Хосе де Хесус Мартинес
Мой генерал Торрихос

О генерале Омаре Торрихосе

Он родился 13 февраля 1929 года в многодетной семье учителей в провинциальном городке в центре провинции Верагуас, Сантъяго. Когда ему было 9 лет, в городке произошло важное событие – открытие новой, так называемой Нормальной школы, где преподавателями стали в основном испанские эмигранты-республиканцы и покинувшие родину после неудачи с Народным фронтом чилийцы, т. е. люди левых политических взглядов. Они невольно и стали первыми политическими наставниками Омара, а их дети – его друзьями. Общение с ними, видимо, и было тем, что постепенно сформирует «стучащий в его сердце пепел» памяти об угнетённых и стремление к справедливости.

Омар учился хорошо. Рано, ещё в школьные годы, он узнал, и что такое физический труд: поработал в автомастерской. Военная карьера началась с училища в Сальвадоре, куда он поступил как один из 2-х победителей объявленного в стране конкурса на всего два выделенных правительством Сальвадора места для Панамы. С 1952 года он уже служит в Национальной гвардии Панамы, как называлась ныне уже не существующая армия Панамы.

В 1956–1958 гг. лейтенант, а потом капитан, он охранял жившего тогда в Панаме в изгнании экс-президента Аргентины Хуана Перона. В его военной карьере были и тяжёлые страницы подавления студенческих, крестьянских и индейских восстаний. В одном из боёв с панамскими партизанами в горах провинции Чирики он получает тяжёлое ранение.. Но никакие всё более высокие должности и звания, которых он добивается из года в год, ни учёба на знаменитых Высших командных курсах «Школы Америк», созданных США в зоне Панамского канала, не стирают обретённые им в детстве основы классового самосознания.

И первое, что он сделает, придя к власти в результате сознательно совершённого им 25 февраля 1969 года государственного переворота, – освободит из тюрем всех левонастроенных представителей интеллигенции, студентов, лидеров оппозиционных партий и партизан. И пригласит их к сотрудничеству. И очень скоро такое сотрудничество состоится.

Сначала в декабре 1970-го в форме поддержки генерала в подавлении попытки переворота против него правоконсервативного офицерства, а затем – многие годы – в форме участия многих панамских «левых» в его многолетней упорной работе за социальное и экономическое преобразование страны на принципах марксизма.

Он добился многого в этом деле. За годы его руководства удвоился объём панамского ВВП. Резко возросла роль государства в экономике: доля госсектора в ВВП поднялась с 3 до 20 %, производство электроэнергии возросло в 6 раз, доходы госбюджета увеличились в 2 раза, удвоилось количество школ и медицинских учреждений. Введено бесплатное образование всех уровней, 40-часовая рабочая неделя, обязательной для работодателей стала тринадцатая зарплата работников к Рождеству. Проведена аграрная реформа с образованием 147 кооперативов.

А 7 сентября 1977 года он выполнил одну из самых значительных поставленных им для себя задач: оформил договорённость с США о передаче Панаме суверенитета над Панамским каналом – важнейшим для региона и мира международного транспортного объекта.

Генерал был одним из уважаемых в Латинской Америке и в мире глав государств, одним из лидеров международного движения неприсоединения, объединявшего 119 стран. В Панаме был любим и признан, особенно в народной среде. Был скромным, доступным, простым и внимательным к людям человеком.

От его брака, заключённого им в его 25 лет с Ракель Познер, дочерью бизнесмена из США, родилось трое детей. Ещё трое детей родилось у него вне брака. Одним из них был Мартин Торрихос Эспино, занимавший пост президента Панамы с 2004 по 2009 год.

Об авторе

Хосе де Хесус Мартинес – панамский философ-марксист и математик, талантливый литератор, драматург и поэт, общественный деятель, публицист, кинорежиссёр и профессор Панамского университета, лётчик Национальной гвардии Панамы, один из личных телохранителей генерала Омара Торрихоса в чине сержанта, лихой мотоциклист, любитель карате, рома и весёлых вечеринок – так кратко и ёмко охарактеризовал его в своём эссе о нём аргентинский журналист Роберто Бардини.

Он родился в Никарагуа в мае 1929 года, закончил среднюю школу в соседней Коста-Рике, а во время Второй мировой войны – школу мореплавания в порту Марион штата Массачусетс (США), где научился и парусному спорту. Затем были Католический университет Чили и Мексиканский национальный университет, продолжение учёбы в Европе в двух европейских университетах: Комплутенсе де Мадрид и парижской Сорбонне. За 10 лет интенсивной учёбы он защитил две докторские диссертации: в области математики на тему применения математической логики и – философии на тему смерти в произведениях св. Фомы, научился говорить на 6-ти языках, включая латынь.

Говорят, что «учиться, писать стихи, прозу и любить женщин» он начал одновременно. Свою первую литературную премию он получает в 23 года в 1952 году в Испании за книгу «La Perrera», в 1961 и 1972 годах это будут премии им. Рикардо Миро (Панама) за драматургические произведения. Всего его перу принадлежат более 40 книг и поэтических сборников. В свои 40 лет он уже был известным не только в Латинской Америке поэтом, философом, марксистом, но и, ко всему этому, полным атеистом. Он обрёл в интеллектуальных кругах региона всеобщую известность как писатель и политик левой ориентации и вместе с этим трогательное имя – Чучу.

Когда в октябре 1968 года группа «патриотически настроенных военных» (как говорили тогда у нас) во главе с полковниками Омаром Торрихосом и Серхио Рамиресом совершила государственный переворот, свергла законно избранного на новый срок президента Арнульфо Ариаса Мадрида и провозгласила для Панамы новую политическую повестку дня, Чучу присоединился к протестному движению студентов, участвовал в демонстрациях против «незаконного захвата власти военными, известными ранее своими жестокими расправами с коммунистами и представителями других левых движений в Панаме. Был арестован и выслан из страны. Ненадолго обосновался в Гондурасе, где его приняли в Университете Тегусигальпы. Но, вскоре разобравшись в сути произошедших в Панаме событий, возвращается в страну и Национальный университет Панамы.

В Университете он увлекается кинематографией и принимает участие в съёмках фильмов студентами, объединёнными в студию Университетского экспериментального кино. Вместе с ними он снимает документальные фильмы о Панаме и реализуемых новой властью и лично Торрихосом проектах развития экономики и социальной сферы страны.

Но настоящий поворот в своей жизни он совершает в январе 1974 года, когда на своём личном самолёте приземляется на недавно возвращённой Панаме бывшей американской военной базе в местечке Рио Ато на берегу Тихого океана, где рядом с резиденцией Торрихоса базируется один из полков Национальной гвардии Панамы, и обращается к генералу с просьбой принять его в ряды Национальной гвардии в качестве простого «милитанте».

45-летний и хорошо известный генералу университетский профессор-диссидент сбривает свою бороду а-ля «клошар», проходит через все круги ада солдатских тренировок и испытаний под тропическим солнцем и ливнями рядом с 18-летними панамскими юношами и постепенно завоёвывает симпатию и доверие генерала.

Он, оставаясь в звании сержанта, становится его телохранителем, помощником, советником, переводчиком и доверенным лицом. По сути, работает вместе и рядом с генералом. Во всех его зарубежных поездках и на переговорах. Выполняет десятки порой секретных и деликатных его поручений.

Он встречается с Грэмом Грином и Гарсия Маркесом, Фиделем Кастро и Морисом Бишопом, Муамаром Каддафи и Иосипом Броз Тито, Томасом Борхе и Даниэлем Ортега, десятками известных и неизвестных никарагуанских, колумбийских, гватемальских и аргентинских геррельерос: партизан, борющихся в своих странах со ставленниками Империи, чтобы «изменить мир к лучшему»…

Случайно его нет рядом с ним в том коротком и трагическом 15-минутном незаконченном посадкой перелёте из Пенономе в деревню Коклесито – место уникального, любимого генералом народного сельхозпредприятия.

Он проживёт ещё почти 10 лет после того 31 июля 1981 года, дня гибели Омара Торрихоса. Уйдёт в отставку, но потом снова вернётся в Национальную гвардию в новом качестве – лейтенанта, создаст и возглавит Фонд им. Торрихоса, в 1987 году напишет книгу «Мой генерал Торрихос», перевод которой на русский осуществляется впервые. А в 1990 году напишет предисловие к вышедшей у нас, и уже в Российской Федерации, книге «Я не хочу войти в историю, я хочу войти в зону канала», написанной нашим легендарным героем тех «пламенных лет» Николаем Сергеевичем Леоновым о генерале Омаре Торрихосе.

Предисловие переводчика

Перевести и попытаться издать перевод этой книги – моя собственная инициатива и риск. В своей довольно долгой уже жизни, работая и на Родине, и в разных странах Латинской Америки, мне доводилось переводить с испанского на русский сотни страниц официальных бумаг, деловых писем, контрактов, бесед и переговоров. Позднее я увлекался переводами стихов и песен латиноамериканских авторов. Но целую книгу я перевёл впервые.

Зачем? Почему я решил, что это может быть интересно кому-нибудь, кроме меня, когда-то работавшего в Панаме, этой частичке уникальной и всё ещё во многом загадочной латиноамериканской цивилизации? Почему именно эту книгу я выбрал для перевода из длинного ряда других на испанском, стоящих на полке над моим столом? Попытаюсь это объяснить.

Я прочитал её впервые сразу, как только купил на одном из книжных развалов в Гаване в 2001 году – году 20-летия гибели генерала Торрихоса в так и не расследованной до конца авиакатастрофе над горой Марта в Панаме 31 июля 1981 года. У меня было 4 часа лёта по маршруту Гавана – Панама. Читалось легко, хотя порой автор-философ касался ранее неведомых мне понятий, и не всегда было просто понять его. Когда самолёт начал снижаться для посадки в аэропорту Токумен, я уже листал последние страницы книжки, а закрыв её, понял, что: а) Хосе де Хесус Мартинес – марксист; б) генерал Торрихос – обречённый на смерть великий экспериментатор, завлабораторией марксизма в Панаме; в) убийца генерала – ЦРУ США.

Это впечатление о книге и генерале потом дополнялось другими разными и полезными деталями и впечатлениями. Работая в Институте Латинской Америки, я не раз ещё возвращался по разным поводам к побережьям и горам Панамы, к её небоскрёбам, узнавал, познавал и удивлялся, писал статьи о Панамском канале, экономике и истории этой страны, с любопытством исследователя сравнивал её с ближайшей соседкой, совсем другой Коста-Рикой, где мне также доводилось бывать и работать. И всегда три главных моих вывода из этой книги воспоминаний «Чучи» о генерале оставались во мне и порой всплывали, как вещдоки то для одного, то для другого повода или вывода.

Одним словом, книжка запомнилась и вдруг стала для меня важной и значимой в первые месяцы этого года, когда разразился очередной и во многом необычный и ещё не ясный в сочетании с эпидемией коронавируса мировой экономический кризис. Смятение и неуверенность в будущем, крах идей глобализма и его либеральных принципов, отсутствие каких-либо рецептов приспособления быстро увеличивающегося количественно человечества к требованиям 6-го технологического уклада, к сужению этим укладом объёмов рынка труда, особенно труда средне- и малоквалифицированного, – это ещё неполный список проблем, которые он высвечивает.

Мировое антиглобалистское, антиимпериалистическое и в целом левое движение остаётся расколотым и не оснащённым универсальными и общими идеями сопротивления и приспособления к этим вызовам. Потерпели крах все попытки левых и левоцентристских экономистов и учёных найти позитив в зависимых от развитых в промышленном отношении стран моделях развития. Результат такого однобокого зависимого развития ясно виден и в России, где рынок многих видов производства и услуг практически захвачен иностранными инвесторами. Даже в сырьевом, экспортном секторе экономики.

Зашкаливает сознательно созданный глобалистами уровень неграмотности и безразличия людей, всё более заражаемых нарциссизмом, равнодушием к чужим бедам, отсутствием интереса к творчеству и деятельности вообще, к культивированию в себе традиционных семейных и морально-нравственных ценностей.

Всё это, смятение и неуверенность в будущем в условиях нынешнего кризиса пока ещё рождают противоположное ему движение, поиск решений, выхода из создаваемых каждодневной жизнью и более всего на будущее проблем. Рождают они и сопротивление загнанному в исторический тупик капитализму, который в лице его глобальных транснациональных структур и их слуг, в дьявольском согласии между ними продолжает уродовать мир и человека в нём.

Это сопротивление происходит порой в самых неожиданных и интересных формах. Об одной из таких форм сопротивления, происходившей в ещё не далёком прошлом в Панаме и Центральной Америке, и идёт речь в этом особом для мемуарной литературы труде весьма необычного для пишущей братии человека, каким был панамец Хосе де Хесус Мартинес.

Панама: вид с площадки у президентского дворца на деловой центр города на берегу Тихого океана

Глава 1
Я никогда не называл его по имени: Омар

В тот поздний воскресный вечер ко мне пришли Эльда Мауд с мужем и Пабло Коннабрава. Эльда – самая красивая из всех женщин, которых я знаю. Её муж – член Компартии (Народной партии Панамы – пер.), а Пауло Коннабрава – бразильский журналист, высоко ценивший генерала Торрихоса. Наш разговор не клеился, тянулся с дырами длинных пауз, с молчаливыми взглядами, которые эстетствующие поэты называют смущёнными, порой меня охватывало чувство стыда. Но постепенно во мне зрело и созрело решение пойти вместе с ними в Собор.

Там, в Соборе, недвижно встречало длинную людскую очередь то, что называлось останками генерала Торрихоса. Как адекватно этой реальности и точно это слово «останки», обычно применяемое в таких случаях как щедрая метафора! Потому что то, что осталось от генерала, было действительно просто смесью его плоти и костей.

Понятно, что без малого в два часа ночи в Соборе было немного людей. И если мои товарищи пришли ко мне, чтобы разделить со мной свою огромную боль, то и мне нужно было разделить свою собственную боль и с ними, и с другими людьми, выполнив этот традиционный ритуал.

Когда какое-то действо не является особо важным, нет весомых причин не совершить его. И поскольку этот католический ритуал также не имел особого значения, я уверен, что генерал Торрихос не возражал бы, чтобы его применили и по отношению к его останкам. Не было так уж особенно важным и это моё прощание с ним в Соборе. Но и именно поэтому у меня не было никаких оснований не прийти сюда. А ещё у меня была глубоко интимная, почти физическая потребность в этом.

Ведь каким бы нам ни казался обычным любой ритуал, это вовсе не означает, что в нём нет места для глубокого чувства. Это относится и к поцелую, и к ритуальным объятиям. В Соборе же меня охватило смешанное чувство скорби, неловкости и стыда, в котором только сожаление и скорбь были обозначены чётко. Остальные чувства были как бы размыты. Но они жили во мне, хотя я до конца не понимал ни их, ни откуда и почему они возникли.

—– * –

Несколько месяцев назад мы с генералом, и Рони Гонсалесом, который почти всегда его сопровождал, и ещё с кем-то, не помню, с кем именно, летали в Коста-Рику на похороны их общего друга, худенького и маленького костариканца. Этот господин, который, кажется, был болен раком, говорил порой, комментируя свою болезнь, что предпочёл бы быть покойником в тот день, когда ему уже нельзя будет выпить бокал шампанского. Я не фанат шампанского, да и контекст этой фразы меня не радовал, но надо признать, что в этом было что-то от той гордой элегантности, свойственной тореро на корриде. После похорон все, включая и детей покойного, принялись довольно дружно и с видимым удовольствием пить.

Кафедральный Собор в Панаме

На обратном пути в самолёте я сказал генералу, что смерть другого человека воспринимается нами, ещё живыми, с чувством некого преимущества перед покойным, которое мы пытаемся стыдливо погасить в себе. Мы чувствуем, будто мы выиграли. По крайней мере, у покойного. И по той простой причине, что мы ещё живы: нам лучше, чем ему и всем тем, кого уже нет. Разве, например, великий Шекспир не поменял бы все свои творения на ещё одно утро на солнечном пляже у моря? «Я думаю, – сказал я, – что где-то тут прячется ощущение некой эйфории, стыдливо скрываемой, но присутствующей среди пришедших на похороны людей».

Генерал улыбнулся. Вероятно, подумал я, он увидел в этих моих рассуждениях замаскированную классовую неприязнь, поскольку умерший костариканец был очень богатым человеком. И тогда я рассказал ему, как однажды на одной из парижских улиц увидел потерпевшего аварию молодого парня-мотоциклиста, недвижно лежавшего на тротуаре в луже крови. Я остановился подле него в тот момент, когда по тротуару проходила мимо пожилая супружеская пара. Старик, плотно обнимая свою супругу, сделал всё, чтобы пройти мимо, не взглянув на умершего или ещё агонизировавшего перед смертью парня. Старуха же, не поворачивая головы, но искоса буквально вцепилась взглядом в мотоциклиста, и по её лицу в тот момент промелькнула дьявольская усмешка.

И на этот раз генерал промолчал. Но и не улыбнулся. И я знаю почему. Потому что допустить, что смерть ближнего является вашим триумфом, является наследным комплексом идеалистов, для которых материалистическая реальность является чем-то унижающим дух и потому её следует стыдиться. Это неверно. Это аморально и стыдно, но прежде всего неверно. Смерть близкого вам человека не триумф, а наоборот: личное поражение. Это что-то, что нас как бы уменьшает и предостерегает, как довольно точно сказал один английский поэт про звучавший на похоронах колокольный звон, который «звонит и по тебе».

Когда мы хоронили близкого соратника и друга генерала Асканио Вильяласа, смерть которого он глубоко переживал, я напомнил ему сказанное когда-то святым Августином, что если и когда умирает близкий и любимый вами человек, вас покидает и половина Вашего собственного «Я». И как бы Вы ни хотели пойти вслед за той половинкой, Вы не можете и не хотите делать этого, потому что одновременно чувствуете, что половина усопшего ещё живёт в Вас и что было бы жестоко убить и то единственное, что ещё осталась после его смерти. На меня произвело впечатление, как генерал ответил на эту витиеватую фразу, приписываемую святому Августину. Он посмотрел на меня молча долгим взглядом, и потом утвердительно кивнул. И теперь, когда он умер сам, вместе с частичками наших душ, эта мысль и слова святого Августина получили для меня полное подтверждение.

Однажды мы были с ним в Ливии. Там в Триполи, лёжа на кровати свергнутого ливийского короля Идриса в его бывшем роскошном дворце, генерал вдруг без видимых для этого причин заговорил о религии и жизни после смерти. Сказал, что религиозную веру он приобрёл ещё на груди своей матери и что она врезана в него, как лазерным лучом.

«Но вот во что я не верю, – сказал он, – так это в существование Бога. И в загробную жизнь после смерти тоже не верю».

Он не стал приводить никаких доказательств этого. И чувствовалось, что он в них и не нуждался. И если бы он их искал для себя, как я потом понял из других разговоров на эту тему, то они, эти доказательства, были бы либо морального, либо эстетического свойства, но никак не научного. Потому что можно думать, что плохо не веровать в Бога.Можно считать, что и самому Богу не хотелось бы вообще существовать. Но вот думать о научном обосновании Бога нельзя. Да и самой науке не интересно доказывать, что Бог не существует.

Тогда я промолчал. Из уважения к его серьёзному отношению к теме. И вспомнил своего отца, который, будучи нормальным католиком, когда понял, что смерть уже стоит за углом, превратился в атеиста. Подобно тореро, который кричит команде своих ассистентов: «Оставьте меня одного с быком», он попросил нас оставить его один на один со смертью. Что это? Отетственность? Гордыня? Или высшая эстетика?

Я не раз, мягко подшучивая над генералом, говорил, что он верит в Священное Сердце Христа, в существование Сан Мартина де Порраса и во Всемогущую Длань, но в Бога – нет. И он всякий раз, избегая улыбки, с задумчивым видом отвечал серьёзным: «Да».

Думаю, что этим он как бы утверждал удвоение своей Веры: одну он разделял со своим народом, вторая была Вера в этот народ. И ещё он культивировал в себе способность верить больше, чем способность узнавать через процесс познания. Я уверен, что если бы ему предложили выбрать по какому-либо поводу между знанием и верой, в большинстве случаев он бы выбрал Веру.

—– * –

Против ожидания, число людей, приходящих в Собор, не убывало. Я не ожидал также, что вид его гроба для меня не оказался столь драматичным. Я вспомнил, как он шутил, бывало, что гроб будет его «пижамой из сосны». Теперь он был одет в эту пижаму. Я хотел подобраться поближе к гробу, но не смог протиснуться сквозь толпу, что его окружала. Я, его телохранитель, в обязанности которого всегда входило не допускать, чтобы его слишком тесно окружал народ, сегодня был не допущен к его телу тем же самым народом.

Траурный кортеж и прощание с прахом генерала в Соборе

И ко мне пришло сначала болезненное, а потом успокаивающее ощущение, что генерал сейчас уже не нуждается в почётном эскорте, он не принадлежит ни ему, ни Национальной гвардии, ни своим близким, ни даже самому себе. Теперь он принадлежит этому народу. Сейчас уже только ему, народу принадлежат эти останки его плоти и скелета, осколки костей… всё то малое, что физически осталось от него.

А также ответственность и честь сохранить в своей памяти и сердцах его идеи, его образ, его глубокое революционное политическое содержание, с тем чтобы рано или поздно вновь поднять его знамя революционной борьбы. Пока же этот народ, плотно окружив его останки, эгоистично и даже нагловато так и не позволил мне подойти ближе к нему.

Примерно через год после гибели генерала в Панаму приезжал Рикардо Лара Парада – один из колумбийских партизан: геррельеро, которого он очень ценил, как олицетворявшего в себе зримо и конкретно достоинства и черты латиноамериканского революционера. Случилось так, что однажды генерал спас ему жизнь, и теперь Рикардо попросил меня пойти с ним на могилу его друга.

В то время могила генерала находилась ещё на кладбище района Чоррильо. Это позднее его перезахоронят на территории близ мыса Амадор, рядом с полем для игры в гольф, где раньше располагалась американская военная база. Это определённо выглядело в некоторой степени символичным, но фактически к нанесённому ему унижению смертью этим переносом генералу было добавлено ещё два унижения. Во-первых, тем самым его похоронили на территории врага, который ещё и играл в гольф рядом с его могилой. И во‐вторых, это было сделано якобы потому, что это ему понравилось бы. Но я думаю также, что за этим, по крайней мере частично, были и враждебные намерения убрать его могилу из населённого простыми людьми городского квартала, рядом с которым его похоронили, и таким образом вообще отдалить его подальше от народа, чтобы затруднить ему посещение могилы генерала, сохранение памяти о нём и о его деятельности.

На кладбище Чоррильо было жарко. Жужжали обычные здесь москиты. Двое дежурных у могилы солдат вели себя вольно и болтали о чём-то со стоявшим рядом мальчишкой. Герардо, или, точнее, Герардо Мартинес, так звали в Панаме Рикардо Парада, привыкший, видимо, и к смертям, и к похоронам у себя на родине, болтал непрерывно о том, на чём я не мог тогда сконцентрироваться. И говорил он об этом всём с такой естественностью, которая для меня в те минуты была неприемлема.

Мемориальный мавзолей с прахом генерала в парке Амадор

Глава 2. Ранги и иерархия

Для личности и менталитета генерала Торрихоса военная составляющая занимала важное место. Он был генералом в полном смысле этого слова. В Латинской Америке, чтобы избежать обидных определений, надо быть довольно точным в выражениях. Генерал часто напевал, например, так: «Жил-был у нас однажды один болван военный… ой, простите такое моё преувеличение». В его устах такая шутка должна вызывать образы противоположных таким болванам людей, таких как Симон Боливар, Сан Мартин, Кааманьо, которые, будучи карьерными военными, были патриотами.

В противоположность расхожему выражению «ряса ещё не делает вас священником», или «монашеское одеяние ещё не делает вас монахом», в нашем понимании эти два элемента – одежда и образ жизни – сближаются. Неслучайно «одежда» и «привычка или обычай» в испанском обозначаются одним словом «habito». Эти два понятия для нас близки, как родственники. Наша одежда – это не просто то, что мы просто надеваем и снимаем, это ещё и то, что проникло в нас, это то, что нас обязывает, это наша привычка быть, существовать. А привычка быть, как сказал один психолог, это уже не просто наше естество – это наше естество, умноженное в десятки раз!

Каждый, кто пытался, например, избавиться от привычки курения или другой привычки, знает это по собственному опыту. Так и наша одежда, и особенно специальные её формы, такие как монашеская, костюм тореро или военный мундир, проникает в суть использующей её личности. Наша одежда – это и есть наша суть.

По мере того как я знакомился с генералом, я хронологически и тематически познавал его военный тип мышления.

Я познакомился с ним на главной площади – Пласа де Армас – бывшей американской, а ныне панамской военной базы Рио Ато, в которой тогда ещё сохранялась фантазма американского присутствия.

Освобождение от американцев этой базы, которая теперь, естественно, носит имя «Омар Торрихос», было первой конфронтацией генерала с империализмом. Тогда, вопреки желаниям олигархии, он отказался от продления срока действия панамо-американского соглашения о её использовании и таким образом вернул Рио Ато стране.

В близлежащем посёлке, который тоже называется Рио Ато, после ухода американцев закрылось много пивнушек. По панамериканскому шоссе, надвое разделяющему посёлок, автомобили несутся теперь мимо десятков безработных, которым раньше легко и по «космическим» ценам удавалось продавать американским солдатам прохладную «пипу» – охлаждённый кокосовый сок. Теперь они потеряли свою «работу» и только провожают глазами пролетающую мимо них жизнь. Ещё одно наследие американцев в Рио Ато – это бегающие по улицам посёлка светловолосые дети.

Здесь, в Рио Ато, решил поселиться и жить Генерал Торрихос, на узкой полоске пляжа, на земле, с которой он начал завоёвывать нашу независимость. И чтобы этот его плацдарм независимости постоянно был с ним. И там же, на землях, которые американцы использовали для стрельбищ и танковых манёвров, генерал начал создавать крестьянские поселения.

Из-за того, что местные крестьяне, попавшие в услужение янки, разучились работать на земле, он привлёк к крестьянскому труду армию. Это был своеобразный двойной урок для неё: он показывал солдатам, что крестьянская жизнь трудна и что этот труд надо уважать и защищать его. А ещё и то, что армия может быть производительной силой и должна уметь содержать саму себя.

Помню атмосферу праздника, царившую во всех уголках и улицах Рио Ато в день, когда по улицам прошли грузовики с первым выращенным здесь экспортным грузом ньяху. В Панаме никто не ест этот продукт, но он хорошо продаётся на внешних рынках. Это тоже было уроком для крестьян, на этот раз о пользе правильного планирования производства.

В день моего знакомства с генералом он выступал, одетый в форму, перед тысячей новобранцев для батальона, который позднее получит имя «Батальон Освобождения». Я приехал за несколько часов до этого, чтобы меня тоже приняли в этот батальон. Меня постригли. Свою бороду я сбрил сам, не доставив им этого удовольствия. Меня одели в майку грязно-оливкового цвета, голубые джинсы, огромные боты, оказавшиеся мне велики, и довольно смешную кепку. Меня спросили, завтракал ли я. Я сказал «нет», и меня направили в столовую. Я был там, когда появился сержант и сказал, что меня приглашает генерал.

Со своей гражданской одеждой под мышкой я зашагал вслед за сержантом к площади, где выступал генерал. Сержанту же это показалось медленным, и он без лишних церемоний ударил меня по почкам и добавил, что на вызов к генералу надо следовать бегом. Я проходил военную подготовку в США в одном из полувоенных колледжей, где более-менее усвоил правила игры в армии, и побежал. Прибежал я на площадь изрядно измотанным.

Все мои тогдашние впечатления от этого – это маленькая трибуна рядом с флагштоком, рядом с которым он и стоял на трибуне, и огромное пространство, заполненное стоящими в молчании новобранцами. Впечатлений собственно о нём у меня не было.

И именно там, увидев меня, он перед лицом всех присутствовавших заявил: «Хочешь критиковать нас? Критикуй! Всё, что хочешь! Но изучи нас! Посмотрим, выдержишь ли ты службу! Посмотрим, застану ли я тебя здесь, когда вернусь!» Такая агрессия с его стороны мне показалось несправедливой. Я ведь не был ещё торрихистом, хотя и антиторрихистом тоже не был. А то, что он может не застать меня здесь, вернувшись из Аргентины, куда он уезжает, так это не он, а я могу его здесь не видеть больше. Неважно, что это бессмысленно. На его вызов я просто отвечу сейчас своим вызовом. Но сказать этого я не мог. Я еле дышал после изнурительного бега из столовой до площади. А говорить так и совсем не мог.

Пляж Фаральон сегодня. На месте домика генерала – Panama Resort Hotel «Playa Blanca»

Но уже тогда я подумал о его врагах – господах из Национального совета предпринимателей, которые скрытно готовились к удару, говоря, подобно Дон Кихоту: «Санчо, собаки лают, значит, пора скакать». Торрихос уже скакал, и правые, что поумнее, и меня в том числе, в полной мере отдают себе в этом отчёт.

Не генерал Торрихос привлёк меня в Национальную гвардию. Мне бы этого хотелось, и я бы гордился этим. Но это не так. Дело в том, что вначале я считал его просто ещё одним правым военным диктатором, которых в Латинской Америке было немало.

Я участвовал в университетской демонстрации протеста против путча 11 октября 1968 года, когда подполковник Омар Торрихос и майор Борис Мартинес, который не смог тогда понять смысла события, отстранили от власти президента Арнульфо Ариаса Мадрида, бывшего до того трижды президентом республики. Я вместе с другими оппозиционерами, такими как Карлос Иван Зунига, отличившийся тогда тем, что первым запел гимн республики перед зданием Ассамблеи – парламента страны, плакал то ли от слезоточивых газов, то ли от отчаяния, бессилия и унижения. Демонстрацию разогнали. Мы спрятались в госпитале Государственного страхования, избежав ареста. Я потерял свою работу в Университете и был вынужден уехать на работу в Гондурас. После возвращения генерала из Аргентины его образ для меня постепенно начал приобретать реальные очертания, но я ещё не понимал его до конца.

К тому же в это время моя жизнь преподнесла мне сюрприз: моя жена вышла замуж за американца. Годы спустя я часто шутя говорил генералу, что он должен мне всегда женщину, потому что из-за него моя жена оставила меня. Так что для меня антиимпериализм – это вопрос не только политики, но и личный вопрос.

Будучи в Гондурасе, я получил стипендию и на два года уехал во Францию изучать математику. В Париже я окунулся в мир искусства, кафетериев и вин. Сейчас я сознаю, что Париж был для меня отправной точкой поиска мной смысла и выбора пути в жизни, хотя бы и призрачного другого пути. Но я не нашёл там ничего. Была только ждущая вдали Панама. И я вернулся сюда, другой дороги для меня не было.

Вернулся снова в Университет и преподавал уже как профессор математики, а не философии, и ещё нашёл пристанище в кружке экспериментального университетского кино. Однажды с этой группой киношников я попал на военную базу Рио Ато для съёмок сельскохозяйственных работ студентов-волонтёров. Поскольку студенты приезжали на эту работу рано утром, мы приехали загодя, вечером предыдущего дня.

Нас разместили в одном из бараков на берегу моря, довольно комфортных, но мне не спалось, и где-то около 4-х утра я вышел покурить. Была дивная звёздная и приятно прохладная ночь, свежий и слегка переменчивый ветерок то и дело менял свою силу и направление.

Издалека, но не с моря, которое плескалось от меня в нескольких шагах, а со стороны, с порывами ветра и всплесками волн до меня докатился какой-то шум, который понемногу приближался всё ближе и ближе.

Когда наконец я начал слышать его лучше, этот шум оказался пением тысяч голосов новобранцев, недавно прибывших на базу. Они, ритмично попадая в свой солдатский бег трусцой, пели:

«Я помню 9 января, день расправы с моим народом в зоне канала, янки мне не нравятся, в Пуэрто-Рико их тоже не любят, во Вьетнаме их убивают. Янки, прочь. Go home. Ай мамита, мой флаг – в зоне канала, генерал, дай команду, мы войдём туда. Мы войдём туда и посеем там нашу независимость. Войдём и добром и силой, стенка на стенку: прогоним вражью силу! Независимость или смерть! Революция или смерть!..»

И вдруг я понял: именно сейчас, здесь, в эту звёздную ночь на меня обрушился тот великий судьбоносный поток того, который я хотел найти и не нашёл в Париже: поток, состоящий из смысла жизни, её ценностей, её интеллектуальных идей и энтузиазма…

Когда рассвело, я сказал моим друзьям по киногруппе Педро, Эноху, и Рафаэлю, что решил записаться в батальон новобранцем. Поделился с ними и своим сомнениями, смогу ли в свои 45 лет выдержать жёсткий воинский режим и суровые тренировки. В ответ они предпочли промолчать. Мимо нас в этот момент проходил майор Роберто Диас. И я подошёл и заявил ему, что хотел бы записаться рекрутом в батальон. Майор долгим изучающим взглядом посмотрел на меня и ответил, что проконсультируется на эту тему. И ушёл. Я решил, что на этом всё пока и окончилось.

Я привык и уже смирился с такими провалами, и порой хотел этого.

Однако на этот раз так не сложилось. Через полчаса майор Диас вернулся и сказал мне, что он посоветовался относительно моей просьбы с генералом и что тот «дал добро». Но с условием, что я сбрею свою длинную бороду парижского «клошара». Бороду, которая, как я считал, делала меня тем, кто я есть.

Уже потом я узнал, что генерал, когда ему доложили о моей просьбе, сказал, что, видимо, я ищу тему для нового романа. Действительно, в следующие месяцы военных тренировок ценного опыта и тем, которых обычно ищут авторы романов, я набрал немало. Однако, плохо это или хорошо, но я из-за уважения и к литературе, и к жизни стараюсь держать их подальше друг от друга.

Как часто бывало, моя несдерживаемая удаль и словесный понос приводили в итоге к нестыковке моих проектов с реальностями и их провалу. Я привык и уже смирился с такими провалами, и порой хотел этого.

Я записал на плёнку ту частушечную песню – импровизацию солдатской утренней пробежки. Потом, когда я поближе познакомился с этими пробежками по утрам, я увидел, что при этом офицеров и рядом не было. Так рано обычно вставали максимум сержанты и солдаты ниже рангом. Узнал, и что слова частушек не всегда бывают патриотическими гимнами. Бывают, особенно в начале забега, и шуточные тексты, и даже пошловатые, типа:

«В шесть утра с твоей сестрёнкой… Были с ней забавы, было это, было это в доме у Хуаны…»

Но потом, по мере того как тело и душа солдат разогревались, с их потом и жаром души вызревали другие слова, агрессивные и натурально политизированные в чисто народном стиле: «Без производства нет суверенитета! Без производства нет свободы. Да здравствует работа, свобода, революция!»

Однажды, когда я узнал генерала поближе, я поставил ему запись того песенного марша-речёвки. Он слушал, и в его глазах появились слёзы. «Это чьи же слова, кто их пел?» – спросил он. «Сержанта Санчеса из 6-го батальона», – ответил я. Он ничего не сказал, но на следующий день по дороге в аэропорт остановил машину у входа в казармы шестого батальона, вошёл в барак и спросил: «Кто здесь сержант Санчес?» После некоторой суеты сержанта нашли, и когда он предстал перед ним, генерал сказал: «Поздравляю Вас, сержант, у Вас очень хороший голос». И мы поехали дальше.

Такой была форма утверждения его мыслей и чувств среди солдат, которые поддерживали его и вдохновляли одновременно. С того дня генерал стал чаще говорить, например, о производстве. А ещё после этого случая всегда, когда я проходил мимо барака шестого батальона, солдаты предлагали мне пробежаться с ними, чтобы я записал их песни-речёвки для генерала. «Идите к нам, сержант, пробежимся вместе, сегодня мы придумали забавные словечки, пальчики оближешь», – говорили они.

Через несколько лет, не так давно, но когда генерала уже не было с нами, я участвовал в марше-пробежке с 5-м батальоном. И в речёвках мы называли его уже «мой генерал Омар». Тут есть некое лёгкое, но знаковое противоречие между официальным «мой генерал», принятым здесь, в военных кругах, и очень доверительным «Омар», что говорит об особом к нему отношении со стороны солдат.

И всё чаще они не называли его «Торрихос» или даже «генерал». А просто «Омар». Всё чаще звучало: «Омар говорил…», «как сказал Омар» и так далее… И имя, и мысли Омара, подобно одиноким или летящим широкими лентами птицам, как будто взлетали тогда над нашей колонной, а твёрдые удары наших солдатских бот о мостовую Форта Амадор, возвращённого от США Панаме, были подобны твёрдости и решимости политических решений, принятых им в отношении Зоны Канала. А в жизни я ни разу не назвал и не называл генерала по имени.

Никогда раньше я не думал ни с моральной, ни с политической точки зрения описывать мой опыт службы в Национальной гвардии рядом с генералом Торрихосом, как я это делаю сейчас. И делаю это без претензий на историческую правду. Или даже биографическую. Но поскольку я всё же взялся писать о личности исторического масштаба, даже детали его биографии имеют историческое значение. Потому что то, что для генерала было его биографией, для Панамы – история.

На базу в Рио Ато я прилетел в понедельник на моём самолёте и доложился дежурившему там капитану Эррера. Как я уже рассказывал выше, меня постригли, дали форму и направили на завтрак. Потом меня позвал генерал, который перед строем солдат своим «Посмотрим, выдержишь ли ты?», не отдавая себе в этом отчёт (а может, и понимая это?), одним этим вопросом развеял все мои сомнения относительно того, «выдержу или нет». Я решил выдержать.

Вначале я думал, что среди этих солдат, почти подростков, привлеку внимание к себе своим возрастом и положением преподавателя университета. Однако этого не случилось. Для них я был просто ещё одним новобранцем, хотя и в возрасте. Однажды, когда я спросил генерала, не странно ли ему видеть такого, как я, старика среди молодых, он ответил: «Такова жизнь». Меня же он на эту тему ничего не спрашивал, преподав мне таким образом урок из области «народной аристократии».

Мой статус преподавателя университета для них тоже не имел значения. Университетские культура и дела далеки от народа и беднякам почти не известны. А вот то, что у меня есть свой собственный самолёт, привлекло всеобщее внимание. Взлётная и посадочная полоса базы Рио Ато использовалась только двумя самолётами. Самолётом генерала и самолётом новобранца Мартинеса.

Аэропорт и город РИО АТО

На вопрос, почему профессор университета пошёл служить в Национальную гвардию, я имел заготовленным ответ: «Чтобы показать пример». Солдаты наверняка прокомментировали бы такой ответ в своём кругу так: «Ладно, пускай подаёт пример этим гражданским штафиркам. Пусть сделаются тут настоящими мужчинами». На что у меня опять был заготовлен другой комментарий: «Нет, сержант…, лейтенант…, капитан… – кто бы это ни сказал. – Я вижу этот мой пример для вас иначе. Это пример для вас: сделайте так же. Как я пришёл из университета служить в армию, так и вы: приходите учиться в университеты, чтобы изучать, например, математику, физику. Как говорится, “физика” на физподготовку и наоборот…» Однако никто мне таких вопросов не задавал. Никто не обратил внимания на то, что профессор университета пришёл служить солдатом в Национальную гвардию. До тех пор, пока однажды сам генерал не задал мне этот вопрос: «Ну ладно, почему же ты всё-таки пошёл служить в гвардию?» Я не мог удержаться от удовольствия использовать мой заранее заготовленный ответ: «Чтобы показать пример, мой генерал». «Хорошо, – сказал он, – пусть тогда твои друзья-интеллектуалы последуют твоему примеру, посмотрим, выдержат ли?» Именно такое предложение я и ждал. «Нет, мой генерал, я имел в виду обратное. Это пример не для них, а для вас, военных.

Пусть вы теперь, также как я пошёл служить в армию, поступали бы к нам, в Университет». На это он ответил совершенно неожиданно для меня: «А это хорошая идея! Скажи майору Диасу и своему Феллину, чтобы поменялись местами». Речь шла о сеньоре Феллино, декане факультета Наук Университета, и майоре Диасе – исполнительном секретаре штаба гвардии.

Я предложил этот проект майору и декану, но ничего, конечно, не получилось. Но всё же эта идея принесла свои плоды: из неё родятся Школа политподготовки Национальной гвардии, а позднее – Институт военной подготовки «Генерал Томас Эррера».

Но всё это было потом. В мои первые месяцы службы я и близко не приближался к Торрихосу. Видел его издалека на пути из аэропорта к дому и из дома в аэропорт. Иногда видел его профиль в окнах автомашин, всегда разных. А однажды он приехал на базу в автобусе, одном из обычных ярко раскрашенных и довольно древних городских, прозванных chivas. В тот раз это была, так скажем, chivita. Так что я долго не ощущал его физически.

Но однажды после полудня генерал вызвал меня к себе. Для меня это было очень некстати, потому что в тот день мои ребята достали где-то корову, и мы хотели зажарить её на пляже ближе к вечеру. Я мысленно уже был с моими товарищами на пляже, развлекаясь вовсю с мясом и напитками, но вместо этого очутился в доме генерала в компании кучи министров.

Когда я подошёл к дому генерала, он стоял в дверях и ел манго. Увидев меня, он сказал: «Входи. Хочу показать тебе, как управляют страной». В зале был министр труда Роландо Мургас. Не помню, был ли к тому времени готов новый Трудовой кодекс. Был там и министр экономики Николас Ардитта Барлетта, который через несколько лет, когда генерала уже не будет, станет президентом.

Когда мы вошли, Барлетта докладывал об экономике. Через некоторое время генерал прервал его и спросил меня, понимаю ли я что-то. Я ответил, что нет, потому что, во‐первых, не являюсь экономистом и, во‐вторых, потому что начал слушал его с середины. Тогда генерал сказал, что раз профессор университета не понимает доклада, то он – тем более. Приказал перевести доклад на испанский и объявил совещание закрытым.

Ещё не было поздно присоединиться к моим товарищам на пляже, поэтому я встал, чтобы уйти вместе со всеми. Однако мне не повезло, он попросил меня остаться. Мы вышли с ним на террасу, и он расположился в своём любимом гамаке.

Там он не спеша раскурил свою сигару и долго смотрел вдаль. Вообще он умел молчать. При нём молчание не было тягостным, не хотелось прерывать его ни словом, ни чем ещё, чтобы прервать его. Это молчание было как будто ценным само по себе, полно смыслом, мыслями, внутренним покоем.

Вдруг, как будто естественно продолжая уже начатый разговор, он спросил меня, как идёт моя учёба курсанта. Я ответил, что идёт хорошо, но не так чтобы уж слишком хорошо. На занятиях по истории я, подобно Китсу, который в одном из его красивых сонетов перепутал Бальбоа с Эрнаном Кортесом, назвал Васко Нуньеса Бальбоа Франциском, а на занятиях по арифметике путал десятые с сотыми.

Я, профессор университета, не был первым в группе, где только один новобранец закончил среднюю школу. Его в группе так и прозвали: «бакалавр». Отличился же я на стрельбище, на длинных утренних пробежках, а ещё тем, что несколько месяцев назад меня спасли, бросив мне спасательную доску в море.

Потом он спросил меня о дисциплине, и я ответил, что тут солдатам навязывают её слепую, механическую модель. «Так, – сказал я, – если сейчас сюда войдёт с солдатами офицер выше рангом и прикажет арестовать Вас, они, не колеблясь, повинуются приказу». На это он мне не ответил. Когда я вернулся к своим, праздник на пляже уже закончился. Мне сообщили, что «говядина была сочной, пальчики оближешь». На следующий день генерал поступил необычным образом. Вместо утреннего обхода батальона он вывел всех на ту же площадь, на которой я с ним познакомился. И произнёс речь, одну из самых лучших из всех известных мне его выступлений. К сожалению, я не записал её на плёнку, и никто не записывал её вручную.

Начиналась она так:

«Я знаю, что вас учат подчинению офицерам более высокого ранга. Однако учитесь отличать “ранги” от “иерархии”. Это разные понятия».

И дальше он начал приводить примеры, показывающие эту разницу:

«Ранг присваивается указом. Иерархии достигаются примерами.

Тот, кто имеет ранг говорит: “Идите”. Тот, кто говорит “Следуйте за мной”, имеет для этого “иерархию”.

Ранг сродни причине. Иерархия сродни необходимости.

Студенты, рабочие, крестьяне, дети … это иерархия для вас, приказы которой вы обязаны исполнять».

А закончил он речь так:

«В Панаме же высшей иерархией является ГОЛОД».

Эти слова стали для меня решающими. И их смысл, и их контекст. В них даны точные определения многих противоречивых явлений. После его речи генерал подозвал меня и попросил собрать комментарии новобранцев о ней. На следующий день я передал ему мой доклад об этом, в котором я довольно преувеличил их энтузиазм в отношении содержания речи. Я начал охранять его.

Потом много раз я убеждался, какое малое значение он придавал рангам, званиям. Точнее, он придавал этому значение, но справедливое. А вот иерархии в его понимании он придавал гораздо большее значение. Например, в наших с ним поездках, несмотря на то что я был сержантом, в странах, куда мы прибывали, принимающей стороне меня представляли в качестве офицера для связи в ранге майора, а иногда полковника.

Дело в том, что иначе я не смог бы на равных контактировать с офицерами принимающей стороны, если вообще это было бы возможно. Так, как это невозможно между крестьянином и латифундистом, например. В армиях стран к тому же отражаются и существующие в них классовые отношения, и они там даже подчёркиваются, чтобы показать, чьи интересы эта армия защищает.

Еда офицера в армии отличается от солдатской, и ест он в другой столовой. И для дерьма у них разные туалеты. Солдат должен беспрекословно и внимательно подчиняться офицеру вплоть до того, чтобы слышать команды «хозяина», даже изложенные шёпотом.

Поэтому, пока генерал был жив, я не хотел быть офицером, хотя, как профессор университета, мог бы претендовать на это. Я был в команде, а не среди группы «хозяев». И сначала рядовой, а потом сержант, я физически был рядом с генералом, ближе многих офицеров, хотя и не придавал этому значения. Вспоминаю всегда с улыбкой, как однажды в Мексике я сказал генералу: «Мой генерал, смотрите, охранник президента Портильо – в чине генерала…» На что он ответил как бы в шутку: «Да нет, что ты, не может быть…»

В другом случае, когда мы были в Ватикане на встрече с папой Пабло Шестым, наш посол представил папе генерала, а потом к папе начали подходить члены панамской делегации, и каждый, кроме посла, должен был представлять папе членов панамской делегации, и каждый, кроме посла, должен целовать ему руку.

Представлял папе членов делегации одного за одним генерал. Рони Гонсалеса, директора проекта медного месторождения Колорадо, он представил как министра горной промышленности. Такого министерства в Панаме вообще-то нет. Директора Национального банка Рикардо Эспирелья он представил как министра финансов. Такого министерства в Панаме тоже нет. А вот Фернандо Манфредо он представил правильно: начальник президентской канцелярии, так оно и было на самом деле.

Я стоял рядом с дверью, чуть поотдаль от остальных, полагая, что личная охрана не входит в состав делегации. Вдруг папа посмотрел на меня и, продолжая так смотреть, с трудом от груза своих лет, но двинулся ко мне. Я поспешил ему навстречу, поймал его руку, ожидая моего представлении со стороны генерала. И так как он молчал, видимо, постеснявшись назвать меня сержантом, я, вспомнив, что генерал не придаёт особого значения рангам, представил себя сам: Хосе де Хесус Мартинес, министр обороны.

Папа Иоанн Пабло VI – глава римской католической церкви с 1970 по 1978 г.

После этого мне протокольно оформили титул министра. В конце церемонии мы вновь построились в очередь за получением под вспышками фотоаппарата, вероятно, освящённого папой, памятного медальона её вручения. Я, зная строгости протокола и то, что официально не вхожу в состав делегации, сосчитал всех панамцев и количество медальончиков на столе, увидел, что для меня медальона нет, и потихоньку вышел из очереди.

Но тут какой-то тип в одеждах средневековья бросился ко мне, бормоча: «Prego… prego!..» Папа вновь посмотрел на меня, как бы начиная подозревать какой-то непорядок, и мне ничего не оставалось делать, как вновь занять место в очереди за медалькой, которой для меня там не было. Но тут, вероятно, папа вновь совершил чудо из серии сотворения рыбки и хлебов, потому что, когда настала моя очередь, меня ждала на столе моя последняя медалька.

Он сам был наглядной иллюстрацией различия между рангом и иерархией: он имел ранг бригадного генерала, иерархию Генерала Бедняков, как назвал его в одной из его песен Луис Мехия Годой. Однажды в одной из своих обычных поездок по стране в какой-то деревне к нему подошёл босой и без рубашки ребёнок лет восьми. Он сделал это то ли в шутку, то ли всерьёз, в такие годы тут и разницы нет. Он узнал генерала, вытянулся перед ним по стойке смирно и ладонью отдал ему воинскую честь. Генерал ответил ему абсолютно серьёзно всеми фибрами своей воинской сути, да так, что, когда я сейчас вспоминаю эту сцену, у меня комок подступает к горлу. Он отдал честь этому мальчугану так, чтобы ни у кого не возникало сомнений, что он отдаёт честь своему вышестоящему командиру.

Когда закончился срок моей воинской учёбы, я, как и предупреждал всех заранее, подал в отставку. Однако кое-кто мне сказал: «Не оставляй меня одного…» Помню, как я стоял, ошарашенный этими его словами, под деревом и почти физически почувствовал свалившийся на меня огромный груз ответственности, который отныне не покинет меня никогда. Даже после его смерти. И более того, этот груз возрос после его ухода, и, мне кажется, он будет со мной до конца моей жизни.

Роль Национальной гвардии в политической жизни страны не отличается от роли в ней армий других латиноамериканских стран. Это репрессивный вооружённый аппарат государства, которое, в свою очередь, является политическим инструментом своих хозяев, владельцев средств производства и финансов. Мне нравится называть их именно так: «хозяева», а не «буржуазия» – термин, который они сами истаскали и заездили.

Они именно «хозяева». И в Панаме этот класс «хозяев» особенно силён, потому что пролетариат, который мог бы ему противостоять, здесь относительно слаб. Сама география страны определила нашу экономику как «экономику услуг», а не производств, создающих пролетариев.

Опираясь на эту вооружённую силу, панамские «хозяева», в отличие от «хозяев» других латиноамериканских стран, не видят для себя необходимости непосредственно руководить армией. Ни даже «олигархивать» её высшее командование, выдавая за генералов своих дочерей, делая их партнёрами в своём бизнесе и прививая им так свои классовые интересы. Панамские олигархи – это люди смехотворно надменные и преувеличенно высокомерные. Они всерьёз полагали, что идеология, привнесённая в панамское общество метрополией, так глубоко и успешно проникла в сознание военных, что те и так почитают за честь охранять богатства «хозяев» и саму идею святости их собственности.

Кроме этого, весьма существенно и физическое присутствие в Панаме вооружённых сил самого империализма, что даёт нашей буржуазии уверенность в своей безопасности, без того, чтобы стараться обеспечивать её при помощи своей армии. С начала века наши вооружённые силы в силу закона, навязанного нам американцами, являлись не более чем полицейским корпусом.

В 1925 году «хозяева» попросили и получили немедленную помощь американских вооружённых сил, утопивших в крови восстание панамских индейцев «куна», попытавшихся добиться независимости своей территории архипелага Сан-Блас.

Так образовались наша буржуазия без какой-либо национальной, патриотической приверженности и наши Вооружённые силы, которые были вынуждены вызревать и формироваться медленно, как бы питаясь «на хозяйской кухне» с весьма и весьма сомнительной независимостью от «хозяев». Но даже этой малой толики независимости хватило, чтобы при первой же возможности и в определённых исторических обстоятельствах появился Омар Торрихос и его офицеры «торрихисты».

Я сказал, что панамские военные были благодарными власти охранителями её собственности. Благодарными, хотя и не задаром. Но военным доставались, как косточки со стола, только доли от коррупционной части сделок. Главные же доходы, продукты легальной институциональной деятельности хозяев, т. е. грабежа, охраняемого государством при сохранении морали собственников, оставались полностью у них, «хозяев».

Коррупционные доходы военных содержат в себе по своей природе нелегальный «тормозящий» их элемент. Доходы же хозяев имеют оттенок (el acicate) триумфа и заслуживают аплодисментов системы, состоящей с ними в сговоре. Эти коррупционные доходы, которые система стимулирует, выплачивая им мизерные зарплаты, служит ещё и для направления внимания общества исключительно на них. И тут так называемые «моралисты системы» начинают критиковать эту коррупцию, играя роль английских пуделей, собак, которые лают, но не кусают.

Такое удобное и дешёвое решение в Панаме задачи распределения богатств, производимых народом, работало очень легко. С колониальных времён Панама была страной привилегий для торговцев. Это было хорошо на этапе преодоления наследий рабства и феодализма. Но потом такая специфика превратилась в свою противоположность.

Географическая и историческая особенности страны, о которых я говорил, сделали её страной услуг, из-за чего и менталитет её граждан для каждого в разной мере оказался поражённым духом сервилизма, психологией слуги, ждущего указаний по типу «чего изволите», а в армии – менталитетом пса, охраняющего территорию под плакатиком «осторожно, злая собака, вход запрещён, частная собственность». Злые псы, лающие на народ, и беззубые пудели, лающие на псов, – таков образ моей страны.

Генерал Торрихос во время участия в саммите Неприсоединившихся стран в Гаване в 1979 г.

Против этого собачьего беззубого служения интересам хозяев страны и прежде всего хозяев Канала и банановой «Чирики лэнд компани», и поставил генерал Торрихос идею достоинства, в его моральном и политическом измерении. Эта идея, повторяемая им неоднократно, почти слишком часто, как идея национального достоинства, сквозила во всех его речах и беседах, показывая, как глубоко он понимал её исторические и географические корни. А также то, что необходимо её использовать. Как в отношении местной олигархии, так и в отношении американского империализма. Которых он называл двумя сторонами одной монеты. Он так и говорил: «Излишне различать олигархат и империализм, потому что это одно и то же».

Генерал знал и всегда имел это в виду, что наша зависимость от этих двух видов «хозяев» является глубокой и врождённой, и потому наше освобождение от неё будет болезненным. Для генерала было неприемлемо, что священный характер права собственности – продукт божьего промысла. Неслучайно хозяева всегда имеют хорошие отношения с реакционным клером. Как неслучайно и то, что генерал в своей политической деятельности обращался и к религиозным чувствам народа. «Суверенитет Зоны Канала – вот религия всех панамцев», – говорил он.

Торрихос пробуждал среди людей с психологией слуг личную и почти интимную ненависть к этому пороку, делая это с такой страстью, которую можно по масштабу сравнить с тем, с какой любовью он относился к тем, кто сохранял достоинство, кто был единым сплавом своей души и своего мировоззрения. Торрихос восстал против святости собственности и собственников, и для одних это было богопротивно, для других означало объявление им войны за национальное и личное достоинство. И это тоже две стороны той же самой панамской монеты. Достоинство для генерала Торрихоса – это много больше, чем элемент морали. Это и оружие освобождения. И политический критерий. Верно, что Родине не ставят условий, но, с другой стороны, «никакое даже справедливое требование или причина не заставят нас принести в жертву наше достоинство».

Мы готовы на всё ради Родины. Но если по какой-либо даже справедливой причине для Родины потребуется принести в жертву наше достоинство, то можно совершенно уверенно утверждать, что такая причина не является справедливой, что она не является зовом Родины. Так библейский персонаж Абрахам был вынужден прийти к выводу, что требование к нему принести в жертву его сына не могло исходить от Бога.

Если Человек – это высшая ценность для политики и любой другой деятельности людей, то никакое действие, направленное против его интересов, не может быть справедливым. Другими словами, цель не оправдывает средства. Она определяет и выбирает их, но не оправдывает. Справедливая цель всегда выбирает правильное средство для её достижения, средство, достойное уровня цели. Поэтому и выбранные для достижения целей средства являются симптомами, характеризующими саму цель.

Это довольно актуальная острая моральная проблема для революционеров, которые нуждаются в средствах для финансирования своей борьбы.

Чтобы армии обрести достоинство, наполненное политическим смыслом, настаивал Торрихос, вооружённые силы должны порвать с олигарх-империализмом. Только так, «сочетаясь вторым браком», они могут объединиться с интересами народа.

«Эксплуататоры, – говорил он, – дьявольски талантливо смогли вооружить одну часть народа против себя самого». И эту роль сейчас играет армия. А армии надо «изменить направление стволов своих ружей». Повернуть их в другую сторону.

Торрихос воспользовался «креольской слабостью» панамских хозяев, недооценивших своих военных, которым они доверили миссию охранять их собственность. Панамские хозяева, полагаясь на их защиту, прежде всего со стороны армии США, оставили своим вооружённым силам задачи патрулирования народных кварталов и охрану элегантных злачных мест.

Результатом такого унизительного положения стало возникновение в Национальной гвардии ощущения некой обособленности и даже независимости, что позволило ей если и не перейти решительно на сторону народа, то по крайней мере занять позицию «арбитра» в классовой борьбе народа и хозяев. А Торрихос превратил ситуацию «арбитража» в ситуацию «переговорного процесса». Это обстоятельство является очень важным.

Разговор «на равных»

Когда кто-то занимает нейтральную позицию в борьбе между эксплуататорами со всеми вытекающими для них преимуществами и эксплуатируемыми без таковых, а таким «нейтралом» был бы Торрихос, то, наверное, он заслуживал бы ярлык «бонапартист». Политологи придумали такой термин. Некоторые из них активно применяли его в отношении генерала Торрихоса. Некоторые из некоторых отказались от этого его определения, когда стали свидетелями, как со временем его мировоззрение становилось всё более ясным и explicito. А некоторые только откорректировали этот термин в применении к нему, добавив к нему слово «буржуазный», переведя его тем самым в «правый» лагерь.

В этом нет ничего более неверного и поверхностного. Неверного, потому что на самом деле генерал не был нейтрален, когда в некоторых ситуациях по тактическим соображениям казался таковым. Его сущностное никогда не было с правыми силами, хотя правые почти всегда побеждали. Габриэль Гарсия Маркес в своей статье о генерале в определении его сущности попал в точку, когда сказал о его классовом «единстве с крестьянством».

И поверхностного в смысле отстранённого, потому что те, кто выкрикивает из-за барьера клички и ярлыки, как в этом случае ярлык «бонапартиста», вместо того чтобы войти в команду своего предпочтения, играют в другой команде.

Быть интеллектуалом – это не предлог для ухода от активной деятельности и материальных усилий. Те из таких интеллектуалов, которые осуждали Торрихоса за то, что он не «делает революцию», отчасти говорили и ответственны за эту правду. И они довольны, что не ошиблись, потому что для них правда оказывается важнее, чем революция.

Для генерала Торрихоса важнее поиска правды было преобразование реальностей. Неважно, что это правило определённой философии. Хотя говорить правду не всегда важно, но считать, что поэтому важно не говорить её, не более чем словесный изыск.

Много раз генерал всегда иронично и мягко поругивал меня за то, что я, «профессор высшей математики, современной алгебры, абстракций и философии, готовый решить все проблемы Вселенной, не могу решить проблему, возникшую в крестьянской коммуне». Я защищался, конечно, говоря, что для этого нужно, чтобы проблемы коммуны были вселенского масштаба. Но этот мой ответ не звучал убедительно даже для меня самого.

Обильны речи и тексты генерала, целью которых было не просто показать правду, а добраться до её сути, снять все завесы, прикрытия, пепел, который её скрывает, докопаться, подобно вспахивающему землю плугу, до такого уровня познания, который греки называют словом «aleteia», означающим открытие, и насытить эту правду реальными примерами.

Торрихос не видел никакого интеллектуального удовольствия в поисках наиболее грамотного точного определения какого-либо явления.

Гениальны его импровизации, с которыми он создавал такие термины, как, например, «телефонизировать», «школарезировать» и т. п., когда «под рукой» у него в тот момент не было другого известного определения.

Рассказывают, что однажды министр правительства Матерно Васкес, педант в языковедении, пожаловался кому-то на изобретённую генералом фразу «телефонизировать» страну. «Такое слово не существует», – сказал министр. Когда об этом стало известно генералу, он приказал напечатать на обложке телефонного справочника государственной компании связи (ИНТЕЛ) в сочетании с придуманным им словом так, что в итоге получилось ИНТЕЛ: ТЕЛЕФОНИЗИРУЯ СТРАНУ. И сказал: «Передайте министру, что теперь такое слово существует».

Бывало, что и я не один раз корректировал в его текстах некоторые слова. Часто он отвечал на это так: «Уважай мой стиль». И впрямь иногда он изобретал хорошие словечки, например, слово «кокалисадос», называя так тех, кому по душе идеи империализма.

В этой связи помню, как в штаб-квартире ООН в Нью-Йорке, проходя по коридору вдоль выставленных вдоль стен модернистских скульптур, ему пришла в голову идея установить тут скульптуру «антиимпериализма». «Это могло бы быть изображение разбитой вдребезги бутылки из-под кока-колы», – сказал он.

Реальность ставила перед генералом не политические и не теоретические, а скорее моральные проблемы. И порой ни на сантим не предоставляла ему возможности изменить эту реальность. Например – и это тоже важно для понимания его мировоззрения – для него существовала, в противоположность всем академическим представлениям, концепция так называемой «приятной правды или истины» в противопоставлении правде «логической» или реальной. Так, в его эссе «Я – солдат Латинской Америки» он безоговорочно утверждает, что эпоха интервенционизма США в мире уже закончилась («приятная правда» – пер.). И это он говорит до агрессий на Мальвинские о-ва, Гренаду, угроз в отношении Никарагуа и Сальвадора (логическая правда – пер.).

Генерал Торрихос – сторонник реальности в её трансформации, а не реальности, объективно существующей, теоретически обоснованной. Он часто говорил, что реальность состоит не в том, какова она сейчас, а в какой мере и как она изменяется в желательном для нас направлении.

Это для него и есть одна из разновидностей правды, правды «приятной» (в согласии с тем, какова она должна бы быть). И такая правда для него имеет право на существование рядом и с правдой логической (в согласии с тем, что на самом деле имеет место). Также как рядом существуют правда «социальной принадлежности» (в согласии с интересами социального класса, к которому он принадлежит) и «интимная правда» (в согласии с самим собой).

В его «Я – солдат Латинской Америки» эта многогранность представлений о правде хорошо проиллюстрирована им и представляет собой одну из наиболее оригинальных сторон его мировоззрения. В нём, пожалуй, не хватает только того, что в академических построениях называют логической правдой (в согласии с собственным мнением). Возможно, это относится к тому, что генерал называл «корректировкой или поправкой к правильному». Все, кто знал генерала, помнят, как часто он использовал выражение «Это правильно», т. е. откорректировано до точности.

Что до иллюстраций представлений о правде, то в той же его работе «Я – солдат Латинской Америки» он пишет, например, что «правда солдата гораздо ближе к социальной правде народных масс, чем правда тех, кто руководит солдатами.

В этом и суть армейского проекта генерала Торрихоса: не захват власти военными, а использование армии для того, чтобы отобрать эту власть у врагов народа. Убеждён, что интересы большинства панамских военных те же, что и народа. Они принадлежат одному и тому же классу, и у них одни и те же внутренние и внешние враги.

Именно от этих врагов вооружённые силы должны защищать свой народ, а не от воображаемого внешнего врага или коммунизма. Уничтожение коммунизма – это идеология маккартизма, использованная врагами народа для того, чтобы превратить наши национальные армии в оккупационные вооружённые силы.

Торрихос говорит, что революции делаются либо с вооружёнными силами, либо без вооружённых сил, либо против вооружённых сил.

Возможность осуществления революции без участия армии на чьей-либо стороне – это чисто теоретическое построение, не имеющее ничего общего с реальностью. Думать и говорить, что армии могут оставаться в стороне от социальных конфликтов, т. е. оставаться аполитичными, как это цинично традиционно относят к армиям латиноамериканских стран, например как в Чили при Сальвадоре Альенде, это пропагандистская ложь эксплуататорских режимов, которые на деле опираются на свои вооружённые силы. В лучшем случае такую позицию можно назвать идеалистической, которая, в конце концов, является просто сговором с властью.

Одной из наиболее важных статей Конституции 1972 года генерала Торрихоса была знаменитая 2-я статья, в которой признаётся важная активная роль вооружённых сил в государственном управлении. Это была статья, прямо указывающая на возможность участия вооружённых сил в революционных преобразованиях, как это было в их перуанском варианте и как этого определённо добивался Торрихос.

Конечно, статья 2 была встречена в штыки реакцией, и после смерти Торрихоса её убрали из текста Конституции под предлогом того, что этим как бы легализовалось включение армии в политическую структуру страны, как будто бы можно тем самым уничтожить декретом то, что в реальности существует. Эта статья помогала тем в армии, кому нужно было легализовать свои моральные качества. А реакция в такой легализации не нуждалась, аморальности легализация не нужна ни на йоту…

Свершение революций вместе с армией, как это бывало в Европе, где они происходили под прицелом винтовок, – форма, требующая меньших социальных жертв. И генерал Торрихос был всегда решительно против излишнего кровопролития горячей и героической крови молодёжи, которая всегда острее и непримиримее чувствует боль за свою униженную родину.

Это его глубокое убеждение было его самым сокровенным достоянием и основой его огромного терпения и спокойствия в ходе переговоров о Соглашениях по каналу. И то же убеждение лежит в основе его политического проекта роли вооружённых сил, как та самая ««приятная правда». Там же, в его «Я – солдат Латинской Америки», он пишет: «Многие, очень многие, и их больше, чем вы думаете… солдат, сержантов, лейтенантов, живших и живущих в той же бедности, в которой живёт народ, всё больше отдают себе отчёт в том, что стволы их винтовок и огонь из этих стволов должны быть направлены против тех, кто загоняет народ в рабство, а не против тех, кто хочет освободить его от него».

Это фундаментальное положение во многом учитывалось им в разных ситуациях.

Мы были тогда в Гаване, кажется, на 6-й встрече глав государств Неприсоединившихся стран с 15 по 20 сентября 1979 года. Каким-то образом он узнал, что готовится к рассмотрению и принятию резолюция, осуждающая Межамериканское Соглашение о взаимной помощи (TIAR) и деятельность Совета Обороны центральноамериканских стран (CONDECA). Генерал, зная о задуманном его основателями репрессивном характере этих организаций, различал тем не менее понятия организации в целом и из каких элементов они состоят. И исходя из того, что эти элементы (читай: армии стран – участниц соглашений – пер.) при определённых обстоятельствах в будущем смогут сыграть и прогрессивную революционную роль, возразил против принятия этих резолюций.

Генерал с Фиделем Кастро во время участия Омара Торрихоса в саммите Движения неприсоединившихся стран в Гаване в 1979 году

На этой гаванской встрече уже присутствовали победившие в Никарагуа сандинисты: Томас Борхе, Даниэль и Умберто Ортега. Не помню, кто-то ещё был с ними, и все в оливковой военной форме, ещё пахнувшей порохом баталий. Однако там не было Эдуардо Контрероса, Германа Помареса. Не хватало многих. Не хватало лучших. Потому что именно они, отсутствовавшие, заплатили самую дорогую цену за надежду, которую обрели тогда никарагуанцы, и чьё отсутствие воспринималось как таинственное и всепроникающее присутствие.

Генерал Торрихос, который хорошо знал многих героев из отсутствовавших (присутствовавших незримо) сандинистов, как никогда раньше упорно отстаивал тезис о «социально не затратной революции» с участием в ней армии, т. е. революции, победившей с «минимальной социальной ценой».

Он также знал, что триумфальная революция с борьбой против армии в социальном смысле дороже, но и дорогого стоит, так как более надёжна и ценна, как всегда более ценно то, за что заплачено высокой ценой. А в том документе – резолюции, которая там обсуждалась, – был такой абзац:

«Когда народ решается на достижение своей свободы, нет такой силы, которая может этому помешать. Свобода сама по себе определяет социальную цену, которую народ готов заплатить за неё. Никарагуа – хороший пример этого».

Фидель Кастро, узнавший мнение генерала по этому вопросу, не поддержал ни такой предложенный там текст, ни саму резолюцию.

У меня был небольшой дешёвый, купленный мной за 60 долларов диктофон. Я всегда записывал на него то, что мне диктовал он. К тому же я не всегда сразу понимал его хорошо, а переспрашивать я стеснялся.

Благодаря этому у меня сохранилась большая часть его текстов, записанных с его голоса. Например, у меня есть очень хорошо записанный текст его «Я – солдат Латинской Америки». Это большая удача, потому что эта его работа содержит много точных определений. И на этой записи можно даже слышать щебетанье птиц в парке Ла Лагуна, где нас разместили тогда, как почётных гостей того форума.

Рассказывая об этих деталях, хочу признаться в том, о чём до сих пор помалкивал. У меня есть запись одной фразы генерала, которая по моему совету была им потом исключена из финальной редакции. Он тогда сказал: что «солдат должен больше подчиняться воле своего социального класса, чем своему офицеру».

Эту мысль я посчитал очень рискованной, потому что направлена против сути вооружённых сил как института. И сказал ему, что, находясь на Кубе, было бы неправильно быть в такой степени революционным и что это может произвести впечатление использования нами конъюнктурного факта пребывания здесь. Он убрал эту фразу. Теперь я понимаю, что зря и что порой я, вместо улучшения его текстов, ухудшал их.

Поскольку та резолюция была снята с обсуждения, генерал не смог использовать публично текст своего выступления, и эта его работа долгое время оставалась неопубликованной. Когда его убили, я сделал несколько копий и послал этот текст в семью генерала, в службу безопасности и ещё некоторым людям. Я хотел тем самым уберечь этот текст от потери, потому что думал vanidosamente, что для того чтобы уничтожить идеологическое наследие генерала, меня, как его хранителя, тоже могут уничтожить.

В своём эссе генерал развенчивает два ошибочных мифа. Первый миф, который в ходу у многих революционеров: миф о том, что все армии латиноамериканских стран подпадают под одно определение: гориллы. А второй миф, который в ходу у военных: что все революционеры – это бандиты и воры.

Как демонстрация отношения генерала к первому мифу о «военных-гориллах», он в 1980 году награждает панамским орденом «Большой крест Васко Нуньес де Бальбоа» находившегося в те годы в тюрьме уругвайского генерала Либера Сереньи. Тем самым он подчеркнул, что революционерами-патриотами бывают и генералы, которых реакция подвергает репрессиям. И это был достойный и ответственный поступок, тем более что Панама поддерживает с Уругваем дипломатические отношения.

Что до второго мифа, то я вспоминаю одно обстоятельство, даже повлиявшее на мой взгляд на мировоззрение генерала. Мы были тогда с визитом в Колумбии, в Картахене, на встрече с президентом этой страны Айяла Турбаем. Они говорили один на один, и я видел издалека по его лицу, что он едва сдерживает ярость и раздражение. Наконец он встал, попрощался с президентом и направился к автомобилю. Я открыл ему дверцу и слышал, как он сказал, как бы сам себе: «Этот сукин сын называет их бандитами».

Власть, которую он хотел иметь для себя и которой частично обладал, генерал Торрихос намеревался передать народу. Именно эту цель имела создаваемая им структура народной власти в форме представительств народа в районах всех провинций страны – в так называемых «коррехимьентос».

Таким образом, через эти представительства и само государство, причём государство экономически активное и мощное, могло бы стать народным. Без такой структуры власти на местах в стране развивался бы «государственный капитализм», не менее жестокий и антигуманный, чем капитализм, ориентированный на развитие прежде всего частного предпринимательства.

Он не смог реализовать эту свою идею общенародной власти, также как и сам, в противоположность ошибочному мнению многих, никогда не обладал властью в полной мере.

У него была власть, но далеко не для всего. Однажды на деньги, которые он дал мне лично, я заказал нарисовать фреску на фасаде старой Таможни, что находится на Авениде «Б». Фреска получилась большой и красивой, с отображением на ней борьбы сандинистов. Автором фрески был мой знакомый художник по прозвищу «Канцер», симпатизирующий арабам. В результате один из сандинистов у него получился похожим на палестинского партизана. Фреска была немедленно кем-то уничтожена.

Когда я пожаловался на это генералу, он с улыбкой, выражавшей одновременно и его беспомощность, и притворное удивление моей наивностью, ответил мне: «А ты разве не знал, что враг могуч?»

Вначале я растерялся, никак не ожидая такого ответа. Потом меня охватило сочувствие к так называемому «диктатору», подчиняющемуся власти тех, которые жалуются на то, что он отобрал у них её. Это было ясное подтверждение классической формулы: «те, кто обладают экономической властью, обладают и властью политической». А наши олигархи этой власти никогда не теряли.

Мы упрямо продолжили украшать фресками стены зданий города. Появились фрески на зданиях Национального института на Авениде Мучеников, в аэропорту. На военной базе Рио Ато фреска изображала голого американского орла, растерявшего все свои перья и так похожего на ощипанную курицу.

Но другие упрямцы уничтожали их. И вместо них рисовали свои. Но как они отличались от наших! Своими посылами, элегантностью, вкусом… Хотя бы из-за своей элегантности «левые» фрески были лучшими. Не говоря об их моральных и научных сторонах. Так что враг демонстрировал и здесь свои худшие качества.

В конце концов мы победили, хотя и не везде. После победы сандинистов в Никарагуа туда поехали многие наши художники и изрисовали фресками их города. Особенно хороша фреска на стенах кафе в аэропорту Манагуа, которая до сих пор украшает его.

Ну что ж, стирайте наши фрески! Генерал Торрихос потерпел в Панаме поражение. Но он победил в Никарагуа.

Глава 3. Я не верю в колдунов

По крайней мере половину нашего «Я» в жизни мы отдаём другим. Особенно это очевидно для публичных персон, которые живут и работают для других. Омар Торрихос среди них был одним из тех, у которого для себя лично оставалось очень мало времени. Его жизнь всегда была открытой для других, и любой мог войти в неё, как в распахнутую дверь, и расположиться в ней как в собственном доме.

В этой его жизни и доме свободно жила некая «бабуля», пожилая женщина, которая была там домохозяйкой и почти управлявшей самим Омаром. Она же была единственной в доме, кем он мог хоть немного, но покомандовать. У этой женщины был сын, который сидел в тюрьме на острове Койба, и когда-то она попросила «диктатора», чтобы он посадил в эту тюрьму и её, лишь бы жить рядом с сыном. Генерал, тронутый таким материнским чувством, добился перевода сына из островной тюрьмы в близкую от его дома в Фаральоне тюрьму Мачо и Монте, а его мать нанял к себе в качестве кухарки. Так она получила возможность видеть сына почти ежедневно.

А заодно ещё и дезориентировать гринго. Потому как однажды он узнал, что к тому, что те занимались прослушкой его телефона, они наняли ещё и аналитика, которому поручили узнавать, о чём «бабуля» говорит со своими фаральонскими подружками-соседками. Разумеется в надежде уловить ключевые новости. Но «бабуля» обсуждала с ними преимущественно ход текущих на экране ТВ сериалов. И я был свидетелем того, как однажды генерал, иронично изображая свою обиду, рассказывал об этом тогда послу США в Панаме Биллу Джордану.

Иногда я ставлю себя на место врагов и должен сдерживаться, чтобы не обрадовать их. Право же, смешно воевать, используя при этом всю мощь современной электроники, чтобы слушать потом впечатления безобидных старушек об очередном венесуэльском телесериале. И так проигрывать эту войну.

Весьма похожим образом генерал нанял другого из своего круга наиболее доверенных и близких лиц – ординарца сержанта Омара, который после моего «назначения» во дворце Папы Римского, над чем он долго потешался, присвоил себе звание «Министра Гардероба».

Помню наш прилёт в аэропорт Тель-Авива. Перед трапом самолёта постелили, как полагается для встреч глав государств, красную ковровую дорожку. Вдоль дорожки выстроился для приветствия генералу весь дипкорпус. На дорожку вышел он, потом я, и иду сбоку от него. Вдруг вижу, что Омар в какой-то одежде красного цвета пристроился сзади генерала и идёт, пожимая руки дипломатам и беспрерывно жуя свою жвачку.

Когда потом я ругал его за это, он оправдывался, объяснял, что после того, как генерал подал руку первому дипломату и прошёл дальше, тот протянул руку ему, сержанту, и ему ничего не оставалось делать, как пожать ему руку тоже, ну и так далее, так далее по всей цепочке дипломатов. Пришлось сказать агентам безопасности Израиля, что этот сержант – сын генерала. Чтобы нам, беднякам, не показаться смешными в доме богачей.

Вот такими людьми окружил себя генерал Торрихос. В числе этих людей был и я из-за моего мировоззрения и иерархии, которой я придерживаюсь.

У него же не было секретов от людей из самых низов пролетарского и крестьянского классов, в проблемы которых он был погружён. Потому он был всегда сторонником оппозиции к статус кво существующей системы. И сам был в этой оппозиции, в настоящей оппозиции, и только в оппозиции, а не во власти.

В связи с этим, думаю, не лишним будет отметить, что, так как я работал всегда рядом с ним, с тем, кто, как считалось, и был властью, несмотря на все мои звания, опыт и годы, не мог, не смог и долго ещё не смогу вернуться на факультет философии университета, где я начинал свою преподавательскую деятельность.

Профессора, христианские демократы, считающие себя оппозиционерами, исправно получают свои чеки и привилегии, живут в домах и на уровне, для меня недосягаемом, и чтобы где-то рядом с ними был человек, кто работает рядом с властью, с самим генералом Торрихосом…

Что же это за оппозиция власти, получающая свои чеки от той же власти? Фикция. Так пусть идут молиться своему богу, которого они наверняка смогут обмануть, потому что Он с ними заодно. Но только больше ни к кому.

Но есть другие, которые составляют суть, ядро опоры для вождя, каким был Омар Торрихос. Это народные массы, la chusma, las turbas, как их называют в Никарагуа, этo, как он сам их называл, «индейцы, крестьяне, бедный люд, анемичный, погасший».

Несмотря на то что он так и не смог получить власть в свои руки, имея в виду получить её нормальным электоральным путём, генерал Торрихос всегда отдавал себе отчёт в том, что всё, что он сможет, и лучшую часть своего «Я» он должен отдать народу, народу, частью которого он был сам. И чем больше он отдавал народу, тем больше он оставался в долгу перед ним.

Именно эта ответственность перед теми, кому он был должен, породила принципиальную цель не потерять ту власть, которую он имел. Точнее, не чтобы её не потерять, а завоевать власть. Помню, как мы летели с ним и Грэхомом Грином в том же самом самолёте FAP‐205, в котором он вскоре погибнет, англичанин спросил его, какова сейчас его фундаментальная морально-политическая формула. Он ответил: «Та же, что у нашего пилота: не упасть».

Это его формула, которую Луис Гуагнини (речь о нём пойдёт ниже) назвал политическим прагматизмом, всё же не в полной мере объясняет его, генерала, понятия о власти. Всё ясно, если иметь в виду власть правителя. Но для генерала эта власть есть власть не просто правителя, а выкованного из него народом народного лидера. Лидера с революционной функцией. «Не упасть, чтобы сделать революцию. Это долг тех, кто делает её с ним, и долг генерала Торрихоса, лучшего из них.

На этом его признании наполненном, как однажды сказал он, основана его концепция и представление о социальных классах. Он говорил об этом не часто. Возможно, потому что понятие класса тесно связано с понятием классовой борьбы, которую он жёстко отрицал, если она является политической целью.

Генерал Торрихос, не уставая и используя каждую возможность, осуждал любые формы фетишизации и обожествления, к чему бы это не относилось.

К партии, какой бы она ни была, которая вместо того, чтобы быть инструментом для преобразований экономической и социальной структуры общества, превращается в элемент самоценного присутствия в его политической жизни.

К культуре и науке, когда они вместо того, чтобы служить человеку для расширения и углубления его чувств и знаний о мире, превращаются в объекты дурацкого восхищения и обожания.

К самой революции, когда она вместо того, чтобы быть дорогой, способом быть счастливым, превращается в алтарь для принесения на него жертв, как богу, не только жизнями священников или революционеров-руководителей, но и массовыми и безответственными жертвами жизней целого народа.

Генерал говорил, что неправильна и излишняя мистификация революции. Мистификация заставляет нас думать, чувствовать и действовать так, как мы это делаем перед иконой. А перед иконой, алтарём жертвенность естественна. И не только для тех, кто молится, будь то представитель власти, революционер или кто-то ещё. Перед алтарём жертвуют все и всем.

И наконец – и тут мы приближаемся к «яблочку» той мишени, куда генерал Торрихос всегда отправлял свои отравленные стрелы: против «обожествления» понятия классовой борьбы, если она, будучи средством, неприятным инструментом для ликвидации классового неравенства, самой классовой борьбы и классовой ненависти, превращается в знамя «социальных маргиналов», движимых классовой ненавистью, а не любовью к человечеству, включающим в себя и классовую ненависть. Но не идентицифицирующим себя с ней полностью.

И когда в каких-то случаях Торрихос говорил, что он не верит в классовую борьбу, он лишь подтверждал ничего более, как свою позицию против её фетишизации. И именно поэтому слово «верить» он применяет в этом случае как наиболее адекватное.

Разумеется, он не сомневается в факте существования классовой борьбы. Ни на национальном уровне, где она идёт между олигархами и народом, и ни на интернациональном уровне – между эксплуатирующими и эксплуатируемыми странами.

Для него и антиолигархия, и антиимперилизм по сути одно и то же. Поэтому как можно сомневаться в существовании глубоких и фундаментальных основ его теоретического подхода и политической практики?

Никогда он не подвергал сомнению и эффективность классовой борьбы в качестве движителя в политике. На национальном уровне – для решения социальных вопросов, на международном – за национальный суверенитет и подлинную независимость. Порой в связи с этим он цитировал популярную присказку панамских крестьян: «Я не верю в колдунов, но то, что есть, то есть».

Знаю, что враги Торрихоса – и явные, и скрытные, и даже выдававшие себя за торрихистов – хотели бы изображать генерала как просто милого человека, не обладающего волей для того, чтобы бороться, ненавидеть кого-либо, атаковать и выигрывать. Но одно дело, что ему не нравилось испытывать чувство ненависти, и другое – ненавидеть, и довольно глубоко, врагов бедняков и врагов страны.

Я лично считаю, что он не только верил в ненависть и в классовую борьбу, но и испытывал в какой-то мере удовольствие от чувства классовой ненависти. Слово «удовольствие» здесь, пожалуй, не то. Скорее это можно назвать удовлетворением тем, что он выполняет свой долг, ненавидя врага.

Однажды, когда он «инкогнито» был в США, мы приземлились в одном из американских аэропортов для пересадки на другой рейс. Он устал, хотел спать и пристроился отдохнуть в месте, где это было запрещено. Тут же появился полицейский янки, из тех, которых генерал в его детстве повидал немало, и грубо начал ругать генерала.

Но тут появился уборщик, мексиканец, «эль почо», как их там называют, и отвёл генерала в другое местечко неподалёку, где усадил его. В этот момент появился и я, после того как уладил в кассе вопросы с нашими авиабилетами, и он, увидев меня, сказал: «Ну вот, а говорят, что классовой ненависти не существует!» А потом, посмотрев в сторону мексиканца, ничего не добавил, но по его лицу было видно, что подумал: «и классовой солидарности тоже…»

Однажды он купался в р. Коклесито в зоне, где мечтал запустить свой самый желанный проект медных рудников. Как всегда, где бы он ни появлялся, его окружали дети, которые тоже купались и радовались, что так счастливо купаются с ним вместе. Увидев среди детей особенно красивую девчушку, глядя на неё, он вдруг сказал, что ему отчего-то грустно думать, как изменят жизнь здесь разработки месторождений Серро Колорадо и Патакилья. Сюда приедет много шахтёров, грубых людей, которые в свои выходные дни будут спускаться с гор в посёлок, чтобы пить алкоголь и искать для себя женщин.

С детьми деревни Коклесито

И добавил, что он сказал это недавно и одному из своих богатых приятелей. «И знаешь, Чучу, что он мне ответил? “Не беспокойся об этом, Омар, всё это отмывается…”» Никогда раньше я не видел на его лице в этот момент выражения такой ненависти и осуждения… И он повторил: «Всё отмывается!..»

Очень часто повторяемая ложь, в которую многие верят, это якобы его позиция арбитра над схваткой, над борьбой классов. Я уже писал об этом. И повторю: такой эмоциональный человек, как он, не хотел, не мог и не мог хотеть оставаться нейтральным перед фактами действий безжалостных эксплуататоров и империализма.

Генерал Торрихос выступал в команде бедных и играл, чтобы выигрывать, не думать или воображать, что выигрывает, а выигрывать и добиваться полной власти, чтобы делать её народной.

Это обязывало его часто идти к цели путём, который, к сожалению, не является прямым, как некоторые думают, «вычитав» это из революционных теорий. Он сам называл этот свой путь «тропой», подобно извилистой крестьянской тропке, огибающей змейкой препятствия на пути в гору. Тропка состоит из многих поворотов, но никто не должен сомневаться, что цель, как деревенька, к которой она ведёт, называется Народная Власть в процветающем и независимом государстве. Возможно, в Европе, где жестокие реальности исторически сгладились, можно сохранить достоинство и личную мораль без того, чтобы решительно не примкнуть к лагерю бедняков. То есть как бы быть индивидуально хорошим без социальной и идейной окраски. В Латинской Америке и Панаме это невозможно. Здесь нельзя быть хорошим без того, чтобы не стать «левым». И здесь невозможно быть «правым» без того, чтобы не обрести в качестве приложения к себе известного грязного словечка, которое не хочу произносить.

Однажды мы снимали для телевидения фильм в детской больнице, где директором был д-р Ренан Эскивель. Мы хотели снять сюжет с ребёнком, страдающим от недостаточного питания. Доктор Эскивель повёл нас в одну из палат и познакомил нас с таким ребёнком по имени Абрахам из провинции Пенономе. И мы сняли сюжет.

У Абрахама одна из его рук, правая, была забинтована, и я сказал оператору, чтобы он не снимал на кадр эту руку, чтобы зритель не подумал, что Абрахаму тут лечат руку, а не последствия голодания. Он так и сделал.

Когда мы закончили съёмку, вновь появился доктор Эскивель, и я, как-то не придавая особого значения этому, спросил всё же его, что у мальчика с рукой. И он ответил: «Он ел её, чтобы не умереть от голода!»

Это называется термином «аутофагия». И это существует в современной Панаме с её более чем 100 банками Финансового Центра, с небоскрёбами, создающими впечатление процветания. И да, оно существует, это процветание. Для капиталистов. Но не для таких детей, как Абрахам.

Чучу – Мартинес с деревенским малышом

Мне трудно говорить о том, что я тогда почувствовал. Я и сейчас это переживаю вновь, когда вспоминаю эту историю. Это смесь невероятной нежности и любви к этому ребёнку и ненависти и желания убить ножом или расстрелять из пулемёта всех ответственных за такое. Абрахам смотрел на меня, будто бы желая улыбнуться, но не имея для этого сил, и его улыбка, не успев расцвести на лице, превратилась в размытую гримасу, подобную отражению в блюдце воды на дне колодца.

Я закончил монтаж фильма, и его показали в воскресной программе национальной гвардии. И я решил поехать в Фаральон, чтобы убедиться в том, что генерал видел эту программу. Ещё я хотел посмотреть и его реакцию на неё.

Когда Абрахам появился на экране, генерал обернулся ко мне, как бы спрашивая, откуда этот ребёнок. «Биафра», – сказал случайно оказавшийся с генералом министр здравоохранения. «Нет, – ответил я, – Пенономе».

Генерал посмотрел фильм, но воздержался от комментариев. На следующий же день он отдал приказ, согласно которому все младшие офицеры армии посетили отделение в больнице Пенономе, где лечат голодавших детей.

В такой форме он показывал армии, против кого должно быть обращено её оружие. Как бы между прочим туда поехал и я, сопровождая посещавшего Панаму аргентинского писателя Луиса Гуагнини, ещё одного уже ушедшего от нас и дорогого для генерала человека, о котором я ещё напишу.

Интересно было наблюдать зрелище знакомства офицеров с панамской реальностью в больнице Пенономе.

Неизвестно, в какой форме генерал отдал приказ об этом знакомстве, но местные медики внесли в это свои придумки. Например, перед одним из детей они положили тарелку с огромным куском мяса. Ребёнок публично пытался, делая смешные движения, использовать вилку, чтобы попробовать его, но у него не было сил ни для этого, ни даже для того, чтобы разжевать мясо. Наблюдавший это зрелище офицер выходил из себя от гнева и ярости. И именно этого и добивался генерал.

Применяя те же жёсткие концепции, он анализировал проблемы других стран. В одном из интервью журналу «Тетради третьего мира» генерал заявил, что суть вооружённого конфликта в Сальвадоре – это не более и не менее, а просто яростная классовая борьба, с отличием от других её форм в том, что обе стороны в Сальвадоре вооружены. Яснее петух не поёт. Хотя есть и глухие, которые этого не слышат.

Классовая борьба там, говорил он, это не конфликт между двумя крайностями – левой и правой. И не следствие несправедливого владения почти всех земель 14-тью семьями. Это просто классовая борьба. А разница только в том, что обычно одна сторона бывает вооружённой, а в Сальвадоре вооружены обе стороны.

Не имело бы никакого оправдания то, что Торрихос так настаивал на таких своих оценках, если бы в мире, во всяком случае мире достойных и интеллигентных людей, в том числе высокого и международного уровня, об этом не говорили.

Кроме того, не знаю, как сейчас, но тогда существовали два реакционных подхода к сальвадорской проблеме, за которыми стояли такие бессовестные и проигравшие реакционеры, которые не осмеливаются заявлять об этом открыто.

Я выше слегка их касался. Первый подход утверждает, что конфликт проистекает из несправедливого распределения земель в пользу знаменитых 14-ти семей. И что мягкая аграрная реформа сдержала бы расширение сальвадорского социального конфликта.

Второй подход говорит о том, что имеет место конфликт между двумя экстремальными секторами правых и левых политических сил. И что проблему можно решить, разоружив, с одной стороны, правые «эскадроны смерти», а с другой – все левые силы. Именно все левые силы, потому что реакция считает, что всё, что левее буржуазного либерализма, является ультралевизной.

«Не то и не другое», – говорит Торрихос. Просто обыкновенная и вульгарная классовая борьба. Так просто, ясно и глубоко сказано. Но в то же время в некоторых случаях он говорил: «Я не верю в борьбу классов. Я верю в борьбу в классе. В аудитории класса, я имею в виду».

Думаю, что в этом случае он имел в виду «цель» такой борьбы. Борьба, соревнование талантов – это единственный вид борьбы, к которой должно стремиться прибегать общество. Но он не отрицает классовую борьбу как средство, не отрицает факта её существования, как тех «колдунов» из народной пословицы.

Генерал имел прекрасное представление о том, что это такое, для чего она служит, как ощущается и что такое классовая ненависть. И это представление, возможно, не вполне чётко осознаваемое им в начале своего управления в стране, постепенно занимало его всё больше и стало в результате для него более ясным и глубоким. И это было одно из его лучших качеств. Омар Торрихос познавал.

Я уже отмечал выше, что перевод понятия классовой борьбы в область международных отношений – это борьба народов за свой суверенитет и полную независимость. И никто даже не осмеливался характеризовать генерала как арбитра в этой борьбе. Геракл говорил: «Я отдаю свою душу за то, что хочу». Генерал Торрихос заплатил жизнью за то, что так ценил и чего он добивался в такой борьбе. И он знал, что рано или поздно ему предъявят счёт и наденут на него ту самую «пижаму из сосновых досок», как он поэтически называл ящик, куда положат его тело. И они положили его туда.

Нельзя проводить такую политику в международных отношениях, не проводя такую же внутреннюю. И наоборот. Термины и слова там и тут разные, но музыка и суть – одни. Для генерала классовое противостояние не заканчивалось его международным и национальным аспектом, но простиралось и на обычную жизнь.

В отношениях между двумя людьми он различал «отношения личные» и «отношения концептуальные», относя к последним отношения классового, социального характера. Концептуальный друг – это товарищ в классовой борьбе, товарищ по одному совместному окопу, и неважно, нравится он вам или нет в остальном. Согласно Торрихосу концептуальные отношения гораздо более ценные, глубокие.

Личные отношения – это отношения всего лишь двух людей. Концептуальные отношения – это отношения двух миров. К сожалению, я потерял одно его письмо, которое он передавал через меня его сыну Мартину, где он расширял эти понятия, говоря о «концептуальных переживаниях» и о «концептуальной любви».

В письме он писал и об отличиях отеческих чувств и «социальных», и об отеческой любви, и о любви социальной, и в связи со всем этим о «социальной» дружбе.

Мартин Торрихос Эспино, сын генерала, президент Панамы в период с 2004 по 2009 год

Основная идея во всём этом заключается, однако, вот в чём: в социальных отношениях, социальных переживаниях, в социальной любви мы – это не мы лично, а целый мир, который плачет, чувствует, страдает и любит. И это мир бедняков.

Обычно в философии либерально-индивидуалистического буржуазного мира личные отношения ставятся вне политики. Для генерала это было не так, он преодолел это проявление либерализма, весьма давно прижившееся в Панаме.

В своей речи на церемонии по поводу ратификации в Панаме Договоров о Канале, стоя в двух метрах от высшего представителя его социального класса – президента США Джимми Картера, – Торрихос публично признаёт его высокие личные моральные качества, но недвусмысленно добавляет, что он тем не менее отличает эти его личные качества от «социальной морали» президента.

В такой форме он как бы рассматривал его как своего личного, но не «концептуального» друга. Смотреть на него как на отца Эмми, как на мужа Розалин – одно дело. И совсем другое – рассматривать его как президента «империи зла». Это, как говорят в Панаме, «мука другого помола», для которой лучше не искать приличного прилагательного. Так классовые и межгосударственные противоречия рождают таковые и между личностями.

Никогда я ещё этого не говорил, но сейчас скажу, что тогда, когда генерал читал эту свою речь, стоя рядом с Картером в здании Новой Гимназии, где проходила та церемония, меня охватило чувство гордости за него. Удивительно, что раньше никто и никогда не комментировал эту речь генерала. Но, как я уже говорил, «хуже нет того глухонемого, который не хочет слышать».

Отношения Торрихоса с Народом всегда были симметричными и двусторонними, с постоянной обратной связью, в согласии с революционной теорией и практикой. Он был его частью, он был с ним в его команде, в одних рядах с ним, и эта его принадлежность к нему была усилена и подчёркнута его смертью и после его смерти. Бедный люд с каждым днём всё более понимает, что он является наследником, хранителем и защитником идей генерала в их же собственных классовых интересах, идей, которые должны крепнуть и привести к революционным изменениям.

Самое опасное, исходящее из стана его врагов, которые не в состоянии унизить генерала, это их стремление бальзамировать генерала, заморозить его идеи там, где их остановил его уход, так, чтобы они не развивались временем и не привели нас туда, где, как он говорил, он будет нас ждать, приветствуя своим воинским салютом. Когда меня спрашивали, является ли генерал марксистом, я отвечал: «Нет, он не марксист». И тут же добавлял, чуть понизив голос: «Ещё нет». Потому что его лучшим достоинством было ежедневно развиваться, обретать новые знания. И я думаю, что я и он вполне обладаем этими качествами.

Глава 4. Совещание в Фаральоне

Когда он встречался с послами, министрами и другими посетителями для консультаций и просто бесед, он принимал их без вариантов всегда в своём гамаке. Он перенял эту привычку от индейских касике.

Но когда он встречался с теми же касике, он принимал их, сидя на стуле или в кресле. И не перед ними, а вместе, среди них, вокруг воображаемого круглого стола.

На одной из таких встреч три касике и сопровождавшие их индейцы, всего в составе 9-ти человек, вели переговоры с командой правительства в составе трёх министров с более многочисленной, чем индейская сторона, группой помощников. Но чувства неравенства сил не было. Потому что, если бы вдруг случился конфликт, не было сомнений в том, что генерал будет на стороне индейцев.

Это были индейцы куна из провинции Сан-Блас. Двое из них были переводчиками. А один касике якобы не понимал по-испански. На самом же деле он понимал его.

Я внимательно смотрел на то, как он покачивает головой, когда говорил генерал, как это бывает, когда бессознательно слушают и понимают аргументацию собеседника. Никто бы не смог меня убедить, что он не понимает генерала. Он понимал.

Однажды на одной такой встрече с касике из провинции Байяно был посетивший тогда нас друг генерала и мой друг английский писатель Грэм Грин.

Рядом с касике сидел его переводчик, переводивший ему всё с испанского на язык куна. Этот касике тем не менее живо реагировал на шутки Грэма ещё до того, как услышит их перевод, и в одном случае даже поправил переводчика.

Грэм Грин сказал мне потом, что даже на встрече с английской королевой он не чувствовал в атмосфере такого веса традиций и торжественности.

Они, эти индейцы, не туристы в этом мире, они его населяют, его часть. Туристы – это те, кто приезжает фотографировать их, они приходят откуда-то и уходят куда-то, они торопятся, стремятся увидеть побольше…

Мир вокруг может стать для них «огромным и чужим», как сказал один перуанский поэт, но только тогда, если у них украдут его. Но по законам природы этот мир всегда остаётся их миром.

И наоборот, бывает, что живут люди без своих культурных традиций, без традиций, без перспектив, живут деньгами и только. Как-то я услышал вот такой диалог между мужем и женой из нашей панамской буржуазной элиты на туристическом о-ве Контадора: «Дарлинг, где наши чилдрен?» – «Они в свиминг пуле купаются…»

В Ливии, где я был перед поездкой туда генерала, я попытался заговорить по-английски с Каддафи. Я знал, что он жил и учился в Англии и, разумеется, свободно владеет этим языком.

Однако Каддафи, подобно тем нашим касике, притворился, что не знает английского, и настаивал на использовании его переводчика.

Помню очень хорошо этого переводчика, потому что во время визита генерала он тоже работал с нами. И помню, что он погиб потом в сбитом вертолёте, в котором, как предполагали, должен был лететь и Каддафи.

Когда Рейган недавно организовал бомбардировку дома Каддафи и смог убить только его шестимесячную дочь, он продолжил уже обветшавшую североамериканскую традицию. Ведь Триполи упоминается ещё в гимне американских морских пехотинцев, для которых этот город ещё в прошлом веке был сладким подарком для империалистических бандитов.

Плотина и энергоблок ГЭС «Байяно». построенной при содействии югославской фирмы «Энергопроект»

Ну что ж, зато в гимне сандинистов есть намёк на североамериканских империалистов, где они названы врагами человечества. И ещё важно знать, что морщинистое и ужасное лицо Рейгана – это и есть лицо империализма.

Но вернёмся к встрече с индейцами. Темой встречи было невыполнение правительством обязательств по выплатам им за ущерб в связи с затоплением части их земель водохранилищем ГЭС «Байяно». Платежи были просрочены на два месяца.

«Что было бы, – сказал один из касике, – если бы ваши чиновники не получили свою зарплату хотя бы за полмесяца?» Все промолчали. Отвечать на этот вопрос не было нужды.

«У нас нет оружия, – сказал другой касике, – но мы готовы отдать наши жизни, чтобы защитить наши земли и наши права».

«Не говорите со мной так, – ответил генерал. – Вы говорите это так, как я порой говорю с гринго. В этом нет нужды».

Генерал знал, что слова касике не были сотрясением воздуха шаловливыми детишками. Они в прошлом такие слова превращали в дела. Один из присутствовавших на встрече касике юношей был участником индейского восстания в 1925 году, когда индейцы архипелага Сан Блас начали войну за независимость и отделение от Панамы.

Да и сам генерал во времена олигархических правительств однажды командовал операцией по вооружённому подавлению мятежа индейцев в провинции Кокле. Реки крови не пролились тогда только потому, что тогда ещё капитан Торрихос вступил в переговоры с индейцами и достиг нужных договорённостей.

Вопрос земли очень важен для индейцев и ощущается ими как бы слитно со своим положением в пространстве. До такой степени, что в одном из индейских наречий «я» означает «здесь», «ты» означает «подле меня», а «он» – это «там». Пространство, а не время, как это происходит в западной концепции, для них служит окном для познавания реальности. В этом есть что-то общее с многоцветьем и рисунками знаменитых вышиванок куна – «мол», так контрастирующих с однообразием и примитивизмом их музыки и танцев. Это нашло своё отражение и в мировоззрении Торрихоса, связанном в большей степени с пространственным мышлением (географией), чем со временем (историей). Со временем связана история, музыка, арифметика, и жизнь во времени течёт как река. В пространстве же есть география, живопись, геометрия, а смерть в нём подобна недвижной скале.

Некоторые индейцы, особенно молодые, понимают, что их земля и они сами – это не только Сан-Блас и Байяно, а вся территория страны. И что они панамцы, а не только индейцы.

Но для стариков всякие переселения трудны и болезненны. Мне рассказывали, что жители одного из индейских поселений, которое подлежало затоплению и которое должно было быть переселено на возвышенные места, потребовали перенести вместе с ними и всё деревенское кладбище. И пришлось перевозить и перезахоранивать тела умерших.

Когда стороны договорились относительно платежей, между генералом и касике Байяно возник спор относительно порядка их осуществления. Генерал предложил касике взять деньги наличными и вертолёт, чтобы он лично привёз их на место. Генерал добавил, что тем самым он повысит свой авторитет.

Женщины куна в праздничных нарядах

Однако касике настаивал на том, чтобы деньги привёз сам генерал, с индейской мягкостью намекая, что это для генерала было бы важнее повышать свой авторитет среди индейцев.

В конце концов касике одержал победу, хотя генерал спас свою честь тем, что поручил это дело министрам и их чиновникам, которым больше всех необходимо поднимать свой авторитет и уважение в народной среде.

Затем возникла для обсуждения другая, внутренняя для индейцев проблема, с которой они столкнулись: проблема их молодёжи. Ширится полоса разногласий и даже разрыва между молодым и старшим поколениями индейцев. Ширится с каждым днём всё больше и больше. Это противоречие становится уже опасным политически, потому что молодые куна не согласны с представлениями и понятиями старшего поколения и хотят власти.

Архипелаг Сан-Блас: 4 из 360 островов и островков

Это обстоятельство носит исторический, а не биографический или личный характер. Можно сказать, что молодые индейцы старше своих предшественников, потому что менталитет последних остался примитивным и похожим на детский.

При этом я говорю это, не обесценивая его, не имею в виду, что это плохо. Скорее наоборот.

Антропология открыла и выявила многие детские черты в поведении примитивного человека. Есть такая фраза: «Они как дети, но потому и опасны, и гениальны». Или, если предпочитаете другие характеристики: «они как дикие звери», или «это маленькие каннибалы»…

Это как упавший на пол ребёнок начинает бить по полу ногами, полагая, что пол виноват в этом, что пол заслуживает наказания и имеет душу, и чувствует эти его ответные удары и наказание за это. Исследователи примитивного человека, приматов называют это явление «анимизмо».

Кто сомневается, что живыми являются дующие над архипелагом ветра или нежные его воды, прозрачные днём и доисторически чёрные по ночам… Или сельва Байяно, полная скрипов, шорохов и шёпота деревьев на ветру и вдруг взрывающаяся криком встревоженных чем-то улетающих прочь птиц? Здесь воплощается то, что называется мир, полный богов. Или Мир, полный духов, призраков и колдунов.

Как-то, когда мы летели с генералом над швейцарскими Альпами, он сказал, что если верна теория сотворения мира, то, вероятно, бог, создав сначала нашу природу, наши Анды, реки и сельву, стал лепить Европу из того, что у него осталось. С её горами, похожими на картинки почтовых марок, с её излучающими идиллию речушками, и вообще остальную одомашненную тут натуру, будто подготовленную для туристов и их фотоаппаратов.

Наша же природа, в отличие от европейской, производящей впечатление сделанной, сшитой по заказу, по масштабу-размеру живущих тут людей, – другая. Если Библия писалась бы у нас, то надо было написать, что сначала был шум и звуки сельвы, могучих дождей и тропических водопадов, что здесь, будто из глины, однажды вылепился человек, и он создал Бога. Но когда увидел его, он ему не понравился, и он сделал другого, который ему тоже не понравился, и потом ещё другого, и опять не понравившегося, и так сотворил ещё и ещё, и все они ему не нравились. И он сдался и решил разбросать сотворённых им божков по всем рекам и горам. Запрещённым плодом тут было бы, конечно, манго. А раем было бы место, где нет москитов.

Поэтому «примитивный» для меня не означает нечто уничижительное. Так лучшее в греческой живописи написано в стиле примитивизма. И всё же как преодолеть эту пропасть между поколениями, когда с одной её стороны стоит колдун-знахарь, а с другой – молодой куна – доктор?

Министр здравоохранения, присутствовавший на совещании, выступил и обвинил одного из касике, что тот запретил врачам проводить вакцинацию в его районе в знак протеста за просрочку компенсационных платежей.

Это вот впрямь по-детски – наказать себя, желая наказать другого. Это как, думая, что тебе хотят сделать плохо, в «отместку» рвать на себе волосы. То есть не дадим себя вакцинировать и заболеем «на зло тебе»…

Есть что-то от самонадеянности в том, как мы любим детей, имеющих на то безусловное право, но с индейцами иначе, индеец лишён привилегии полагать, что он имеет такое право на любовь.

И касике устыдился своего поведения и сказал министру, что согласен на вакцинацию своего населения. Всех, но только не беременных женщин.

Министр ответил, что есть специальная вакцина для таких женщин. Но касике был непреклонен. Его поражение не должно было быть тотальным.

В итоге совещания всем было ясно, что касике несколько отступили со своих позиций. Однако они хотели достойного отступления.

И тут один из касике вдруг выдвинулся в центр навеса, под которым мы сидели, и прочитал нравоучительную лекцию об индейских обычаях, об их знаниях в области музыки и математики, которую он называл искусством парабол, об их искусстве бороться с эпидемиями, и сделал это с какой-то печалью в голосе, будто показывая, что ему грустно терять такую сокровищницу тайн.

А затем произошло нечто совсем экстраординарное. Другой касике, чтобы блеснуть своими магическими способностями, встал и заявил, что он может сейчас вызвать сюда под навес змею, и бросил вызов генералу, сказав: «Попроси меня позвать её!» Генерал молчал.

Тогда он сказал это ему ещё и ещё раз: попроси меня, попроси меня, – агрессивно и показывая пальцем на середину пола, кричал он.

«Попроси меня!» Я думаю, что мы все испытали страх, что он действительно может это сделать после просьбы генерала. Однако генерал сказал:

«Пожалуйста, не вызывайте её». И касике после короткой паузы остановился и вернулся на своё место, шумно дыша и всё ещё взволнованный…

Потом я спросил генерала, боялся ли он, что индеец действительно вызовет змею. Он ведь всегда стремился разделять народные верования и даже заблуждения. Он ответил мне: «Да, я боялся… боялся, что у него это не получится».

Да, индейцы уступили и отступали, но хотели сделать это отступление достойным. Иначе не объяснить, почему же они продолжают посылать своих детей учиться в университеты и за границу. Один из касике сказал, что скоро двое их юношей поедут на Кубу для изучения агрономии. Когда генерал спросил, а не боятся ли они, что ребята вернутся с Кубы с другими идеями в голове, касике спокойно ответил, что нет, не боятся. Я думаю, потому что то, как живут куна, это весьма похоже на коммунизм. Только их коммунизм – коммунизм примитивный, и не в смысле «недоразвитый», а в смысле «первый».

Другой касике сказал, что и кубинцы могли бы посетить их с визитом, сказав это с задорной, но осторожной улыбкой, мало ли как, на всякий случай, это мог бы понять генерал. И продолжил, что куна доверяют кубинцам и заинтересованы в помощи для борьбы с зашкаливающим голодом и опустошающими архипелаг болезнями. Они отступали, но тщательно и надёжно свернув свои флаги.

Чувствуя это, генерал, как бы ободряя их в этом отступлении, спросил змеиного мага, чем бы ему полечить приставшую к нему упорную простуду. Тот охотно дал ему рецепт настойки на травах. Наш министр здравоохранения, хороший медик, которому бы не помешало в этом случае проявить побольше такта и дипломатии, не удержался и начал шептать генералу, чтобы тот был осторожнее с этими индейскими знахарскими рецептами. Но генерал ответил ему: «В прошлый раз ты меня с гриппом отправил в госпиталь, а толку не было. Позволь ему полечить меня дома». И ободрённый касике прописал генералу ещё и рыбий жир.

Они уступали, но уступали медленно, с достоинством. С большим достоинством, свойственным аристократам духа.

И совсем недавно касике Явикиликинья, отец одного из тех касике, которые принимали участие в том совещании с генералом, продолжал яростно бороться против школ и учителей на архипелаге как источников коррупции.

И я думаю, что Явикиликинья прав. В конце концов, он выступает здесь против буржуазной культуры, провозгласившей себя частью знаменитой игровой культуры Человека – homo ludens (Йохана Хёйзинга. – пер.). Культуры, преподносимой как развлечение, в формах, которые никогда не смогут понять те, которые не играют всерьёз, которым вообще не до игры и для которых в жизни нет места лжи.

И хотя это может показаться парадоксом, но и это тоже детское восприятие. Взрослые называют «игрой» то, во что играют дети, но на самом деле дети не играют, по крайней мере в той степени, в которой их игру представляют взрослые. Ведь ела же, как настоящий, тортик из песка, который вылепила однажды, играя на пляже, моя пятилетняя дочка.

И прав был Явикиликинья, когда говорил, что мы экспортируем на их архипелаг ввезённую нами из капиталистической метрополии культуру в форме разных жестяных банок, изобретённых и спроектированных для того, чтобы эксплуатировать толпу. И индейцы это знают.

Много лет назад, когда я ещё молодым студентом учился в Париже, один перуанский индеец в Лувре вошёл в зал, где находилась картина Леонардо да Винчи «Джоконда», и запустил в неё камнем. С ненавистью, потому что влюбился в неё.

Сын Явикиликинья, защищая мировоззрение отца, сказал тогда на встрече: «Вы колонизованы ментально». Генерал в ответ кивнул в знак согласия с этим заявлением и добавил: «Кокаколисадос».

«Создавайте свои группы давления, – сказал индейцам генерал. – Так, как это делают студенты, негры и белые, как коммерсанты – торговцы на о-ве Контадора. Вы не экспонаты для туристов, не фольклорные группы, вы – объекты истории. Стройте свои народные тюрьмы и бросайте туда чиновников, которые не выполняют свои обязанности, или привязывайте их к деревьям. Вы неотъемлемая часть панамского народа».

Это не были советы генерала этим людям. Это были просьбы руководителя, которому это было нужно. Именно так его поняли индейцы, втайне удовлетворённые тем, что они, пришедшие что-то просить генерала, уходят от него, удовлетворённые тем, что он просит их дать ему.

В конце совещания обсуждалось назначение третьего касике провинции. Первый касике Эстанислао Лопес достиг преклонного возраста и собирался уйти с поста. «Но проводите его со всеми почестями», – попросил индейцев генерал. И он напомнил всем присутствовавшим красивую аналогию, которую ему несколько лет назад говорил сам Эстанислао: «Рано или поздно люди должны уходить, но так, чтобы их не выталкивали, а выносило плавно на берег, подобно тому, как волны и приливы медленно выносят на берега океана останки древних деревьев».

Вероятно, и он хотел бы уйти из жизни таким же образом, а не разодранным на части и полусгоревшим, как это сделал враг.

Глава 5. Мой генерал Торрихос

Мировоззрение генерала Торрихоса не было сформировано чтением, как и не было предназначено для этого. Главным источником информации для него был жизненный опыт, реальность, а ещё контакты и беседы с людьми, которые буквально тонут в своих проблемах.

Он буквально оплодотворял свои идеи опытом, потому что его контакты с реальностью были актом любви и безусловной самоотдачи. Такие совещания, какое он, например, провёл с индейцами, также как множество других встреч, которые он называл «патрульными проверками», тонизировали его отношения с народом в форме отношения «человека-субъекта» с равным ему «человеком-субъектом», а никогда – как «субъекта» с «объектом». И не на «ты», а на «вы», потому что не он, а представители народа были для него авторитетом.

И говорил он с народом на его языке, и думал вместе с народом, а не для него. В результате народ хорошо его понимал. Такое его поведение было, однако, сознательным и тщательно выверенным, и ему приходилось быть очень аккуратным, чтобы это не выглядело искусственным.

Его происхождение весьма скромное, крестьянское. Его родители были учителями в деревенской школе. Поэтому его «крестьянские» язык и акцент были всё же больше культивированы в нём, чем наследованы. Так что по шкале ценностей они даже выше природных.

В посёлке Фаральон, где он жил, был рыболовецкий кооператив. Генерал всегда, когда это было нужно, поддерживал рыбаков. Но однажды рыбаки обнаружили, что вместо рыбалки можно легче и выгоднее зарабатывать тем, что покупать рыбу с судов – креветколовов, которая попадалась там в сети вместе с креветками и была им не нужна, а потом перепродавать её. Так они из рыбаков превратились в спекулянтов. По понятиям иерархий рыбак выше спекулянта, но спекулянт зарабатывает больше. Рыбак – это поэт. Спекулянт – коммерсант. И это не могло не породить трения между рыбаками и генералом. Но не больше.

Рыбаки, превратившиеся в спекулянтов, создали свою бейсбольную команду и попросили у генерала купить им форму. Генерал отказал им в этом. Тогда они, играя без формы, разгромили известную команду «Macho y Monte» и, увидев после матча генерала, смеялись ему в лицо. Потом играли с «Sexta Compania», тоже выиграли и опять смеялись над генералом.

Генерал предложил им встретиться с командой одной из частей его Национальной гвардии, расквартированной в Колоне, при этом пригласил туда игроков-профессионалов. Рыбаки согласились и проиграли. А генерал спас свою честь. Рыбаки, однако, начали спорить, указывая генералу, что в команде противника не все были военными, потому что многие там были с усами. «Ну и что? – смеялся на этот раз генерал. – Это были ребята из нашей G‐2…»

В таком же контексте братских отношений и в духе на «ты», но в итоге с уважением упомяну и случай с одним из рыбаков. Высокий, смуглый, худой, он каждую субботу шёл в церковь из своего дома по пляжу мимо дома генерала, и всякий раз, если генерал был на террасе, он довольно сухо приветствовал его: «Добрый день, генерал». Именно так. А не «мой генерал». И генерал ему отвечал: «Добрый день».

Однажды где-то в пять вечера этот парень возвращался из посёлка домой абсолютно пьяный, еле передвигая ноги, и, поравнявшись с домом генерала, закричал: «Генерал Торрихос!» И когда генерал повернул к нему голову и увидел его, закричал: «Генерал, сукин сын!» В ответ генерал резко встал из гамака и сказал ему в ответ: «Это ты сукин сын, пьянь сраная».

Появилась охрана генерала. Но он, конечно, её остановил. А парень, увидев охрану, продолжал в том же духе: «Иди сюда! – кричал, приняв позу боксёра. – Иди, иди сюда вместе с твоей охраной, montonero…» В итоге парень, конечно, был вынужден уйти, испортив генералу настроение.

На следующий день, как обычно, утром в субботу, этот рыбак вновь проходил мимо дома генерала. Шёл с мрачноватым видом и, увидев генерала и повернув к нему своё обожжённое солнцем лицо, сказал: «Добрый день, генерал». Генерал помедлил, но потом спокойно ответил: «Добрый день».

—– * –

Это уважение к Человеку как к личности, отношение к каждому с таящимися в нём неизвестностями, непредсказуемыми опасностями и прелестями он предпочитал объективному обобщению. Что до объективности, то он отдавал это в работу технократам. Поэтому он всегда воздерживался от восхищения фольклором, притом что в Панаме он один из лучших в Латинской Америке.

Народ был для него существом действия, «видящим оком», а не предметом воздействия или даже восхищения. «Это око, что видит тебя, а не глаза, в которые смотришь», – эти слова Антонио Мачадо любил повторять генерал. Антонио был его поэтом. Не знаю, как и откуда он познакомился с его творчеством. Возможно, через Фелипе Гонсалеса.

Ему нравились фестивали в Чангмарин, песни и голос Пилле Койядо там. И нравились так, что он пел их вместе с ним всем своим существом. И всегда его отношение к народу было выражено отношением конкретным, субъективным, здесь и сейчас, а не вообще. Он уходил от объективного и научно-холодного восприятия народа с его насущными проблемами, от этого общенародного молчаливого вопроса в бездонных глазах бедности.

Поэтому он порицал левых художников, поэтов и более всего кинодеятелей за то, что они подчёркивали нищету народа, изображая беззубые и морщинистые лица, вздутые животы и т. д. потому что они изображали тем самым только это безобразие бедности, а не саму бедность. Бедность – понятие абстрактное, и её так не покажешь. И генерал Торрихос видел бедняков красивыми, в том числе и красивыми физически. Так однажды в Коклесито, окружённый очаровательными местными ребятишками (тут, правда, был элемент «засады»: эти дети благодаря ему уже пили регулярно молоко), он сказал: «Это ошибка – подчёркивать безобразие нищеты, потому что нищета бывает там, где бедность, но не всегда бедность – нищета».

Поэт Антонио Мачадо

Нельзя полностью отрицать, что его позиция никогда не рассматривать народ как некую научно рассматриваемую общность, помешала ему найти решения, уже разработанные и показанные в многочисленных социологических, экономических и политических трудах. Для него приоритетным было представление о том, что всякая проблема производит своё собственное решение. Он не считал, что существуют базовые общие проблемы, имеющие одинаковые базовые решения.

«Друзья» – «враги» Торрихоса использовали эту его достойную позицию, чтобы объявить, что наша панамская нищета имеет свою оригинальную специфику и надо находить, соответственно, оригинальное решение для борьбы с ней.

Но нет ничего оригинального в голодающем ребёнке. Голод – он и есть Голод повсюду в мире.

Возможно, что экономические и политические взгляды генерала диалектически колебались между разными мнениями, но он знал точно, что при социализме проблема голода имеет своё решение. Потому что не Бог сказал, что между нами всегда будут жить бедняки. Это сказал Дьявол капитализма. «А голода можно избежать, правильно распределяя всё то, что имеем», – писал генерал Торрихос.

Однажды генерал принимал одного колумбийца и вдруг вызвал меня. Я вошёл в гостиную. Гость встретил меня, потрепав по голове, и сказал: «Здравствуй, ну как ты, Карлито?» «Какой Карлито?» – спросил я.

«Ну как же, Карл Маркс», – смеясь ответил он. «Для меня он не Карлито, – ответил я, – а Дон Карлос…» Генерал дал понять, что такой мой ответ ему понравился, и он пригласил меня присоединиться к беседе.

Колумбиец вовсю, с насмешками и иронией, с вызовом атаковал идею социализма и, в частности, кубинский социализм. Генерал слушал его молча. Неожиданно он, взглянув на часы на запястье, сказал: «А ведь уже 11 вечера. В этот час не все панамские дети легли спать, поев что-либо. И не все колумбийские дети легли спать сытыми. Но все кубинские дети уже получили все свои ежедневные три порции». После этого он встал и пошёл в спальню, оставив меня один на один с тягостным молчанием и колумбийцем, лицо которого и без того, чтобы смотреть на него, излучало стыд.

Тип «социализма», о котором он говорил и хотел для Панамы, был компромиссной смесью между наукой, реальностью и его субъективизмом, которую он объявлял «своим аспирином» для лечения страны. Правда, позднее он перестал называть это своим аспирином, признав это неточной метафорой. Стал говорить просто о хирургии, и даже не о своей собственной. Говорил, что лечить надо от рака, а не от лихорадки. Он становился с каждым днём всё более опасным. Однако он никогда не отказывался от своего субъективизма.

Через призму этого субъективизма нужно рассматривать его дружбу с певцом Даниэлем Сантосом, с никарагуанским композитором и видным сандинистом Карлосом Мехия Годоем, с которым вместо серьёзных бесед о шедшей тогда в Никарагуа партизанской войне мог весь вечер вспоминать старые болеро и о Бэнни Море. Со священником поэтом-сандинистом Эрнесто Карденалем, с которым любил читать вместе его, на мой взгляд, ужасные поэмы, многие из них он знал наизусть, например, «El duelo de canada» и «Brindis del Bohemio».

Карлос Мехия Годой

Эрнесто Карденаль

Карденаль искал в своих стихах «вдохновение» для своей священной войны, он посвящал их генералу, думаю, в том числе для того, чтобы вдохновлять его на большую щедрость в её поддержке. Я говорил этому поэту: «Слушай, скажи правду… Скажи ему, что это старые, залежалые стихи». «Неправда, – отвечал он, – они свежайшие…»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.