Галина Мамыко
В ожидании страха

1 гл.

Заботливые мухи закопошились, это ли глаза мои, во что я превращаюсь, – она подумала, и вытерла платком то, что так мешало. Но разве можно избавиться от глаз. Они слезились длинными ручьями, мешали мелкой пылью. Вот я и дошла, ну, здравствуй, старость, в который раз уж в этой жизни сказала вновь себе, и в зеркале нашла, которую искала.

А в это время кто-то мелким стуком уже входил туда, где было сердце, и холод, холод просто дикий, очаровал её. И пальцы прыгали по кофте, искали пуговиц горохи, и всё так было просто, очень просто. Она легла тогда на пол, такой приятный, казалось, будто гроб уже готовый подставил спину для новых путешествий. Она лежала долго, всё вдыхала морозец смертушки столь близкой, и копошились мухи, копошились в глазах закрытых наглухо ставнями будто.

Потом пришёл, ей уши подсказали, супруг горбатый, с палкой своей глупой, он любит этой палкой греть ребят под окнами шумливых. Супруг стоял над нею очень долго, и размышлял вслух, не стесняясь, а сколько стоят похороны нынче, и что-то сиплое ругалось в его старом горле. Он говорил о том, что спать бы лучше, диван уж ждёт, приятный, мягкий очень, а тут вдруг на тебе, лежит себе, не дышит, куда её, ведь спать-то надо, надо.

И кошка добрая приятным, жарким счастьем расположилась на ногах холодных, согрела их, и спела свою песню.

Тогда старуха воздохнула смехом тихим, расправив крылья мёртвых лёгких, и заструились слёзы новой жизнью по бороздам лица, по этим всем глубинам, что роют кожу долгими годами.

Горбун обрадовался страшно, как ребёнок. Ну, слава Богу, сказал, осыпав себя многими крестами, поспать, значит, всё же мне удастся.

И поглядев какое-то мгновенье себе под ноги, он ловко застучал к дивану, бросил палку, и вот уже храпит, храпит и сладко, и счастливо.

И небо звонкими раскатами там вторит, стучит своими крепкими дождями, бегут по небу огненные кони, и Ангелы поют под небесами.

Я буду жить, она проворно встала, пошла к иконе, чтобы ночь молиться. И Бога славить сердцем благодарным. Я буду жить, так она сказала.

2 гл.

А ночью что-то сильно изменилось. Как будто молния, или разряд похуже, сверкнуло нечто в сердце старом. А может, небо просто распахнулось, и дали посмотреть ей, а что там, дальше… Она от страха сильно покачнулась, а может, это ей только показалось, но тем не менее в ногах такая слабость, и руки, руки мелко задрожали. И зуб на зуб совсем, совсем не попадал ведь. И всадник быстро дробью прокатился от края к краю небесного разлома. И глас трубы запел, зацокал как поезд, как самолёт, как колесница, всё полилось, помчалось в песне странной внутри слоёв вселенной многоокой. И времена смешались многокрыло, нет тут ни прошлого, ни будущего, нет ни мига из того, что временем зовётся. Тут есть иное, что умом не объяснимо, и что словам вообще не поддаётся.

Поднялись кости со всех дальних-ближних краёв-окраин, и потянулись тусклой вереницей так быстро к небу, так быстро плотью обрастали кости. И вот уже народами заполнен весь горизонт, от дна земли до солнца, до звёзд с луною, всё-всё заполнено вдруг ими, которые опять людьми вдруг стали, с живою человеческою плотью, с душой, некогда уснувшей мёртвым сном внезапным. Да, все они теперь молчат и дышат, и сердце в каждом скачет быстрым шагом, глаза у всех наполнены слезами, не знают, что их ждёт, что будет…

А будет – Бог. Иисус. Христос. Он будет. Сказал ей голос чей-то прямо в уши. И от Него никто не сможет скрыться. И у Него есть Книга Жизни, Книга! И горе, горе будет тому человеку, той душе несчастной, чьё имя в этой Книге не найдётся!

А я? Мой муж? А дети, внуки? Они есть в этой Книге страшной? – осмелилась пролепетать она, робея.

И всё ждала, ждала она ответа, и сердце в страхе стыло очень тихо. И не дождавшись нужных слов, очнулась, смотрела долго в ночь без света, и таяли, и плыли пред глазами как будто зраки чьи-то, иль кого-то, они пылали и горели страшно, предвестники ли снов, грозящих вновь присниться.

И вот – опять. Заухал филин дико. Сорвались двери с петель ржавым скрипом, открылись лабиринты глухих улиц, они вели в глухую бесконечность, туда, где есть только слёзы, и голоса без лиц, и без отличий, там всё – темно и очень безнадёжно, там нет дыханий и надежд на что-то, там всё одно, влекущее к страданию.

Ей посчастливилось на этот раз проснуться быстро. Какое счастье, я на воле, я свободна, я снова в этой жизни, где есть кровать и чай в горячей кружке. Она ощупала себя дрожащими руками. Ей не хотелось думать ни о чём, что было. Ведь если думать об ушедших грёзах, они заставят заглянуть в то, в завтра, туда, где будет отражение снов мрачных.

Она взглянула на Спасителя в иконе, перекрестилась, прошептав молитву. Услышала, как муж храпит за стенкой. И кошка вот пришла, поговорить с ней хочет. К хозяйке жмётся тёплым боком.

3 гл.

«Послушай, Галя, чай попить бы надо, вставай, иль снова ты в могиле?» Сказал горбун, над ней опять стоял он, смотрел опасливо, но всё-таки с надеждой. Знакомый профиль уточкиного носа, и впадина, как котлован глубокий, там, где давно зубов красивых нет уж. И щёк мешки, когда-то он любил их целовать, когда были упруги. Из приоткрытых губ поблёкших надсадное дыханье смрад смерти доносило до его ноздрей мохнатых. Ветры зловонные несла ему плоть Гали, пока живой, да, живой супруги, иначе не могла пустить бы ветры. «Фу, фу, – сказал он, морщась. – Всё бздишь, ну, Галя, хватит, вставай, пора нам чай попить бы, иди, давай, на свою кухню. А то мне одному неинтересно».

Пока чай к трапезе звал бормотаньем, она молилась, привычно опустившись на колени, тут, у плиты, на кухне тесной, вкусной. Нет, не на чайник же она молилась, ясно, она ушла внутрь себя духовными очами, где видела Христа так явно. Взирал Он на неё с любовью. А на стене апостолы сгрудились, там, где Иисус собрал их на тайную вечерю, икона эта, так считала Галя, всю кухню и людей в ней согревала светом, и нечисть всякую паскудную гнала подальше. А позади апостолов предатель, он раздражал, зачем вообще там он, его фигуру тёмную не надо, совсем не надо видеть там Иуду. И Галя ножницами откромсала край у ленты, ну точно для Иуды, сильно липкой, и лента липкая вцепилась намертво в ухмылку гнусную, и сразу же не стало там Иуды. «Зачем икону портишь?», – горбун сказал без удивления. «Затем», – ответила ему, желая уйти от пререканий. Он тоже не любил всех этих споров, глаза прикрыл и помолчал немного.

«Ну, Галя, чай давно вскипел уж. Давай, давай, ну, хватит, я заждался», – сказал горбун и сморщился в улыбке. Он рад был, что она тут, рядом. Ну, что бы он без неё делал? «Вот что бы я без тебя делал, Галя», – сказал он, наблюдая, как в чашки наливала чай сварливый. Пожалуй, чай за всех здесь отдувался, бурлил котлом, кипел страстно и сыто.

«Пусть только он и кипит, других кипений мне не надо в этом доме, чтобы ни я, ни муж мой не бурлили, и жили бы без ссор и вздора, которым сердцу хочется плеваться». Она из-под бровей на него взглянула, сказала про себя: «Помилуй!» А он, не слыша, продолжил, прихлёбывая с блюдца сладость: «Мне без тебя, скажу, Галь, честно, – худо, да, худо без тебя ведь будет, поэтому ты лучше не старайся поспешно уходить в мир лучший к своему Иисусу. Повремени. Дождись уж моей смерти».

«Давай читать Исайю. Сегодня в церквах все его читают», – сказала она строго, и слушать не желала никаких ответов. Да он и не протестовал. Пост как-никак Великий, страстоубийственный. Поститься в том числе и языком всем надо, он это знал от Гали на отлично. Уж лучше промолчать. Не спорить, не отвечать, и не вступать в раздоры. Да он и сам любил читать ту Книгу, в ней только он и видел сейчас все смыслы жизни. О, сколько смыслов повидал проклятых за время минувших десятилетий многих, и ни один из них, из этих смыслов, не мог быть звездою путеводной. Но вот к итогу жизни этой обрёл он Книгу, она была живой и очень нужной, такой она ему казалась. С неё он начинал теперь день каждый, и под подушкой у него она всегда лежала.

Увы, сказала Галя, вперив взгляд в страницы, народ, обременённый беззакониями, племя злодеев, сыны погибельные! Вся голова в язвах! Сердце исчахло! Язвы! Пятна! Гноящиеся раны! Земля ваша опустошена! Ваши руки полны крови! Омойтесь! Очиститесь! Перестаньте делать зло!

4 гл.

«Грядут страдания, Пётр», – горбуну она сказала, и Библию закрыла.

«К нам?» – спросил он.

«Ко всем…»

Добавила, подумав:

«Ко всем народам».

«Тебе что, было откровение? – спросил он без насмешки и кружку ей подставил. – Плесни ещё чуток, моя ты Галя».

Пока чай лился перед его носом, и бороды касались брызги жара, он красным носом чуял тела её близость, халата байкового уют и мягкость, и мысли о былом шли к нему приятными рядами, в них много было дней, наполненных любовью. Там девушка с прекрасными глазами, с косою яркой, будто солнце, пела, и он, парень молодой, красивый, статный, без горба, нажитого позже, он шёл к ней в объятия ночами, и пел с ней вместе любовные заклятья. Он обещал ей верность без измены, божился быть примерным семьянином, но всякое ведь в жизни той бывает, поскольку жизнь слишком, порою, долго длится.

Поэтому он помнил и другие варианты – дни, полные иных объятий, в иных краях, куда он уезжал надолго, работая шофёром на дальних рейсах, мотался по разным городам и весям. И были приключения, и флирты, и зной любовных ласк чужих, запретных. Сейчас оно уже ему не надо, все эти поцелуи и намёки, и клятвы о любви, и ложь за ложью, всё это стало пылью, всё исчезло. Растаяли в туманах девы, поцелуи, деревья над озёрами и дали, в которых девы заманчиво сверкали своими золотыми телесами.

Осталась та же Галя, со своим Иисусом, и он, уж старый Пётр, с Галиным Иисусом. Он так и говорит в ночных молитвах: «О, Боже моей Гали, помилуй и меня, раз есть Ты у моей Гали». Он верит в Иисуса – как не верить, раз верит в Него Галя, а если так, то почему не верить. Тем более ей бывают откровения. Не от кого-то там, не от соседки Оли, быстроухой на сплетни, многогубой на злые речи. Соседка Оля до сих пор страдает, что не смогла Петра завлечь в свои постели, и так, и эдак много намекала, да он плевал на её старушечьи забавы и чары ведьминские, ему уж не до ведьм, когда тут, рядом, пророчит Галя Пришествие Второе. Очиститься спешить, вот главный смысл всего, что ему осталось. У Оли для него на всё свои ответы. Нет, говорит, Пришествия ждать долго. Сто раз ты помереть ещё успеешь. Так всласть, пока нет смерти, повеселимся, ну, приходи, давай, водочку поставлю, открою тебе прелести и тайны всего, что хочешь, будешь всем доволен. «Смысл – он тут, он близко, он прекрасен». И Оля кривила внутри морщин, покрытых пудрой, свои, как ей казалось, заманчивые губы, густо закрашенные малиновой помадой. Сулила Оля Петру собственные откровения, заполненные чем-то диким, горьким, таким ему всё, что от Оли, представлялось, как будто бы трава с горячим ядом.

А вот у Гали откровения совсем, совсем иные. И чистых смыслов и намерений, и добрых чувств они бывают. И даже предсказания несчастий не лишены глубоких, добрых смыслов. Ведь если человеку, полному проклятий, гниющему при жизни от своих зловоний, даёт столь горькое лекарство Высший Лекарь, болезнь или другую скорбь, иль смерть, неважно, то падшему созданию лишь на пользу, во очищение души всё, и это благотворно, так говорила Галя и на отцов святых давала ссылку.

В прозрения он верил. Хотя остерегался слишком верить. Он знал, прозрения у святых бывают, тех, Божьих человеков. Святой свою Галину считать не очень-то решался. Но уважал, а потому боялся ослушаться её, пусть редких, предсказаний, тем более, они, о, сила свыше, случалось, и сбывались.

Как не забыть тот случай. Ему пообещала Галя гнев Божий за непослушание, на Пасху он решил остаться дома, уж больно спать ему в ту ночь хотелось. Слова её сбылись. Дом загорелся. Не очень люди поняли причину внезапного пожара. Ходили слухи, жилец Маргулин из двадцатой, там, на пятом, спал пьяный, на перине, с сигаретой. Ещё ходили слухи, кто-то видел, как молния в дом врезалась перед раскатом грома. Но в молнию-то мало кто поверил, дождя ведь не было в помине. Хотя, кто знает, в городе и правда где-то всё гремело, и вроде в небе. И тучи там ходили порывами, неровно. Может, и молниями небо там швырялось, всё может быть… Нет, перечили другие, греметь-гремели, да, но вовсе и не громы из-под неба, а колонны техники военной, учения к параду шли на площади центральной. Пожарники, однако, своё твердили, возгорания случаются нередко от проводки, ведь вовремя не чинят, не смотрят за проводкой. Так и горит. А вот жиличка из квартиры восемь уверенно сказала, дети фейерверком на пятом баловались. Пасху встречали салютами-огнями, им что Новый год, что Пасха, лишь бы праздник.

Сирены вой пожарной вдруг услышав, узнав, что дом её горит, тот самый, родной, что с мужем на диване, выбежала она из храма под пение «Христос Воскресе», молилась слёзно, сильно, по дороге, с трудом дышала, пока бежала мелкими шажками, к горбуну на помощь. И тут вдруг дождь сорвался с неба страшный, насквозь Галя промокла, пока домой, запыхавшись, приковыляла. Пожарные трудились, гарью пахло, народом двор был сочно утрамбован. Казалось Гале, что народ собрался здесь, в ночь великой Пасхи, чтоб Бога славить, воскресшего чудесно. Толпа глазела с сонным любопытством на отблески умершего вместе с дождём пожара, в котором Пётр живым таки остался, да и жильё, где спал, не пострадало. Чердак и пятый где этаж, там да, горело сильно, но дождь помог. Это ли не чудо. «Христос Воскресе! Вот тебе и чудо!» – сказала тогда Галя, и муж, проснувшись, про пожар не зная, ответил ей с дивана: «Воистину Воскресе, моя ты Галя!»

Ту ночь чудесную, предсказанную Галей, горбун запомнил крепко, с тех пор боялся он перечить Гале, и в ночи Пасхи ходил впредь в храм исправно.

И каждый раз, когда она вещала о будущих событиях, горбун смотрел ей в рот, как будто бы пророку, и ждал потом накарканных несчастий.

Сказала, жди, помрёт сосед Куцаев, что на третьем. Увидела в лице Куцаева печать как бы от смерти, ну, или от желчи. Не может быть, хотел ей возразить супруг горбатый, Куцаев хоть куда, в расцвете, но не решился, а ждать стал, сбудется ли слово. И через дня так три и правда, к соседу зацокали на этаж люди в белом, и красные кресты под окнами на их машине сияли свежо, как помидоры. И вынесли Куцаева уж мёртвым, спасти не удалось, схватило, припекло, а что с ним, ну, вроде печень, а кто сказал, что сердце. Не всё ли там равно, иль печень, сердце, почки, всё без толку, сказала Галя в ответ на размышления горбатого супруга. Но ведь большая разница, от сердца помереть, или от почек, сказал он ей. Нет значения никакого там, куда идём мы все, с каким диагнозом нам помирать придётся, Галя объяснила, значение там совсем другому придаётся. Ну да, ну да, нашёлся лишь, что ответить тогда Пётр, и долго думал, и было ему страшно.

И вот теперь – «грядут страдания» – так она сказала. Он ждал, что ещё скажет. Но она молчала.

5 гл.

Тут домофон пиликнул. «Вам продукты», – курьер пропел, спустя минуту на порог явился, в руках пакеты, ушёл, вернулся, принёс ещё, ещё, мешки, коробки, добра, однако!

А от кого, спросить собралась Галя, не успела, курьер растаял. Впрочем, не дал бы ей ответа. Так было в прошлый раз, и в позапрошлый.

«Вот, видишь, Бог нам посылает. Совсем как с Николаем, помнишь, с Угодником тем самым. Он золота мешки подбрасывал тайком в оконца в беду попавшим, и уходил, скрывался он от славы», – ему она сказала.

Он возразил: «Галя-Галя, у нас всё было бы отлично, кабы не блажь твоя жить без документов и пенсию не получая добровольно, по собственной же дури. Ни нам, ни детям не даёшь пожить спокойно».

«Спокойно? О чём ты говоришь. Спокойно будет в мире лучшем. Сейчас, сам знаешь, время скорби, ведь времена последние настали, быть верными Христу, вот это важно. И сколько раз ещё тебе об этом говорить».

Он в споры не вступал дальнейшие. Тьфу, бесполезно. Хотя желал бы многое сказать ей, про документы и всякое другое, на чём она столь сильно помешалась. Когда-то, было дело, талдычил ей на эту тему, и сына старшего и младшего упрашивал помочь, сказать свои слова в контексте реализма здравого, живого, и дочек подключал, но всё в мозгах у Гали на трех шестёрках с антихристом застыло, как на слонах земля-планета.

Она тем временем пакеты и коробки открывала. А там, чего там только не было. Вот диво. Пётр сидел на табурете рядом, он рад подаркам был, но вместе с тем и сожалел – всё теперь случайно, негаданно-нежданно, нет ничего, что было бы твёрдо и надёжно в их нынешней жизни. Никаких гарантий. Зависим непонятно от кого, ворчал он, она в ответ шептала, что возложить на Господа всё надо.

«Податель благ, всего даст тем рабам своим, которые верны Ему».

Коробочки цветные, в них молоко, кефир, сметана, а там подсолнечного масла пять бутылок, десять пачек масла сливочного, муки десять упаковок по два кэгэ, колбасы и сыры, творог, орехи, хлеб, булки, пирожки, печенье, яблоки, картофель, яйца, рыба, овощи и фрукты, крупы, сахар, варенья, мёд, всего в достатке. Бутылки с соками. Какое удовольствие, однако, жить на этом свете, когда есть благодетели, исправно заботу проявляют о стариках несчастных. Так думали они. И благодарили Бога, щедрого на помощь, которую Он тайно посылает через рабов своих.

«Пора с детьми поговорить, да поделиться с ними этими дарами», – она сказала, кивнув на подношения, и дочку набрала.

«Ну, что ты, мама, ничего не надо, зарплату получаем, а ты и папа, у вас другое дело, вам помощь от добрых людей кстати», – ответила ей Нина.

Подумала при этом, позвонить пора брату с сестрой, Коле и Марине, договориться на следующую дату, родителям купить тайком продуктов. Но хорошо бы – старшему сначала, Саша у них на особом положении. С ним знаться не желают. Лишь Нина, одна из всей родни, с ним по секрету связь поддерживает.

«Нина, будь осторожна, не шути с врагами, они ловушку всем готовят, я точно знаю, скоро лагерь будет электронный».

«Но, мама, электронный мир давно уж существует, и что в нём страшного?»

«Учти, всё только начинается. Они в мозги залезут, управлять хотят сознанием человека. Нас превратят в мартышек. Коды, карточки, чипы, а там клеймо антихриста не за горами».

«Всё будет нормально. Бог не оставит», – сказала Нина.

«Да, не оставит. А потому надо Ему быть верным и не идти ни на какие электронные ловушки. Я тебя предупредила».

«Мама всё паникует», – сказала Нина мужу.

«Ей бы таблеток», – ответил Боря, глядя в компьютер.

«Не в таблетках дело. Она зациклена на вере слишком. Лекарствами тут не поможешь. Таких, как она, хватает в мире».

«В мире сумасшедших».

«Нет, Боря. Не сумасшедших. А просто это люди особой ревности по Богу».

«И ты туда же».

«Ладно».

«Ладно, так ладно».

И замолчали. Мать Нины для обоих камень преткновения.

И вновь подумала о Саше, надо бы связаться. Но первой на звонок решиться трудновато. Важная персона, занят, тревожить неудобно. Крайне редко он ей звонит. И раз в год еле наберётся… Да вот он, лёгок на помине, позвонил, будто услышал.

– Как дела у всех?

– Нормально.

– Родители как?

– Говорила с мамой только что. Всё об антихристе толкует.

– Понятно. Я им сегодня отправил продуктов. Там на недели три им хватит. Можешь пока об этом не думать.

– Спасибо тебе. Мама как раз об этих продуктах рассказывала, хотела с нами поделиться.

– Не проговорись, что от меня.

– Нет, конечно. Хотя…

– Не вздумай. А то, чего доброго, перестанет принимать, ни от вас – скажет, нельзя детей объедать, ни тем более – от меня.

– Понятно. Уж говорили на эту тему. Помню.

– Помнишь-то помнишь, а слышу, опять сомневаешься. Я тебе гарантирую: если она узнает, что ей дети продукты заказывают, всё, точка, от всего откажется, и будут с отцом сидеть на воде с хлебом. Как там остальные, про меня по-прежнему не спрашивают?

– По-прежнему. Извини, что честно.

– А мама так и не хочет деньги брать от вас?

– О чём ты говоришь. Нет, конечно. Скажу, ладно уж, открою тайну, она на работу устроилась. Я от тебя хотела скрыть. Давно уже. Но язык враг мой. Не могу смолчать.

– Какую ещё работу?

– С отцом подъезды моют. Мама говорит, надо иметь совесть, а потому – работать. Все эти её завихрения, идеализм, и так далее. А ты как?

– Я что. Как всегда. Варюсь на своих верхах. Кинул тебе денег на карту, поделишь на всех вас. Там достаточно для нормальной жизни.

– Спасибо, Саш. Что бы мы без тебя делали.

– Коля и сёстры не заподозрили ничего?

– Вроде нет. Удивляются, правда, откуда у меня средства им помогать. Но я молчу, как обещала.

6 гл.

Саша–Саша. Что ты наделал, как жить дальше, говорил он себе, расхаживая по кабинету. В окно он видел двор, заполненный народом. Люди пришли за правдой, но где она, правда… Он задвинул шторы и глядел на сердитые лица сквозь щёлочку. На самодельных транспарантах от руки крупными печатными буквами были написаны требования к властям региона.

Он приказал соединить его с братом. Но сначала с женой.

– Ирина, нам нужно развестись.

Этот разговор был с ней отрепетирован. Оговоренное за завтраком он теперь озвучил через специальную связь, для надёжности, под запись, для алиби, если вдруг что… Утром он жене сказал так:

– Мы разведёмся фиктивно, Ира. Развод укрепит твою личную безопасность. Как бывшая жена ты не отвечаешь за дела бывшего мужа. Ну, и, конечно, это нужно для сохранения накопленного. Разграничим, так сказать, зону ответственности. На всякий случай.

Но и без этих слов ей всё понятно. Ирина Андреевна не имела желания ни спорить, ни задавать вопросы. Она следила за новостями в стране, видела, как много к таким людям, как её муж, сейчас приходят из органов, какие громкие дела. Поэтому от греха подальше.

– Да, конечно, всё сделаю, как скажешь, – несколько испуганно сказала она.

«Неужели так всё плохо?» – подумала, но вслух ничего такого говорить не стала.

Муж приобнял её за полные плечи, потёрся по привычке носом о её лоб в знак выражения их взаимной любви, она чмокнула его в выбритый подбородок.

Услышав в трубке голос секретаря из первой приёмной губернатора, Николай Мазанцев решил было отказаться от неожиданно предложенного ему разговора со старшим братом, но что-то удержало. Они не разговаривали много лет, с тех пор, как Александру Мазанцеву посчастливилось выбиться из коммерсантов сначала в депутаты, а там и в местную элиту. Николай по своим журналистским каналам разведал, вроде брат заплатил за высокую должность немалые деньги, кто знает… Всякое может быть. Там, у корыта, стал богачом, кто бы сомневался. И как приложение к карьерному взлёту – нелады с родителями, братом и сёстрами. Мать, Галина Павловна, по религиозным убеждениям была категорически против вхождения старшего сына в служебную близость с теми, кто управляет людьми, как она говорила, «через бесовские сети», под «бесовскими» она разумела «электронные технологии». «Пока ты там, Саша, находишься, к нам с отцом и на порог не появляйся. Уйдёшь оттуда, приходи, снова как родной сын, будем рады. А пока ты для нас один из друзей антихриста. Ты поднялся на опасную пирамиду».

Что касается остальных родственников, с ними ещё сложнее. Саша на этих своих новоприобретённых, в свободном доступе, денежных потоках свихнулся. Так говорили между собой о нём родные. У Саши Мазанцева, обычного парня, рядового коммерсанта, сына водителя-дальнобойщика, с приходом во власть, во второй половине жизни, появились в личной коллекции иностранные автомобили, снегоходы, особняки, дачные участки, двадцать квартир, яхта «Ирина», доли в уставных капиталах пяти компаний. О том, что дома у дедушки Саши хранятся слитки золота и миллионы долларов, рассказывала по секрету Галине Павловне и Петру Михайловичу Мазанцевым их десятилетняя правнучка. «Дедушка и бабушка любят носить из комода на чердак золотые кубики, и ещё перепрятывают чемоданы с деньгами, а мне сказали язык держать за зубами. А ещё дедушка закопал в теплице шесть рюкзаков – с деньгами». Все эти богатства, недвижимость за рубежом, счета, Саше требовалось на кого-то оформлять. Вот когда пригодились родственные связи. Сёстры и брат за согласие помочь получили от Саши по миллиону долларов, но вот всё, что свыше, а это записанные на них недвижимость и сбережения на счетах, этим пользоваться им, конечно, старший брат не разрешил. Тут и начался семейный раздор.

Младшая сестра Марина назвала Сашу жмотом, Коля и Нина заняли её сторону, хотя им, собственно, было наплевать. Им и миллиона достаточно. Но Марина напирала на то, что старший брат их всех надул: «Не захотел хотя бы племянников квартирками обеспечить, да и многим чем другим тоже. То, что он дал нам, при его возможностях, это кость собаке». Марину бесило, что ушли из рук те два ляма, от которых, как от антихристовых, открестились родители. «Мог бы эти два, сэкономленных на родителях, нам оставить!» Слово Марины в семье стояло на особом месте. Её побаивались. Да и, что уж там, Колю и Нину по-своему, сильно или нет, но тоже «жаба тревожила», тоже обошлось не без зависти, так что отношения с Сашей были приостановлены.

Сегодняшний телефонный звонок от него мог означать что-то чрезвычайное.

– Давай встретимся, надо переговорить, – сказал Саша.

Через полчаса к редакции областной газеты подкатил чёрный джип.

7 гл.

«Ты мне больше не жена. Я тебе – не муж. Живи как живётся – с антихристами, с шестёрками».

Николаю кажется, он спит. Он пытается открыть глаза, чтобы проснуться, но зачем. И с закрытыми глазами можно всё видеть. И он видит Надю.

У неё острые плечи, впалые щёки, угловатая фигура. Она превратила себя в рабу безумной идеи. Она целый день – с тремя шестёрками в голове! Научилась – и от кого, от его мамы, Галины Павловны Мазанцевой.

В прошлом – воспитательница детсада, потом взлёт по службе, в конечном итоге аж заместитель министра образования, и уже кандидат в министры, но на этом она свою карьеру оборвала заявлением по собственному желанию. Потому что её религиозные взгляды, так же как и взгляды матери Николая, расходятся с реальной действительностью. Галина Павловна одобрила поступок Нади, и поставила её в пример всем остальным родственникам. Она же посоветовала Наде зарабатывать на хлеб трудом уборщицы. Надя так и сделала. Теперь она моет подъезды.

Николай приоткрывает глаза, за окном поля, машина выехала за город, он дремлет и вспоминает сегодняшнее утро. Как курил на крыльце, и Надя бросила на него недовольный взгляд. Она сердится, когда он курит.

Её требовательность ему по душе. Потому что ему по душе она, Надя. И её предрассветные вскакивания, обливания холодной водой… По утрам Николай сквозь сон слышит, как она на цыпочках идёт в ванную. Ему слышно, как в ванной включают воду, и как Надя много раз говорит: «Господи, помилуй! Господи, помилуй!» Сейчас он снова уснёт. А она – нет.

Он оглядывает дворик с деревцами, смотрит на небо. Оно ему кажется худым и голодным, совсем как Надя.

Когда-то Надя не была такой тощей, и всё в её внешности было нормально. Впрочем, и сейчас вполне-вполне, думает Николай, но при одном условии. Если бы вернуть прежние платья, туфли, макияжи… Но Надя стремится отгородиться от внешнего мира, не совпадающего с её личным, взращенным в душе, миром.

В шумной толпе на городских улицах Надя – белая ворона. Стянутые на затылке в пучок седые волосы под косынкой, длинная тёмная юбка, одежда мешковатая, призвана скрыть фигуру. Ничего лишнего. Из дома излишки одежды розданы нищим.

Случается, Николай замечает на улице таких женщин, чей вид напоминает ему его Надю. Они тоже в длинных юбках, в платках, без груди, без лица. Они не разглядывают встречных людей, не заглядываются на витрины.

Они похоронили и себя, и всё вокруг.

Он возвращается в дом. У Нади по привычке сдвинуты брови, углублённый как будто внутрь себя взгляд. Её лицо сосредоточено. Она словно в постоянном напряжении. Ещё чуть-чуть, последний вздох, морщины разбегутся, рассеются на множество других морщин, переплавятся в пыль, и сама Надя превратится в новую вселенную из космической пыли. Наверное, так выглядит человек, приуготовленный для полёта в иное измерение.

Если Надю окликнуть, она очнётся и ответит улыбкой. Улыбка превратит её в обычного человека.

«Я просто хочу понять, почему всё стало иначе, не так, как было раньше, – говорит себе Николай. – Это страшный сон? Или явь? Что теперь? Катастрофа? Или пауза, после которой будет опять хорошо?» Сейчас он и его жена живут в разных параллельных мирах, но – на одну пенсию и на одну зарплату, пенсия и зарплата – его, Николая.

У Нади пенсии нет. Она отказалась от осквернения «антихристовыми» документами, отмеченными тенью трёх шестёрок.

Так что отныне её как бы нигде нет. Кроме своей вселенной вместе с церковью на улице Льва Толстого. Кроме своей узкой кровати под бумажными иконами.

Он придумал выход.

– Больше ты моей пенсии не увидишь.

Таков его приговор.

В душе он надеется, что безденежье, голод, нищета образумят её.

Она не откликнулась. Ушла к себе.

– Ты в прелести, Надя, – сказал вдогонку.

А как хорошо всё начиналось…

Жили душа в душу. Он на работе, в командировках, а в сердце – Надя, а дома – тыл, любовь, уют. У Нади – работа. И – домашние заботы. Дети маленькие, дети большие. Дети разъехались по другим городам… А ещё у Нади что важное – так это крестные ходы. Многодневные, однодневные. Один раз в неделю – ночные вычитывания неусыпаемой псалтири в церкви. Николай жене не указывает. Пусть тешится. Для него главное – это ведь понятно, что главное, это любовь. Утром глаза в глаза, щека к щеке, и побежали по своим делам. А ночью – это уже не каждый сам по себе, это уже одно целое, он и Надя, это то, что сильнее, чем любовь. Это не просто, когда в постели сладко. Это ещё сильнее, чем сладко. Это просто замечательно, так хорошо ему с ней там, в этой самой постели. Да и вообще, слов таких нет, чтобы сказать, как это хорошо.

Но однажды Надя сказала так: «Зачем это нам, если детей больше не хотим? В постель надо идти не за наслаждением, а чтобы детей делать. А их мы уже не делаем. Значит, и остальное не нужно». Николай решил, шутит Надя. Как это, «остальное не нужно»?! Как это, без постели-то? Это никак нам нельзя, это не семья уже будет, а маета. Но Надя упёрлась, нет – и всё тут. Никакой постели. Да ещё книжки духовные предлагает читать. Там, говорит, об этом пишут. Ты что, совсем не того, доказывал Николай. Разве можно без бабы – мужику, а бабе – без мужика? Она говорит: будем как брат и сестра.

Тут Николай ушёл из дома. Не приходил домой день, второй, третий…. Ночевал у товарища. У фотокора газеты Евгения Анатольевича Аккуратова. У того жена Лиза румяная, толстая, улыбается, двое внуков под ногами. Товарищ своей женой доволен. С постельным вопросом у них порядок. Ворочался Николай на чужом диване, закрывался подушкой, но всё равно слышал наводящие на него тоску вздохи и стоны за стеной. Товарищ с женой любили друг друга, как назло, каждую ночь. Эх… Надо в семью возвращаться. Пришёл домой. Надя на молитве в своём красном углу стоит. Мужу кивнула. Иди, говорит, поешь, перловая каша, щи из кислой капусты. И всё.

Так и шла жизнь для Николая. Хочет жену обнять, а она отодвигается.

У Нади конец света на носу. Отпала Надя от общества. Скоро на деревьях будет себе гнёзда вить, думает Николай.

8 гл.

Тихо. Ночные маяки фонарей вдоль сияющих дорог. Окна домов тёмные. Люди спят. Машин не видно. Где-то что-то прогудит, и снова тишина. Если приглядеться, можно увидеть на небе звёзды.

Николаю не до звёзд. Он за своей звездой тут, на земле, следит. Вон, впереди быстро так идёт, как будто на свидание опаздывает. Тут Николай просыпается со страшной мыслью, что Надя ему изменяет. Он вскакивает, ему холодно. Одеяло лежит на полу. Он укутывается и долго сидит. Из-за штор к нему тянется рука луны. Он смотрит на эту бледную руку, и думает, что это смерть с косой. Коса длинная, толстая, красивая, как у Нади в юности.

Наконец, луна вплывает в комнату, у неё много белых рук и белых грудей. Это всё же не смерть, думает Николай, это обычная луна. Толстая, как жена у фотокора Аккуратова. Николай вспоминает, как закрывался подушкой от ночных стонов супругов Аккуратовых. Он вздыхает и снова просыпается.

С тех пор, как Надя перешла на сестринские отношения с Николаем, он стал подозрительным. Многое из того, на что раньше не обращал внимания, его теперь настораживает. А точно ли она ходит в церковь? А почему так часто? А зачем каждую неделю одну ночь посвящает церковному бдению? Псалтирь неусыпаемая? Ага, «там» Надя – неусыпаемая, а дома? А дома она дрыхнет в одной квартире с живым, горячим, любящим её мужчиной, и ей хоть тресни. «Там» она посвящает кому-то себя, «там» она не может уснуть, а тут, где страстный, пылающий, объятый горем любви, это ей по барабану.

Николай распаляет себя такими мыслями. Его сердце страдает. Его взгляд бродит по квартире вслед за женой. Вот она собирается на свою ночную псалтирь. Вот ушла. А ушла не ночью, а вечером. Но зачем, ведь вечером там другие чтецы вычитывают. Это Николай уже знает. А у Нади дежурство начинается после полуночи. Вот интересно, что можно делать столько часов, вне своего дежурства, с восьми вечера до полуночи, думает Николай.

«И что, и мужчины у вас там ходят на псалтирь?» – «Да».

Ага, вот как. Мужчины, значит, там. Хм.

Он больше не может спать. Одевается и уходит в церковь. Ворота закрыты. Он стоит посреди пустой длинной улицы, под светом фонарей. Напротив жилые дома с тёмными окнами. Там, за окнами, спят нормальные, после нормальной порции вкусной, сытной супружеской любви.

Ну, совсем до ручки дошёл, думает он о себе. Довела, проклятая, думает о Наде. И ведь что самое обидное, никто ему кроме Нади не нужен. Подумать противно о другой. Он знает, что есть на свете однолюбы. Теперь понял, он – один из них. Какая, однако, мука – быть однолюбом.

Его взгляд падает на кнопку звонка на стене возле ворот. Он нажимает. На весь двор трезвон. Из сторожки идёт к воротам молодой сторож в джинсах и телогрейке. Волосы собраны в куцый хвостик, подбородок покрыт пушистой бородёнкой. Он говорит с Николаем доброжелательно, но отрывисто, и заметно, что парень борется со сном.

«На псалтирь? Спаси Господи», – быстро говорит он, не ждёт ответа, в его руке звякает связка ключей.

Через минуту Николай сидит на длинной узкой скамье под большими тёмными иконами. Где-то далеко-далеко от него, на противоположной стороне огромного древнего храма – иная планета, иной мир, освещённый дешёвой настольной лампой. Там – сокровенное, там – неземное и такое загадочное, такое страшное, что душа дрожит… А что, если всё это – правда? Бог, Ангелы, небожители? И – нечисть смрадная? Что тогда? От таких мыслей и холодно, и жарко, и дыхание пропадает, руки и ноги теряют силу. И только душа… Только душа всё дрожит, дрожит… Вот так будет он, Николай, на Страшном Суде дрожать…

Лампа освещает склонённое над толстой книгой лицо Нади. Лоб по самые брови скрыт косынкой. Концы косынки завязаны в узел на Надином затылке. Глаза Николая привыкают к полумраку. Он видит, что на полу, на голых матрацах в бело-синюю полоску, спят четыре псалтирщика в верхней одежде. У трёх псалтирщиков головы замотаны в женские платки. Ближний к Николаю псалтирщик спит, натянув одеяло на голову, поэтому непонятно, мужчина это или женщина. Пятый матрац пустой, это Надин матрац, понимает Николай.

Возле Нади на кафедре громко, как пулемёт, тикает, рассыпается сухим треском под сводами храма, толстый будильник.

Николай смотрит на Надю, его сердце успокаивается. Вот так бы всегда сидеть тут, смотреть на неё, и ничего больше мне не надо, думает он. Хотя, нет. Надо. Очень надо. А что надо? Известно, что. Целоваться с ней, обниматься, быть с ней, как всегда это было у них, хорошо, тепло, любовно…

У него щемит в груди, в глазах слёзы, он смотрит и смотрит на неё. Он больше не думает о Страшном Суде. Он поглощен близким, родным, нужным ему. Он привык к этому тёплому, сладкому своей нежностью, существованию внутри Надиной жизни. Он всегда жил, слившись с этой жизнью. Ничто иное не было так значительно, как вот это ощущение Надиной близости. Неужели больше никогда не будет этого самого? Не будет счастья, не будет мёда, и этого полёта, когда летишь, летишь, потом очнёшься, а рядом взгляд любимых глаз, родное дыхание. Тёплая, доверчивая, маленькая, прильнула, дышит в твоё плечо, сжимает своей маленькой ручкой твою лапу… Неужели – никогда?

Он пристально всматривается в неё, будто хочет увидеть в её лице ответ на свой вопрос. Но видит – антихриста. Он с рогами, с копытами, с когтями, у него кровавые глаза. Он убегает от Нади, а она мечет в него огненные стрелы, бросает в него кипящие жаром угли. Антихрист грозит кулаком Николаю. Тянет к нему длинные чёрные крючья, сейчас задушит, но Надя лупит антихриста огненной плёткой. Николаю жутко, его трясёт… Он открывает глаза, бородатый мужчина теребит его за плечо. «Иди, ляг, поспи, а то упадёшь. Вон, на моё место. А я пойду псалтирь читать».

Николай смотрит на Надю. Она уступает место за кафедрой бородатому.

Надя что-то ему тихо говорит, их головы склоняются друг к другу, она пальцем водит по книге. Они перешёптываются. Николаю кажется, что их руки соприкасаются. Он закрывает глаза, он не хочет знать, как соприкасаются руки Нади и бородача. Он поднимается и уходит на место бородача, рядом – матрац Нади. Матрац Нади, матрац бородача. Они, значит, лежат рядом друг с другом – Надя и бородач. Они могут чувствовать дыхание друг друга, их руки могут соприкоснуться.

Николай ложится на ещё тёплый матрац бородача, укрывается шерстяным одеялом без пододеяльника и спит до шести утра, пока не приходит сторож. В храме уже светло, за окнами дымчатое голубое небо. Иконы, подсвечники, царские врата, иконостас – всё в ярких, звонких и радостных бликах. Сторож говорит: пора вставать. Все поднимаются, убирают матрацы. Николай бросает взгляд на трёх пожилых псалтирщиц, отворачивается и больше ни на кого не смотрит. Сторож взваливает на себя матрацы, уносит в сторожку.

Николай и Надя идут домой. Оба молчат. Улица пустынная. Их шаги – единственный шум в утренней тишине.

Он думает о бородаче, о Наде. Значит, она каждый раз лежит рядом с бородачом, снова думает Николай о своём ночном открытии. Ему хочется убить бородача. Он смотрит на Надю.

– Надя. Ты разлюбила меня?

– Коля, – говорит она в ответ и замолкает.

Как будто обдумывает, что сказать, размышляет Николай с неудовольствием.

Ему слышен её вздох.

В этом вздохе он читает для себя укор, а ещё как будто огорчение.

Она ещё какое-то время молчит, потом говорит сдержанно:

– Я тебя не разлюбила.

– И всё?

– Что всё?

– И ты больше ничего мне не скажешь?

– А что надо сказать, Коля?

Она опять вздыхает, качает головой. Она хочет показать мне своё недовольство, думает он. Она хочет представить дело так, будто не она, а я в чём-то виноват.

Такие догадки о Надином поведении сердят Николая.

– Но послушай, Надя, ведь у нас так всё было хорошо… – он старается подражать ей и поэтому говорит, как и она, неспешно и сдержанно.

Сдержанность ему даётся с трудом. Он то и дело порывается перейти на привычную горячность в голосе.

Но он не хочет показывать ей свою слабость:

– А теперь?… Подожди, остановись.

Она останавливается. То, что она согласилась остановиться, подняла к нему глаза, Николая обрадовало, дало надежду, счастье можно вернуть. В её глазах он различает улыбку. В выражении её лица он угадывает прежнюю Надю.

Он наклоняется к ней, такой маленькой, такой родной. Он чувствует её дыхание, видит близко её глаза, губы. Он берёт Надю за руки, у неё детские крохотные ладошки, она без перчаток, её руки озябли. Тонкие запястья, тонкие пальцы, он всегда любил целовать каждый пальчик. Он тянет к губам её холодные пальчики, греет их дыханием, смотрит Наде в глаза. Он склонился к ней. Он большой, сильный. Она маленькая. Они – одно целое. Вокруг по-прежнему тихо. Машин нет. Людей нет. Город скоро проснётся, оживёт, побежит, задышит.

Чьи-то шаги. Ближе, прошёл мимо.

Сказал:

– Ангела Хранителя!

Бородач.

Надя посмотрела ему вслед, сказала:

– И тебе, Иван, Ангела Хранителя!

– А мне? – сказал Николай, поцеловал холодные пальчики жены.

Она освободила руки, спрятала в карманы балахона. Улыбнулась ему новой сестринской улыбкой.

Сказала доброжелательно:

– Пойдем, Коля. Домой надо.

В выражении её голоса Николаю почудилось великодушие старшей сестры.

9 гл.

Саша у тебя, сказал ей муж. И улыбнулся виновато, показывая ей кричащего младенца.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.