большом мониторе, на который были выведены изображения с десяток камер видеонаблюдения, автомобиль Болота. – Что у тебя другой машины нет, что ли? К чему этот розовый цвет? Светишься как пидо… э… торшер, в общем!

Он не договорил, но Болот догадался, что тот имел в виду, и обида явственно проступила на его лице. Бекбайтасов заметил это и смягчился, понимая, что это чересчур:

– Ладно-ладно, Болот. Не дуйся! Спасибо, что не стразами обклеил. Проинспектировали квартиру?

Обиду пришлось проглотить.

– Не могли, босс, люди кругом – суета, – сказал Болот.

– Как раз в это время и надо было квартиру осмотреть. В такой-то суете кто там внимание на вас обратил бы? Мне тебя, что ли, учить?

– Вам, и только вам, босс, – льстиво заметил Болот.

Гали-Есим отмахнулся. Но, кажется, остался доволен.

Вряд ли Бекбайтасов отдавал себе в этом отчёт, но он так и не смог привыкнуть к похвалам, щедро и отовсюду расточаемым в его адрес уже много лет. «Будь то даже неприкрытая лесть от такого малого по его меркам человека, как я», – думал Болот. Странность, которую Шокоев подметил в поведении своего патрона давно, и которой иногда успешно пользовался.

Когда Болот показал то, что снял камерой смартфона, Гали-Есим заметно повеселел.

«Неужели это настолько нечто такое важное, значительное, что Галя тут, при мне, почти напрочь теряет присущее ему самообладание, – удивился Болот. – Что же это за дело такое?»

Показу предшествовала небольшая заминка со смартфоном, сначала изумившая Болота, а затем вызвавшая в нём уважение к тому, как всё серьезно продумано у босса в плане безопасности. Дело в том, что смартфон Болота завис. Насмерть. Заморозился. Не помогла и перезагрузка. Болот огорчился, ведь он только что объявил боссу: у него есть любопытное видео.

– Погоди, Болот, – сказал Бекбайтасов, видя, как тот мучается со смартфоном. Он включил интерком и сухо произнес в трубку: «Вудин, ты? Дай десять минут своей машинке отдохнуть. И зайди ко мне сейчас».

Смартфон чудесным образом ожил.

«Глушилка электронная, блокирует в помещении любую запись, – смекнул Болот. – Опасается компрометирующих материалов. Солидно! Неплохо бы самому такой игрушкой обзавестись».

В комнату вошел Вудин, сутулый молодой парень в очках. Мрачный, как грозовая туча.

– Дай-ка ему телефон, – сказал Болоту Бекбайтасов, а Вудину приказал: «Выведи видео с телефона на монитор».

Вудин принял из рук Болота смартфон, быстро оценил, что делать, что-то там подстроил, и вот уже на экране монитора появилось изображение.

Бекбайтасов кивнул Вудину, и тот вышел из комнаты.

– Ну, давай, что там у тебя, показывай.

На мониторе мелко зашевелились люди, вроде бы стоявшие поначалу неподвижно одной небольшой шеренгой во дворе и с почтением внимавшие каждому слову муллы – Болот прокручивал видео в ускоренном режиме. Он лишь тогда замедлил воспроизведение, когда дошел до эпизода, где девушка субъекта передаёт красную папку высокому парню.

– А это что за детина? – поинтересовался Гали-Есим.

– Это приятель, друг покойника, – пояснил Болот. Он поставил видео в режим паузы, увеличил слегка смазавшееся изображение так, чтобы на папке можно было различить белую этикетку с надписью «Домбра».

– Всё понятно, – сказал Гали-Есим. – Дальше.

Болот продолжил воспроизведение видео.

– Тэ-эк! Погоди, а это кто? Стоп! Что за матрёшка такая? – Бекбайтасов указал пальцем на стоявшего неподалеку от девушки субъекта человека, и впрямь, фигурой напоминавшего матрёшку. – Напряженно смотрит, как она папку отдает!

Болот снова включил режим паузы.

– Не знаю. Родственник, наверно. На него я внимание не обратил. На похороны приехал из… Я узнаю…

– Не надо. Это я так, к слову, – перебил Гали-Есим. – Значит так. Проследи за детиной с красной папкой. Где там будут поминки?

– В кафе, – ответил Болот. – Это в доме, где покойник проживает. Проживал, то есть.

– Всё понятно. Вот что, – сказал Бекбайтасов. – Не выпускай его из поля зрения. У него папка, которая мне нужна. Такая вот задача. Изымешь её сегодня, как представится возможность. Кто там у тебя в работе – Тычок?

Болот кивнул.

– Замечательно. Сразу же её ко мне, – он хлопнул ладонью по столу. – Сюда. Да вот еще. Про детину разузнай: кто такой, что такое.

Он встал из-за стола, давая понять, что обсуждать больше нечего.

Болот огорчился: накрылся ужин, придется отложить на завтра; но виду не подал. «С этой папкой, – будь она неладна, – придется повозиться».

## Глава 3. Небылица в лицах

Он совсем забыл про неё в суматохе сегодняшнего дня. Краем глаза, в зеркале заднего вида Никита заметил то, что утром передала ему Настя. Красная папка лежала на заднем сиденье. Он небрежно забросил её туда, садясь в машину сразу же после жаназы, и после этого момента больше о ней не вспоминал. Ждать Айкерим придется еще минут двадцать, рассудил он, просто сидеть в машине скучно, и папка поможет ему скоротать время. С трудом развязав тесёмки, он не без любопытства стал разглядывать бумаги, уложенные неровной стопкой. Каллиграфический, можно сказать, «эльфийский» почерк Искандера рассматривать приятно, но все же понимать непросто. Искусные завитки и прихотливые росчерки, казалось, скрывали то, о чем хотел поведать их автор. Сначала Никита подумал, написано не на русском, но приглядевшись, понял в чем дело: Искандер писал в зеркальном отображении. Так великий Леонардо, насколько знал Никита, вёл свои дневники. Да, так и есть. Однажды Искандер показал это своё умение Никите.

«Странный побочный эффект обнаружил, – скромно объяснил он. – Всем левшам даже удобнее писать так, думаю».

А он был левшой.

Прочитать написанное таким образом можно, глядя в ручное, а лучше в настольное зеркало, или же выставив бумагу на просвет. Однако, подходящего зеркала под рукой у него не было, да и бумаги были исписаны с двух сторон, так что на просвет прочесть будет трудно, поэтому Никита их отложил: почитаю дома.

Кроме подобных многочисленных рукописных листов в папке обнаружились еще и наброски к карикатурам. Искандер с детства хорошо рисовал. А после учёбы на худграфе писал только маслом. Ему замечательно удавались портреты на заказ. Работал он в импрессионистской манере. Платили неплохо. Занимался и прикладным творчеством. Резьбой по дереву, например. Но около двух лет назад бросил живопись и увлёкся графикой. Проиллюстрировал с десяток книг, некоторые даже издавались за рубежом. Хвастался своими опубликованными комиксами, или, как называл он их не без гордости, графическими новеллами. Одна такая даже имела небольшой успех, но всё же больше всего Искандер был известен своими карикатурами. Разглядывая его наброски, Никита улыбнулся: карикатурист. И тут же поправил себя: карикатуролог. Так любил называть себя Искандер. Впервые Мухаметов назвал себя карикатурологом в разговоре с Никитой около года назад. Тогда Искандер попал в больницу: сердце начало пошаливать. Врожденный порок. Никита сидел на больничной кровати и просил его поберечься: иначе, чего доброго, кони двинешь.

– Чепуха, – отмахивался Искандер. – Я собираюсь жить до девяноста. Мне еще кучу дел надо переделать, если что. Книгу, к примеру, написать. Ты знаешь, Ник, что все карикатуристы – долгожители? И меньше восьмидесяти не живут. Ефимов, Кукрыниксы, Бидструп. Я ведь тоже из их числа.

– О! Если и суждено тебе умереть, то от скромности, – улыбнувшись, сказал Никита. – Ишь ты, себя, любимого, нашел же с кем в ряд ставить.

– М-да, хорошо. Ты прав. Мне до них – как до луны. Я не карикатурист – карикатуролог, но тоже буду жить долго.

– А это что ещё за зверь такой? – поинтересовался Никита.

– Культуролог, рисующий карикатуры. Образовываю политологически и художественно воспитываю публику, – сказал Искандер и подмигнул.

Набросков было прилично, во многих из них без труда можно было узнать карикатуры, которые Искандер потом доработал и запостил у себя в инстаграме. Рисовал он по старинке, предпочитая карандаш и бумагу, и только потом доводил до совершенства свои работы на графическом планшете. Оцифровывал их и выкладывал в соцсеть. Подписчиков у него было немного: тысяч пять, но откликов он получал за них раза в два больше. Удивительно. Помнится особой популярностью пользовались три: вереница людей выходит из города, на переднем плане дорожный знак, обозначающий конец населённого пункта под названием, перечёркнутым красной линией – «Ель-Басар»; три депутата, предложившие переименовать столицу именем президента Ельбасара Арзанбаева стоят с транспарантами: «Зовите меня Ельбасар»; известный писатель, согнувшись в подхалимском поклоне, прикладывается к руке президента, на мизинце которой массивная печатка с надписью «мапия[6]».

Ещё одна работа Искандера, которая не только сделала его известным, но и привлекла внимание властей – монохромное, плакатное изображение лица президента. Он джином вылетает из опрокинутого кувшина с надписью «ель-басы[7]», в которую с помощью скобки вклинивается заглавная буква «Т» между «с» и «ы» – «ель-басТы». Карикатура стала очень популярной и, некоторые шутники, изготовив трафарет на основе этого рисунка, штамповали граффити по всему городу на стенах домов и даже на тротуарах.

Искандер и сам однажды учудил что-то вроде флеш-моба. Демонстративно разбил табличку с названием улицы, что недавно переименовали именем Арзанбаева. Как раз напротив яйцеобразной камеры наблюдения. Он терпеливо дожидался приезда патруля милиции минут сорок. Потом из видео с этим действием, которое засняла Настя, он соорудил ролик и разместил в инстаграме. Последователей было всего пять. Народ хотя и одобрял это, но открытым вандализмом заниматься опасался.

Поначалу Никита дивился столь активным погружением Искандера в политическую сатиру, потом привык.

– Ну и зачем это тебе, Муха? – спросил он как-то Искандера.

– Нет худшей злонамеренной глупости и греха правителя, чем потворство оного умножать несправедливость на земле, унижая свой народ, – заявил он. – Я зерцало предпоставляю ему. Ему и его режиму! Ему, "употребившему во зло на престолах свое могутство". Пусть знает, сука: "чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй".

– Не, ну тогда давай уж поточнее, друг мой, профессор элоквенции, ты наш: "с тризевной и лаей", – Никита улыбнулся, и желая сбить его пафос, спросил: «Ну и какая же ты из Евменид? Алекто, небось?»

– Мужик я, Никитка, мужик! Радищев. Понял, да? – Искандер рассмеялся.

Помимо набросков к карикатурам, Никита обнаружил ещё и кучу бумаг с печатным текстом. Но просмотреть их он не успел.

Ожил его смартфон, лежавший на торпеде машины в ожидании звонка от любимой женщины. Никита обрадовался: с фотографии на экране улыбалась ему Айкерим.

– Не извиняйся, пожалуйста. Я тебя буду ждать, сколько потребуется, родная, – сказал Никита Айкерим, прежде чем она что-либо произнесла.

– Это ты меня прости, Ники, – ответила она. Её голос показался ему усталым. – Я не смогу сегодня прийти.

– Что случилось? – встревожился Никита. Он отключил громкую связь и приложил смартфон к уху.

– Всё нормально, просто я останусь сегодня с родителями.

– Ты… сказала им? – ему не хотелось об этом спрашивать, но он не удержался.

– Нет, пока. Не волнуйся – скажу. Прости, я не могу долго говорить. Завтра созвонимся.

Никита расстроился. Именно сегодня ему очень не хотелось оставаться в одиночестве. Неделю назад они договорились, что Айкерим наконец познакомит со своими родителями Никиту. Он сделал ей предложение, но она, согласившись сразу же, попросила его тем не менее погодить чуток, пока не расскажет об их отношениях родителям: всё-таки, Никита – русский.

«Не сказала, – подумал с горечью Байков. – Не сказала. Второй раз».

Никита сунул смартфон в карман.

«Раз так, побуду ещё в обществе Искандера, – решил он. – И надо бы, кстати, перекусить. С утра во рту маковой росинки не было».

Никита вспомнил людей, которые пришли на поминки лишь за тем, чтобы поесть. А ему тогда кусок в горло не лез.

«В кафешку пойду, "Николь", – решил Никита. – Там и продолжу читать. Только вот папка неудобная и смешная».

Он достал ещё одну, чёрную, кожаную, которую Байков предусмотрительно спрятал под водительским сидением, чтобы не оставлять её в машине на виду и не искушать каких-нибудь несознательных граждан, что всегда не прочь позариться на чужое добро. В ней Никита хранил копии рабочих документов по делу, которое успешно завершил вчера. И заработал семьдесят пять тысяч сомов. Чёрная папка, подарок Айкерим, всегда приносила ему удачу. Он переложил пачку документов в красную папку. Искандеровы же бумаги вложил в чёрную, прихватив их фиксатором, – удобнее читать будет. Прочитанное можно вкладывать в специальный кармашек, чтобы не мешали. Он всегда так делал – привычка. Подумал секунду, прятать ли красную папку. Решил – не стоит. Сзади стекла тонированные – не увидят. Завязал тесёмки бантиком и бросил её на заднее сиденье.

Машину оставил за квартал на платной стоянке у сквера – ближе к кафе не подобраться. Его видавшая виды «Мазда» моргнула габаритными огнями и задремала. Сразу расплатиться за парковку не удалось – не нашлось подходящей купюры.

В кафе он выбрал столик у окна. Иногда приятно, подперев рукой подбородок, уставиться в окно и без единой мысли в голове наблюдать уличную жизнь, воображая, что глядишь в аквариум, где вместо рыбок, снуют куда-то по своим делам люди. Заказал у вежливой официантки лагман, котлету по-киевски, кофе и пару лепёшек. Попросил, чтобы подали сначала второе блюдо, и раскрыл чёрную папку.

Никита уже успел заметить, что искандеровы бумаги расположены в определенном тематическом порядке, и каждая часть отделялась цветным картоном из школьного набора для уроков труда в младших классах. Неслыханная для Искандера метода и новация, ведь в его бумагах всегда царил творческий беспорядок. Фиолетовым картоном отделялись листы, исписанные рукой Искандера в зеркальном отображении; под красным была большая стопка набросков к карикатурам, эскизы и рисунки; под жёлтым – его литературные потуги, около сотни страниц (интересно будет прочесть). Была еще «синяя» часть бумаг, объёмом поменьше и «зелёная» – видимо, то, что принято называть «разное». Он решил начать с «синей», тем более что это, похоже, была официальная корреспонденция. Письма, написанные рукой Искандера, и распечатки с подколотыми степлером конвертами и отрывными талонами под регистрационными номерами красноречиво говорили о том, что это переписка с аппаратом председателя горисполкома, городским управлением культуры и архивами, прокуратурой, консерваторией и даже с музеем национальных музыкальных инструментов. Собственно, Никита был в курсе этой эпистолярной истории Искандера. Пару раз он консультировал его по юридической стороне вопроса. Помнится, речь шла о сохранности музейного фонда и государственном реестре культурных ценностей. История пустячная, но Искандера она зацепила тогда серьёзно. Как-то летом он зашел в музей и увидел, что в экспозиционной витрине отсутствует домбра Абая[8], пожалуй, один из самых знаменитых экспонатов коллекции музыкальных инструментов. Поинтересовавшись у администрации музея, выяснил, что раритет изъяли для съёмок телепередачи, которая происходила в одном из музейных залов, закрытого для посещения по этому случаю. Почему это так возмутило Искандера, Никита мог только догадываться, но тот разразился нешуточной перепиской с государственными учреждениями. Вникать в это Никите особо не хотелось, но было любопытно взглянуть на то, какие навыки в использовании официально-делового стиля имелись у друга. Некоторые пассажи были вполне приемлемыми и для «стряпчего»:

«В связи с вашим очевидным безразличием к судьбе раритетов, имеющих непреходящее значение для казахского народа, а именно домбры великого Абая, а также в связи с моей гражданской обязанностью как физического лица, в соответствии с законом Республики Казахстан «О культуре» заботиться о сохранении культурных ценностей, обращаюсь к вам с настоятельным требованием тщательно заботиться о них, тем более, что это ваша прямая служебная обязанность как директора Музея национальных музыкальных инструментов…»,

или,

«В соответствии с законом Республики Казахстан «О порядке рассмотрения обращений физических и юридических лиц», прошу вас ответить на следующие вопросы: 1) считаете ли вы домбру Абая национальным культурным достоянием? 2) включена ли домбра Абая в государственный реестр объектов национального культурного достояния республики? 3) соблюдается ли температурно-влажностный режим в помещении, где экспонируется домбра Абая? 4) оборудовано ли помещение, где располагается домбра Абая, гигрометром, психрометром и термометром? 5) каков порядок изъятия экспонатов музея для проведения фото- и видеосъёмок? 6) составляется ли при этом акт изъятия и, если да, то за чьей подписью?..»

Таких вопросов Искандер назадавал с два десятка и в ответ получил лишь формальные отписки: и от директора музея и чиновников от культуры, и от председателя горисполкома и прокурора города. От всех, с кем переписывался.

Принесли наконец заказ, и Никита, вспомнив о своей многолетней холостяцкой привычке просматривать документы за завтраком, обедом и ужином, от которой он почти уже отвык, – ведь Айкерим это не нравилось – продолжил читать и во время еды.

Потянувшись за салфеткой, Никита нечаянно смахнул на пол нож, который неосторожно положил на краешек стола. Кротко звякнула нержавейка, снисходительная к Никите и ко всем неуклюжим посетителям кафе. Ему стало неловко.

«Привет от Айкерим», – подумал он, поднимая нож.

За столиком у входа чёрный костюм, как показалось Никите, поспешно отвернулся, не желая смущать его своим обывательским любопытством. Вежливая публика. Вежливая официантка. Она сразу же принесла новый нож, без которого Никите совсем не хотелось мучить котлету. Ещё одна его привычка – начинать со второго блюда.

Из «жёлтой» литературной части бумаг Никита выбрал на удачу несколько листов. Хотя текст не был озаглавлен, прочитав первый абзац, он сразу вспомнил его название: «Байка о трёх баши». Так называлась одна из искандеровых графических новелл, над которой он работал в последнее время, – он рассказывал. Это был её прозаический пересказ. Никита углубился в текст о том, что:


«Жили-были три приятеля в одной большой стране. Не то чтобы они уж так сильно дружили. Так, иногда приходилось пересекаться по жизни. На партийных съездах ли, к примеру, на партийных ли активах, на курсах повышения квалификации, в общем, на такого рода мероприятиях. Жили они не тужили. И жили в достатке по тем временам, как говорится, дай бог каждому. Но мало этого было им, по их разумению. Не этого они заслуживали, не додавала им по заслугам и по способностям их большая Родина.

Были они людьми разными – и по возрасту, и по характеру, да и по национальности тоже. Один был туркменом. Другой называл себя узбеком. А третий был вроде бы казахом. Но было и то, что их объединяло почище марксистско-ленинской идеологии: сластолюбие. И ради того, чтобы вкусно есть, вдоволь пить и сладко спать могли они пойти на многое в этой жизни. К примеру, были они все как один карьеристами. Знали они, что такими, и только такими им надо быть, чтобы выбиться наверх, в люди, к ещё более сладкой и сытой жизни. Но пока что были они какими-то мелкими партийными инструкторами, и чтобы выбиться в сколько-нибудь значимые партийные вожаки, надо было им проделать ещё немалый путь. Ведь таких, как они – легион. А жизнь-то проходит!

Как-то раз, после занятий в Высшей партийной школе пошли они в ресторан. Разговорились за бутылочкой на троих. Каждому было чем похвастаться, но каждому было и о чём посетовать.

Один сказал, что красивая любовница у него, но побаловать её, как следует – денег не хватает.

Другой сказал, что получил новую квартиру, да обставить, чтобы не стыдно было перед нужными людьми, не на что. Деньги на машину потратил.

Третий сказал, получил он-де хорошее повышение, сулящее весьма большие карьерные перспективы, да вот оказия: не в зарплате повышение, а в ответственности перед людьми.

Тут один, постарше, заявил, мол, есть один способ, как положение изменить в лучшую сторону. Я сам им воспользовался бы, говорит, да нужны еще двое надёжных товарищей. Но это – по секрету, только между нами!

Какой-такой способ, заволновались тут двое остальных.

Тот, что постарше, был среди них поопытней, знал поболее их и понимал много чего в партии, да и в жизни вообще, и двое других ему вполне могли довериться. Тем более, что связаны они были одной ниточкой после одного неприятного случая по комсомольской линии. Но речь, как говорится, не об этом. Да и дела это давно минувших дней.

Дайте клятву, потребовал тот, что постарше, что пойдёте до конца со мной.

Дали. Куда уж тут деваться!

И тот, понизив голос до полной конспирации, продолжил. Способ этот необычный, говорит, я бы даже сказал мистический, но верный, будьте покойны. Я выведал его у одного великого мудреца. Вызвать надо дух Атан-Басы[9] и попросить что хочешь.

Надо сказать, хоть и были они атеистами-коммунистами, а во всяких духов и бесов верили. Да и слышали о них тоже. Поэтому не удивились.

Согласны, спросил их тот, кто был постарше.

А что мы получим, поинтересовался тот, кто был моложе всех.

Всё, что захочешь; всё, что пожелаешь, – таков был ответ.

А нам за это ничего не будет, спросил средний из них, самый трусоватый и осторожный.

Нет, ответили ему, дело верное.

Хорошо, согласились они.

Договорились в первый день, когда Луна начинает пребывать, а Солнце удаляться от Земли, встретиться в полночь на старом заброшенном кладбище на окраине города. У старой могилы одного святого, а на самом деле одного некогда богатейшего нечестивца, умершего так давно, что молва, всегда охотно принимающая наличие большого богатства за добродетель, перекрестила его в святого по прошествии многих, многих столетий. Точнее, они договорились встретиться у его большого каменного мазара.

В условленный день, в условленный час пришли они в условленное место. Каждый, как они заранее обговорили, принёс с собой несколько предметов.

Первым пришел тот, что постарше. Принёс рогатый козлиный череп, сапёрную лопатку, сапожный молоток и большой длинный гвоздь.

Вторым пришел средний по возрасту. Принес армейскую плащ-палатку, большую швабру и стеклянную бутыль с мутноватой жидкостью.

Третьим пришел тот, кто был моложе всех, и принёс он большую старинную бронзовую чашу, солнцезащитные очки, дужки которых были связаны резинкой, коробок спичек и чёрные бархатные повязки.

Кроме того, у каждого с собой была прядь волос, срезанная с головы самого близкого ему, на тот момент, человека.

У того, кто был старше, – это была прядь волос старшей дочери.

У среднего по возрасту, – это была прядь волос жены.

У того, кто был помоложе, – это была прядь волос матери.

Не мешкая, приступили они к ритуалу вызывания духа Атан-Басы.

На земле у входа в мазар расчертили они круг и в него вписали перевёрнутую пятиконечную звезду.

С помощью сапёрной лопатки в центр круга вкопали швабру черенком вниз. Посередине поперечной планки швабры вбили сапожным молотком длинный гвоздь. На гвоздь повесили козлиный череп. Пустые глазницы черепа прикрыли солнцезащитными очками. Обернули швабру армейской плащ-палаткой. И получилась у них довольно устрашающего вида фантастическая фигура с козлиным черепом.

В старинную бронзовую чашу каждый бросил прядь волос, которую принёс с собой. Волосы в чаше слегка окропили мутной жидкостью из стеклянной бутыли и подожгли. Хорошо занялись волосы, объятые голубоватым огнём. Образовавшийся пепел растёрли до мелкого порошка и залили той же жидкостью, наполнив чашу до краёв. Хорошенько перемешали.

Сели на колени перед кругом, в центре которого стояла швабра с козлиным черепом. Надели чёрные бархатные повязки. Набрав в рот жидкость из чаши, все вместе прыснули её на швабру с черепом и трижды прокричали: Адьлимсип! Адьлимсип! Адьлимсип!

Затем они пять раз почтительно склонили свои спины, шепча некие заклинания, о которых мы умолчим, дабы не вводить вас во искушение.

И не успели ещё они разогнуть спины в пятый раз, как повеяло на них могильных холодом. Встали дыбом у них волосы на голове. Покрылись холодной испариной лбы. И услышали они страшное кряхтенье и низкий замогильный голос.

Снимите повязки свои, нечестивцы! Обнажите свои души! Приказываю вам я, Атан-Басы, величайший устроитель мира нижнего, величайший надзиратель мира срединного!

И они, цепенея от ужаса, но не смея ослушаться, сняли повязки.

Страшный голос исходил из черепа. Сквозь тёмные очки были видны алые, бешено пляшущие огненные сполохи. Колыхались полы плащ-палатки его, но не от дыхания ветра, – ибо, будто замерло всё кругом в мертвенном потустороннем оцепенении, – но от духа зловещего, духа неземного.

Давно меня никто не тревожил, молвил страшный голос, чего хотите?

Справившись с первоначальным ужасом, – ибо поклялись они друг перед другом идти до конца, – трое приятелей вскричали: власти над людьми и богатства желаем!

И чтобы славили меня люди, добавил тот, кто помоложе, ибо был он тщеславен.

И чтобы боялись меня люди, сказал тот, кто был постарше, ибо был он трусоват.

И чтобы слыл я среди людей великим мудрецом, попросил средний по возрасту, ибо был он глуп.

Да, так и будет, нечестивцы, ответствовал им череп. Будете вы править своими народами, будете владеть богатствами народов своих безраздельно. Будете вы их правителями-башами.

Тебя будут славить, а тебя – бояться, а ты прослывешь великим мудрецом. Да, так и будет, пока вы обитаете в мире этом срединном, пока я – его величайший надзиратель.

Отныне нарекаю тебя Тюром. Тебя же – Юртом. А тебя – Елем. И забираю я теперь пока в залог половину ваших душ. А вторую возьму, когда придёт ваш черёд оставить этот срединный мир.

Теперь же слушайте дальше. Чтобы вступить на этот путь, должны вы предать свою большую Родину. Чтобы властвовать над своими народами должны будете предавать своих близких по крови и по духу: родных и близких, любимых и друзей, товарищей и соратников, учителей и наставников. И затем, чтобы удержать свои несметные богатства, продадите вы и свою страну, и свой народ. Да, так и будет, нечестивцы, молвил Атан-Басы, в третий раз.

Тут погасли огненные сполохи в глазницах черепа, слетела плащ-палатка со швабры, свалился на землю козлиный череп и раскололся.

Переглянулись приятели между собой, в полном молчании собрались они и отбыли туда, откуда прибыли, так и не перемолвившись друг с другом ни единым словом.

Вскоре случилось то, что случилось. Большую Родину предали, – впрочем, не только они, – и развалилась она на мелкие части. Один за другим начали сбываться предсказания Атан-Басы.

И вот трое наших приятелей стали во главе своих народов, завладели несметными народными богатствами. Один заставил свой народ называть его Тюр-баши, другой – Юрт-баши, а третий – Ель-баши. И радовались они, что заключили завет с величайшим устроителем мира нижнего и величайшим надзирателем мира срединного.

Сбылась мечта каждого. Одного народ славил безмерно, другого – боялся страшно, а третьего – почитал великим мудрецом.

Прошло двадцать лет. Годы брали своё. Постарели баши, и стало подводить их здоровье. И всё чаще стали они задумываться о приближающейся смерти.

Как-то будучи на одном межгосударственном совете по использованию ресурсов одного моря, а на самом деле озера, столь огромного и великого, что молва когда-то, – многие столетия тому назад, – окрестила его морем, ибо склонна к преувеличениям, решили они после встретиться за бутылочкой на троих, чтобы обсудить, как им жить и что делать дальше.

Каждому было чем похвастаться, но каждому было и о чём посетовать.

Тюр-баши сказал, что, мол, так любит его народ, так любит, обожает прямо, что поставили ему памятник народный – его большую четырнадцатиметровую статую из чистого-пречистого золота. Я, говорит, не хотел, к чему это, зачем, нескромно ведь, но против воли народа ведь не пойдешь, пришлось согласиться.

Только вот здоровье что-то пошаливает, сосуды болят, так болят, так болят, посетовал он.

Посмеялись двое других над Тюр-баши, ах как обожает тебя твой народ, так любит, так любит! Только вот откуда бедный народ твой столько золота-то чистого-пречистого нашёл, уж не Форт-Нокс ли приступом взял и ограбил?

А меня так боится мой народ, сказал Юрт-баши, так боится меня, не пикнет даже, и чтобы я ни сделал, всё мне всегда сходит с рук! Я, говорит, не одобряю это, зачем-почему, у нас же демократия, но ведь народ так решил, и его воля для меня – закон, прямо!

Только вот здоровье что-то подводит меня, камни в почках завелись, мóчи нет просто, посетовал он.

Посмеялись двое других над Юрт-баши, так тебя боится твой народ, так боится, и немудрено ведь: пострелял ты несколько тысяч их без жалости, без сожаления! А ведь сколько еще стрелять и стрелять, многие тысячи ещё ведь остались, патронов-то на всех хватит?

А мой народ, сказал Ель-баши, считает меня таким великим мудрецом, ну таким великим, что читает мои книги многочисленные взахлёб и восхищается мыслями моими мудрыми день и ночь, день и ночь, прямо! Я, говорит, советую им: берегите зрение, давайте отдых глазам, но ведь упрямый и неразумный мой народ-то, не слушает, тянется к знаниям, тянется к мудрости моей, что тут поделаешь.

Только здоровье меня что-то не радует, даже яичком одним, стыдно сказать, пришлось пожертвовать, посетовал он.

Посмеялись двое других над Ель-баши, да уж читали мы твои мысли мудрые-премудрые, особенно восхитили нас твои измышления сокровенные о дефектале и транзитале, и как рождаются мысли такие великие в этой мудрой голове? Загадка бытия, прямо, только тебе и под силу её разрешить!

Потом призадумались они о безвозвратно ушедшей молодости, о здоровье, которое всё чаще стало их подводить. Опечалились они, загрустили.

Эх, сказал сокрушенно Тюр-баши, не догадались мы тогда крепкого здоровья и вечной молодости попросить у Атан-Басы.

Да, это мы маху дали, согласился Ель-баши. Глупыми мы были, молодыми. Вечная молодость нам не помешала бы сейчас.

Да и крепкое здоровье тоже неплохо было бы иметь, задумчиво произнес Юрт-баши.

Надо что-то делать с этим, ведь не за горами уже срок подойдёт отдавать вторую половину наших душ Атан-басы, сказал Ель-баши.

Вот что, продолжил он, действовать надо. Кто-то из нас должен спуститься в нижний мир и попросить у Атан-басы вечной молодости и крепкого здоровья.

Так он нам и даст здоровья и молодости за так, заметил резонно Тюр-баши.

Тогда надо у него это купить, сказал Ель-баши. Был он глуп и алчен, и считал, что всё можно купить за деньги.

А ты думаешь, нет у него всевозможных богатств, спросил его Юрт-баши. Твои, мои вместе взятые не сравняться с его богатствами.

А мы предложим ему то, от чего он не сможет отказаться, ответил Ель-баши.

И что же это такое, поинтересовались Тюр-баши с Юрт-баши.

Души людей, вот что, воскликнул Ель-баши. Мы управляем народами в наших государствах. Много у нас людей, и их души мы предложим Атан-басы.

О, да, обрадовались двое других баши. Воистину, мудрец ты великий. Вот тебя мы и пошлём в нижний мир к Атан-Басы!

Э, нет, сказал Ель-баши, сперва пусть самый молодой из нас пойдёт. Тюр-баши, мы тебя потом восславим так, что статую тебе ставить надо будет из платины. Я тебе зарок даю.

И я, поддержал его Юрт-баши.

Что ж, только из уважения к старшим товарищам, хохотнул Тюр-баши на слове «товарищам», ибо это напомнило ему сирую коммунистическую молодость, так и быть – пойду. Собрался Тюр-баши и отправился он в нижний мир. Подробности ритуала нисхождения Тюр-баши в царство Атан-басы мы опустим, дабы уберечь вас от непродуманных действий. Много еще в нашем подлунном мире глупцов.

Ждали его оставшиеся баши год-два-три, в общем, долго. Но Тюр-баши к ним так и не вернулся. Иссякло терпение башей, снова встретились они, но уже лишь вдвоём.

Думаю, подвел нас Тюр-баши, молвил Ель-баши, не справился.

Признаем между нами, глуп он был и жаден не в меру, видать, не смог он убедить Атан-басы, вот и не вернулся. Надо тебе идти теперь, обратился узбекский правитель к Ель-баши. Ты ведь младше меня!

Погоди-ка, дорогой, э, нет, не спеши. Не согласен я идти. Давай лучше ты.

Постой, а как же наш уговор, удивился Юрт-баши.

Я не отказываюсь, только давай по-честному, бросим жребий, решим, кому идти к Атан-басы, сказал Ель-баши.

Понял Юрт-баши, что хитрит казахский правитель, давно он знал, нет ему доверия, но что делать, рассудил Юрт-баши, надо всё же кому-то идти. Согласился он бросить жребий. Стали тянуть они палочки. Кто короткую вытянет, тому и идти.

Бросили. Вышло Юрт-баши отправляться к величайшему устроителю мира нижнего и величайшему надзирателю мира срединного, к Атан-басы. Не знал узбекский правитель, считавший себя великим хитрецом, что обдурил его Ель-баши. Обломал тот свою палочку незаметно от Юрт-баши. На самом же деле вытянул он длинную палочку. Мнил себя великим мудрецом Ель-баши, а на деле был нечестным на руку, еще большим среди них негодяем.

Что же делать, собрался Юрт-баши и отправился в нижний мир. С тех пор его никто и не видел. И как-то об этом даже и не пожалел никто, особенно подлый Ель-баши, что был среди них подлее всех. Да вот только чем дольше не возвращался Юрт-баши, тем больший страх охватывал казахского правителя, ибо, как и все подлые негодяи, был он трусливей самого распоследнего труса».


На этом месте рукопись обрывалась.

«Однако, "небылица в лицах". Но, увы, – так себе, оценил её Никита. – У узбеков нет выхода к Каспийскому морю, да и эффектная концовка нужна. Опять же, прямая речь неправильно оформлена. Хотя, пожалуй, это может стать фишкой».

Никита отложил рукопись в сторону.

«Кстати, а почему, собственно, рукопись? – подумалось ему. – Распечатка на принтере должна называться клавопись. Ведь писали её не рукой. Набирали слова на "клаве" – клавиатуре ноутбука».

Никита глотнул из чашки. Кофе был настолько крепким, что Байков даже поперхнулся от неожиданности. Он в задумчивости посмотрел на пачку листов.

– Убого, Искандер. Убого, – сказал Байков и вдруг поймал себя на мысли, что произнёс это с неожиданно знакомой для него интонацией.

«Убого, Никитушко. Убого» – так всегда приговарила, критикуя его тексты, Фаина. При этом наречие у неё звучало несколько иначе: «У бога».

Фаина Алексеевна! Любимая преподавательница на филфаке. Длинный крючковатый нос и большие глаза за толстыми линзами очков делали её чем-то похожей на грустную сплюшку. Ещё на первом курсе Никита повадился ходить к ней за «прозаическими» советами в редкие часы свободных консультаций.

Она никогда не отказывалась читать его опусы, большей частью рассказы, но, сколько её Никита помнил, ни разу не отозвалась о его прозе хорошо. Авторитет Фаины Алексеевны был для него непререкаем. Свои пространные речи она неизменно заканчивала фразой «Бросай страдать ерундой».

Байков тогда увлекался Хемингуэем. Восхищался «грязным» реализмом[10]. Писал сухо. Старательно избегал метафор и сравнений, во всем подражая стилю писателя-самоубийцы, которого Фаина называла не иначе, как «Якобы Великий».

– У литературного языка столько возможностей, что не использовать их, хотя бы на четверть – писательское преступление, – говорила Фаина. – Твоё увлечение Якобы Великим и Карвером[11] до добра не доведут. Язык у них казённый, протокольный. Деревянный, хоть дрова заготавливай. Художественный текст без поэтических метафор – протокол допроса, а не литература.

– Но он же – Нобелевский лауреат. «Старик и море». «Прощай, оружие!», – пытался возражать Никита. – Честная проза. Подтекст.

– Все эти разговоры про подтекст, знаешь ли, – оправдание писательской импотенции, – говорила Фаина, попыхивая сигаретой. Она дымила, как паровоз. – Культ же Хемингуэя до чудовищных размеров раздула убогая масса литературных подёнщиков по всему миру, чтобы оправдать собственную же бездарность. Не без участия Кашкина, кстати. – Она вопреки сложившейся традиции ставила ударение в фамилии знаменитого литературоведа на первый слог. Тем, видимо, и выказывала к нему презрение. – Они же и возвели его в ранг бородатого классика – есть на что равняться. И можно даже над словом не трудиться – пиши себе романы-протоколы. Дрова пили. Кроме того, Якобы Великий в своих романах комплиментарно упоминал и Сталина, и Ленина. А это не могло нашим тогдашним партийным вождям не нравиться. Это им даже льстило. Тоже своего рода комплекс неполноценности: надо, чтобы кто-то тебя, твою страну похвалил – надо. Особенно там – на Западе. Вроде как повышаешь самооценку. Тщеславие, прости, господи. Вот и печатали у нас миллионными тиражами убогие наборы предложений Якобы Великого. А потом всё пошло-поехало – не остановить. Вся эта буквосодержащая "подтекстовая" продукция обросла литературоведческой и критической инфраструктурой. Диссертации, статьи, монографии, степени. Всё это опровергать теперь – себе дороже. Опять же – тщеславие. Приятно же чертовски, когда Якобы Великий пишет о великих достижениях твоего народа под чутким руководством твоих же славных вождей. Это и у казахов тоже так, кстати, – я заметила. Восторг неподдельный, видишь ли, у них вызывает даже всякое малое упоминание в книгах о них самих. От произведений Паустовского до прости, господи, детской белиберды Пулмана. – Она пыхнула сигаретой и выпустила очередной клуб дыма. – Ты вот зачем ко мне пришел? Хотел, чтобы я похвалила, небось?

К концу первого курса Никита, не без влияния Фаины Алексеевны, и сам стал относиться скептически к такого рода прозе. С энтузиазмом новообращенного он теперь увлёкся Набоковым и лепил к каждому существительному по прилагательному, а то и по два. Сооружал сомнительные метафорические конструкции. Писал длинными периодами в полстраницу; зауважал точку с запятой. Чем еще больше стал раздражать Фаину.

– А как писать? – отчаявшись, спросил её Никита.

– Можешь, как Чехов? – ответила вопросом на вопрос Фаина.

– Ну, где уж нам…

– Вот тогда и не надо. Бросай страдать ерундой.

Но Никита был настойчив.

– Что ты нашпиговываешь свои тексты аллюзиями и отсылками на известных авторов и их произведения, как куриную тушку специями? – вещала она в другой раз. – Вообще, вставить что-то из нетленки писателя – это польстить ему, а для того, кто вставил – прозаические костыли. Зачем это тебе? Еще больше пощеголять убожеством своих криворуких текстов?

Она исчеркала совсем уж безжалостно черновик его повести о первой любви, в которую он вложил всю свою душу, как ему тогда казалось, и он наконец взорвался от обиды и негодования.

– Всё. Я больше так не могу, Фаина Алексеевна! – не выдержал Никита, впервые повысив голос на учителя.

– Не можешь – не надо, – спокойно ответила она.

А когда Фаина умерла, – всё-таки в возрасте была старушка – он перевёлся со второго курса филологического факультета на юридический и дал себе зарок больше прозу никогда не писать. Бросай страдать ерундой, сказал себе Никита.

Фаина! Славная была старушка. Царствие ей небесное.

В последние годы её совсем уж затравили нацпаты за критическую позицию по отношению к тому, что те вытворяли. Особенно старались некто Марыс и некто Жайнат.

– Нациопатия – это, увы, неизлечимо, – говорила она после очередной порции их гадостей. – Под нациопатией я подразумеваю жалкий способ самоутверждения отдельных представителей отдельного народа за счет других. Жалкий, потому что таким образом удобно оправдывать собственные неудачи, представляя себя сплошь ущемляемым и обижаемым. Они не понимают, что разрушая национальный пантеон героев, сложившийся в советское время, они разрушают и то, на чём во многом основывается их культурная идентичность. Подвергая сомнению подвиг героев-панфиловцев, предавая забвению заветы великого Абая, они надеются создать нечто иное. Но всё посыпится очень скоро. Смешно считать, что какой-нибудь Дулатов[12], кстати, причастный к убийству Амангельды Иманова[13], заменит Муканова[14]. А Иманова заменит какой-нибудь Чокаев[15]. Нацпаты меняют гигантов на карликов. Причем, карликов-неудачников, выступавших против своего народа. И самое дурное – они прекрасно отдают себе в этом отчёт…

Оценив на глаз всё еще приличную кипу непрочитанных бумаг, Никита решил ознакомиться с ними дома. Допил кофе и стал собираться. В зале никого уже не было. Засунул в кармашек папки прочитанные бумаги и подозвал официантку, чтобы расплатиться и поблагодарить за сытный ужин: лагман был особенно хорош.

«Здорово, что я оставил машину там за сквером. Сделаю кружок, мозги проветрю», – подумал Никита, остановившись у терминала напротив кафе, чтобы оплатить парковку.

Как всегда, перед пешей прогулкой он отметил время на часах, что носил на правой руке, а заодно и машинально глянул на прикреплённый к ремешку маленький компас, стрелка которого указывала на юго-восток по направлению к стоянке. Никакого смысла делать это в городе не имело – просто привычка. Никита отцепил от петельки на поясе джинсов карабин с полевым шагомером, который сделал когда-то сам из небольшого отрезка паракорда[16], завязав узел по середине и нанизав на один конец четыре красных, а на другой – девять чёрных цилиндрических бусин. И отсчитывая по одной чёрной – каждые десять шагов и одну красную – каждые сто, пошёл через сквер к стоянке.

Считать Никита перестал, остановившись на отметке 1520 шагов, встав перед машиной за метров пять. Направив ключ в её сторону, он нажал на кнопку, чтобы машина, дважды моргнув, проснулась и завелась с полоборота. Достал смартфон позвонить Айкерим, но через секунду раздумал: не стоит. Подошёл к машине ближе. И то, что он увидел, его обескуражило.

## Глава 4. Медитативное стрекотание газонокосилки

Дешёвый сотовый телефон завибрировал и пополз к краю письменного стола: Болот-Шоколод. И хотя номер зарегистрировали на какую-то Файю Пахрезинову (телефон доставили сегодня утром) и опасаться было нечего, Бекбайтасов старался говорить односложно и недолго: осторожность не помешает.

– Порядок, босс! Бумаги получил, еду к вам, буду через минут семь, – отрапортовал Болот.

– Добро.

Бекбайтасов брезгливо отложил телефон. Подошел к витрине с домброй. Стеклянная дверца отразила рябое лицо с едва заметным шрамом над правой бровью. Он по привычке коснулся его указательным пальцем. Ему крайне не нравилась возня, которую он затеял с этой мелочовкой, но что поделать: перепоручить дело своим «нукерам» – значит привлечь внимание этого чудовища, паука Божкина, опутавшего своей сетью всех и всё, сделавшего многих людей, – и не только его, Гали-Есимовых людей – своими осведомителями. Приходится вытаскивать на свет божий свои пыльные отношения с Болотом, с этим содомитом, – потому как все остальные людишки «засвечены».

«Болот-Шоколод вроде бы не мог попасть в поле зрения "паука", ведь я с тем уже давно – параллельно, никак не пересекался после Джамбула. Но ради неё, – Гали-Есим посмотрел на домбру. – Стоит повозиться».

С Болотом он познакомился ещё в Джамбуле. Давно это было. Бекбайтасова тогда назначили заместителем председателя горисполкома. Всё только начиналось. И всё ещё было впереди: и деньги, и посты, и награды, и молоденькие эскортницы фотомодельной наружности, и заводы-пароходы, и счета-оффшоры, и виллы-яхты, и почти всё, что пожелаешь. Эх, где ж мои сорок?

Оставлять такие человеческие «закладки» на будущее было в манере Гали-Есима: когда-нибудь, да и пригодится. «Возьмешь такое никчёмное человечишко, отмоешь, принарядишь, поможешь слегка, – благо связей хватает, пара звонков нужным людям, и никаких забот больше, – вылезет тот из грязи в князи и будет всю жизнь свою помнить, кому и чем обязан. А когда призову – встанет на задние лапки и будет "служить" пёсиком. Надо же, и впрямь ведь пригодился пидорок».

Бекбайтасов поднялся в гостевой кабинет. Прежде чем сесть за стол, провёл пальцем по краю столешницы – чисто. Как-то таким жестом он выказал свое неудовольствие экономке, миловидной девушке, командовавшей в резиденции целой бригадой прислуги, что-де плохо следят за чистотой в его отсутствие. Запомнила. Пикнул интерком. Гали-Есим включил громкую связь. Доложили о прибытии Шокоева.

Через пять минут в кабинет, постучавшись, вошел Болот с красной папкой в руках, весьма довольный собой: поручение выполнил в короткий срок. Весь в чёрном: пиджак, брюки, даже рубашка и кашне, повязанное вокруг шеи вместо галстука. Бекбайтасов сдвинул брови, но промолчал.

– Вот, та самая, – сказал Болот, подходя к столу, за которым сидел Гали-Есим.

– Смотрел?

– Как можно, босс! – обиженно сказал Болот, солгав. Он перед встречей минут пятнадцать листал бумаги, пытаясь понять, что же нужно Гале. Но так ничего и не придумал.

Гали-Есим усмехнулся:

– Ну да, конечно.

Рукой показал Болоту, что тот может присесть пока, и, развязав тесёмки, открыл папку. Минут пять изучал содержимое, затем глянул на Болота исподлобья и коротко бросил:

– Не то!

– То есть как, босс? – удивился Болот. – Это же та самая красная папка, я её на видео тогда снял. Вот надпись на ней: "Домбра". Мы её извлекли из его машины. Ошибки быть не может!

– Да нет, папка – та, да в ней не то, что нужно. Какие-то исковые заявления, отзывы, возражения, дополнения, акты – чушь какая-то.

– Но, босс, вы же сами не говорите, что конкретно надо искать…

– Я сам пока не знаю, – нетерпеливо перебил Бекбайтасов. – Ладно, не нуди. Что там по этому типу?

Болот кашлянул в кулак и доложил:

– Никита Байков, друг детства покойника. Это он похороны оплачивает. Называет себя юридическим консультантом. Но нет – не адвокат. Я пробивал – адвокатской лицензии нет. Как работает – чёрт его знает. Берётся за мелкие дела, представляет интересы клиентов в суде, иски всякие там, претензии. Сутяга, в общем. Последнее было дело – в Ауэзовском районном суде, там как-то присяжным заседателям деньги отказались платить. Ну мелочь всякая, шелуха, в общем, которой-то любой приличный адвокат побрезгует. Но надо сказать, среди клиентов своих он популярен, дела выигрывает, собака, стопроцентно! Таких вот мелочей набегает на тысячи две-три «зеленых» в месяц, тем и кормится. В общем, – ничего особенного…

– Ты отследил, с кем он там встретился в кафе?

– Он там один. Просто сидит ужинает. Какие-то бумаги читает, разложил всё на столе, говорю же – сутяга…

– Так он что… ещё там? – прервал его Гали-Есим. – Что за бумаги? Его ещё ведут?

– Там дежурит пара моих человечков. Пока сидит. Не знаю, бумаги из папки чёрной какой-то…

– Тэ-эк! Вот что, Болот-Шоколод, давай дуй обратно, достань-ка мне эти бумаги, – снова перебил его Гали-Есим.

Болот шутливо взял под козырёк:

– Көп болады, мырза[17] босс!

Увидев неодобрительный, злой взгляд Бекбайтасова, тут же сконфузился, и пятясь назад, вышел из комнаты, оставив «босса» в некоторой задумчивости.

Гали-Есим встал из-за стола, подошёл окну, упёрся руками в подоконник и сразу же повеселел: в такой позе стоял когда-то американский президент, запечатлённый на знаменитой фотографии в размышлениях над судьбами мира. У Гали-Есима масштаб помельче, да и не президент он пока, но и в его руках может оказаться судьба одной страны и её народа.

За окном старательно подстригал газон садовник. Приглушенное, большей частью, монотонное стрекотание его газонокосилки отлично подошло бы для сеанса медитации, которую Гали-Есим с недавних пор стал регулярно устраивать, чтобы хотя бы на время вытеснять поток суетных мыслей. В какой-то мере они мешали ему жить и работать. Но отделаться от них – нелегко. Особенно от воспоминаний, возможно, о самом важном дне в его жизни. Он называл его «тем самым».

Время от времени Гали-Есим будто заново проживал его, миг за мигом, ярко, в деталях, воссоздавая все сопутствовавшие тому моменту эмоции и ощущения. Как сейчас, например, – стоя у окна. Но эта газонокосилка отнюдь не выкашивала суетные мысли Гали-Есима, а словно затягивала его же – в его же воспоминания…

…Год назад, Бекбайтасова внезапно посетила крамольная мысль: вот, наконец, тот самый день и настал. И он почувствовал, как всё его существо заполняет неукротимая энергия: он способен изменить целый мир. Гали-Есим всегда умел прислушиваться к интуиции. Хотя, надо признать, тогда нудный мелкий октябрьский дождик изрядно подпортил настроение. А впрочем, даже не он, а обещание того, что за этим неизбежно должно последовать: снег, холод и пронизывающий ветер в этой постылой столице, и опять заноет колено, а значит медсестричка поставит болючий укол. Надо все-таки решиться на операцию, надо. Швейцарцы хорошо знают своё дело. Ещё бы за такие деньги!..

Да, это – тот самый день, – он понял это сразу – вне всяких сомнений. «А значит пора действовать. Я не прощу себе этого никогда, если буду малодушен и нерешителен, – сказал он себе. – История не простит меня…»

В тот день на расширенном заседании правительства, он вполуха слушал то, что вещает президент Ельбасар Кабдырович Арзанбаев. Тот, как всегда, бросал министрам общие короткие реплики. Его маленькие глазки беспокойно перебегали с одного лица на другое, и всё никак не могли за что-нибудь зацепиться, словно у министров были стёртые, безликие, гладкие физиономии. И в который раз, Гали-Есим, встречая суетливый взгляд Арзанбаева, – тот не выносил, если прятали глаза, когда он обращался к кому-нибудь, – злорадно думал: «Маятникообразный нистагм[18] не лечится… Пробовали лечить уже не раз и не два, уж сколько денег угрохали, но этот беспокойный бег ельбасаровых глаз уже не остановить ни-ког-да».

Гали-Есим привычно сохранял сосредоточенное, заинтересованное выражение лица, время от времени согласно кивал и записывал что-то на бумаге. Загляни любой из его соседей в этот листок, ничего крамольного он бы там не обнаружил: никаких бессмысленных каракулей, рисованных чёртиков, только слова, подходившие под любую ельбасарову речь, записанные стремительным широким почерком Бекбайтасова. Почти что автоматическое письмо. Навык, выработанный годами аппаратной работы.

И только лишь обмен короткими репликами Арзанбаева с министром иностранных дел Едыровым: «Что там с китайцами?» – «Всё готово, господин президент», скрытому смыслу которому никто не придал особого значения, мгновенно вывел Гали-Есима Бекбайтасова из почти медитативного состояния, в которое он иногда погружался на особенно скучных заседаниях правительства с участием президента. И он понял: операция «Преемник», о которой журнашлюшки всех калибров так упорно строили свои жалкие, а порой и смехотворные предположения, началась. То, что преемником Бекбайтасов не будет, он понял давно. С того самого момента, когда почувствовал острую, колкую ревность и даже неприкрытую зависть со стороны президента к его успехам и его популярности среди простого народа. Это опасно. Готовность же в отношении китайцев означала о некой принципиальной договоренности с ними, в том числе и по транзиту власти в стране и по гарантиям личной безопасности, как для него, так и для тех членов его семьи, кто проживал вместе с ним.

«Да, – думал Бекбайтасов. – Этот день настал, и вот теперь самая пора позаботиться о своём будущем. Речь не просто о двух миллиардах девяноста трех миллионах долларов США, хитроумно распределённых на счетах ста семидесяти девяти оффшорных и подставных компаний, зарегистрированных в юрисдикциях от Каймановых и Виргинских островов до Люксембурга и Андорры. Речь о политическом будущем здесь, о своей личной безопасности, наконец, ибо поселиться пока поближе к своим денежкам не удастся: прежде всего не примут на Западе, да и, пожалуй, могут со временем миллиарды-то и оттяпать. С них станется! Грэхем, посол аглицкий, будь он не ладен, более чем прозрачно намекнул – тянули с обычной бизнес-визой дочери. Две недели уж как… А все отговариваются какими-то дежурными фразами. Такое было в первый раз и точно неспроста. Явно какая-то каша заваривается…»

После совещания, вернувшись к себе, он заперся в кабинете, приказав его не беспокоить и принялся обдумывать план действий.

«Прежде всего надо канализировать гнев народный именно на Ельбасара Арзанбаева и членов его семьи, чтобы тем самым оттенить критику в свой адрес. Я и так слишком часто подвергаюсь насмешкам за то, что когда-то в порыве восхищения президентом, назвал себя его продуктом. Разгон людей в микрорайоне "Шанырак" в Алма-Ате, в котором чёрт меня дернул участвовать лично, тоже припоминают. Благо прикормленные журнашлюшки да так называемая творческая интеллигенция в СМИ всегда отзываются обо мне комплиментарно. Но этого мало. Власть единоличная. Вот, что меня обезопасит по-настоящему. А архивы мы потом подчистим. Итак, канализировать гнев. Но тогда есть смысл раздувать и без того чудовищное тщеславие этого самоназванного дилера нации, оп! оговорка по Фрейду: дилера-лидера! А почему, собственно, самоназванного? Нет, названного нами. Столицу мы же переименовали в его честь. Теперь Целиноград у нас – Ель-Басар. Уже тогда народ взроптал. Но пока молчит – злость копит. Теперь надо переименовать и область какую-нибудь, и улицы – чтобы в каждом населенном пункте была улица имени Арзанбаева, как раньше была улица Советская везде. Да, кстати, надо бы и переименовывать с умом. Например, пусть переименовывают улицы со знаковыми именами: Абая, например, или Мухтара Ауэзова[19], или Курмаша Дунаева. А в Алма-Ате обязательно переименовать центральную улицу – Фурманова. Алма-атинцы и так недолюбливают Ельбасара, и за его трусость и за малодушие, в том числе. Вот мы их и унизим еще раз, пусть ещё больше злобы на него затаят. Что ещё? Памятники! Опять же в каждом областном центре, да и в районных центрах не помешало бы, чтобы как памятники Ленину были они везде. Портрет на национальной валюте. Сейчас ведь оставили только изображение Аль-Фараби, который имеет опосредованное отношение к казахам. Повезло нам, что родился гениальный ученый на территории нынешнего Казахстана. Он во многом для нас компромиссная фигура. Помню, какая драчка пошла, когда на первых купюрах печатали портреты Абая, Курмангазы[20], Абулхаира[21], Аблайхана[22] и прочих. Трайбализм в казахах и Советская власть-то не могла вытравить за семьдесят лет, а сейчас и подавно невозможно. Сразу все тут вспомнили, кто из какого жуза[23], кто из какого рода. А почему нет и наших деятелей? А почему аргын[24] Абай? А почему только один Курмангазы из Младшего жуза? А мы, найманы[25], а мы албаны[26], а мы, а мы! Заблеяли, как бараны. А разрешил намечающийся конфликт Ельбасар Кабдырович просто блестяще, отдаю ему должное, – всех убрать, оставить только Аль-Фараби. Успокоились, вроде. А вот теперь пришла пора проделать фокус и с его физиономией – подкинуть идейку напечатать его портрет на национальной валюте. Его, живого пока ещё деятеля. Как у англичан – Елизавета Вторая, например, у туркмен – Туркменбаши, и кто там еще у кого. Каддафи? Ага, вот тщеславию нашего казахского Каддафи и потрафим. Фильмы эпопические про него, великого деятеля современности, снять. И вот это очень даже легко будет провернуть! Отбоя от придворных холуев-режиссеров не будет: Тасаев, Шадрбаев, Нутрусов и… кто там еще? забыл… да шут с ними. Музей организовать, ему одному посвященный, тоже не помешало бы. Не музей даже – музеи! Жаль храмы нельзя посвятить и обожествить при жизни, как римского цезаря. И вот ещё что – в СМИ раздувать титулование его: к титулу ель-басы Ельбасару Кабдыровичу добавим титул основателя казахской государственности. Будто до него у нас тут пустыня была, а не Советский Союз, а не Советская республика. Тут уж должны журнашлюшки вроде Споткаева и Робейко со своей кодлой постараться – со своими газетенками и интернет-порталами.

Отгрохаем помпезный Ельбасар-центр, по примеру русских, которые построили огромный комплекс в честь своего повергателя идола коммунизма в Свердловске. Смех и грех: только недавно правоверный коммуняка, и тут не дать ни взять – повергатель коммунизма! В общем, устроим холуяж высшего пилотажа. Или пилотаж высшего холуяжа.

Наш это любит. Как же всё-таки власть меняет людей. Хотя признаки непомерного тщеславия уже были давно. Помнится, проходимец этот, пришлый, Мул-Кухаммед, представил в недавно образованную администрацию президента тогда план, или как бы мы сейчас назвали, дорожную карту транзитного периода. От Советской власти к рыночным отношениям. Вот только Союз распался – не прошло и года! Ушлый он был тогда, Мул этот, так мы его прозвали. Да и сейчас такой же, хотя он уже и не у дел. И упрямый. Говорят, завербован был то ли англичанами, то ли китайцами уже в те времена. Знал ведь на какие кнопки Арзанбаева давить. Тот только-только вошел во вкус власти. Мул предложил с ходу переименовать три улицы, названных именами видных партийных деятелей: Кирова[27], Калинина[28], Виноградова[29]; и три улицы с символическими наименованиями: Октябрьская, Советская и Комсомольская. Мол, таким образом нужно немедленно начать десоветизацию. Арзанбаев тогда нахмурился. Трусоват был. Осторожничал. Как бы боком чего не вышло. Но Мул сразу стал заходить с козырей. Предложил переименовать улицу Фурманова в его честь. У Арзанбаева брови на лоб полезли. Смотрю: блеск в глазах появился, и бег их ускорился (на нас стал коситься). А Мул еще один козырь достал. Я говорит, в архивах китайских нашел документы, по которым стало ясно, что вы – прямой потомок одного видного казахского батыра. Советская историография, мол, замалчивала наших славных народных героев. Надо это исправить. И исправить так, чтобы это было символично. Вот, говорит, именем Павла Виноградова, активного участника установления Советской власти в Семиречье и в городе Верном, что ныне Алма-Ата, названа улица. Вот её и переименуем в честь вашего героического предка! Загорелся Арзанбаев, смотрю, понравилась идея. Правда, он здраво рассудил тогда, что с улицей Фурманова надо повременить. Всё ж таки пока горожане помнят за какие заслуги именем комиссара центральную улицу назвали: уберёг тот многие тысячи людей от бойни во время Верненского мятежа[30]. Да и относительно недавно МХАТ в Алма-Ату приезжал со спектаклем по роману Фурманова «Мятеж», неудобно, я ж, говорит Арзанбаев, ходил тогда на него. А вот с теми улицами твоими, давай, говорит, действуй…

И вот на фоне этого всего холуйского славословия начнем сливать информацию о коррупции его родственничков – всей это пресловутой семейки. О трёх его женах, например. О детях и внуках. Об этом его братишке младшеньком, устроившим целый гарем-деревню здесь под Алма-Атой. О виллах-яхтах, о недвижимости в Европе, в Китае, в Турции, в Эмиратах. Об оргиях с малолетками. О внуках-наркоманах. Много чего слить можно. Чтобы народ позлить. Но самая вишенка на торте будет петиция об импичменте Арзанбаева. Вот уж его кондрашка хватит, когда хотя бы с десяток тысяч под ней подпишутся! Итак, значит, первым делом раздувать тщеславие. Сливать компромат, благо его не счесть. А когда зашатается режим личной власти президента, тут и митинги народные организовать подсобим. Буллард обещает. Тут ещё мы подкинем дровишек в костёр – информацию о секретном арзанбаевском соглашении с китайцами о передаче части нашей территории в долгосрочную аренду в виде земель сельскохозяйственного назначения. В аренду и не только в аренду! Есть де-факто земли, уже принадлежащие им. Например, огромный комплекс на улице Фурманова (пока еще Фурманова!) – частная собственность нефтяной китайской компании, пусть и резидента Казахстана. Но ведь по учредительным документам компания эта – стопроцентная собственность китайских товарищей, а значит и земля под комплексом – тоже их собственность. Ведь объект недвижимости не может идти в отрыве от земли, на которой он возведён! А таких объектов у нас сотни. Тысячи. Санаторий "Ак-Кайын[31]", например. И это только в Алма-Ате. А в Кызыл-Орде, а в Актюбинске, а в Шевченко и Гурьеве! Ой-ё, распродаем ведь родину наших предков! Напомним народу ещё и о передаче Китаю той стратегической местности, которую отстояли наши пограничники, когда китайцы напали на нас под Жаланашколем[32] в 1969 году. Только этого одного достаточно, чтобы заклеймить Арзанбаева, как предателя казахского народа.

А потом пойдут народные митинги. И ещё бензинчику подольём: сакральная жертва. А её готовить надо заранее.

Хороший план. Остается подумать о личных гарантиях безопасности. Надо будет с Джеймсом Буллардом встретиться, обсудить.

Кстати, по всей столице и в Алма-Ате, Гурьеве и Шевченко биллборды с Ельбасаровой физиономией и его глубокомудрыми изречениями понавтыкать. Особенно в тех районах, где полно вывесок с названиями китайских компаний, написанных иероглифами, благо таких районов уже хватает за глаза. Запустил сюда китайский бизнес Арзанбаев, даже турецкий потеснил! Пусть имя его прочно свяжется с китайцами. Братишка его свои сети АЗС по всему Казахстану уже продал китайцам. Средний зятек – свою долю в "Актюбказнефти". Дочка – долю в Сберегательном банке. Даже внучок-наркоша и тот туда же!

А районов таких действительно много, китайцы, они не дураки, всегда козырные места выбирают. Вот, возле парка 28-ми гвардейцев-панфиловцев, например, целый чайна-таун уже в Алма-Ате образовался. Уж я-то знаю, что говорю: засекреченные справки о миграции китайцев и их общей численности на территории города приходилось читать в бытность председателем горисполкома. А про справки, которую мне Генштаб периодически готовит, как министру обороны, – вообще молчу. Да и сами алма-атинцы уже давно замечают их на улицах города. Их чересчур много, действительно. Казахи начинают возмущаться. Студенты, говорят, чуть ли не ропщут: зачем в национальной библиотеке, бывшей Пушкинке, открыли пресс-канцелярию народного правительства Чунчжинского района КНР? В Гурьеве драка произошла между китайскими рабочими и казахами, что недовольны уровнем своей заработной платы, в сравнении с китайской. Троих казахов убили. Еле успокоили народ.

Итак, какие же инструменты мы имеем в распоряжении? Антисоветчики типа Сахыт Бадыковой, которой заказали серию работ о Туркестанском легионе, подразделении вермахта, и этих неудачниках шалаш-ордынцах, не годятся. Отработанный материал. Сейчас тренд обратный: люди с теплотой стали поминать советское прошлое – есть с чем сравнивать. Да и в глубине души у меня тоже скептическое отношение к деятелям Алаш-Орды[33].

Может, моё комсомольское прошлое сказывается, а может, достаточно убедительными оказались архивные документы, которые приходилось изучать. Идеи их были ничтожными, мелочными, своекорыстными, непоследовательными. Но на государственном уровне их нужно было, конечно, преподносить как великих деятелей казахского народа. И официально я всячески превозношу их роль в истории казахов. Даже открывал памятник одному из них. Делается это, чтобы произвести как можно быстрее замену, как говорится, героев былых советских времен на новых доморощенных, своих собственных. А так как особо выбирать не из чего, приходится лепить из того, что есть. Пусть и скомпрометированы они сотрудничеством с коммунистическим режимом. Тему эту ведь не педалировали никогда».

Он усмехнулся, вспомнив, как поначалу боязно было переходить на новую лексику, вроде: «коммунистический режим».

«Что ещё? Опять же, прикормленные национал-патриоты или, как в народе их называют, нацпаты. Целая группа есть таких да два индивидуала: один эмигрировавший из Турции туркоман Догман, который ходит и буквально лает на всех русскоговорящих, обычно напуганных его напором и бесцеремонностью, женщин: почему, мол, не говорят они на казахском. Еще один деятель, местный рецидивист-уголовник Боран Маргунал, вдруг произведённый эменбешниками в главные поборники казахской национальной идеи. Спустить его с поводка, чтобы пробросить в народ пару идей, которые пришли в голову чиновникам из отдела внутренней политики администрации президента, типа переименовать Парк 28-ми гвардейцев-панфиловцев или снять с Монумента памяти надпись про Москву, ничего не стоит.

Есть ещё кучка блогеров, поливавших грязью Абая и Мухтара Ауэзова за их добрые слова в адрес русских. Один такой уже открыл окно Овертона: начал раскачивать тему, мол, Абай – враг казахского народа и запятнан сотрудничеством с русским оккупантом.

Опять же – наши многовекторфлюгерные политологи Сосым Датпаев, да сладкая парочка Марыс и Жайнат. Дровишек в костёр национальной обиды они могут подбросить много. Их идея с движением «Казахские жизни имеют значение» и зацикленность на голодоморе 30-х годов – пока перебор, но кто знает, со временем пригодится. Кстати, Сосым отлично справился с серией заказных статей антироссийской направленности. Окупил мои вложения. Российское экспертное сообщество забурлило. Молодец!

Да, вот ещё перспективное направление – левачки. Кружки-марксистов. С одним руководителем такого контакт уже установлен. Отлично продается товарищ Егор. Ещё и идейку подкинул хорошую, с масс-кравдингом… или масс-моббингом? Короче, какой-то масс. Это как в короткие сроки организовать неорганизованную толпу.

Может, кого-то из них на роль сакральной жертвы? Нет, думаю, не стоит. Они засвечены, и народ прекрасно знает, кто они и под кем ходят. Да и слишком одиозны. Не годятся. Нужно новое лицо. И, кажется, есть такое».

Гали-Есиму тут вспомнилось, что ещё в бытность его председателем горисполкома, пришла ему блестящая идея объявить, что Алма-Ате тысяча лет. А под шумок затеять по всему городу модернизацию теплосетей. На этом он тогда рассчитывал поднять полмиллиарда «зелёных». Археологи, что, по большей части, националистически настроенные, обосновали идею тысячелетия города, как могли. Подвели, так сказать, научную базу. Из бюджета выделили солидную сумму. Весь год готовили кампанию. В начале весны начали модернизацию, которую закончили в сентябре. А через год шумное празднование в День города тысячелетие Алма-Аты прекрасно отвлекло горожан от проблем ЖКХ. Хотя и отдел мониторинга социальных сетей зафиксировал небывалый всплеск активности интернет-троллинга по этому поводу. Справку с подборкой наиболее популярных постов и комментариев он читал. Среди них Гали-Есим тогда выделил один видеоролик, правда малопопулярный, но объединивший критику двух этих его мероприятий, с которыми он с блеском справился: модернизацию теплосетей города (положил себе в карман громадный куш) и празднование тысячелетия города (подыграл националистически настроенным людям). Смотрел он его тогда с интересом и даже до конца. В ролике один молодой человек изображал журналиста, который берёт интервью у якобы маститого археолога. После заставки с бравурной музыкой и с заголовками в духе новостей с пометкой «молния» («В Алма-Ате идут археологические раскопки! Сенсационное открытие казахских историков: Алма-Ате – две тысячи лет!»), «журналист» представляется зрителям:

«Здравствуйте! С вами Абай-Караш, обозреватель журнала "Парадоксы и гении".

Не секрет, что прошлое лето было испорчено повсеместным ремонтом теплосетей, значительно затруднившим повседневную жизнь алма-атинцев.

Некоторые горожане были обоснованно обеспокоены тем, как это отразится на их кошельках, поскольку по обыкновенной государственно-партнерской практике, частные компании, – поставщики коммунальных услуг, – пользующиеся полной государственной поддержкой и заказавшие эти работы, переложат, с благословения государства, все расходы на народонаселение, значительно повысив тарифы на свои услуги.

Спешим, успокоить горожан! Ваши беспокойства излишни. Это не ремонтные работы, это археологические изыскания и раскопки! Всё финансируется из республиканского бюджета.

Мы беседуем с нашим ведущим историком и археологом, академиком Академии всех казахских наук, выдающимся учёным и просто интересным собеседником, господином Шолта Болтай-улы.

– Шоке, это приятная и весьма шокирующая новость. В этом году мы радостно справили тысячелетие нашего города. Теперь же, по-видимому, можно будет говорить и о более древней его истории…

– Да-да, это поистине великое открытие. И я, пользуясь случаем, поздравляю с этим всех казахстанцев! Сейчас можно с уверенностью утверждать: Алма-Ате – две тысячи лет. Дело в том, что когда при раскопках мы миновали тысячелетний культурный слой земли и углубились дальше, то обнаружили отлично сохранившуюся разветвлённую водопроводную систему на отметке, точно датируемой первым годом нашей эры. Она технологически и технически значительно превосходит аналогичную систему, существовавшую в Древнем Риме. Таким образом, история нашего города восходит к библейским временам!

– Поразительно! Но, Шоке, какое значение это имеет для казахстанцев?

– Самое великое и, я даже не побоюсь этого слова, геополитическое! Это вам не какие-то там поздравления принимать от какого-то там американского президента! Это международное признание значимости нашего государства в мировой истории и геополитике! Поверьте, двумя тысячами лет, дело не ограничится. Мы сейчас связываемся с ведущими израильскими теологами, талмудистами и тороведами…

– Простите, вы хотели сказать, товароведами?

– Тороведами, молодой человек, тороведами! Учеными, изучающими древнюю Тору, – Пятикнижие Моисеево, – являющуюся важной частью Ветхого Завета. Так вот, скорее всего, есть основания предполагать, что упоминания об Алма-Ате, как в Торе, так и в Талмуде, имеет место быть, а это, как вы понимаете, ветхозаветные времена! Это открытие также и достойный ответ всем злопыхателям, утверждавшим, что у казахов не было своей государственности вплоть до Великой Октябрьской социалистической революции. Более того, открытие претендует на Нобелевскую премию по истории! Я буду обязательно выдвигаться…

– Вы? А… э… а как же наш всенародно любимый президент, так сказать, лидер нации, Шоке?!

– Да-да, простите, я понимаю… мы – я и президент, под чутким и мудрым руководством которого мы успешно живем и работаем уже столько счастливых лет, – будем выдвигаться на Нобелевскую премию по истории! В том, что я… э… мы её обязательно получим и то, что мы её заслуживаем, нет никаких сомнений. А это, понимаете ли, – всемирный престиж!

– Спасибо, Шоке, за содержательную беседу! Желаем вам всяческих успехов и дальнейших удивительных открытий!

Что ж, мы живем в эпоху интересных событий и удивительных открытий. Нам показалась неосмотрительной некоторая нескромность Шоке, но будем снисходительны к человеческим слабостям. Никто не без греха. В конце концов её можно списать на исследовательский пыл, присущий всем выдающимся учёным, впервые приоткрывающим завесу тайн истории, или же приписать её восторженному отклику учёного на, поистине, великое открытие, вне всяких сомнений претендующее на Нобелевскую премию по истории. Надеемся, всё будет хорошо. Он… э… то есть они её получат – по совокупности заслуг.

Нас только несколько встревожила другая новость. Из наших источников, которые мы, естественно, по понятным причинам раскрыть не можем, стало известно о готовящихся репрессалиях в отношении нашего прославленного учёного-археолога. Мы будем следить за судьбой академика.

# Примечания

1

Кирпичный чай – низший сорт чая. Получают из высевок и крошки, остающихся при сортировке черного байхового чая. Затем к ним добавляют бычью кровь, высушивают и прессуют в форме плиток.

2

Баксы (произносится с ударением на последний слог) – у тюркских народов шаман. Человек, который обладал по верованиям казахов сверхъестественными способностями и общался с духами предков. Нередко свои ритуалы баксы сопровождал игрой на музыкальных инструментах.

3

«Two Specks Of Dust» (англ.) – «Двепылинки».

4

«You're not mine, I'm not yours. We are lonely in this Universe» (.) – «Ты – не мой. Я – не твоя. Мы одиноки в этой Вселенной».англ

5

Домбра – казахский струнный щипковый музыкальный инструмент.

6

Мапия (иск. каз.) – мафия

7

Ель-басы (каз. елбасы) – дословно: глава страны.

8

Абай (Ибрагим) Кунанбаев (1845 – 1904) – основоположник казахской письменной литературы и первый ее классик, поэт, мыслитель, просветитель, композитор, общественный деятель, сторонник сближения казахского и русского народов. Ввел в казахское стихосложение новые размеры, рифмы и стихотворные формы: восьмистишия и шестистишия. Создал около двух десятков мелодий, до сих пор популярных и в наши дни. Свои философские взгляды изложил в знаменитой книге «Слова назидания» («Қара сөз»), в дословное переводе – «Простые слова». Более известен под прозвищем Абай (каз. осторожный, внимательный), которое дала ему его бабушка Зере.

9

Атан-Басы (иск. каз. от бран. Атаңның басы – ну, да!; чушь!; черта с два!) – дословно: голова деда.

10

«Грязный» реализм – направления в литературе, возникшее в США в 80-х годах ХХ века, ставившее целью детальное воспроизведение порочных и более обыденных аспектов повседневной жизни.

11

Раймонд Карвер (1938 – 1988) – американский поэт и новеллист. Представитель направления «грязный» реализм.

12

Миржакып Дулатов (1885 – 1935) – казахский поэт, писатель, один из лидеров правительства «Алаш-Орды».

13

Амангельды Иманов (1873 – 1919) – один из лидеров Среднеазиатского восстания 1916 года против имперских властей, участник установления Советской власти в Казахстане, участник гражданской войны, член РКП(б). Зверски убит отрядом алаш-ордынцев, в котором участвовал Миржакып Дулатов. В каталажке, где перед убийством содержался Иманов, на стене обнаружили надпись, сделанную его рукой. Он написал несколько раз имя Дулатова.

14

Сабит Муканов (1900 – 1973) – казахский советский писатель, академик, общественный деятель, классик казахской литературы.

15

Мустафа Чокаев (1890 – 1941) – казахский общественный и политический деятель, идеолог борьбы за свободу и независимость Единого Туркестана. С 1921 по 1941 находился в эмиграции в Турции и Франции. В советское время обвинялся в коллаборационизме. Вывезен нацистами из Франции в Третий Рейх. Основатель и идеолог коллаборационистского подразделения Вермахта "Туркестанский легион", выступавшего на стороне нацистов. Чокаев возглавлял его до своей смерти в декабре 1941.

16

Паракорд – семижильный полимерный шнур, использовавшийся ранее для парашютных строп.

17

«Көп болады, мырза» (каз. )– Будет исполнено, господин.

18

Маятникообразный нистагм –неврологическое заболевание, при котором глазные яблоки совершают непроизвольные горизонтальные колебательные движения высокой частоты. В народе это называют бегающими глазками.

19

Мухтар Ауэзов (1897 – 1961) – советский казахский писатель, драматург, ученый, классик казахской литературы. Написал роман-эпопею «Путь Абая» об основоположнике казахской письменной литературы Абае Кунанбаеве, более известного под именем Абай.

20

Курмангазы Сагырбаев (1818 по другим данным 1823 – 1889 или 1896) – народный казахский композитор, автор кюев (пьес для домбры), домбрист. Оказал большое влияние на развитие казахской музыкальной культуры.

21

Абулхаир Мухаммед Гази Бахадур-хан, также Абулхаир – первый хан Младшего жуза (1718—1748). В 1726—1730 годах объединил в борьбе против джунгар силы Младшего, Среднего и Старшего жузов.

22

Аблай-хан (настоящее имя – Абильмансур; 1711–1781) – казахский государственный и политический деятель, хан всего Казахского ханства.

23

Жуз (каз. жүз – «союз», а также «сотня») – племенные союзы казахских родов. О времени возникновения жузов, причинах их появления, о внутренней структуре общего мнения у учёных нет. Всего образовалось три жуза: Старший жуз, Средний жуз и Младший жуз.

24

Аргыны – тюркское племя, одно из шести казахских племён (коныраты, уаки, кереи, кипчаки и найманы), составляющих Средний жуз казахского народа. Самое многочисленное казахское племя.

25

Найманы – средневековый кочевой центральноазиатский народ. Языковая и этническая принадлежность найманов является дискуссионным вопросом. Найманы участвовали в этногенезе казахов (племя найман Среднего жуза).

26

Албаны – тюркское племя. Албаны входят в состав казахов (являются одним из родов Старшего жуза).

27

Сергей Киров (настоящая фамилия – Костриков; 1886 – 1934) – русский революционер, советский государственный и политический деятель.

28

Михаил Калинин (1875 – 1946) – российский революционный, советский государственный и партийный деятель.

29

Павел Виноградов (1889 –1932) – советский партийный и государственный деятель, участник борьбы за установление Советской власти в Семиречье, в Верном (ныне Алматы).

30

Восстание в Верном (1920) – вооружённое выступление против Советской власти гарнизона города Верный (ок. 5 тыс. чел.) 12–19 июня 1920 года. Значительная часть гарнизона состояла из местных семиреченских крестьян. Причиной выступления стал приказ командования Туркестанского фронта выступить из города и отправиться в Фергану для борьбы с басмачами. Председатель Военного совета 3-й Туркестанской стрелковой дивизии Фурманов Д. А. и начальник дивизии Белов И. П. вступили в переговоры с мятежниками. Затем Фурманов и Белов тайно покинули город и направились в 40-й кавказский полк (стоял в 20 км от города); после прибытия последнего 19 июня в Верный повстанцы капитулировали. В результате их умелых действий (тактике затягивания времени до подхода основных сил) удалось предотвратить кровопролитие.

31

«Ак-Кайын» (каз. ақ қайың) – «Белая береза».

32

Пограничный конфликт у озера Жаланашколь – бой, произошедший 13 августа 1969 года между советскими пограничниками и китайскими военнослужащими, нарушившими границу СССР. В результате нарушители были оттеснены за пределы советской территории. 4 июля 1998 года председатель КНР Цзян Цзэминь и президент Казахстана во время третьего саммита «Шанхайской пятёрки» в Алматы подписали соглашение о передаче спорного участка Китаю. 13 августа 2008 года в том месте китайские власти установили памятник своим погибшим.

33

NoneАлаш», созданной в 1917 году Алиханом Букейхановым, Ахметом Байтурсыновым и  Миржакипом Дулатовым, и примыкавшей по идеологии к партии кадетов. Не поддерживали народно-освободительное восстание казахов в 1916 году. Активно выступали против него. Призывали к сотрудничеству с царскими властями. После Февральской революции 1917 выступали против выхода автономии из состава Российской империи. Партия была ликвидирована большевиками и прекратила существование в 1920 году. Как и Алашская автономия. Все основатели партии примкнули к большевикам – вступили в ВКП(б). Впоследствии были репрессированы.Алашская автономия – существовавшее в годы Гражданской войны в России самопровозглашённое казахское национально-территориальное образование под управлением правительства «Алаш-Орды». Была провозглашена партией «