Михаил Ланцов
Ярослав. Том 3. Консул Руси

Предисловие

Наш современник ехал на фестиваль военно-исторической реконструкции, а приехал в Гнездово IX века. Правда, его тут называли проще – Гнездом. Понимая, что деваться ему особенно некуда, Ярослав решает построить в этих краях свое казино с блек-джеком и похотливыми пуританками.

Преодолевая многочисленные сложности и противодействия среды, наш герой с горем пополам построил крепость и собрал более-менее значимую дружину. Также он занимался развитием ремесла. Лихорадочно искал продовольствие для растущего как на дрожжах городка. И пытался укрепить свою власть, что в условиях насквозь варварского общества крайне непросто. Одновременно с этим у него «появились» родственники из Византии, благодаря которым он оказался втянут в смертельно опасные интриги при дворе. Ведь его признали бастардом покойного Василевса Феофила. Так просто звезды легли. Ведь он похож на мнимого отца, а политической оппозиции действующей власти нужен формальный лидер для их игрищ.

Чтобы разрешить весь ворох противоречивых вопросов, Ярослав решает воспользоваться уже готовой франшизой Римской империи. Старой еще. Языческой. Которая, в отличие от позднего христианского варианта, была весьма продуктивна и эффективна. Из-за чего вступает в противоречия с Византией и хазарами, которые придерживаются аврамических религий: никейского христианства и иудаизма. Ситуация накаляется. Но он все равно идет выбранным путем.

А потом на этот праздник жизни подтягиваются и представители халифата и латинского христианства, которые имеют свои виды на парня, который в международной политике проходил как вероятный наследник Василевса – Вардана I[1]. И они тоже, как и оппозиционеры, желали разыграть эту карту, только уже в свою пользу. Тем более что именно Ярослав оказался повинен в дискредитации папы, подсказав ребятам из Византии факт подложности Исидоровых декреталий[2]. Да и к усилению активности викингов в Северном море руку приложил.

Финалом всей этой истории стало то, что Ярослав разбил собранную против него хазарами коалицию. И победил, удержав за собой стратегически важный участок Днепровского торгового пути. Сохранил свое влияние на восточных кривичей и сумел мало-мальски найти общий язык с хазарами, вынудив тех к переговорам.

Но главное – Ярослав сумел стать верховным правителем Гнезда, переименованного в Новый Рим. Консулом Нового Рима! А также умудрился закрепиться как дукс[3] Венедии, как в византийских документах начали называть земли славян. Да, все это авансом, но…

Шесть лет пролетело незаметно. И Ярослав наконец-то смог попытаться заняться хозяйственными делами, которых накопилось чрезвычайное множество. Но дадут ли ему это делать обстоятельства и соседи? ему это делать обстоятельства и соседи?

Пролог

864 год, 3 февраля[4],

Я

рослав сидел в комнате и наблюдал за тем, как его старший сын старательно выводит цифры мелом на деревянном щите, выкрашенном в черный цвет. Константину[5] было уже пять лет, и консул Нового Рима начал заниматься с ним, не пуская его рост и развитие на самотек. Его отчаянно угнетала одна мысль о том, что его дети окажутся вполне обычными для эпохи дикарями. Возможно, и с крошечным налетом цивилизованности, но не более того. Еще более того он опасался попадания их под влияния греков или латинян…

– Хазарский посланник прибыл, – тихо произнес вошедший слуга, стараясь не отвлечь маленького Константина от упражнений.

– Что-то случилось?

– Видимо, да. Но он хочет говорить с тобой.

Недовольно поморщившись, Ярослав встал. Дал супруге, что присматривала за этим импровизированным классом, указания. И вышел вслед за слугой. Оставив Пелагею надзирать над занятиями этих ребятишек. Именно ребятишек, потому что кроме Константина здесь сидели и занимались дети лояльных нашему герою старейшин. Не все, разумеется, а только подходящие по возрасту. Достаточно юные для того, чтобы их сознание еще можно было качественно переформатировать.

– Доброго дня, – поприветствовал консул посланника.

– О великий! – поклонившись, начал лепетать этот человек, долго и вдумчиво нахваливая и прославляя нашего героя.

– Хватит! – прервал его Ярослав. – Говори по делу! Что случилось?

– Хорезмшах помог огузам заключить союз с половцами. После чего они сообща нанесли поражение моему великому кагану.

– Он жив?

– К счастью. Но вынужден отойти за Дон.

– Огузы заняли междуречье Дона и Волги?

– Да, о великий! И мой господин опасается, что вскоре они прорвутся за Дон. Ему сложно их сдерживать.

– Он просил что-то еще передать?

– Мой господин просто просил тебя предупредить об угрозе, что нависла над Днепром.

– Ему нужна помощь?

– Он призвал на помощь своих данников – печенегов и думает удержать Дон с их помощью. Больше всего он опасается, что халифат выставит на его поддержку еще какие отряды.

– Значит, он думает, это халифат отправил войска хорезмшаха?

– Да, о великий. Ему доносили о том, что к хорезмшаху прибыл гонец от халифа незадолго до выступления его армии в поход.

– Ясно, – кивнул Ярослав. – Ступай. Тебя накормят и дадут место для отдыха. Мне нужно время, чтобы подумать над ответом твоему господину.

Гонец откланялся и удалился со слугой. Ярослав же вернулся к детям, которые в его отсутствие слегка расшалились. Но наш герой не стал их останавливать или как-то отчитывать. Просто прошел и сел, одним своим присутствием наведя порядок. Ему было нужно подумать…

И так дел хватало, а тут еще эта проблема. Он не думал, что хазар так быстро потеснят. И напрочь не помнил – как оно все было в реальности. Кроме разве что уверенности в том, что огузы с половцами враждовали. Да и Хорезм вроде как так далеко в походы не ходил.

– Да… дела… – тихо, едва слышно пробурчал Ярослав.

Лезть в эти степные разборки ему не хотелось совершенно. Не до них. Он очень надеялся на то, что Захария и его наследники сумеют сами справиться. А он их поддержит взаимовыгодной торговлей. Но, к сожалению, так благостно не выходило.

Немного поблуждав взглядом, он уткнулся в толстую тетрадь в толстом кожаном переплете, подшитую из бумаги[6]. Обучение сына, которым Ярослав занимался, вынудило его втянуться в не самые приятные для него дела. И прежде всего засесть за большое количество вдумчивой писанины.

Одна проблема тянула другую.

Делопроизводство и какие-то записи в городе велись на нерегулярной основе и на каком языке придется. Больше, конечно, на греческом из-за наличия у Ярослава на службе грамотных греков. Но это создавало большие проблемы в перспективе.

Когда наш герой занялся обучением сына, он вынужденно задумался о том, что будет дальше. Не через год, не через десять лет, а дальше. Совсем дальше. Из-за чего занялся не только обучением сына, но и сыновей наиболее влиятельных и лояльных ему старейшин города.

Но обучать чему?

Ведь местный славянский язык письменности не имел. А без писанины никакое обучение никуда не уйдет. Да, можно было заставлять всех этих ребят учить греческий и уже на нем преподавать. Но это было слишком сложно и в перспективе очень неудобно.

Ярослав был в курсе, что примерно в это же самое время в Великой Моравии и Болгарии византийские священники работали над созданием алфавитов для перевода Святого Писания на местные славянские языки. В Моравии вроде как уже сочинили что-то наподобие глаголицы, а в Болгарии пока еще пользовались архаичным письмом, что бытовало у булгар с VI века – те самые болгарские руны, которые некоторые исследователи принимали за славянские, напрочь забывая, что болгары, то есть булгары, в VI веке – это тюркский кочевой народ, который еще не ассимилировался местным славянским населением севера Балканского полуострова.

Впрочем, не суть. Главное, что кириллицы еще не было, а глаголица делала свои только первые шаги[7], да и то – где-то за тридевять земель. А Ярослав ждать не мог. Поэтому он буквально на коленке слепил что-то в духе вполне привычной для него кириллицы.

Огонька добавляли два нюанса.

Прежде всего то, что на дворе был 864 год и славянский язык был совсем другой, нежели русский в XXI веке. То есть имели место и сверхкраткие гласные – так называемые редуцированные, и йотированные назальные согласные, и другие нюансы.

Второй нюанс заключался в том, что Ярослав не был филологом и имел представление о языке самое общее. Он учил и старославянский, и койне, и латынь, и стародатский. Из-за чего определенное представление о грамматике, фонетике и прочих подобных вещах имел. Но очень общее.

А проблем решать приходилось много. Например, нужно было сделать выбор в пользу того, как организовывать алфавит. И после некоторых колебаний Ярослав решился выделить для каждого звука, как монолитного, так и дифтонгического, свой символ. Чтобы записи короче получались, писалось быстрее, а бумага экономилась. Да, непривычно вышло. Но вроде как перспективно. Получилось почти сорок букв. И таких проблем да сложностей имелась масса, хотя на первый взгляд их и не заметишь…

Взять те же символы. Какие использовать? Выдумывать свои? Или пользоваться чем-то готовым? А если чем, то почему? Ну и так далее. Та еще головоломка. Однако он ее решил довольно быстро. Просто махнул рукой и взял основной массив символов из греческого языка, а тех, что не хватило, позаимствовал из латыни и собственно старославянских график: глаголицы и еще не придуманной кириллицы.

И вот теперь, слепив алфавит, он был вынужден заниматься написанием разного рода учебных текстов. Рукописных. Начал с букваря, в котором все выдуманные им буквы описал, а также цифры с принципами записи чисел в позиционной десятичной системе счисления и знаки всякие вспомогательные: препинания, математических операций и прочее. А потом перешел к арифметике. И вот теперь потихоньку заполнял тетрадку хрестоматии – для чтения ребятишек. Куда записывал разного рода простые, но занимательные истории, шутки, сказочные эпизоды и прочее. Все что мог вспомнить. А вспоминал он разное, в том числе и эпизоды о всякого рода эльфах, гномах, тифлингах, драконах и так далее. Очень просто изложенные. Очень кратко. Но все же.

Сын продолжал что-то делать у доски, высунув язык от усердия, что-то выписывая, остальные ребятишки вертелись, но не сильно, а Ярослав, чуть помедлив, потянулся к этой тетрадке – будущей хрестоматии и углубился в чтение. Ему хотелось отвлечься. Просто отвлечься и подумать. Потому что в голове прямо сейчас у него вертелся какой-то ураган из мыслей, в том числе и довольно противоречивых.

Вся эта история с союзом огузов, половцев и подданных хорезмшаха ему совсем не нравилась. Хуже того, она ему все планы ломала. Он ведь не собирался в ближайшее время воевать со степью. Совсем не собирался. Помогать хазарам – да. Помогать им укреплять оборону по Волге и Дону – да. Но самому воевать – нет. Бегать по выжженному ковылю за нищими степными разбойниками – удовольствие ниже среднего. То, что он справится, он не сомневался. Вопрос был в целесообразности. Это ведь столько сил… столько времени… столько впустую слитых ресурсов…

Часть 1
Суп с раками

– Сойдись со мной в поединке! Я Ронвид из Малого Луга, связанный священным обетом…

– Сочувствую.

Ронвид, Геральт из Ривии

Глава 1

864 год, 2 мая, среднее течение Западной Двины

Ярослав вдохнул приятный речной воздух и улыбнулся.

– Смотри-ка, нас уже встречают! – хлопнув его по плечу, заметил Бьёрн, а потом указал рукой на толпу «лесных бомжей», которые пытались кое-как поставить стену щитов силами практически ничему не обученного племенного ополчения. Это выглядело забавно. Даже для викинга, в среде которых строевая подготовка не практиковалась. Но уж что-что, а стену щитов они были привычны строить. Во всяком случае, посредством военных вождей, знающих толк в своем деле. Опытные.

– Боя не будет, – усмехнувшись, констатировал наш герой.

– Как так-то? Смотри, как они настроены. Им твое предложение явно не по вкусу.

– Предлагаю спор.

– Иди Фенриру в гузно со своим спором! – смешливо фыркнул Бьёрн. – Я уже один раз проспорил, когда был абсолютно уверен в своей правоте. А тут даже не стану пытаться…

Бьёрн проспорил. По прошлому году и проспорил. Говорил, что Ярослава один Харальд Косматый раскатает в тонкий блин, а уж в союзе с хазарами от него и мокрого места не останется. Однако нет, не вышло. Харальда правитель Рима… хм… тогда еще Гнезда, вынес играючи. А хазар не только разбил самым сокрушительным образом, но и поставил в безвыходное положение во время битвы семи воинств.

В какой-то мере ТАКОЙ успех Ярослава был случаен. Тщательно подготовлен, но случаен.

Сначала он разбил кагана у восточных ворот. Простая провокация, но каган на нее повелся. Видимо, не понимал возможности тяжелой пехоты. Он ведь с ней никогда не сталкивался, а рассказы про величие римских легионов для него проходили в формате сказок для детей. Однако сообразил, что к чему, очень быстро и даже конницу в бой не ввел.

Второй раз каган уже так не повелся на такую примитивную провокацию. И вместо атаки перешел к обороне, предлагая Ярославу отойти от стен со стрелками и предпринять натиск уже самостоятельно.

Но, когда наш герой подошел к стене щитов племенного ополчения, что стояло в западном лагере, надежды на легкую победу у него не было. Он был уверен – придется вступить в жесткий контакт. Будут потери. Возможно, большие. Однако своего он добьется. Но тут удача повернулась к нему самой сексуальной стороной, и парень не стал теряться.

Сначала со стороны леса вышло племенное ополчение восточных кривичей – второе воинство. Он его нанял, а не призвал как союзников, заплатил, выдав каждому клееный щит, клееный шлем[8] и легкое копье. И они вышли. Охотно вышли, плюнув самым энергичным образом на какое-то роптание недовольных.

Потом подтянулся отряд греческих наемников, что прислали ему в поддержку родственники, – третье войско. Они выходить не хотели поначалу, тем более что наш герой их специально не брал в поле, ибо не доверял. Но, увидев приближение непонятного отряда викингов, наемники выдвинулись, дабы прикрыть Ярославу спину и себе будущее. Ведь если Ярослава разобьют – им несдобровать. Но викинги оказались своими. Это Бьёрн привел своих союзников, чтобы если не помочь нашему герою, то хотя бы похоронить его с почестями. А увидев обстоятельства и верную победу его, охотно присоединился к общему празднику, став четвертым войском.

Пятым войском, что выдвинулось на поддержку Ярослава, стало ополчение тогда еще Гнезда. Их тоже вдохновил факт безусловной победы. Шестым войском оказались греческие добровольцы из числа экипажей кораблей, которых вывел представитель Василевса. Ну как же к верной победе не примазаться? Седьмым же войском оказались хазары, которых окружили и поставили в откровенно безвыходное положение.

Бьёрн тогда подивился ситуации. Но слово свое сдержал и по весне пришел к Новой Трое, где уже ждал Ярослав, да присягнул ему на верность и службу со своими людьми. ТАКАЯ победа, по его мнению, не могла случиться без личного участия богов. А значит, служить ТАКОМУ человеку – честь. Его сыновья и прочие люди согласились с ним. И даже более – пока он резвился в Северном море – отряд его разросся. Так что вместо пяти больших драккаров на слияние Каспли и Западной Двины подошло девять кораблей – к Бьёрну присоединилось еще четыре небольших отряда.

Дальше Ярослав со своими людьми загрузился на корабли и спустился по реке до ее среднего течения. Дабы навестить западных кривичей. Получилось очень плотно и тесно набиваться в драккары. Словно кильки в бочке. Но плыть недалеко и отдыхать можно на берегу. Так что – нормально. Викинги и сами так иногда поступали, когда требовалось быстро перебросить крупный отряд на небольшое расстояние вдоль берега.

И вот – они прибыли.

Западные кривичи не стояли у самой воды. Нет. Они выбрали довольно просторный заливной луг и заняли небольшую возвышенность. И встали там, упершись флангами в лес. Чтобы не обойти их было.

– Тишь на полях нильфгаардской страны, Эмгыр-император наделал в штаны… – задумчиво произнес Ярослав по-русски, рассматривая это воинство, что против него собралось.

– Чего? – не понял Бьёрн. – Я по-вашему не шибко разумею. – Потом он скосился на стоящего рядом с ним славянина, и тот тоже пожал плечами, дескать, ничего не понял. Напрягся. И, повернувшись вновь к Ярославу, спросил: – Ты на каком наречии хоть говорил?

– Смешно говорю. Ты сам видишь, что происходит?

– Ну… к драке, стало быть, собрались.

– Они боятся.

– С чего ты взял? По-моему, встали толково.

– Они встали глупо. Мы высадиться спокойно можем. А это недопустимо. Мы были бы слабы во время высадки. А так…

– Но их больше.

– И хазар было больше, и ребят Харальда. И что? Они-то уж точно про это знают. И надо быть настоящим поленом, чтобы считать себя лучше, чем та толпа, собранная хазарами, или тот отряд, что привел Харальд. Здравого объяснения для их поступка я не вижу. Но, если допустить, что они боятся, все становится на свои места.

– Думаешь, драки не будет?

– Думаю.

Бьёрн промолчал, лишь подозрительно посмотрел на своего сюзерена. Он и раньше замечал, что тот иногда говорит что-то на никому не известном языке. Изредка. Но по большей части очень складно все звучало. Как магическое заклинание. Вот и сейчас. Этот опытный викинг не раз обсуждал эту особенность со знающими людьми. И все они в один голос говорили, что Ярослав «слово знает», то есть владеет какой-то магией либо умеет призывать на помощь высшие силы.

В его и их представлении этот странный византиец где-то обучался чародейству. И весьма опытен в нем. О том все говорило. И выживание при страшном отравлении. И его победы, в которых он был словно заговоренный. И хорошее знание старины, о которой уже никто не помнит. Причем детальное. Откуда он о ней знает? Вестимо – с духами общается и те ему рассказывают.

Сейчас же Бьёрн смотрел на войско западных кривичей и не понимал, с чего Ярослав взял, что они драться не станут. Вот – нахохлились и ощетинились копьями, прикрылись щитами и встали так, чтобы насмерть стоять. А этот византиец улыбается… смеется… называет их трусами… Почему? Может быть, он вновь призвал высшие силы на помощь? Но почему они ему помогают? Боги, как известно, скупы на помощь. А тут… словно родной…

И пока он размышлял, корабли подошли к берегу, и легионеры Ярослава начали десантироваться.

Легионеры…

Сам Бьёрн не понимал, что такого сакрального в этом слове. Но франкский аббат, которого он этой зимой взял в плен, был потрясен его словами. Да и ромейцы, как он помнил, смотрели на бойцов Ярослава очень странно. Впрочем, это Бьёрна мало волновало. Ему хватало того, что ребята выглядели ОЧЕНЬ опасно. Как выучкой, так и снаряжением. Пожалуй, опаснее их не было никого в известном ему мире. Тут и строй крепко разумеют, и при движении его не теряют, и работают очень слаженно. Но главное – у каждого кольчуга, да не простая, а с «накидкой», пришитой на спине и застегивающейся спереди, которая усиливала грудь, плечи и верх спины двойным слоем кольчуги. Ее надевали на крепко стеганный толстый халат, из-за чего этот доспех намного лучше защищал не только от обычных ударов, но и от стрел, да и копье ее уже не так легко пробивало.

На голову надевался шлем. Клепаная полусфера с могучей маской, словно выросшей из двух нащечников. Достаточно жесткой и крепко приклепанной, чтобы копейный удар, идущий в лицо, соскальзывал в сторону. При этом ни обзору, ни дыханию она не мешала, так как имела сверху обширное окно с дополнительными вырезами под боковое зрение. И окно это закрывалось довольно крупным козырьком. Чуть голову наклонил – и все – во фронт не пробьешь. Уши были открыты, чтобы лучше слышать приказы. Но и их прикрывали от соскальзывающего оружия небольшим бортиком. А шея защищалась сегментным «рачьим хвостом», не мешающим задирать голову вверх. При этом шлем очень надежно крепился на голове с помощью V-образных подбородочных ремней и имел регулируемую подвеску типа «парашют», удерживающую металл на удалении от головы.

В руках у бойцов Ярослава были прекрасные клееные щиты. На ногах – очень классная, подбитая гвоздями обувь, позволяющая им крепко стоять на ногах и держать позиции. Да и с оружием у них все выглядело неплохо. Короткие колющие мечи, метательные копья – пилумы, подсумки с легкими дротиками[9]. Плюс в кораблях было запасное вооружение – обычные легкие копья. На всякий случай.

А еще у Ярослава были лучники с крепкими византийскими луками, дополненными накладными магазинами, вмещающими по пять стрел[10]. Что позволяло выдавать в моменте очень высокую скорострельность.

В общем – сила.

Конницу свою Ярослав не брал. Места для нее на кораблях не было. Но это с лихвой компенсировалось командой поддержки из викингов, что шли с Бьёрном. Их пока не выгружали. Они должны были подтянуться в случае какой-то опасности. Поэтому, пропустив легионеров, они собрались у бортов и принялись наблюдать за происходящим шоу.

Быстро построившись, Legio I Venedica[11] выдвинулся в сторону притихших западных кривичей.

Те молчали.

Просто стояли в стене щитов и молчали. Не роптали, но и не кричали. Даже когда, построившись, на них пошли легионеры, твердо удерживая строй.

Сошлись шагов на сто. Замерли.

Ярослав вышел вперед и, подойдя шагов на тридцать к западным кривичам, произнес:

– Почто вы вышли против меня? Али враг я вам?

– А не враг? Вон – с дружиной пришел! – крикнул кто-то.

– Я волхвов Перуна вам посылал, чтобы сказали – иду предлагать вам свою защиту!

– Брешешь! И волхвы брешут! – выкрикнул тот же голос.

– А ты иди сюда, в круг. Да покажи перед лицом богов, что я брешу. Или как за спинами людей прятаться – там и покричать можешь?

Тишина.

Ярослав немного помолчал, окинув ополчение взором.

– Вы все знаете, что я по осени побил Харальда Косматого и хазар, которых привел сам каган. Побил сильно. И людей почти не потерял. Харальд шел поработить ваших родичей восточных. А хазары просто собирались все разграбить и разорить. И я отбил их. И ныне привел вам свою дружину, дабы показать ее. Чтобы вы смогли на них посмотреть.

– А если мы не хотим?

– А ты сюда иди. Давай. Вот ты не хочешь – ты и выходи.

– А чего я?

– Так покажи при всем честном народе, как ты защищать своих родичей станешь.

– Ты нам не родич!

– Зато моя жена – родич. И сыновья мои – родичи. А ты болтливый, язык не заговаривай. Сюда иди. Да покажи, чего стоишь. А то языком мести – не бревна ворочать. Любой дурачок может. Али боишься?

Снова тишина.

Потом Ярослав предложил выйти против него трем лучшим воинам разом. Но никто не согласился. О том, какая у него репутация, все прекрасно знали.

И, наконец, подразнив да поездив по ушам, наш герой предложил все решить сходкой самых уважаемых людей западных кривичей. Вот как раз тех, что пришли сюда с оружием в руках. Ибо голоса достоин только тот, кто готов защищать свое и своих.

Так или иначе, но уломал.

Драться с ним никто не желал. Да, племенного ополчения было много. Но Ярослав держался очень уверенно. Дружина его была упакована по местным меркам очень представительно и двигалась слаженно и крепко. Она пугала их. И он их пугал, а точнее, его репутация непобедимого военного вождя.

Так что после, наверное, часовых прений уговорились о том, чтобы западные кривичи заключили с ним такой же договор о защите, что и восточные, выставляя рекрутов и платя налог кормовой на их содержание.

– Неплохо вышло, – устало произнес Ярослав, присаживаясь к костру Бьёрна.

– Неплохо? Ты это называешь неплохо? – удивился он. – Ты их просто заболтал!

– Не только я, – подмигнул ему Ярослав. – По осени к ним волхвы Перуна ходили. Их, конечно, прогнали с их предложением. Но сказать-то они его сказали. Вот – всю зиму да весну эти ребята и думали. Я вообще думал – не решатся выходить. Я ведь уже давно к ним пытаюсь клинья подбить. То жрицу Макоши отошлю. То волхвов Велеса их приглашу. То еще как.

– Так, а чего они вышли тогда?

– У западных и восточных кривичей вражда старинная. Не на ножах, но даже свадьбы не играют и торга почти нет. А тут выходит, что теперь они заодно будут. Они бы и не согласились, если бы я со своей дружиной не пришел. Выбор-то у них не великий был. Или драться со мной, или принимать предложение. Драться со мной им не хотелось намного больше. Но гадить, конечно, будут. Недовольных исходом этого слета хватает. Гадить. Тихо. Открыто-то не решатся.

– Да Локи им в печенку! – хохотнул Бьёрн. – Это получается, ты племя воедино свел?

– Не все. Но да северные кривичи далеко живут. У озер[12]. Мне пока с ними связываться не с руки. Потом. Сейчас с этими разобраться нужно. И другие окрестные племена в единый кулак собирать.

– Зачем?

– Как зачем? Чтобы сила большая была. Хочешь мира – готовься к войне. Тогда на тебя никто не рискнет нападать.

– Так ты хочешь мира?! Ты?! – воскликнул Бьёрн и захохотал заливисто, до слез, покраснев от переизбытка эмоций, как вареный рак.

Ярослав же не стал ему возражать. Пусть считает шуткой. Всем подряд ведь доказывать не станешь, что ему все это Средневековье уже поперек горла. И что он с удовольствием бы вернулся обратно в XXI век. И никогда бы больше не занимался реконструкцией. Никогда. Наелся. Досыта. До тошноты. Но дороги назад не было. И он был вынужден развивать бурную деятельность, дабы обеспечить хорошую жизнь если не себе, то хотя бы своим детям или внукам…

Глава 2

864 год, 2 июня, Новый Рим

– Ничего не выйдет, – усмехнувшись, покачал головой Бьёрн.

– Но ты ведь не пробовал.

– Я построил много кораблей. И такими глупостями не занимался.

– Построй еще один. Давай попробуем.

– Зачем? Все равно ничего толком не выйдет.

– Опыт – вот единственный критерий истины! – назидательно подняв палец, произнес Ярослав на койне – высоком среднегреческом.

– Чего?! – раздраженно переспросил Бьёрн. – Койне, да? Ненавижу его. Очень заумный.

– А я только его и знаю, – пожав плечами, ответил наш герой. – Но ты понял меня?

– Нет. И не хочу понимать. Давай лучше построим нормальные драккары. Тут леса много. Все должно получиться.

– Давай попробуем то, что я хочу.

– Ну зачем? Зачем нам этими глупостями заниматься?

– Затем, что эти глупости в военном деле принесли мне победы. И ты сам, пользуясь этими глупостями, доплывал до Индии.

– Ой ли?

– Ты думаешь откуда у меня все эти знания?

– От высших сил, – уверенно и убежденно произнес Бьёрн. И осекся, задумавшись. Крепко задумавшись. А потом неуверенно произнес: – Ну давай попробуем. Но только один корабль!

– Вот и ладно, вот и хорошо, – расплылся в улыбке Ярослав.

Почему идеям консула противился Бьёрн? Опытный мореход, под руководством которого, среди прочего, было также построено несколько десятков драккаров, в том числе и те, на которых он сам ходил по волнам. Разных. И больших, и малых. Любой в те годы мог твердо сказать – Бьёрн хорошо разбирался и в мореходстве, и в кораблестроительстве. Да, со своей северной спецификой. Но не более. И эта специфика была скорее бонусом, чем недостатком. Ведь слава драккаров в те годы звенела по всей Западной Евразии.

Так вот. Бьёрн понимал в кораблях немало. И тут услышал от Ярослава совершенную ересь, с его точки зрения. Но вот беда. Консулу Нового Рима были не нужны драккары. Ему были нужны другие корабли под совсем другие задачи. И строить он их хотел, опираясь на те куцые знания, которыми обладал.

Что Ярославу не нравилось в драккаре?

Архаичность его конструкции. Тесаные доски собирались внахлест и сшивались промеж себя, а потом их изнутри распирали вставными легкими элементами каркаса. Конструкция получалась легкая и в какой-то мере упругая, но очень хрупкая, особенно когда требовалось строить что-то крупное и грузоподъемное. И чем выше были борта, чем больше грузоподъемность, тем толще становились тесаные доски, тем тяжелее и нелепее выходила конструкция. А главное – ее удельная прочность стремительно падала.

Иными словами, по своей сути конструктивная особенность драккаров, вышедшая из глубокой старины, была пригодна в оптимуме только для лодок, крупных ли, мелких ли – не важно. Главное, что лодок, а не кораблей. И то, что на севере Европы много столетий бытовали эти технологические приемы, Ярослав ничем, кроме естественного консерватизма, не считал.

Консулу же требовался корабль совсем иного типа под совсем другие задачи. Скорость не так важна. Он не собирался носиться на нем угорелым зайцем по морям и брать на абордаж своих конкурентов. Ему требовалось перевозить войска и грузы. Причем стратегия ведения боя в его представлении очень сильно отличалась от принятой в те годы. Поэтому он желал иметь высокие надстройки на корме и носу с развитыми боевыми площадками. Да, борта высокие, чтобы залезть было сложно. Да, определенное пространство внутри корпуса. Пусть по массе груза такой корабль бы перевозил и немного, но место должно быть в достатке, чтобы размещать сразу много людей.

Все это диктовало такие тактико-технические требования к кораблю, которые ни драккар, ни иные образцы северного судостроения тех лет обеспечить не могли. Да, конечно, Ярослав прекрасно знал о том, что примерно в это же время во Фризии уже существовали когги – корабли, вполне подходящие под его задачи. Но он не считал их хорошим решением, так как их корпус набирался по той же технологии, что и у драккаров или кнорров.

Теоретически, конечно, клинкерная технология позволяла относительно безопасно выдерживать кораблем скручивающих и упругих нагрузок. Но только в том случае, если водоизмещение их небольшое. С ростом водоизмещения все это преимущество стремительно улетало в тартар. Потому что слишком хлипкий корпус болтался на волнах, как хвост у дворняжки, что вело к стремительному расшатыванию креплений и повышенным нагрузкам. Нагрузки требовали увеличивать толщину тесаных досок несущего корпуса и усиливать вставные наборы, распирающие их изнутри. И при водоизмещении свыше двухсот тонн внезапно оказывалось, что корабль с жестким каркасом уже и легче, и прочнее, и лучше. НАМНОГО лучше. Конечно, викинги на своих драккарах и кноррах добирались до Гренландии и Северной Америки. Но это носило очень ограниченный масштаб. В то время как Великие Географические открытия и первое регулярное морское сообщение с Новым Светом смогли обеспечить только корабли каркасной конструкции.

И что очень важно – преимущества клинкерной конструкции утекали намного раньше двухсот тонн. Уже на сотне тонн водоизмещения преимущества у такой технологии не было перед каркасным судном. Поэтому идти по гарантированно тупиковому пути Ярослав не хотел.

Эксперимент? А почему нет? В крайнем случае он перетащит драккары из Западной Двины и воспользуется ими для проведения задуманной операции. Это в том случае, если у него ничего не выйдет. А если получится? О! Это будет замечательно! Он получит прекрасный инструмент для проведения военно-транспортных операций в регионе. Своего рода малый десантный корабль универсального толка, способный, ко всему прочему, еще и отбиться от любого противника на море.

– Доски-то зачем пилить? – недоумевал Бьёрн. – Тесаные же прочнее.

– Ты снова забыл?

– Что?

– Доски в моей задумке не несут основной нагрузки. Вся сила воды будет давить на скелет корабля – каркас. А доски, ежели их тесать, получаются очень дорогими. Дерева на них слишком много уходит и времени. Если же их пилить, то прочность их падает ненамного, а выделать их можно много, быстро и просто.

– Не хочешь по-людски?

– Не хочу.

– Гнить ведь пиленые доски будут сильно.

– Не будут.

– Ты мне это говоришь?

– Тебе, – кивнул Ярослав. – Я кое-что придумал для того, чтобы защитить их от гниения.

– Что-то не верится.

– Доверься мне.

– Один корабль! Ты слышишь меня? Один! После чего мы его пускаем на дрова и рубим хорошие корабли. Хочешь драккары, хочешь кнорры.

– Или когги.

– Да хоть когги. Главное, чтобы без всех этих глупостей. Проверенным дедовским способом.

– Хорошо. Один корабль. Но ты мне не морочишь голову и делаешь так, как я хочу. Ты обещал.

– Обещал, – скривился, как от пригоршни клюквы, Бьёрн. – Зря, конечно. Но обещал и выполню свое слово.

Ярослав улыбнулся и хитро ему подмигнул, отчего Бьёрну стало не по себе. Такая уверенность. Такая убежденность. Он уже сталкивался с ней. Сначала, когда этот странный ромеец готовился встретить совершенно непреодолимую армию викингов и хазар, а потом там – на драккаре, перед битвой с западными кривичами, которая так и не состоялась…

Константинополь… то же самое время…

– Мне не нравится Василий, – тихо произнес один из мужчин.

– Чем же?

– Он опасен.

– Чем юный дурачок тебе опасен?

– Дурачок ли?

– А кто же он?

– Говорят, что ему благоволят Боги.

– Боги? Когда ты успел отречься от Всевышнего?

– Никодим был там минувшим летом. Я, когда узнал, что эта семейка собирает наемников, сразу сообразил, для чего. И отправил своего человека. Никодима. Ты… да и вы все его знаете. Человек крепкий в вере и верности. Но, побыв всего одну неполную кампанию подле Василия, он переменился. У него глаза горят, когда он о нем рассказывает.

– Чем же он так сразил Никодима?

– Победами и поведением.

– Серьезно? Победами над кем? Над лесными дикарями?

– Ты, друг мой, не хуже меня знаешь, что викинги – угроза великая. Их налеты на Черное море ни для кого не секрет, как и бедствие, каковым они стали для франков и островов Британии. Не стоит недооценивать диких лесных варваров.

– А ты думаешь, их нужно превозносить?

– Вся наша держава со всех сторон теснится этими варварами. С юга пустынные бродяги. С севера – лесные дикари. С востока – степняки. С запада… да то же самое. Ведь север Италии держится германцами, а в Сицилии магометане. И мы очень редко их побеждаем. Видит Бог – воинское искусство былых лет нами утрачено. А им – нет.

– Ты в этом уверен?

– Абсолютно. Как и в том, что Никодим теперь его человек. Всей душой. Как и все те наемники, что ходили к Василию. Они вернулись и теперь рассказывают людям о том, какой замечательный сын у Феофила. О том, как всем нам нужно, чтобы он возглавил страну. И чернь городская проникается их настроениями. Да и среди военных разговоры идут. Или не слышали?

– Слышали, – кивнули его собеседник и остальные присутствующие.

– Поэтому я боюсь Василия. Если он нашими силами сядет на престол, то мы не сумеем им управлять.

– Ты слишком мрачно думаешь, – усмехнулся другой из присутствующих. – На кого он станет опираться, кроме как не на нас?

– Он пришел в это дикое северное поселение шесть лет назад. Никто его не знал, не звал и не ведал. И теперь он уже верховный правитель, в которого верят, которому подчиняются, которого если не любят, то уважают и очень ценят. А те старейшины, что думали, будто бы смогут его контролировать, покинули пределы поселения под всеобщее осуждение. И тебе не кажется, что нас может ожидать такая же судьба?

– Старейшины дикарей.

– А ты уверен в том, что Василий не обыграет и нас?

– Уверен.

– Откуда же такая уверенность?

– Он не хочет ехать сюда. Прекрасно понимает предел своих возможностей.

– А я слышал иное.

– Что же?

– Поговаривают, что Василий называет Константинополь проклятым и не хочет с ним связываться. Из-за этого он в глухие леса и забрался и пытается построить там новый Рим по старинке.

– Проклят? – оживился другой участник этих переговоров. – И известно, что за проклятие?

– Точно не ясно, но оно как-то связано с христианством. Василий как-то проговорился о том, что после принятия христианства у нас все пошло не слава Богу. Да и мнение его о том, как веру наши принимали, очень нехорошее. Он считает, что первоначально ее приняли аристократы, что не желали подчиняться Василевсу и служить державным интересам. А потом Василевс, чтобы обуздать эту силу, что разрушала державу в головах его лучших подданных, был вынужден возглавить то, чему не мог противостоять. Однако губительность христианства для державы это не устранило. Да, и Константин Великий, и его наследники пытались как-то изменить веру так, чтобы она не столь сильно вредила. Но она по-прежнему, как ржа, разъедает державу изнутри.

– Это он так говорит? – ахнул один из присутствующих.

– И не только говорит, но и думает. Предпочитая поклоняться Аресу и Афродите. И те отвечают ему явной благосклонностью. Хотя, учитывая ученость, следует говорить еще и о том, что поклонение Аполлону ему не чуждо или Афине. Да и Пана, говорят, ценит.

– А к магометанам как он относится?

– Он считает их, как и христиан, «просто еще одной группой последователей Яхве». И указывает на то, что великая беда изнутри станет разъедать любую державу, что благоволит «аврамической вере». Этими словами Василий называет иудаизм, христианство и ислам, не делая между ними большого отличия.

– Ясно все… язычник… – с презрением произнес старик.

– Хуже.

– Что же может быть хуже?

– Он выдвинул еретическое утверждение о том, что все Боги – и старые и новые – суть одно и то же. Что Всевышний создал их и они ему нужны. И светлые, и темные, и добрые, и злые. И что все эти Боги – суть ипостаси Всевышнего, в которых проявляется та или иная его сторона. Все они едины и взаимосвязаны, являясь частью единого целого, пусть даже и не осознают этого сами. Ведь свободу воли, которую создатель даровал людям, он дал и всем иным разумным существам, дабы не сильно утомлять себя этой муравьиной возней. И что поклонение любому Богу – по сути своей – поклонение Всевышнему. Просто через ту или иную его ипостась – лик – проявление. Здесь он Бог милости, там Бог войны, а вон там Бог любви.

– Вздор какой…

– Ересь!

– Черни это очень понравилось. Вы же не хуже меня знаете, что чернь обожает поклоняться идолам. И если Лев Исавр под влиянием магометан начал с этими идолами бороться, то Василий предлагает «возглавить то, чему невозможно противостоять». Кроме того, он связывает серию страшных поражений и потерю земель нашей державой именно с этой борьбой. Дескать, мы отвернулись от иных проявлений Всевышнего и стали поклоняться только лику жертвенности. От чего у нас и получалось лучше всего – жертвовать… землей, людьми, победами…

– Лик жертвенности?

– Да, так он именует христианство.

– А ислам?

– Я не знаю. Но я знаю другое. Я уверен в этом. Я убежден, что если мы возведем Василия на престол, то нам нужно будет самим решать – или склониться перед ним, или погибнуть. Он опасен. Слишком опасен. Не каждый мужчина в столь юном возрасте имеет столько побед, добытых не с помощью отцовских полководцев, а самостоятельно. Да и ум у него явно не по годам развит. Опасный ум. Гибкий, ловкий, безжалостный.

– Так кого же ты хочешь видеть вместо Вардана?

– Его и хочу. Хочу и боюсь. Я думаю, что он вернет величие нашей державе. Но… для нас это может оказаться смертельно опасно. Для всех нас. Помните, чем закончился триумф и слава Александра Великого для всех его близких и друзей? Для всех его соратников? Я боюсь. Сильно боюсь. Меня притягивает этот сын Феофила и пугает. И своим умом, и воинской удачей, и тем, что ему, очевидно, благоволят старые Боги.

– Ты думаешь, что он прав в отношении этих ипостасей?

– Я не знаю, что думать. Я в растерянности. Меня испугал Никодим. Теперь я не могу доверять ему в делах, связанных с Василием. И, боюсь, это может коснуться любого. Там, на севере, зреет что-то очень опасное, жуткое и до крайности любопытное. Хуже того, я впервые задумался, а что будет, если Василий закончит собирать в своих северных лесах легион и придет под стены Константинополя? Не откроют ли жители перед ним ворота? Ни это ли он задумал?

– Боюсь, друг мой, ты слишком одержим этим юным представителем павшей династии.

– Боюсь, друг мой, – передразнил оппонента спикер, – мы уже слишком много раз ошибались в оценках Василия. И наша проблема в том, что мы его не воспринимаем всерьез. Как когда-то древние эллины считали македонцев дикарями, не пригодными к настоящей войне. Однако Филипп, а потом и его сын Александр сумели сильно их удивить. Не боишься, друг мой, что история может повториться?

– Василий – не Александр!

– За минувшие шесть лет он провел три крупных сражения и разбил в них противника, что численно превосходил его войско в два и более раз. Кроме того, он провел с десяток малых битв и также в них одержал решительную победу. Как и в поединках. Многих индивидуальных поединках. Даже тогда, когда никто не верил в его победу. Вас это не пугает? А меня пугает. Сильно пугает. Очень сильно…

Все присутствующие замолчали, погрузившись в свои мысли. Очень нерадостные мысли. Потому что чернь Константинополя, в том числе и их усилиями, уже была одержима Василием. И Вардан, дабы удержать эту толпу в относительном покое, вынужден был регулярно оглашать тот факт, что Василий его наследник и нет никакой опасности. Что он на севере служит делам державы, защищая ее от страшной угрозы – норманнов, что совершенно разорили земли западных христиан.

Одно тянулось за другим. И внезапно оказалось, что заговорщики уже заложники собственного заговора. И что сдавать назад уже некуда. Там толпа. И она жаждет чуда. А чудо – вот оно. И лучше бы его не было…

Глава 3

864 год, 3 июня, окрестности Новой Трои

Техническая невозможность произвести успешное нападение на Новый Рим для окрестных племен не стало большой печалью. Ведь Ярослав стремился выплеснуть свою власть за пределы этого поселения и пытался организовывать маленькие укрепления в ключевых для него местах. Маленькие и еще пока слишком слабые. Вот они-то и стали целью для налета голяди, что жила восточнее. А точнее, Троя или Новая Троя, что стояла на слиянии Каспли и Западной Двины. Людям понравилась идея называть свои поселения в честь легендарных поселений. И они «нечаянно» забывали приставку «новый» или «новая», получая удовольствие от того, что и Рим у них правильный, и Троя.

Нападение должно было быть внезапным. Но рыбаки, что курсировали по Западной Двине так же, как и по Днепру, выполняли не только функции ловли рыбы, но и наблюдения за округой. Поэтому, заметив крупную группу людей, что пробиралась вдоль берега, резко дали ходу и сообщили об этом инциденте Виктору – эрлу Трои и по совместительству верховному военному вождю восточных кривичей.

Собирать ополчение он уже не мог. Не успевал.

Своей дружины ему явно не хватало для отражения нападения. Ведь, по словам рыбака, там шли сотни полторы, а может, и больше, людей. В отличие от Ярослава, он в столь лютое противостояние предпочитал не встревать. Побаивался. Да и люди у него были не так выучены, не так снаряжены, и голова его иначе работала. Поэтому, недолго думая, он по сигнальной системе, что была развернута от Двины до Днепра, передал сведения об опасности и стал ждать ответа, готовясь к эвакуации.

Сигнальная система была проста и совершенно не вписывалась в эпоху. Дело в том, что на расстоянии дневного перехода между Новым Римом и Новой Троей по пути волока были поставлены небольшие поселения. Их жители, среди прочего, обслуживали сигнальные вышки, находящиеся в прямой видимости друг у друга. Передача сведений производилась с помощью флажков. Видно было плохо. Но видно[13]. Потому что вышки эти стояли почаще, нежели поселения, так как никакой оптики не имелось, что накладывало определенные ограничения. Так или иначе, но сигнальная система работала и обеспечивала надежную, а главное, быструю связь Нового Рима с Новой Троей.

Виктор сообщил об опасности. И о том, что собирается покинуть крепость. Но не прошло и часа, как Ярослав вернул ответ, требуя держать крепко оборону. И что он уже идет на помощь. Эрлу Трои такой ответ явно пришелся не по душе. Боязно. Сидеть в осаде против полутора, а то и более сотен противников страшно. А ну как полезут на штурм? Сможет ли он отбиться? Ярослав тоже о том думал. И рисковать не хотел. Но и сдавать крепость было нельзя. Это был бы страшный урон для репутации.

Нужно было что-то делать. Держаться и предпринимать какие-нибудь шаги для парирования этого набега. Если выступать всем его немногочисленным легионом, то он придет слишком поздно. Нападающие сумеют несколько дней подержать крепость в осаде. А это плохая идея. Слишком большой риск. Поэтому он решил действовать иначе.

Численность нападающих была известна. Примерно. Она выглядела вполне типичной для отрядов, что водились в этих краях. Да, какой-нибудь конунг викингов или каган хазар мог привести заметно больше. Но местные редко оперировали отрядами крупнее полутора-двух сотен. Из чисто логистических и организационных соображений.

Вряд ли это было племенное ополчение. Технически, наверное, оно им могло быть. Но в этом случае оно растянулось бы очень большой «колбасой» вдоль речных тропинок. Да и лодки сопровождения были бы. Без них такую толпу не провести. Кроме того, совершенно не ясно, куда такую толпу вести. На Новую Трою? Смешно. Там трофеев будет очень мало. Конечно, на фоне местной голытьбы и такие трофеи – большая удача. Но все равно – старейшины никогда не согласятся участвовать такой толпой в столь бестолковом мероприятии. Тем более что работ пока хватало и отвлекать столько рабочих рук было бы глупо. Трофеи очевидно не покроют потери от их использования. А сельское хозяйство здесь было очень малопродуктивно. Однако точно Ярослав не знал, сколько и кого идет из-за скудности сигнальной системы. По ней толком детали не передать из-за использования не текстовой передачи, а условных сигналов из таблички.

Так или иначе, но Ярослав, поразмыслив, пришел к выводу, что действительно крупный отряд там не идет. И, скорее всего, весь расчет на внезапность. А значит, осады как таковой не будет. И если он выйдет обычным манером, то тупо не успеет, подойдя к дымящемуся пепелищу. Догнать беглецов он, может, и догонит. И накажет. Но толку с того? Троя ведь будет уже разрушена. И урон репутации будет нанесен очень серьезный. А в этой кампании местного Total War он просто обязан играть с вызовом – без поражений. Шутка шуткой, но слишком шатким было его положение, слишком зыбким все вокруг, держась на иллюзиях и грезах обычных людей. Пока во всяком случае. И такую роскошь, как поражения, он просто не мог себе позволить.

Единственным быстрым инструментом в эти годы для сухопутных кампаний была конница. И у Ярослава она была. Аж сорок всадников. Не очень много, конечно. Но для того, чтобы разогнать полторы-две сотни «лесных бомжей», – за глаза.

Консул Рима прекрасно понимал, что конница имеет только тактическую маневренность, превосходящую пехоту. То есть, по сути, имеет преимущество в беготне на поле боя. И проистекало это из-за обозного хозяйства, которое у нее ничуть не легче, чем у пехоты. А то как бы и не побольше.

Конечно, можно этого обоза и не иметь, а идти через разгон. То есть грабя и обнося всех жителей по пути следования. Но там скорость передвижения еще меньше. Ведь требовалось тратить время на грабежи.

Хуже того – лошадям нужно было время на отдых и прокорм. И там весьма немало времени. Особенно если требовалось сохранять свежесть конного состава, чтобы сразу вступать в бой. Там вообще могло доходить до ужасов такого толка, что два-три километра всадник двигался верхом, причем шагом, а потом спускался и вел своего коня под уздцы, давая ему отдохнуть. Поэтому так или иначе, но при дальних переходах нормально организованная пехота шла ничуть не медленнее конницы.

Но были нюансы.

От Днепра до Двины было около ста километров с небольшим гаком. То есть переход не был дальним. Менять лошадей по пути следования было негде. Да и лошадей столько у Ярослава не было. Пока, во всяком случае. Однако у него были опорные станции по пути следования – поселения, где столь небольшой конный отряд могли принять, напоить, накормить и дать нормальный ночлег. Да и лошадям овса заправить – хорошего калорийного корма. А то и обиходить более толковым образом, в том числе и помыть.

Поэтому, немного поколебавшись, консул решил выступить во главе конного отряда самым экстренным образом. Налегке. Ничего лишнего они не везли. Обоз оставался в столице. А сами ходко, рысью, отправились в этот поход, проходя за день два дневных перехода пехоты. Можно было бы и гнать, проходя по три перехода. Но Ярослав опасался за лошадей, давая им отдых на «обеденной станции» и вечером. И обязательно кормя овсом да морковкой. То есть едой компактной, но очень нажористой.

Так или иначе, но к обеду четвертого дня отряд из сорока одного всадника показался в виду Трои. А там уже творилось ТАКОЕ… Отряд пришлых обложил маленькую крепость Трои, навязал штурмовых лестниц, закидал ров ветками и уже лез на приступ.

– Твою дивизию! – присвистнул Ярослав. – Откуда их тут столько?

– Да… уж… – покачал головой Добрыня, полностью разделяя удивление своего командира. Ведь врагов пришло вдвое больше к ожидаемому числу.

Военные вожди же голяди, что привели своих людей под стены Новой Трои, также не испытали никакой радости при виде этого конного отряда. Откуда он тут? Ведь не должно же. И где пехота? Может, уже на подходе? А эти бойцы ушли просто чуть вперед?

Вид у конного отряда был достаточно необычен по местным меркам и довольно сильно резонировал с всадниками хазар.

Сам Ярослав восседал на своем фризе – Буцефале. Крупном и эффектном коне. Остальные всадники сидели на лошадках пожиже – потомках скрещивания Буцефала с местными животинками во втором поколении. То есть весь этот табун был родственным по крови и воспринимал Буцефала как альфа-жеребца. Большого, крупного и сильного.

Само собой – удалось обойтись без кобыл. То есть все «копытные» были жеребцами, в основном молодыми, но уже объезженными и немного обученными. Там, возле Нового Рима, подрастало третье поколение. Еще крупнее. Но оно пока было еще слишком юным. Бьёрн божился доставить на разведение боевых коней из Фризии и земель франков, но пока этого сделать не удавалось. Да и кони там были далеко не дестриэ, которых просто еще не вывели.

У каждого всадника была кольчуга. Но, в отличие от пехотного варианта, конная кольчуга была длинной и наплечников не имела. То есть была типичного германского позднесредневекового образца. С подолом до колен, разрезом спереди и сзади, дабы садиться в седло было удобно, и длинными рукавами. Плюс капюшон, подшитый плотной тканью, дабы кожу и волосы не драл. Да, ее делали из тех же колец и использовали ту же заготовку, что шла на обычную пехотную кольчугу. Но на выходе продукт выходил несколько иной. Чем всадники отличались от хазар, так как те, по обыкновению эпохи, все еще использовали короткие легкие кольчуги.

При этом Ярослав выделялся надетой поверх кольчуги еще и «бронежилеткой из кожи с жопы дракона». Он отказался уже от старой византийской чешуи, в которой прибыл в эту эпоху. И сумел соорудить в опытном порядке новый тип доспеха. И опять японского типа, как и в ситуации с клееным шлемом, подражающим массовому японскому пехотному шлему Средневековья. Из-за чего визуальный синкретизм его для наблюдателей из его прошлой жизни был бы просто невероятный.

Так вот, в Японии в конце XV века появляется довольно интересный тип доспеха – окэгава-до. Они представляли собой кирасу, склепанную из горизонтальных полос. Да, этот тип кирасы был заметно слабее цельнотянутой европейской. Но в Японии таранного конного удара копьем не применялось. От всех же остальных угроз тех лет подобное средство защиты было вполне надежно. А в технологическом плане было где-то на порядок проще, дешевле и легче в производстве, нежели европейская кираса. Из-за чего превратилось к XVII веку в самый массовый доспех Японии. Его носили все. Буквально все. От самых обычных асигару до благородных людей. Вот Ярослав, вспомнив об этом доспехе, и решил попробовать его изготовить. Благо, что рычажный пресс для формирования коротких, но довольно широких полос из прутков у него уже имелся для выделки шлемов. И сделать на этом прессе с той же оснасткой полосы подлиннее не было проблемой.

Пока он соорудил такую клепаную кирасу только себе. Но это пока. Остальные всадники пользовались аналогами кирас, выклеенных по аналогии со шлемом и щитом из тонких полос японской деревянной бумаги и бакелита. Тоже неплохое подспорье в защите. Во всяком случае, копейный удар по такому корпусному доспеху особенной опасности не представлял. Ведь под ним была еще и кольчуга со стеганым халатом. Тот еще композит выходил.

Пехотный шлем применялся без изменений, ибо вполне подходил[14].

А на ногах все несли клееные поножи, дабы самая уязвимая часть всадника не так страдала от ударов. Благо, что бакелит и японская деревянная бумага открывали определенные возможности для формирования подобного защитного снаряжения. Довольно быстро выходящего из строя и практически не поддающегося ремонту. Но легко, дешево и быстро изготавливаемого в самые сжатые сроки.

На плече у всадников висели большие каплевидные щиты. Те самые «нормандские» или «русские» щиты, которые на самом деле возникли в X веке в Византии как чисто конное снаряжение. В оригинальной истории. Здесь же они возникли на Руси примерно на век раньше. И выклеивались по тому же принципу, что и поножи. Из-за чего получались заметно крепче и надежнее в том же весе, много лучше держа удар.

В руках всадники держали длинные клееные копья, украшенные у наконечника небольшими красными флажками. Причем по сравнению с прошлым годом копье усовершенствовалось.

Ярослав стал склеивать их трубчатое древко из более сложных по профилю сегментов, что позволило заметно повысить его жесткость. То есть провисание длинного копья стало меньше, а удобство оперирования им повысилось. Консул перешел от склейки трубки древка из усеченных конусов к склейке его из тех же самых реек, обструганных рубанком в форме усеченных конусов, только еще с выбранными пазами по бокам. Из-за чего профиль каждой отдельной рейки начал напоминать своеобразный двутавр. Диаметр древка выходил побольше прежнего. Но совокупно его вес не возрастал, в отличие от жесткости.

И вот это длинное копье покоилось на нижней петле, выступающей вместе с тем и упором при копейном ударе. Чтобы при ударе передавать на острие копья всю энергию разогнавшейся лошади. Вместо крюка на кирасе, дабы переносить ударную нагрузку с всадника на седло, к которому эта петля и крепилась. Плюс применялась плечевая петля, дабы удерживать копье на марше без рук.

На поясе всадники несли вполне обычные мечи-каролинги из числа трофеев. А у седла в паре специальных обойм размещались легкие дротики – джиды. По пять в каждой из обойм. Они были для работы накоротке. Плюс через плечо у каждого всадника был переброшен подсумок с десятком других легких дротиков – плюмбат, то есть метательными поделками со свинцовым утяжелителем и перьями стабилизатора. Вполне обычного пехотного толка. Эти уже для дальних бросков по скоплениям противника. Итого, каждый всадник нес феноменальные двадцать дротиков!

Почему не лук?

Потому что конный лук – отдельная дисциплина. И в разумные сроки ей обучиться не так просто. Тем более что конный всадник не применялся для создания плотного обстрела. Это всегда более квалифицированный стрелок, работающий на короткой дистанции и на ходу. В общем – Ярослав не имел возможности применять адекватно луки верхом. Пока, во всяком случае. Поэтому решил воспользоваться дротиками – более простыми и легче осваиваемыми метательными средствами.

Так или иначе, но по своему силуэту и виду всадники Ярослава довольно сильно отличались от хазар, напоминая больше европейскую конницу конца XIV века, а может быть, и начала XV, когда латы только делали свои первые шаги, воскрешенные из забвения[15]. Это прямо бросалось в глаза. Поэтому нападающие немало занервничали. Ведь чего ждать от такого противника, не ясно. Отхлынули от стен крепости, на которые уже почти что полезли. Кое-где даже лестницы приставили. И начали спешно строиться в стену щитов. Ярослав же пришпорил коня и повел свой отряд на противника. Давать им возможность построиться – плохая идея.

Однако он не стал бить их копейным ударом. Зачем? В такую толпу врезаться он не хотел, опасаясь завязнуть или напороться на копье какое. Не сам. Коня жалел. Так что недалеко от этих суетящихся людей он отвернул в сторону, пойдя по касательной. И начав метать в противника джиды. Один за другим.

Добрыня со своими людьми, что следовали за Ярославом, немедля повторил прием за своим командиром. Из-за чего в пришлых полетел град легких дротиков буквально в упор. А так как стена щитов еще не была построена, то разили они сурово и жестоко. Жаля намного страшнее стрел. А там, где хлипкие щиты умудрялись их принять, они их раскалывали.

Раз прошли всадники Нового Рима, на степной манер продефилировав перед супротивником. Два. К третьему же стену щитов закончили строить. Да и джиды закончились. Поэтому, отъехав шагов на двадцать пять от строя и развернувшись в линию, всадники начали метать плюмбаты. Те летели дальше, легче и угрозу представляли ничуть не меньшую.

После третьего залпа плюмбат голядь не выдержала и рванула вперед. В акаку[16].

Но Ярослав резво развернул коня и «дал по газам», то есть пнул его в бока шпорами, и тот дал деру от этих желающих потыкать острыми предметами в беззащитную конскую тушку. Остальные всадники поступили так же.

Отъехали метров на триста.

Остановились.

Пехота супостатов, потерпев от этого обстрела очень суровые потери, остановилась, пробежав метров сто. И в растерянности начала пятиться да вновь собираться в стену щитов. Консул чуть выждал и, когда они закончили построение, вновь подвел своих людей метров на двадцать пять, дабы возобновить обстрел плюмбатами.

В этот раз они продержались пять залпов. Но рванули не в атаку, а наутек. Столько убитых и раненых! Ужас! Просто ужас!

Ярослав же выхватил свой меч и повел свой отряд конницы в преследование. И рубил… рубил… рубил… пока остатки нападающих не скрылись в ближайшем лесу.

Бегство – самое опасное, что может произойти с отрядом. Ведь в этот момент он становится беззащитным. Особенно для всадников, способных злодействовать совершенно безнаказанно.

Сотни две удалось изрубить и перебить дротиками. Две сотни! Еще пару сотен ушло.

Ярослав хмуро их проводил взглядом.

Ему очень не понравился этот набег. Хазары его вряд ли спровоцировали. Им оно не нужно. Не сейчас, во всяком случае. Их гонец явно намекал на то, что у них сложности. Большие сложности. Но тогда кто?

– Так булгары, – заметил Добрыня. – Кто еще? Они вроде как под хазарами ходят, но на дух их не переносят. Да еще и с халифатом в сношениях. Веру их приняли, в надежде что халифат им поможет.

– И что? Помог?

– Добрым словом только, – усмехнулся Добрыня.

– Халифат, значит… опять он…

По всему получалось, что халифат явно пытался поссорить Ярослава с хазарами. Зачем? Так вестимо. Вдруг он на помощь им придет? Наверное. Истинные мотивы наш герой, разумеется, не знал. Просто догадывался. Оставалось понять, что делать дальше. Это ведь не первый и не последний налет. Да, его удалось удачно отбить. А что будет потом? Ведь его сорок всадников не шли в нормальную атаку и не рубились лицом к лицу. Получится ли в следующий раз все провернуть так же или нет? Кто знает.

Однако Ярослав ясно и четко понял одно – почему в XI веке на Руси пешие дружины стали заменять на конные. Это позволяло снизить логистические издержки за счет уменьшения численности отрядов. И представлять большие проблемы для местных ополчений. Да и в малых крепостях подобные конные стайки легче размещать. Причем ясно, почему делать именно универсального, степного типа дружинники конные стали. Не только с копьями, но и луками. А не типичного для Европы – акцентированного ударного толка. Им ведь больше с вот такими вот лесными ополченцами приходилось дело иметь… и со степняками. Лесовиков били стрелами, всадников – копьями. Да и борьба была не такой напряженной, не такой концентрированной, что позволяло обходиться без специализации.

Он снял шлем, почесал репу и вытер платком вспотевший лоб. Шлем хоть и был без толстого подшлемника, но все одно – в нем было довольно жарко и потно. Наверное, из-за развитой маски. Она хоть и имела большое фронтальное отверстие, но все равно в шлеме парило. Особенно в горячке боя.

Остальные бойцы тоже щеголяли в пехотных шлемах, вполне пригодных и для конного боя. Да, боковое зрение всаднику было особенно и не нужно, но и не мешало. В остальном же все вполне приемлемо. Разве что маску требовалось развивать в полноценное забрало, наверное. Но это потом… как-нибудь… сейчас и без этих забот проблем хватало.

– Ты снова сотворил чудо! – выбежав из крепости прокричал Виктор. – Чудо! Это настоящее чудо!

– Ничего чудного, – покачал головой Ярослав. – Большое войско не значит хорошее. При Гавгамелах Дарий привел вдвое большее войско, но Александр Великий легко разбил его. Ибо качество бойцов, их вооружение и навыки имеют огромное значение. Глупые люди скажут, что Бог на стороне больших армий. И будут неправы. Ибо толпа вот таких бестолковых вояк – не то, на что высшим силам приятно посмотреть. Посему я скажу, что Бог на стороне тех, кто умеет воевать.

– Но если бы не ты, они перебили всех нас!

– Но ведь этого не случилось, – подмигнув, заметил Ярослав. – Это не чудо, друг мой. Это просто холодный расчет. При том, что я очевидно опаздывал. Еще бы полдня – и все. Не поспел бы. Но все удачно сложилось.

– Думаешь, еще придут?

– Думаю, что нам нужно поставить секреты с наблюдателями не только ниже по течению, дабы викинги случайно не нагрянули, но и выше. Подумай, как это можно сделать. Чтобы хотя бы пять-шесть дней пешего пути у нас было в запасе. А то, не дай бог, булгары большое войско подведут. Там я уже одной конницей не справлюсь.

– Сделаю. Все сделаю, – как болванчик закивал Виктор…

Глава 4

864 год, 11 июня, окрестности Нового Рима

Глава скучная, но важная для понимания происходящего

Из Трои консул со своим конным отрядом возвращался без особенной спешки. Лошадей жалел. Да хозяйство инспектировал.

Все-таки эта транспортная магистраль была очень важна для его маленькой державы и ее экономики. Дорога. Поселения вдоль нее. Сигнальные вышки. И оборудованный волок для кораблей, что шли из Западной Двины в Днепр и обратно.

По весне к Трое подошло несколько коггов, прибывших из Фризии. Бьёрн передал просьбу Ярослава его старому знакомцу – сыну герцога Саксонии, что стал к тому времени во главе герцогства. Вместе с письмом, в котором сетовал, что Саксония до сих пор не королевство, хотя достойна этого больше, чем франки.

Лесть попала в самое сердце, по словам Бьёрна. В Саксонии много кто об этом говорил. Тем более что после заключения союза с викингами это герцогство стало стремительно крепнуть и набираться сил. Ведь его теперь не грабили так люто, как раньше. Кроме того, герцогство аккумулировало в себе часть награбленного викингами у франков и на островах Британии. Так что амбиции росли в тех краях, как известная субстанция в сортире, если туда по жаре дрожжи кинуть. Поэтому герцог Саксонии не отказал Ярославу в просьбе и прислал несколько кораблей с продовольствием. На продажу, разумеется. Дабы облегчить участь доброго друга, которого степняки помором морят.

Один когг привез двадцать восемь тонн пшеницы, точнее полбы – дикой пшеницы, которую в те годы выращивали повсеместно. Три корабля завезли девяносто две тонны овса. И еще один привез ячмень, но аж целых сорок тонн, ибо это когг был побольше прочих. В эти годы данный тип кораблей только развивался, едва появившись, и был все еще очень небольших размеров, редко превышая полсотни тонн водоизмещением.

Так или иначе, но по весне прибыло сто шестьдесят тонн зерна, за которые пришлось заплатить тигельной сталью. И эта поставка Ярославу очень помогла компенсировать ту блокаду, что в прошлом году устраивали хазары. Ведь из Византии просо не прибыло, как и полба, овес и ячмень от южных славян, живущих по Днепру. Кое-что удалось выменять у самих хазар после победы. Но с теми запасами крохотная держава Ярослава едва-едва продержалась до весны. Едва голод не начался. Чудом удалось его избежать. Хотя местные жители не сильно переживали. Подумаешь? Голод. Он в этих краях бывал регулярно. Они были к нему привыкшие.

Это обстоятельство заставило нашего героя прекратить откладывать сельскохозяйственный вопрос в долгий ящик и вплотную им заняться. Тем более что какой-то минимальный базис военной безопасности он уже себе обеспечил в виде крепости и доброй дружины, что громко именовалась легионом.

Почему Ярослав не мог раньше заняться этим вопросом. Потому что. Так просто и не ответишь.

Проблема была в том, что местные жители занимались сельским хозяйством иначе. Конечно, наш герой слышал там, в XXI веке, от адептов скрепы «раньше было лучше», что в старину все было хорошо. И что подсечно-огневое земледелие давало какие-то фантастические урожаи. И что предки не голодали, кушая досыта. И что только с приходом поганой цивилизации все стало плохо. Но там он не сильно заморачивался этим вопросом, ибо было не интересно. А тут? Тут он об этих товарищах даже и думать не хотел…

Как местные подходили к ведению сельского хозяйства?

По осени они приходили к подходящему участку леса и сдирали кору у основания стволов. Так, чтобы дерево не перенесло зиму и засохло. По весне через год, когда этот участок леса надежно высыхал, его поджигали, следя за тем, чтобы огонь не перекинулся на живые деревья. Для чего иной раз делали небольшую засеку или подрубали деревья таким образом, чтобы они падали внутрь делянки.

Все сгорало.

И местные селяне начинали подготавливать будущее поле. Пни, оставшиеся после пожарища, не выкорчевывались. Как и корни деревьев. Какой в этом смысл? Труда много, а через года два-три все равно переходить на новое место. Так что получившееся пожарище обрабатывали вручную, мотыгами. Причем нередко деревянными мотыгами, ибо ресурсов на металлические изделия у них не было. А потом поверх этого слегка взрыхленного пепелища просто рассыпались зерна, которые в большинстве своем склевывались птицами.

Как итог – совершенно смехотворный урожай. В первый год хорошо если сам-пять, реже больше. На второй скорее уже сам-три. То есть на каждое посаженное зерно собиралось всего от трех до пяти штучек. Редко больше, хотя бывало. И виной тут выступала не только агротехника, категорически архаичная, но и выращиваемые культуры. Ни полба, ни ячмень, ни овес тех лет особой урожайностью не отличались. Ведь никто селекцией не занимался. Из-за чего злаковые тех лет были довольно близки к диким своим сородичам.

Хуже того – обрабатывать все приходилось строго вручную, что делало производство сельскохозяйственной продукции не только малопродуктивным занятием, но и еще весьма дорогим в плане человеко-часов. То есть в этом хозяйстве было задействовано практически все население. Что категорически тормозило развитие ремесел и прочих экономически важных аспектов.

А ведь еще был фактор так называемых монокультур. То есть та или иная группа людей специализировалась на выращивании овса, или ячменя, или еще чего. И выращивало только его. Что повышало риски вымирания этой группы в случае неурожая. Плюс огородное хозяйство было развито очень плохо. Да, животных держали мало из-за недостатка пастбищ в лесной зоне.

Из-за всех этих факторов сам Новый Рим и вся та конструкция, что соорудил Ярослав вокруг себя, была в плане продовольствия строго убыточна. И нуждалась в ежегодных экстраординарных мерах по обеспечению едой. А ведь там проживали всего около тысячи человек плюс сотни три в подчиненных поселениях. И что будет дальше?

Да, наш герой привез с собой из XXI века несколько картошек, семечек подсолнечника, горох, кукурузу и кое-что из злаковых нормальных сортов. Но просто так раздать местным жителям и позволить им все это выращивать он не мог. Не то что не хотел, просто не мог технически по ряду важнейших причин.

Прежде всего из-за консерватизма местных. Жизнь на протяжении веков в условиях голода вынуждала их держаться за проверенные дедовские методы и культуры с отчаянием обреченных. И никакие увещевания или позитивные примеры тут не работали. Это в свое время отмечал еще Энгельгард, изучая хозяйство на селе в XIX веке. Ведь крестьяне отрабатывали на латифундии, выполняя все нормально и вполне современно, а потом шли к себе и делали все по старинке. Они видели, что у владельца этого крупного сельскохозяйственного производства все получается. Они умели это все делать. Но все одно – держались за проверенные праотеческие методы. Здесь же, в IX веке, ситуация выглядела еще более печальной и беспросветной.

Имелся и другой, не менее важный фактор. Но косвенный. Дело в том, что использование высокоэффективных культур сильно истощало почву. А это требовало введения в практику севооборота. И не трехполья, а нормального севооборота с регенеративными культурами и правильной их комбинацией. Как это делать, Ярослав толком не знал. Только какие-то обрывки сведений где-то на краю сознания.

Он помнил о том, что клевер, люцерна и бобовые способствуют повышению урожайности почвы. А овощи, такие как картофель, репа или капуста, наоборот, ускоряют ее деградацию и обеднение. Также он помнил о так называемом Норфолкском цикле, впервые примененном в Англии в XVI веке, ставшем основой Британской сельскохозяйственной революции[17]. В оригинале она выглядела так. Первый год – озимая пшеница, второй – турнепс, третий – ячмень, четвертый – клевер. Но встречались и варианты. Так как кормовых культур Ярославу не требовалось слишком много, то турнепс вполне можно было заменить картофелем, ячмень – более важным овсом, а клевер тем же горохом…

Всю зиму с 863 на 864 год Ярослав готовился. Кузнецы изготовили нормальный отвальный плуг, соху, борону и так называемую «пружинку»[18]. И как наступила весна, весь легион бросился на расчистку новых сельскохозяйственных угодий. Триста мужчин, сконцентрированных на таких работах, вещь великая. Меньше чем за месяц они сумели расчистить от леса и выкорчевать пни вместе с крупными, близко залегающими к поверхности корнями. Четыре квадратных участка примерно по гектару, расположенных рядом, считай, в ряд. Да с небольшим зазором до леса для кольцевой грунтовой дороги. Отделялись они между собой полосой леса в тридцать шагов. И проезды между ними шли не единой магистралью, а чередовались, дабы уменьшить влияние ветра.

Потом все это дело распахали плугом. Разбивалось «пружинкой» и бороной. И пускалось в дело.

Первый не стали пока ничем засаживать, оставив под озимую пшеницу, что сеяли обычно осенью. Тогда же, перед засевом, и планировали перепахать еще раз это поле. Не полбу, а именно пшеницу, семена которой Ярослав привез с собой из будущего. На втором участке, нарезав грядки сохой, посадили картофель. Точнее, его глазки[19], расположенными в шаге друг от друга, чтобы растения меньше конкурировали. Третий засеяли овсом, а четвертый горохом. Все – современными сортами.

Откуда семена?

Так Ярослав хоть и не мог в полной мере этим вопросом заниматься из-за задач более насущных и связанных с выживанием в агрессивном военном окружении, но все равно – держал в уме. И маленькие делянки, силами своих подчиненных, в пойме Днепра держал. Из-за чего к 864 году у него набралось и картофеля на засев, пусть и глазками, и гороха, и пшеницы, и овса.

Легионеры на этом не остановились и занялись подготовкой других делянок под будущий год. Но в уже менее напряженном режиме. Благо, что имели, в отличие от местных жителей, для этих целей нормальный инструментарий. И пилы двуручные, и ломы, и топоры, и лопаты стальные, и тачки, и носилки, и прочее. Лес же, что валили, старались вывозить и пускать в дело. Где на строительные нужды, где на дрова. Да и камни, что выбирались из почвы при ее расчистке, вывозились на обозных телегах легиона к Новому Риму. Полезная ведь вещь! Ценная!

Да, пришлось обойтись без удобрения золой. Но Ярослав не переживал. Совсем не переживал. Кое-как удастся справиться с этим вопросом. И эти поля он и осматривал, а также новые делянки, что его легионеры расчищали. Он ведь с их помощью начал делать одно очень важное дело – «взлетать на холмы», то есть начать осваивать земли, удаленные от речных террас. Для чего строил грунтовые дороги и эшелонировал поля в сторону от Днепра в лесной массив. Как раз вдоль той дороги, что шла параллельно волоку и теперь становилась важной транспортной магистралью.

В оригинальной истории «взлет на холмы» на Руси начался только во второй половине XIII века под давлением монголов. Они постоянной угрозой разорения вынудили уходить селян в сторону от рек – в леса. А до того все селились только вдоль рек и обрабатывали земли только так называемых речных террас. Очень небольшие земли. Что накладывало массу ограничений на площади сельскохозяйственных угодий в целом и пастбищ в частности, а также на численность населения. Кормиться-то большому числу народа было не с чего.

В той же Франции этот процесс начался раньше – в XI веке – из-за перенаселения. Людей оказалось так много, что их стало некуда девать. Часть из них была сброшена в Крестовые походы, а часть, после знатной резни за передел власти, стала заниматься внутренней колонизацией и заселять водоразделы.

Почему раньше этого не делали? Из-за проблем с логистикой. По реке возить грузы было легче и проще, чем по дорогам… которых, к слову, и не было. Вообще не было. В Европе еще кое-где имелись старые римские дороги, но их явно не хватало для этих нужд, так как они носили характер «федеральных трасс» и в свое время использовались для переброски войск по внутренним землям. А на Руси не было и этого. На Руси в те годы и с пастбищами были проблемы, и с «фондом подвижного состава». То есть ни телег, ни мастеров по их выделке, ни нормального количества тягловых животных попросту не имелось за ненадобностью. Особенно у бедняков и селян.

Ярослав же мог себе это позволить. Теперь мог. Имея перспективы получения в свой оборот в самые сжатые сроки очень значимых сельскохозяйственных угодий. Да еще с более-менее приличным севооборотом нормальных культур. В общем – красота.

Но он на этом не останавливался.

Возле Нового Рима для его нужд было организовано два небольших козлятника и три курятника. Кроме того, шли изыскания по сооружению прудов для рыбоводства. Карпов, конечно, пока не достать. Но и карась[20] с сазаном – тоже решение. Особенно в ситуации, когда вариантов не было. И даже крошечная пасека уже имелась из трех ульев[21]. Больше пока одна семья бортников поймать и заселить не сумела. Да и ульи изготовить оказалось не так просто, пусть даже и примитивные. Но перспективы у этого дела были очень интересные. Особенно если удастся перевозить улья от одного цветущего поля к другому.

В общем – жизнь потихоньку налаживалась. Хотя дел, конечно, было еще много. Очень много. Но главное сделано – лед тронулся, и Ярослав наконец-то смог обратить свое внимание на этот вопрос. Кое-как решил вопрос с военной безопасностью и теперь занялся сельскохозяйственной. Очень уж ему было не по себе из-за вынужденной зависимости от поставок продовольствия. Как показали последние события с хазарами – очень это стало насущной бедой…

Примечание

Существует гипотеза о том, что при сжигании вековых боров в первый год урожайность была очень высокой. Вплоть до сам-сто и более. Из-за чего жизнь, дескать, на Руси была практически сказочной. Трудозатраты минимальные. Еды вдоволь. Куча времени на досуг и промыслы.

К сожалению, это не так. Более того, так не могло быть даже теоретически. Судите сами. Сам-сто и более, о которых говорят адепты этой гипотезы, означает, что из каждого зерна вырастало по сотне и более зернышек. В идеальных условиях. А теперь смотрим на ситуацию.

Сжигание леса вносило в грунт поташ (карбонат калия), содержащийся в золе. То есть насыщало почву калийными удобрениями. Это хорошо. Но пожар приводил к повреждению плодородного слоя почвы и вообще губительно на нее действовал. Из-за чего внесение того же количества калийных удобрений иным способом давало намного лучший результат.

Другим моментом был вопрос механической обработки почвы. Корни и пни ведь не выкорчевывали и поле не распахивали. А мотыгами нормально грунт не взрыхлишь. Из-за чего всхожесть семян было не очень высокой, да и росли они скверно в плотных лесных почвах.

Не менее остро стоял вопрос сортов. Дело в том, что селекции как таковой не было и применялись довольно архаичные сорта злаковых, близкие к диким. Для сам-сто требуется, чтобы из каждого зерна вырастал куст с сотней зерен. Как вы понимаете, для тех архаичных сортов это было запредельным показателем. Для той же полбы, у которой в колоске редко больше 5—10 зернышек, это означало огромный куст, весьма нетипичный.

Еще болезненней стоял вопрос птиц. При посеве обычным разбрасыванием зерен их птицы изничтожают быстро и решительно. Хорошо, если из ста зерен, брошенных в разрыхленное пепелище, уцелеет хотя бы половина, а то и треть. То есть при такой потере семян от вредителей для сам-сто требовалось, чтобы из каждого выросшего семени вырастало по 200–250 зернышек. А ведь были и другие проблемы. Та же всхожесть семян из-за плохо разрыхленного грунта была небольшой. Что требовало еще более астрономических показателей в 250–300 зерен с каждого куста.

Как вы понимаете – это совершенно ненаучная фантастика.

Существующие в те годы сам-три – сам-пять был очень неплохим показателем, так как из каждого выжившего семени удавалось снять по девять-пятнадцать зерен. Этот показатель выглядит подходящим для того, чтобы отдельные шутники говорили об урожаях в сам-девять – сам-пятнадцать. Но, как вы понимаете, это простая спекуляция. Не говоря уже об урожайности в сам-сто или чем-то подобном.

Глава 5

864 год, 12 июля, Новый Рим

– Ну что, готов к позору? – ехидно спросил Бьёрн.

– Всегда готов, – вполне серьезно ответил Ярослав, внимательно посмотрев в глаза собеседника, словно с каким-то осуждением.

– Давай! – махнул викинг рукой и несколько его сподручных подрубили канаты, которыми удерживали судно на направляющих стапеля. Смазанных жиром направляющих. От чего корабль чуть покачнулся и стал сползать в воду. Тем более что его еще и толкали остальные. Энергично толкали.

Боком сползать.

Такой способ спуска корабля на воду в те годы не практиковали еще. Но Ярослав решил опробовать. Он много чего решил опробовать. И в этот раз его ждал серьезный облом.

Широкий корпус его нового корабля разогнался чрезмерно. Из-за чего, сойдя в воду, качнулся, высоко подняв борт, ближний к берегу. А потом им и сверзился обратно, зачерпнув воду. И вновь качнулся, зачерпнув воду уже внешним бортом. Да так и сел на грунт, набрав слишком много воды. Благо, что глубина тут была невысокая.

– Ну! Что я говорил?! – радостно воскликнул Бьёрн. – Что я говорил?! Надо было строить по праотеческим обычаям! А не это корыто!

– И зачем ты это сделал? – хмуро спросил Ярослав.

– Что? – излишне наигранно удивился свей.

– Ты ведь туда навалил камней на палубу для большого верхнего веса. А балласта нет.

– Что?!

– Ты думал, я не узнаю? Я тебе даже могу сказать количество камней, что ты туда свалил.

– Так я чтобы он лучше по бревнам сползал, – замельтешил Бьёрн.

– Ты кого обмануть хочешь? – сдвинул брови консул. – Бери своих людей и иди отчерпывай воду. И побыстрее!

– Ну вот… – тихо пробурчал Бьёрн, выглядевший как нашкодивший, но весьма довольный собой ребенок, то есть даже без оттенка раскаяния. – Уже и пошутить нельзя.

Воду отчерпали довольно быстро. Видимо, Бьёрн готовился к этому делу заранее. Поэтому корабль уже через три часа стоял у причала и по нему продолжались работы. Которых, кстати, оставалось не так много…

Главной проблемой на пути кораблей консула Нового Рима на Днепре были пороги. Категорически неприятная вещь.

Среди них был естественный фарватер, хорошо известный печенегам, что каждый год помогали кораблям и лодкам преодолеть это препятствие. Одна беда – этот самый фарватер накладывал ограничение на осадку. Византийские корабли, будучи еще по античной манере плоскодонные, вполне там проходили. Драккары – тоже. Но далеко не все. Крупные слишком глубоко сидели в воде, а мелкие… были слишком мелкими для задуманных нашим героем задач. Поэтому, немного поколебавшись, Ярослав решил строить корабль плоскодонный. Взяв за основу лучший образец в этом классе среди доступных парусных вариантов – знаменитую китайскую джонку[22].

Если кратко его описывать – большое такое корыто с парусом, а не корабль. Никакой внешней изящности. Никаких выдающихся скоростных характеристик. Но это был большой и достаточно грузоподъемный корабль, который весьма недурно подходил как для рек, так и для моря.

Достаточно широкий и длинный корпус делал поделку Ярослава не очень поворотливой. Во всяком случае, на первый взгляд. Но это и не требовалось. Главное – грузоподъемность и проходимость.

В условиях нормальной воды русская джонка должна была набирать балластную воду в бочки, из-за чего осаживаться в воду до трех метров[23], что давало бы ей хорошую остойчивость на волне и ветре. И, как следствие, возможность поднимать на мачтах паруса большой площади, да и в море себя чувствовать довольно комфортно. А для прохода порогов или движения на мелководье балласт сливался за борт и корабль медленно двигался либо за счет выдвижных длинных весел, либо за счет буксировки. Причем каждым веслом оперировала сразу группа из пяти гребцов, так как оно было довольно большим и длинным.

Сам корпус был разделен пятью поперечными водонепроницаемыми переборками на отсеки точно так же, как и типичная китайская джонка. Правда, более позднего периода. Сверху их покрывала чуть покатая палуба со сливными отверстиями в бортах и доступом в трюм через выступающий бортами вверх портал, закрываемый сверху распашными створками. Чтобы вода не заливалась. При этом в трюме была еще одна палуба, но уже техническая, для размещения людей и грузов. Дополнительно имелись крупные носовая и кормовая надстройки, а также высокие и довольно крепкие фальшборта, идущие как по средней части корпуса, так и по надстройкам. За ними вполне можно было укрыться от вражеских стрел.

Мачты были не очень высокие, но составные, вязаные и очень крепкие, в числе трех штук. И оснащались типичными для джонок жесткими парусами на поворотных реях[24]. Только вместо циновок применялась грубая конопляная ткань. Что несколько повышало скорость хода без снижения общей прочности конструкции. У данного корабля была возможность не только идти по ветру, развернув паруса в стороны, словно крылья бабочки, но двигаться довольно круто к ветру, оперируя парусами на латинский манер.

На корме навешивалось мощное, просто громадное рулевое перо, которое приводилось в действие штурвалом. А еще имелись две поворотные кран-балки, позволяющие не только спускать на воду шлюпку и поднимать ее обратно, но и с прочими грузами работать. Их стрелы были достаточной длины, чтобы оперировать тяжелыми грузами как в трюме, так и у борта, облегчая загрузку и выгрузку.

Разумеется, этим всем корабль обзавелся не сразу. Двенадцатого июля спустили только корпус и занялись монтажом палуб и такелажа с рангоутом да прочих приспособлений. Заранее уже приготовленных. Однако к первому августа все завершилось[25], благо, что хоть по местным меркам кораблик и был немаленький, но в целом он не выделялся ничем особенным, на взгляд Ярослава. Особенно в плане оснащения. Просто корыто с палками и небольшим количеством веревок. Дорогое корыте. Но не суть.

Главным и фундаментальным ноу-хау, которое было применено нашим героем в этом корабле, выделяющим его на фоне синхронных ему китайских джонок, был способ гидроизоляции корпуса.

Жесткий каркас из дуба имел много уголков и распорок. Обшивка осуществлялась пилеными досками… точнее, плоскими брусками, считай, встык. С дополнительными нагелями между ними, уменьшающими игру брусков на изгибе. На гвоздях, которые вставляли в просверленное отверстие и расклепывали. Да, не быстро. Но иначе надежно закрепить обшивку не удавалось. Дополнительно эти бруски между собой стягивались коваными скобами.

А вот дальше начиналось настоящее волшебство. Ярослав покрывал корпус бакелитовым лаком. Потом им же приклеивал на корпус ткань, в пару слоев. И потом прогревал это все покрытие горячим воздухом для полимеризации[26].

С прогревом намучился. Но кое-как соорудил спиртовую горелку, чем-то напоминающую керогаз с фитилем и медным раструбом, отводящим горячий воздух с продуктами горения струей. Справился. Хоть и не с первого раза, экспериментируя, разумеется, на опытных кусочках борта, но справился. В результате корпус корабля оказался покрыт слоем довольно прочного армированного полимера, защищающего его от гниения и воды. Да и живности морской он не по вкусу. Кроме того, бакелит не горюч, что добавляло позитивных свойств корпусу.

После наружной обработки настал черед внутренней.

Ткани на корпуса ушло – мама не горюй. Но после прошлогодней победы у Трои у Ярослава имелось много хорошей шерстяной ткани[27], что он снял с драккаров. Поэтому вся местная выделка из конопляных и крапивных волокон пошла на корабль. Еще и осталось. Да и скупал он что мог. У днепровских и двинских племен льняную, конопляную и крапивную ткань. Викинги по весне привезли с островов Британии и земель франков награбленное на реализацию, и там тоже была ткань из растительных волокон. В общем – дорого, но материал был.

– Не пойму я тебя… – покачал головой Бьёрн, стоя на палубе этого кораблика во время испытаний.

– В чем именно?

– А если такой корабль у тебя потопят? Он ведь вышел дороже большого драккара. Вон сколько ткани извел. Сил. Времени. Обсмолил бы, и нормально. Зачем ты так сложно все делал?

– Плохо получилось?

– Да нет. Очень даже недурно. Но так… хитро слишком… как бы себя не обхитрил.

– С таким покрытием корабль может многие годы не гнить. Если по дурости его не утопят, так он служить десятилетия будет. Стоит оно того?

– Наверное, стоит.

– Заинтересовал тебя корабль?

– Да не очень, если честно. Медленный он. Не убежать и не догнать. Зачем такой нужен?

– А к чему тебе спешка?

– Спешка? Скорость на море – первое дело!

– Стоят как-то на холме два быка – зрелый и молодой, – начал рассказывать Ярослав анекдот. – Как вдруг мимо них, под холмом, начинает проходить стадо коров. Молодой бык пихает зрелого под бок и предлагает быстро сбежать с холма и соблазнить вон ту, молоденькую телушку. Зрелый бык его внимательно слушает. Качает головой. А потом говорит: «Нет. Мы сейчас медленно спустимся с холма и овладеем всем стадом».

– Ха! – фыркнул Бьёрн. – Смешно. Но на море все иначе.

– Если ты самый сильный на море, то куда тебе спешить?

– Так как же сильный?

– Поверь – ни один корабль наших дней не сравнится с этим.

– Опять упрямишься?

– Но ведь ты построил хороший корабль. Так ведь?

– Какой к черту хороший? Большое корыто, а не корабль!

– Любой корабль хорош для своего. Драккары мне без надобности. Куда мне на них бегать? А кнорр или когг сильно уступит этому кораблю. Или станешь спорить?

– По скорости кнорр поживее будет.

– А толку? Куда спешить? Корпус крепкий. Борт воду держит и гниение. Паруса уверенно тянут и позволяют довольно просто маневрировать под ними. А вместо рулевого весла вон какая удобная штука. Али не оценил?

– Отчего же? Оценил. Но ты сам подумай – что делать, ежели нужно срочно задним ходом уходить? На драккаре ты весло рулевое перевесил, на весла налег и ходу. А тут?

– Тут нужно разворачиваться. Это долго, – кивнул Ярослав. – Но у всего свои недостатки. Драккар – это тот молодой бычок. Прибежал – убежал. Только пятки сверкали. А это бычок зрелый. Крупный. Или ты скажешь, что на когге можно легко сбежать? Да даже на кнорре?

– Ну…

– Понимаешь?

– Понимать-то понимаю, но все равно не вижу смысла в таком корабле. Большой. Дорогой. Но совсем не поворотливый. Куда тебе такой?

– Такие.

– Что?

– Такие. Я хочу построить еще несколько таких.

– Ты уверен?

– Уверен. Смотрю я на него и понимаю – все правильно сделал. Не ошибся. Только еще краску сделать нужно такую, чтобы ничего на днище не нарастало.

– Так не бывает. Я по южным морям ходил. Эти нарастания – сущее бедствие. Уходил на крепких свежих драккарах, а вернулся на обветшалых. Словно они уже лет пять, а то и все десять ходят по морям. Ты глянь на них. Ныне на большую волну и не выйдешь. А ты говоришь… – произнес Бьёрн и осекся, выдав один из своих мотивов поступления на службу.

– Опять ты споришь? – улыбнулся Ярослав. – Про мышьяк ведаешь?

– Ведаю.

– Вот берешь камень с мышьяком какой, подходящего цвета, растираешь в порошок и замешиваешь на вареном масле, да и красишь этим составом. Ни червяк, ни ракушка жрать эту краску не станет. А если и станет, то сдохнет. И вся сложность – обновлять краску время от времени. Впрочем, даже то покрытие, что я применил, уже само по себе весьма стойко к нарастаниям.

– М-да…

– Что?

– Мышьяк?

– Да.

– Все так просто?

– Все так просто.

– И если я драккар такой краской обмажу – нарастаний не будет?

– Этот порошок лучше в деготь примешивать. Или даже не в деготь, а в выгонку дегтя – креозот. Эта штука, конечно, пованивать будет, но всякая живность ее на дух не переносит. Да и в море на ветру свежо, не то что в помещении. Сильно не надышишься.

– Мы с тобой договаривались на один корабль, – после излишне затянувшейся паузы произнес Бьёрн.

– Вообще-то ты поклялся мне служить, – прекрасно поняв, куда клонит викинг, заметил Ярослав.

– Зачем я здесь? Эти лоханки строить? Когда я давал клятву, то думал о том, что под твоим началом стану в Индию ходить или еще куда. А мы тут что делаем? Да и клятва… Ты ведь не знаешь, но с ней я схитрил.

– Мне нужно, чтобы ты построил мне несколько кораблей, – произнес с нажимом Ярослав. – Обучил моих людей или сколотил команды из викингов, готовых служить мне. Чтобы ты сходил со мной в походы в ближайшие два-три года. А они будут. Поверь. Если все так, как я думаю, то один там точно будет. И ты мне будешь в нем ОЧЕНЬ нужен. А потом, когда все утрясется, мы построим тебе настоящий океанский драккар. Вот по такой технологии построим.

– Такое же корыто? – горько усмехнулся Бьёрн.

– Зачем? Это мне нужно корыто, чтобы много всего возить. А тебе построим стройный и быстрый корабль, чтобы по волнам бегать. Но с набором корпуса жестким, чтобы волну держал хорошо. С высокими бортами, чтобы не заливало в свежую погоду. С таким вот покрытием корпуса, дабы не гнил и хорошо воду держал. Да мачт поставим с парусами. И весла ему сделаем такие, чтобы на каждом по два-три гребца смогло бы сидеть. Будет у тебя великий драккар. По-настоящему Великий. Гроза не морей, но океанов. Ты на нем и в Индии сможешь ходить, и много дальше – к тому месту, откуда Шелковый путь начинается. Представляешь СКОЛЬКО и с КАКОЙ выгодой ты сможешь оттуда привести шелка на таком корабле? Зараз больше, чем любой персидский караван. И корабль построим. И товаром тебя снабжу, чтобы было чем торговать. Но сначала ты должен помочь мне.

– Один океанский драккар?

– Три. Один тебе и по драккару такому же каждому твоему сыну.

– И насколько они будут большими?

– Тебе понравится.

– По рукам, – произнес Бьёрн и протянул свою пятерню, лицо же его имело вид весьма оживленный.

– По рукам, – ответил Ярослав и пожал ее.

Глава 6

864 год, 17 июля, Новая Троя

Понимая, что Новая Троя находится под постоянной угрозой нападения, Ярослав решил отправить в нее небольшой отряд для усиления гарнизона. Десять лучников и двадцать легионеров, имеющих при себе полный комплект вооружения с коротким колющим мечом, легким копьем, пилумом и подсумком на десяток плюмбат. Плюс определенный запас стрел, плюмбат и пилумов в обозном фургоне, который им выделил консул. Не так чтобы ультимативное решение, но с таким гарнизоном эта небольшая крепость должна была стать намного устойчивее.

Но Ярослав в своих благих намерениях не учел главного…

– Ты должен принести мне клятву верности! – уперев руки в бока, заявил Виктор. – Я верховный военный вождь восточных кривичей. Я ярл этого поселения. И я не потерплю в нем таких случайных людей, как ты и твои приблуды! Это – моя земля! И только я решаю, встанет здесь твой отряд или нет.

– Я уже принес клятву нашему консулу! – нахмурился Волк[28].

– Так и проваливай к нему!

– Что ты говоришь?! Ты же сам приносил клятву Ярославу!

– Приносил. Как старшему брату. Как конунгу. Но в своем доме – хозяин я! Захочу – пущу на постой, захочу – прогоню. И я требую, чтобы ты подчинился! Принеси прилюдно клятву верности, признавая мое верховенство. И я приму тебя.

– По какому праву ты это требуешь?

– По праву ярла этих земель!

– Мы оба служим Ярославу!

– Ты служишь! А я – нет! Я признал его верховенство как конунга и готов прислушаться к его просьбам, как старшего брата, но я ему не служу. Я ярл, а не слуга. Или выполняй то, что я тебе приказываю, или проваливай!

– Хорошо, – холодно произнес Волк. – Я сообщу нашему консулу о твоей измене.

– Измене?! – заводясь, воскликнул Виктор. – Да как ты смеешь меня обвинять?! Ты! Грязь! Гниль!

– Закрой свой рот! – холодно произнес Волк. – Я выполняю приказ Ярослава. И в моем лице ты бросаешь вызов ему!

– Не ему! Тебе!

– Мне?

– Я вызываю тебя, слуга! Это великая честь для тебя! Мог и так прирезать, как барана, каковым ты и являешься. Но из уважения к Ярославу я так не поступлю. Ты пришел в мой дом и пытаешься наводить здесь свои порядки. Ты оскорбляешь меня. Ты обвиняешь меня. И я вызываю тебя на божий суд!

– Все слышали эти слова изменника? – чуть дрожащим голосом спросил Волк.

– Все! – хохотнул один из дружинников Виктора.

– Давай уже, иди в круг и сдохни! – поддержал его другой дружинник.

Виктор был снаряжен в лучших традициях эпохи и региона, демонстративно подчеркивая свой относительно независимый статус. Короткая легкая кольчуга была надета поверх толстой шерстяной туники. Легкий открытый шлем с полумаской «сова». Дощатый круглый плоский щит скандинавского типа, только обтянутый кожей, как у богатых северян, а не обыкновенный, что использовали обычные викинги. В руках у него было вполне обычное копье, а на поясе располагался меч-каролинг и боевой топор.

По местным меркам – очень богато и весьма представительно. До «полного фарша» не хватало только ламеллярной кирасы византийского толка. Но пока не дорос до такой роскоши.

Его дружинники, пусть и немногочисленные, всего в дюжину человек, также были недурно снаряжены и также с явно читающейся фрондой по отношению к Ярославу. Во всяком случае, шлем, кольчуга, топор и копье были у всех. У троих имелись даже мечи. Богато. Учитывая бедность региона – очень богато. Что в известной степени кружило голову ярлу.

Консул не поскупился и после последней битвы наградил Виктора и его людей за стойкость, за то, что не сбежал из крепости, выделив ему и его людям хорошее снаряжение и вооружение из трофеев. Однако это было ошибкой. Дала о себе знать черная кошка, что пробежала между Виктором и Ярославом на том собрании старейшин, где тогда еще конунг предложил восточным кривичам выставлять рекрутов. И к 864 году уже раздулась до размеров огромной пантеры.

Волк, что вышел в круг к Виктору, был снаряжен и вооружен по стандарту легионера, установленному к тому году. На нем была кольчуга римского образца с наплечниками, надетая поверх стеганого халата. Шлем с развитой маской, козырьком и «раковым хвостом» на затылке. В одной руке у него был большой овальный щит, клеенный из японской деревянной бумаги бакелитом. В другой – пилум, взятый верхним хватом, как обычное копье. Именно пилум, а не копье, которое он отдал одному из своих бойцов. На поясе висел короткий колющий меч. Подсумок же с плюмбатами он также снял и передал подчиненному.

Вышли. Встали в круг. И медленно закружились.

Волк был в римской стойке с копьем над щитом. Осторожен. Экономен в движениях. Года три назад он пришел к Ярославу и за это время отъелся и кое-чему научился. И главное, чему он научился – думать, а не с яростью вступать в схватку. Его оппонент явно превосходил Волка в количестве схваток и был намного опытнее. Поэтому рассчитывать на легкую победу, если драться по его правилам, командир легионеров не мог… во всяком случае, он сам так считал, опуская свою выучку, технику и стиль боя.

Виктор сделал пробный выпад и слегка толкнул копьем щит оппонента. Тот грамотно отработал, приняв копье на щит, который лежит на трех точках: плече, кулаке и голени. Из-за чего удар Виктора больше напоминал тычок палкой в стену, а не весьма шаткий щит.

А потом Волк внезапно для всех, вместо того чтобы вернуть удар и пырнуть пилумом ярла Трои, – метнул его. Отвел руку назад, словно для мощного удара, и метнул с подшагом для ускорения. Этого не ожидал никто. Ни легионеры, ни дружинники, ни Виктор.

Пилумы Ярослав применял не легкие, которые ничем не отличались от тех же сулиц или иных метательных копий. Нет. Он вооружил своих легионеров теми самыми пилумами «с пирамидкой» и длинным стержнем наконечника.

У Виктора был круглый дощатый щит с кулачным хватом. И удерживал его ярл на скандинавский манер. Из-за чего устойчивость щита в одной плоскости была крайне низка, и он легко прокручивался вокруг оси ручки, в случае нанесения в уязвимый край акцентированного удара копьем.

Волк слышал историю о самом первом поединке Ярослава с вождем викингов. И решил воспользоваться этим же приемом, творчески его переработав. Поэтому он метнул пилум буквально с трех шагов в край щита, заметив ту кромку, которая неустойчива. Щит закономерно провернулся. Но хрупкость конструкции дощатого щита не дала пилуму соскользнуть с него. Впрочем, это уже ничего не меняло. Энергии броска хватило и для того, чтобы доска щита лопнула, пропуская длинный граненый наконечник дальше – прямиком в грудную клетку, которую прикрывала легкая кольчуга, надетая по-праотечески, без стеганого халата.

Как не сложно догадаться – пилум пробил и кольчугу, и грудную клетку и вылез сзади, упершись во второй слой кольчуги на спине. Виктор отступил на шаг назад. Захрипел. Покачнулся и осел на колено. Из его рта хлынула кровь. Но он был еще жив, ведь пилум пробил ему правое легкое, не задев ни жизненно важную артерию, ни сердце, ни позвоночник. Поэтому, чтобы прекратить эти бессмысленные мучения, Волк извлек свой колющий меч и быстрым, отработанным движением ударил своего оппонента в основание шеи. Сверху вниз.

Раз.

И тело Виктора безвольно опало на землю. Чуть-чуть подергалось, похрипело и затихло.

– Это нечестный бой! – воскликнул кто-то из дружинников, раздраженный столь быстрым и неудачным его исходом.

– К оружию! – рявкнул Волк, и его легионеры приняли боевую стойку, сплотившись. А стрелки отошли назад, начав натягивать тетиву на свои луки. Ведь в походном положении она снималась, дабы лук не терял упругости. – Пилумы к бою!

– Ты чего творишь?! – уже спокойнее произнес другой дружинник, примирительно подняв руки.

Вид двух десятков легионеров с пилумами на изготовку радости не придавал. Один бросок, и почти вся дружина ляжет. Если не вся. Вон – ее всего дюжина. Да, все в кольчугах, но все только увидели, чего стоит их защитное снаряжение перед столь грозным оружием. Раз, и все. И финиш. А если кто и выживет чудом, то шансов у него, скорее всего, нет никаких.

– Оружие на землю! – рявкнул Волк.

– Ты чего?! – уже громче воскликнул тот же дружинник. – Мы же свои!

– ОРУЖИЕ НА ЗЕМЛЮ!

– Хорошо, хорошо… – чуть помедлив, произнес уже другой и первым бросил на землю копье и щит, а потом и топор, осторожно вытащив его из-за пояса. За ним последовали остальные. Перспектива быть наколотыми на пилум, словно жук на булавку, никого из них не обрадовала.

– Теперь на колени! – крикнул Волк, когда дружинники покидали оружие на землю с самым недовольным видом.

– Ты совсем рехнулся?!

– НА КОЛЕНИ! ЖИВО! РУКИ ЗА ГОЛОВУ! – прорычал Волк команду. Благо, что взятие в плен тоже в легионе отрабатывали, пусть и не часто.

Дружинники нехотя подчинились. Тем более что лучники уже натянули тетиву на свои луки и были готовы присоединиться к веселью.

И как только последний дружинник выполнил требуемое, их начали вязать. Но не всей гурьбой навалившись, а строго по одному, удерживая остальных под прицелом. И только после этого отвели в крепость, где и посадили под арест в пустующей конюшне.

Бунт был подавлен. Странный и глупый бунт. Однако Волк, не будучи до конца уверенный в правильности своего поступка, отправил по сигнальной системе запрос на прибытие Ярослава. Дескать, проблемы. И когда тот через четверо суток прибыл с отрядом конницы… то знатно выругался. Однако дальше подобной реакции негатив его не распространялся на легионеров.

Он ждал этот конфликт, считая, что он неизбежен. Не здесь, так там прорвет нарыв. Не сегодня, так завтра… Потому как, кроме намечающихся проблем с племенной аристократией, проблема имела куда более широкие и фундаментальные корни. Все было на виду, но как бескровно спустить пар у этого кризиса, Ярослав попросту не знал.

Кто такой дружинник в условиях раннесредневекового общества? Да и вообще любой варварской цивилизации. Это человек, который поднялся над простыми людьми. Выделившись на их фоне за счет военного ремесла на смычке с религиозной составляющей. Он не просто дерется в бою, в отличие от ополченца тех лет, он сражается, посвящая свою жизнь и кровь высшим силам. В дальнейшем это трансформировалось в классическое военное сословие, которое считало зазорным заниматься чем-то иным, кроме военного дела и грабежа. Грабеж – это нормально. Грабеж – это неотъемлемая часть войны на протяжении почти всей истории человечества.

Для дружинника личная удаль и слава были крайне важны. Они были буквально возведены в статус культа. Дисциплина же считалась чем-то безмерно малозначительным. Ведь в мистическом плане отношения строились по схеме прямой связи такого воина с высшими силами. Без посредников. Он был сам себе и паства, и пастырь. А потому, конечно, мог подчиняться и даже какие-то приказы выполнять, но только того человека, которого лично уважал. Остальные ему были не указ. Да и то только тогда, когда сам считал нужным подчиниться, воспринимая командира как первого среди равных. А если что не так, то и уйти мог, а то и бунт супротив своего вождя поднять. Та еще вольница с кучей тяжелых родовых травм.

Ярослав же выковывал себе легионеров по совершенно иным принципам. Он насаждал военное ремесло через концепт воинской службы. Службы ему и только ему. Дескать, это вооруженные слуги, выполняющие его волю. А также налегал на то, что субординация, подчинение приказам и дисциплина – это краеугольные камни настоящей армии, без которых никуда. И вот уже на протяжении трех лет методично вдалбливал эти вещи в головы своих рекрутов, потихоньку их трансформируя. Изо дня в день. И днем и ночью. Чтобы это осело в их головах очень крепко и твердо, на уровне условных рефлексов, а также мыслей и суждений, неотличимых от собственных.

Кроме того, Ярославу требовалась регулярная армия, а не сброд лихих головорезов. Но война происходит не каждый день. Поэтому содержать ТАКУЮ толпу дармоедов выглядело непозволительной роскошью в его глазах. Особенно при столь остром дефиците рабочих рук. Поэтому он насаждал среди легионеров общегражданский принцип Древнего Рима, который заключался в том, что хороший гражданин – это и хороший воин, и хороший работник, и хороший семьянин. То есть война войной, но, если надо, трудиться не зазорно. По этой причине легионеры не только тренировались, но и участвовали в разнообразных хозяйственных проектах. Там, где требовалась организованная концентрация рабочих рук. Причем нередко это все совмещалось. И, например, до мест корчевания поля легионеры могли двигаться маршем с полной выкладкой.

Так или иначе, но легионер и дружинник к 864 году уже жили в двух разных мирах, опираясь на несовместимые ценности. Из-за чего их конфликт был неизбежен…

– И что мне с вами делать? – грустно спросил Ярослав у арестованных дружинников, когда все стороны конфликта высказались.

– Весемир был в своем праве! – воскликнул один из дружинников, все еще связанный.

– Я прислал вам помощь, чтобы в случае внезапного нападения вас как баранов не перерезали. Вместо того чтобы принять добром моих людей, Виктор, – консул специально назвал Весемира христианским именем, – устроил распрю и вызвал моего человека на Божий суд под надуманным, лживым обвинением. Что это, как не измена? И Божий суд показал все как есть. А вы не только поддержали изменника, но и попытались оспорить Божий суд. Кто вы после этого? Изменники и дерьмо, ибо пошли не только против меня, но и Богов.

Наступила вязкая тишина. Ярослав думал.

Он не знал, как поступить с этими ребятами. Проливать их кровь не хотелось по ряду политических причин. Прежде всего потому, что они имели кровных родичей в среде восточных кривичей. И их казнь была бы воспринята болезненно. Это с одной стороны. А с другой стороны, в эти годы за измену наказывали сурово и категорически жестоко. Спускать было нельзя. Никто бы просто не понял этого поступка, приняв за слабость. Хуже того, это стало бы началом схода лавины. Дескать, Ярослава можно безнаказанно предавать.

– За измену вы все повинны смерти, – наконец, после долгой паузы, произнес консул. – Потоку и разграблению, а потом смерти, – дополнил он. – Ибо нет преступления страшнее, чем нарушение клятвы, данной пред высшими силами. Но, помня ваши заслуги, я хочу дать вам шанс. Я предлагаю вам пойти ко мне в холопы.

– Что?! – ахнули дружинники.

Дерзкое предложение.

Ведь холоп по своему статусу был совершенно классическим рабом – то есть говорящим имуществом в совершенно бесправном положении. Не скот, конечно, но близок по социальному статусу. Хозяин мог его убить, продать, подарить или использовать, как его душа пожелает. Для дружинников это позор. Страшный позор. Поэтому никто не согласился…

– Мерзко все это вышло, – произнес Ярослав, наблюдая за погребальным костром.

Волк, что стоял рядом, промолчал.

– У тебя ведь нет жены?

– Нет.

– Возьми дочь Виктора в жены. Хоть как-то боль родичей сгладим. А приданое я за нее дам. Возьмешь? Девка вроде молодая, ладная.

– Возьму, – нехотя согласился Волк. Ему эта девка в первый день знакомства чуть глаза не выцарапала. Скандалила. А тут – в жены. Но ей теперь особо не до истерик. Всю семью их отдали на поток и разграбления, обобрав до нитки. Даже одежду последнюю сняли. Так, нагишом, близкие родичи осужденных и сидели в крепости, дожидаясь своей судьбы. – А с остальными что делать?

– В холопы. Такое спускать нельзя.

– Так, может, и дочь Виктора в холопки?

– Не мила тебе?

– Отчего же? Мила. Позабавиться бы рад. Да в жены брать страшно. Она ведь меня ненавидит. И так бросалась, чуть глаза не выцарапала. А ежели женой станет, то я подлинно волком выть стану. Да и что остальные скажут? Там ведь молодые девки тоже остались. Их, значит, в холопки, а мне в наказание эту стервь? Неужто я неверно поступил?

– А ежели всех молодых девок отдать по жребию за холостых легионеров? Тогда добром ее возьмешь? Да с приданым каждому от меня.

– Может быть, как-то обойдемся? – взмолился Волк.

– Ну хорошо. Тогда и ее в холопы придется обращать, – тяжело вздохнув, произнес Ярослав. – Мерзкое это дело.

– Измена, – предельно серьезно сказал Волк. – Ты их еще быстро жизни лишил. Милостиво. Да без урона чести. Мог и на суках развесить или на кол посадить.

– Мог… – покачав головой, произнес консул. Еще раз вздохнул. И поехал принимать на баланс рабов. Баб разного возраста да детей. Вполне по обычаям этих лет.

Ему жутко не нравилось рабство. Он в первый год пару рабов выкупил и держал недолго при себе. Но потом отпустил на волю, и они теперь в его легионе служат. Парни. А девчонка при крепости, служанкой весьма верной и услужливой. Там он вроде бы доброе дело сделал. А тут? Вон – тридцать семь душ обратил в рабов. Самолично. Да, мог бы и голышом выгнать в лес, где бы они передохли в основном. Либо вообще перебить. И так, и так – в своем праве был бы. Да, кровные родичи не одобрили бы, но остальные не стали осуждать. Измена – серьезное преступление. Даже эти осужденные люди – и то не роптали, считая свою участь не самой печальной. Но все одно… на душе было мерзко. Ощущать себя рабовладельцем Ярославу очень не нравилось.

Волка же он оставил присматривать за Троей. Но не новым ярлом, а эпархом, то есть комендантом крепости, которая теперь находилась в прямом владении и подчинении консула. Плодить излишний феодализм оказалось опасно. Вон – на ровном месте проблемы нарисовались. Ну, если говорить по чести, не на ровном. Просто вот тут и сейчас этот нарыв прорвало. Но все одно – вони этой гнойной теперь будет…

Глава 7

864 год, 29 августа, Новый Рим

Ярослав поставил точку и, отложив кисточку, довольно потянулся. Большую работу закончил.

Именно кисточку. Он использовал для письма маленькую кисточку и тушь. Перо и чернила его бесили.

Как сделать нормальные чернила, он не знал, а местными пользоваться было крайне неудобно из-за того, что при письме они были очень бледными, набирая цвет со временем. А перья… М-да… Для письма использовались большие маховые перья крупной птицы. Ярослав их активно скупал у местного населения для выделки стрел. Но, отбирая из них более-менее приличные, пускал сначала на письмо. И было это еще тем подвигом. Вечная заточка, кляксы и прочая кутерьма. Приходилось учиться этому делу буквально с нуля, имея только какие-то общие концептуальные знания. Поэтому консул, конечно, упражнялся с этим делом, но предпочитал для письма маленькую кисточку и тушь. Да, не так удобно, как шариковой ручкой. Но намного удобнее, чем писать натуральными перьями и блеклыми чернилами.

В перспективе он хотел сделать нормальные металлические перья, чтобы хоть как-то облегчить свою участь. Но только в перспективе, потому что ювелиров для таких работ у него тупо не было. И взять их он нигде не мог. Василевс, несмотря на все усилия нашего героя и помощь его родственников, методично блокировал вывоз к Ярославу действительно квалифицированных ремесленников и редких специалистов. Даже кузнецов, столь важных для выживания поселения, и то удавалось доставать мало, со скрипом и изощренными уловками.

Но это все так… грустные мысли.

Важно то, что сегодня он закончил писать очень важную работу «Хроники первых дней Руси». Именно Руси. Но, в отличие от оригинальной истории, слово «Русь» выступало славянизированной версией аббревиатуры, производной от латинских слов «Romanum Universale Statum», что переводилось как «Римское универсальное государство». То есть RUS или РУС. Учитывая правило открытого слога, типичного для всех славянских языков тех лет, пришлось добавлять в конце гласную – краткую «и», смягчающую вторую согласную слова.

В этой хронике Ярослав с максимальной скрупулезностью восстанавливал события с весны 858 года по это лето, заканчивая повествование бунтом троянцев. При этом налегая на детали и точные числа, а также где-то едкие, но меткие формулировки и определения. Для чего он использовал не только свою память, но и какие-то записи, сделанные им еще на бересте. А еще он в своей хронике указывал имена и иной раз чуть-чуть да описывал личности людей, принимавших участие в его жизни все эти годы. Плюс делал краткие заметки геополитического толка для пояснения своих действий и пояснения причин тех или иных событий. Без открытого осуждения чего бы то ни было и кого бы то ни было. Очень спокойно, нейтрально и прагматично. Словно ученый, описывающий поведение популяции муравьев.

Книга вышла довольно приличная… да… хоть и рукописная. Причем местами он делал зарисовки всякие карандашом[29], обводя их впоследствии тушью. Получалось не всегда и не все хорошо. Но в целом намного лучше рисунков тех лет, не знающих перспективы и хотя бы основ анатомии.

Зачем он написал эту хронику? А затем. Это было программное произведение, позволяющее выстрелить пусть и не сегодня, так через несколько столетий…

«Эта история началась по весне 858 года от Рождества Христова, когда листья уже распустились и покрыли лес густой зеленью. Тогда в поселение, что лежало в верхнем течении Борисфена у начала волоки в Двину и далее в Восточное море, прибыл Василий, сын Василевса Восточной Римской империи Феофила из Аморейского дома, происходящего из славной Амории Фригийской и Кассии из эллинского дома Сарантапехос, берущего свое начало из славных Афин. Он взял себе имя славянское – Ярослав, что означало «могущий в славе», и с тем начал свою новую жизнь. Поселение это было известно под разными именами…»

Писал он на койне – высоком среднегреческом, так как из международных языков тех лет он теперь его знал лучше всего. Как-никак мама и другие греки постарались. Конечно, хотелось поначалу все написать на славянском языке в выдуманной им графике. Но книга эта была программной и очень важной для продвижения крохотной державки Ярослава на международной арене, поэтому приходилось соответствовать международным правилам… Славянский язык, даже в этой графике, не знал практически никто. А койне – все прилично образованные люди на западе Евразии, как, впрочем, и латынь.

Однако насладиться чувством удовлетворения от достижения результата Ярославу не удалось.

– Корабли! Корабли идут! По Днепру! – крикнул вестовой, вбегая в комнату, где работал консул.

– Что за корабли?

– Вроде ромейские.

– Много?

– Очень много! Много больше обычного!

– Как они вовремя… – тихо произнес Ярослав, тяжело вздохнув.

Опять что-то намечалось. Он в этом не сомневался. По идее в то время должны были прибыть корабли с просом, в рамках союзного договора. Да в удвоенном объеме, так как по прошлому лету из-за блокады хазарами его не удалось поставить. Но такая аккуратность со стороны византийцев Ярослава пугала. Он не настаивал на поставке упущенного за прошлый год, и они могли бы закрыть глаза. Отправили? Отправили. Дошло? Нет. Чья вина? Непреодолимых обстоятельств. Вполне нормально. А раз идут, да еще такой толпой, то явно что-то задумали. Снова…

Поэтому, взлохматив себе голову, он отправился одеваться и снаряжаться для их встречи. Да коня своего велел готовить. Таких дорогих гостей можно было встречать только в доспехах да с оружием.

Ополчение собирать консул не стал, ограничившись дружиной. Весьма недурно упакованной дружиной. Он ведь к этому времени и лучников сумел нарядить в кольчуги и свои типовые металлические шлемы. Из-за чего уровень стандартизации снаряжения его импровизированного легиона достиг очень высокого уровня, выгодно выделяя его на фоне любых местных войск. Даже превосходя в этом вопросе римлян эпохи расцвета, где стандартизация носила очень условный характер. И в войсках рядом могли стоять бойцы в лорике сегментате, лорике хамате и, например, лорике сквамате. И это было нормально. Ведь каждый легионер покупал себе снаряжение и вооружение сам в меру своих желаний и возможностей…

Легионеры же Ярослава блистали в этом плане. Стандартная кольчуга и стандартный шлем, слепленные по единым шаблонам и лекалам, впечатляли. Одинаковые щиты, раскрашенные по трафарету, только добавляли эффекта. Образ завершала одежда. Закрытые так называемые северные калиги с высоким голенищем на шнуровке, надетые на портянки, прекрасно сочетались со свободными штанами и стеганым халатом красного цвета, что выступали из-за защитного снаряжения. Кроме того, у всех имелся пояс с колющим мечом, напоминающим ранний римский гладиус, то есть греческий ксифос, которым традиционно сражались еще гоплиты царя Леонида.

В общем – красота.

И это только пехота. Конница тоже выглядела неплохо. По местным меркам так и вообще – замечательно.

Византийская делегация вышла на деревянный причал в довольно представительном числе. Возглавлял ее старый знакомый – магистр Мануил. Тот самый, который в свое время повздорил с верным помощником Ярослава – Трюггви. Мутная была история. Судя по всему, о любви и ненависти. Однако Мануил ее в тот раз эскалировать не стал, даже не явился к тогда еще конунгу, чтобы рассказать свою версию событий. Просто подразнил скандинава, и все.

Теперь же он вышел на причал в компании с какой-то довольно ладной молодой женщиной, что держалась к нему очень близко. Судя по возрасту, годящейся ему в дочери. А к юбке той особы жался светловолосый и голубоглазый паренек лет пяти-шести, совершенно не похожий на нее внешне.

Ярослав скосился на Трюггви и присвистнул.

– Мать, мать, мать… – привычно отозвалось эхо.

– Что ты говоришь? – словно очнувшись ото сна, спросил Трюггви, не отрывая взгляда от этой женщины и паренька.

– Это та самая Глафира, о которой ты говорил?

– Да…

– А этот парень…

– Это мой сын! – воскликнул Трюггви с видом совершенно придурковатым.

Подошли.

Пообщались.

Мануил поздравил Ярослава со славной победой, спасшей от великих бедствий не только его людей, но и жителей всей Ромейской державы. А также с благоразумием в вопросах политики, ибо его союз с хазарами был очень своевременным и правильным. И сообщил, что Василевс не отклоняется от слов договора и высылает ему поставки проса за текущий и предыдущий годы, как они и уславливались. А также, понимая те сложности, с которыми консул сталкивается, защищая интересы ромеев в этих глухих лесах, шлем еще помощников, сверх оговоренных.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Брат матери Михаила III Пьяницы – Варда – сверг его и сам занял престол, в отличие от оригинальной истории. Став тем самым основателем новой династии с формальной преемственностью к старой. То есть Михаила III сменил не Василий Македонянин, а Вардан, и Василий Македонянин, судя по всему, никогда не появится в этой истории.

Вернуться

2

Подложные документы, сделанные в период правления Карла Великого по его приказу, дабы обосновать первенство латинского патриарха над всеми остальными в христианском мире. После чего тот, приняв этот очевидный подлог, провозгласил Карла Великого Императором Запада.

Вернуться

3

Дукс – это латинско-византийский термин, каковым обозначали среди прочего военных вождей племен. В данном контексте Ярослав выступал как военный вождь некой Венедии. Самой Венедии не было и в помине, но разве это было помехой для титула?

Вернуться

4

Осенью 863 года по итогам большой кампании против хазар и викингов Ярослав обрел титул консула, предложенный ему общим собранием поселения Гнездово. А само поселение было решено переименовать в Новый Рим. В обиходе его местные жители просто стали называть Рим, а тот, что в Италии, именовать Старый Рим.

Вернуться

5

Старшего сына Ярослав назвал Константином, младшего – Валентином.

Вернуться

6

Уже несколько лет Ярослав кустарным образом изготавливал бумагу из лыка. Лыко разваривалось, а потом разбивалось на волокна в импровизированной кулачковой мельнице. Промывалось. Замачивалось в бочке с мелом (для окраски в белый цвет) и спиртовой суспензией канифоли (для большей прочности). Эта масса черпалась рамкой с тряпичной сеткой. Ей давали стечь. А потом располагали между двух досок и прессовали, дабы удалить лишнюю воду и сделать материал плотным, однородным. Потом полученные сырые листы сушились, обрезались и полировались, натираясь куском гладко отшлифованного камня. Технология позволяла делать на коленке хорошую, тонкую, гладкую и прочную, плотную бумагу белого цвета. Пусть и не быстро, но на приличном уровне и из подручных материалов.

Вернуться

7

Глаголицу разработали в Великой Моравии братья Кирилл и Мефодий, а кириллицу – в Болгарии Климент Охридский. Но традиция наименования традиционно удивляет, особенно церковная, полная курьезов и нюансов.

Вернуться

8

Он клеил их, используя японскую деревянную бумагу и бакелит с последующей полимеризацией в специальной камере, которую он построил в крутом берегу Днепра. Бакелит он делал, отгоняя легкую фракцию березового дегтя и прогоняя древесный спирт через раскаленную трубку с серебряной спиралькой, а потом это все смешивая, подливая в раствор чуть-чуть купоросного масла. Японскую древесную бумагу он получал, снимая правильно настроенным рубанком стружку с бруска. А камера была выложена из кирпича и привалена большим слоем грунта, чтобы держать небольшое давление. И камера была самой трудоемкой и сложной частью проекта, но именно она позволила делать бакелитовые изделия относительно неплохого качества.

Вернуться

9

Ярослав в этом вопросе чуть доработал позднеримскую традицию и легкие оперенные дротики со свинцовым утяжелителем – плюмбаты – не к магазину на щите крепил, а в подсумках размещал. Но сразу не по три-пять штук, а по десятку. И носить удобнее, и запас больше.

Вернуться

10

Подобные коробчатые магазины в XXI веке были известны под коммерческим названием Instant Legolas и вполне допустимы для изготовления в Средневековье из подручных средств.

Вернуться

11

Ярослав решил свою дружину таким образом назвать, раз уж опирался на раскрученный бренд Древнего Рима.

Вернуться

12

Имеются в виду псковские кривичи. Племя кривичей был разделено на восточных и западных, которые между собой были в сложных отношениях. Плюс часть родов жила особняком на севере у Псковского озера.

Вернуться

13

Дальность работы обычным морским флажным семафором – 1–1,5 мили (1,8–2,7 км). Ярослав применял на китайский манер не маленькие флажки, а заметно больше и контрастирующих цветов. Плюс сигнальную площадку делал хорошо наблюдаемую. Это увеличивало дальность надежной передачи сигналов до 4 км. Для пущей простоты сигналы передавались не текстом, а условными сигналами, каковых было немного.

Вернуться

14

По своему силуэту пехотный шлем, производимый Ярославом, больше напоминал модификацию греческого коринфского шлема, чем римского гребнегового или еще более раннего имперского. Назатыльник коринфского шлема просто получал продолжение, а развитые нащечники соединялись воедино в районе подбородка, что позволяло увеличить фронтальную прорезь без потери жесткости для лучшего дыхания и обзора. Из нетипичных элементов был только козырек, но тут уж ничего не поделаешь – нужен. Большое окно в маске требовалось как-то прикрывать, чтобы туда не тыкали всем почем зря и стрелы не так охотно залетали.

Вернуться

15

Цельная кираса из бронзы (гиппоторакс) была одним из самых древних доспехов, бытуя с ранней Античности на западе Евразии. И ее можно считать архаичной формой лат, особенно в сочетании с цельным, глухим бронзовым шлемом (коринфским), наручами и поножами, характерными для гоплитов. То есть по своей сути те же спартанские гоплиты, упакованные в полный доспех, это вполне себе тяжелая латная пехота Античности.

Вернуться

16

Это не опечатка. Акака – это сленговое название неудачной атаки. Атаки, в которой оплошали.

Вернуться

17

Британская сельскохозяйственная революция или вторая сельскохозяйственная революция – период беспрецедентного роста производительности сельского труда с середины XVII века (начался в XVI веке) до конца XIX, который опережал рост численности населения и обеспечил Англии возможность для индустриализации и стремительного, бурного экономического развития.

Вернуться

18

Разновидность бороны с более крепкими, редкими и крупными зубьями для первичной обработки вспаханного поля. Их часто делали плоскими, чтобы пружинили и лучше разбивали крупные комья земли.

Вернуться

19

Ярослав поначалу не знал о том, что можно было сажать глазками. Но на небольших делянках, где он опытные посадки проводил, удалось это установить опытным путем.

Вернуться

20

Серебряный карась, конечно, проживал в те годы только в Амуре, но золотой карась, известный также как карась обыкновенный, был эндемичен для всей Евразии и обитал в реках и озерах от Британии до Сибири.

Вернуться

21

Века до XVII–XVIII на Руси практиковалось дикое бортничество. То есть сбор меда в естественных, диких гнездах пчел. Позже оно сменилось пчеловодством в колодах. И только веке в XIX стало развиваться пасечное пчеловодство.

Вернуться

22

Ярослав не повторял джонку один в один, так как не мог, а делал что-то концептуально близкое.

Вернуться

23

Три метра – это не осадка, а рабочий дифферент осадки. При слитом балласте и выгруженном экипаже судно имело осадку около метра, что позволяло ему проходить пороги на Днепре. С трудом, но проходить. Этому также способствовала конструкция носовой оконечности.

Вернуться

24

Паруса были не совсем типичные для джонки, являясь разновидностью поворотных гафельных триселей.

Вернуться

25

Такие скорости работы были обусловлены тем, что корабль, несмотря на эпитеты, был не очень большим. А работали над ним большой толпой с неплохим разделением обязанностей. В дело были включены викинги с 9 драккаров плюс часть местных жителей Нового Рима и часть легионеров. А задачи были сильно разнесены в независимые параллельные потоки, из-за чего люди друг другу не мешали. Кроме того, было в достатке металлических инструментов.

Вернуться

26

В наши годы подобную технологию, только используя эпоксидную смолу и стеклоткань, применяют при строительстве яхт и различных небольших кораблей.

Вернуться

27

В те годы драккары использовали паруса из шерстяной ткани, как это ни странно.

Вернуться

28

Волк – одно из «животных» имен, типичных для славян тех лет.

Вернуться

29

Деревянный карандаш современного типа изобрели в 1790 году в Вене. Делали их, смешивая растертый в порошок графит с глиной и водой, а потом обжигая. И после этого помещая полученный таким образом стержень в деревянный футляр. Графитовые же карандаши без деревянной рубашки известны с XVI века. Поэтому, зная это, он скупал у викингов, едущих торговать, «чертильный камень, но не уголь», что они везли в качестве товара или трофея из Британии. И делал для своих нужд крошечные партии карандашей. А доступ к гуттаперче, пусть и в жестко ограниченном количестве, позволял ему делать ластик и более экономно расходовать бумагу.

Вернуться