Юрий Скрипченко
Химиосити

Посвящается всем, кто не может остановиться

Пролог

Дождь хлестал как проклятый плётками холодных струй. Несмотря на разгар дня улицу затопил полумрак, и стены ближайших домов вставали кругом зловещими тенями.

Небо разорвал грозовой разряд, который озарил две странные фигуры, бегущие по мостовой: девушка в синем платье и блузе с длинными рукавами, один из которых был наполовину оторван, и… карлик, который тащил её за руку. Он был на удивление хорошо сложен – для карлика.

Башмачки девушки задорно цокали по брусчатке, но ритм каблуков был неровен, вдобавок создавалось впечатление, что стройная фигурка кренится набок. Словно бежит из последних сил.

Гром, наконец, нагнал свою стремительную подругу-молнию и торжествующе рыкнул. Жёсткое лицо карлика искривила гримаса. Он всё тянул и тянул спутницу вперёд – к приземистому сооружению, до которого оставалась полусотня метров. Восковое лицо девушки прочертили линии дождя, а под глазами залегли чёрные тени. Обычно золотые кудряшки теперь, в этом мареве выглядели серыми и безжизненными: только взметались и опадали при каждом шаге.

В её голове вихрились больные воспоминания: вот отец, склонившийся над ней под мертвенным ярким светом: в руке он сжимает шприц, а лицо – бледное, решительное и равнодушное; вот мать, которая сидит в инвалидном кресле – подбородок задран, голова запрокинута, а руки на коленях, – погруженная в себя, как статуя; женщина не слышит её призывов, и только засохшая нитка слюны украшает полуоткрытый рот. Впрочем, всё это, наверное, сон – настолько образ смутный и неверный.

Карлика пронзает своё, не менее душное воспоминание: вот он склонился над распахнутым латунным прибором, внутри которого тикает взрывчатка, он отчего-то знает, что это именно адская машинка, замаскированная под жизненно важную вещь, вот только вместо того, чтобы обезвредить её, хотя и уверен, что вполне способен на это, он захлопывает латунный обруч и уходит прочь.

Через миг видения исчезли, а натруженные ноги всё несли парочку вперёд. У ярко освещённого входа царило столпотворение, словно весь город решил разом попасть сюда. Толпа разноголосо кричала, и в криках этих звучали страх, отчаянье и надежда. Люди были окровавлены, а их одежда превратилась в лохмотья. Но это не были обноски бедняков и рубища нищих. Всё говорило о том, что совсем недавно их носили добропорядочные обыватели – не богатые и не бедные – и только некая катастрофа привела наряды в столь жалкий вид.

Было кристально ясно, что к этому ярко освещённому входу людей привела беда. Та самая, которая заставляла бежать из последних сил окровавленную девушку и её маленького спутника.

Уже на тротуаре она запнулась, закатила глаза и начала заваливаться вперёд. На лице карлика мелькнула паника – он прекрасно понял, что никак не сможет задержать это падение.

И тогда он поступил единственно правильным образом, хотя ещё какую-то неделю назад и не заподозрил бы в себе такой сентиментальности.

Глава первая, в которой К. знакомится с городом, а город знакомится с ним

1

Стояла ранняя осень 2379 года от Рождества Христова. Иными словами 345 год по Новому стилю.

На душе у К. творилось чёрт знает что. И уже далеко не первый день.

Он застонал, поднялся на локтях и сел на спальной полке одноместного купе. В голове вихрились какие-то обрывки сна – муторного, потного, гаснущего. После таких просыпаешься разбитым, с тяжёлой головой и горьким привкусом во рту. Как будто ты чудом не умер, но обратно в жизнь тебя отпустили с неохотой и словно не полностью.

Он посмотрел в иллюминатор с надписью по ободку: «Это совершенно бесплатно». За стеклом проплывала гряда гигантских сосен.

К. зевнул. От почти трёх суток пути, большую часть которых он провел либо во сне, либо в тупой дрёме, путешественник совершенно ошалел. Транспорт плавно покачивался. Скорость была неизменной – а потому особенно утомительной.

Путешественник разгладил синюю рубашку – почти не помялась. Поправил кожаный жилет и расправил штаны – за время путешествия он так не переоделся в пижаму, хотя она ждала своего часа сложенной в чемодане.

Даже башмаки не снял. Было лень. Одолело дорожное отупение.

С приятным граммофонным потрескиванием из динамика звучала тихая и спокойная скрипичная музыка.

Напротив мужчины на откидном столике в латунной пашотнице стояло яйцо, похожее на куриное, но размером со страусиное. Скорлупа сверху была разбита. В проломе торчала ложка – накануне перед сном К. так и не доел.

Что ж – придётся завершить трапезу, хоть и совершенно нет аппетита. Но… Не в том он сейчас положении, чтобы разбрасываться провизией.

Над иллюминатором ожила коробочка с овальной сеткой динамика:

«Уважаемые пассажиры, дилижатом компании «Линия жизни» приближается к транспортному хабу Радостьвилля. Расчётное время оставшегося пути – восемь минут сорок пять секунд. Прибытие в 16:30. Наслаждайтесь последними минутами пути».

Голос был женский, ласковый и приятный – будто мама читала колыбельную. К. ещё раз зевнул: пора собираться. Охлопал карманы жилета и штанов – паспорт, подорожная, диплом, – вроде всё на месте.

Сунул руку за пазуху, под рубашку. Вот он – денежное ожерелье, струится меж пальцев, металлически журчит. Приятное ощущение. К. пересчитал монеты, нанизанные на цепочку. Да уж, билет в одноместном купе съел большую часть сбережений. А ведь ещё предстоит плата за выход…

Ничего, на месте разберёмся. Наверняка он, дипломированный специалист, отыщет работу в городке, в который прибывает. Вот только зачем я туда еду, спросило подсознание. Наверное затем, что надо же куда-нибудь ехать.

К. хлопнул себя по лбу – самое дорогое-то чуть и не забыл. На столике, рядом с пашотницей, лежал фонатом. Это было, без преувеличений, революционное изобретение. Похожая на пистолет штука с рукоятью слоновой кости и курком. На заднем торце расположился диск номеронабирателя. Справа «пистолета», на месте барабана круглился экранчик видеосвязи. Всего и надо было – взяться за рукоять, навертеть четырёхзначный код, сказать телефонистке, с кем соединять, прижать «дуло» со слуховым динамиком к уху, щёлкнуть спусковым крючком, а потом вытянуть с правого торца микрофон на витой пружинке. И вуаля – разговаривай с кем хочешь.

Вдобавок диковина позволяла не только слышать, но даже видеть собеседника при разговоре. Да-да, в том самом выпуклом экранчике на правой боковине корпуса. Пусть и в чёрно-белом виде. И размером со спичечный коробок.

Но это ведь реально фантастика!

Вот только звонить К. было некому. Он ушёл, спалив за собой все мосты. Оставил всё в прошлом. Разве что можно набрать… наставнику. Но нет. Позже. Когда обустроится на новом месте. Может быть.

Со вздохом К. спрятал чудо-устройство в походный чемодан.

Дилижатом начал замедляться. В иллюминаторе степь с лесополосой вдоль дороги сменились грубыми постройками явно промышленно-хозяйственного назначения.

Пора.

К. вытянул из чемодана лямку и перекинул через плечо. Бросив прощальный взгляд на купе (с таким комфортом он, пожалуй, раньше никогда не ездил), К. покинул помещение. В коридорчике он подошёл к вертикальной лесенке и полез вверх.

Над головой с шипением открылся автоматический люк, и путешественник продолжил восхождение. Миновал ещё два яруса – с потолками в три раза выше – и выбрался на крышу дилижатома, больше похожую на верхнюю палубу.

«Для этих уродов, наверное, лифт сделали. Или нормальную человеческую лестницу. А цену с нас дерут такую же…»

По периметру палубы шли перила высотой в два его роста. На уровне пояса пролегал ещё один поручень.

На крыше уже начали собираться другие путешественники – мужчины в походных плащах, женщины в «амазонках», галифе, и сапогах.

Слышались голоса – усталые, но довольные от того, что впереди станция. Можно будет размять ноги, что-нибудь купить в дорогу и, главное, по-человечески покушать.

Гулял прохладный ветерок, донося запахи древесной смолы, металла, какой-то химии и почему-то далёкой стряпни. Путешественник взялся за поручень. За пределами дилижатома всё было таким несоразмерно большим – все эти пакгаузы, железнодорожные пути, штабеля ящиков, вагоны и траспортные экипажи – что у него началась паническая атака. Руки на поручне сделались мокрыми, в глазах потемнело, а в уши нагрянул шум дьявольского прибоя.

К. закрыл глаза, постарался дышать неглубоко и ритмично, а для верности досчитал до двадцати. Не открывая глаз, пробормотал: «Тебе нужна адаптация и работа. Работа и адаптация. И всё будет хорошо. И все будет хорошо».

Открыл глаза. Приступ отступил.

К. ещё раз посмотрел на группки расфуфыренных людей сзади, пробурчал: «Проклятые пижоны» и направился к голове экипажа – чтобы обогнать очередь.

Дилижатом его поразил сразу. Он вспомнил, как надолго замер в восхищении, разглядывая чёрное лакированное чудовище с акцентами серебра, меди и латуни. Этакая помесь кита с комбайном (оба этих умных слова К. вычитал в историческом альманахе). Плавные изгибы кузова, изящные рёбра, стремительный силуэт. Огромные тонкие колеса на резиновом ходу, наполовину скрытые крыльями-плавниками.

И немыслимые клубы пара из труб-градирен.

Борт был усыпан иллюминаторами: одним рядом маленьких – снизу и двумя огромными, в пару К. высотой – сверху. Впереди на крыше экипажа располагался облучок водителя со складным пологом. Перед дилижатома продолжался носовыми фигурами, как на старых кораблях. Это были серебристые профили пустившихся вскачь лошадей.

Непрактично, вычурно, зато красиво. К. любил красоту – особенно инженерную.

Путешественник приблизился к носу сухопутного судна. Впереди оказалась только одна женщина, которая была явно чем-то встревожена. Он всё-таки обогнал очередь.

Дилижатом, замедляясь, миновал арку с надписью «Радостьвилль». Рядом мерцала приписка: «Нас уже семь тысяч триста восемьдесят пять. Стань следующим!»

«Странно», – подумал К. – «Откуда такой недобор? Должно быть десять тысяч или около того». Но раньше времени голову себе забивать не стал.

Дилижатом застонал тормозными колодками, окутался паром и дёрнулся. Всё, остановка.

Справа нависла громада вокзала, похожего на здание австралийской оперы (о ней К. тоже вычитал в историческом альманахе и даже картинка там была – он её внимательно изучил).

Огромная, в три его роста женщина напоминала гору. К. всё не мог привыкнуть к людям-здоровилам: высоченным, гулким, страшным.

К горлу снова подступила паника, но путешественник сумел её обуздать. Женщина-гора в дорожном костюме (К. видел на её тёмно-синей юбке каждое волокно грубой ткани) препиралась с водителем – тоже огромным, закутанным, большеносым. Страшным.

– Ты мне свои крамольские бумажки не суй. Я за макулатуру не вожу, – грохотал шофёр, наклонившись к женщине со своего высокого помоста.

– Но их хождение признают все…

– А я не признаю. Плата за выход положена – гони. Но нормальными деньгами. А нет денег – возьму веществами.

Женщина-гора была готова расплакаться, но деваться некуда. Она закатала левый рукав. Под ним обнаружилась продолговатая латунная пластина – от запястья и почти до локтя, – закреплённая на руке широкими ремнями.

Лицевая сторона устройства пестрила циферблатами и клавишами как на духовом инструменте. Стрелки циферблатов трепетали. Горела красная лампочка. От пластины в вену на сгибе локтя уходила красная трубка.

Водитель жадно уставился на устройство, потом тоже закатал рукав и повернулся к женщине так, чтобы пластины оказались рядом друг с другом.

Такая же штука была на руке и у него!

Шофёр вытянул из торца тонкий шланг. Женщина поступила так же. После этого участники странной сделки соединили шланги через специальные штуцеры.

Запахло земляникой.

– Так, что тут у нас… Вот времена пошли – беднота, и на дилижатомах раскатывает! У тебя что только радость осталась?

Женщина кивнула. По лицу, терявшемуся в высоте, скатилась слеза.

– Ладно. С тебя двадцать процентных пунктов.

Сопряжённые устройства зашипели, и К. сумел разглядеть, что у женщины единственный циферблат с показаниями выше нуля дрогнул стрелкой, и та устремилась вниз.

– Хорошего отдыха, – буркнул водитель дилижатома после того, как устройства были разъединены, – Следующий.

Нетерпеливо загомонила уже собравшаяся позади очередь – все как один люди-здоровилы, чьи лица терялись в вышине как горные пики.

К. помахал водителю рукой.

– Чего ты мне семафоришь, пигмей, – пророкотал человек-гора, – Полезай на платформу. Или хочешь, чтобы я сам к тебе наклонился?

Этого К., которого ещё потряхивало, совершенно не хотел. Поэтому взбежал по косой лесенке на платформу, что пролегала рядом с водительским местом. Лямка дорожного чемодана резала плечо.

Путешественник снял с шеи денежное ожерелье и показал водителю.

– О, пигмейские чешуйки. Это мы любим. С тебя пятнадцать.

К. сдёрнул с цепочки нужное количество монет с отверстиями посередине и насыпал горкой на специальный подносик.

Он не стал дожидаться, пока мужчина соберёт монетки, которые были ему с ноготь мизинца, и съехал по шесту вниз – как пожарный – прямо на тротуар.

2

На городской таможне всё прошло гладко. К счастью, не пришлось беседовать с очередным великаном. Путешественника досмотрела молодая женщина нормального роста. Была она в форме мышиного цвета. На плечах поблескивали серебристые загогулины погон с огранёнными кристаллами в основании.

Провела металлодетектором. Попросила раскрыть чемодан и лениво досмотрела. Путешественник был спокоен, потому что единственное своё оружие, нож, спрятал в тайник. Детектор, конечно, пискнул, ругаясь на металл, но служительница рубежа, похоже, решила, что виной тому пряжка ремня или стальные пуговицы.

Потом она заставила заполнить декларацию, но ввиду того, что у К. вещей было с гулькин нос, процедура получилась быстрой и беззаботной.

Перед тем как направиться вглубь терминала, К. спросил:

– Ну и как тут в целом дела?

– Своим чередом.

– А почему так мало туристов? – поинтересовался путешественник, глядя, как незадачливую женщину, которая расплатилась веществами, ещё и гора-таможенник развернул на контроле – по неясным причинам. В итоге дама в город не попала и поплелась обратно к дилижатому. Без средств и перспектив.

– Не сезон. Идите уже. Мне работать надо.

К пункту контроля не стояло ни одной живой души. Путешественнику вдруг стало тоскливо – он почувствовал себя рисунком на запотевшем стекле, и чтобы не раствориться в вечности, попытался зацепиться за реальность – обыденную, скучную и пошлую.

– Вам здорово идёт форма, – через силу улыбнулся он. – Как будто шили по индивидуальной мерке.

Таможенница только рукой махнула. Но по лицу, и К. это заметил, разлилось удовольствие.

Закричал боевым слоном, запыхтел взвихренным паром и, наконец, тронулся дилижатом. Сквозь застеклённую аркаду вокзала К. видел царственно плывущую тушу – маслянисто-чёрную и очень внушительную. А за ней семенила по-бабьи, придерживая рукой шляпку, давешняя женщина-гора, и всё никак не могла догнать.

Она махала свободной рукой и даже, кажется, что-то кричала. Вот только дилижатому было на неё плевать. Женщина-гора казалась такой маленькой и жалкой.

«Что ж, у каждого свои неприятности», – без всякого сочувствия подумал К. Чувство собственной ирреальности и мимолётности отступило. Путешественник двинулся ко входу в Радостьвилль.

3

День перевалил за экватор, и на действительность словно надели оранжевый светофильтр. А город был очень даже ничего. Миленький, умытый недавним дождём, праздничный и гостеприимный.

К. даже остановился у первого в бесконечной линии таунхауса. Конечно, дома были построены под габариты «здоровил», но даже этот факт не отменял архитектурного разнообразия и любви к деталям: эркерам, ажурным окошкам, фигурным фронтонам. Тут и там линию крыш разрывали башенки, крытые черепицей. На коньках медленно вращались флюгеры в виде животных и сказочных героев. Некоторые жизнерадостно поскрипывали.

Прямо пряничные домики! Пусть и громадные.

Между линиями домов тянулась мостовая, выложенная плитами разных размеров и форм. Её надвое рассекали пути, похожие на трамвайные.

Мимо протарахтела странная самобеглая конструкция. Серый цилиндр с витриной по кругу опоясывали стол, похожий на кольцо Сатурна, и кресла-ковши с подставками для ног. В них цедили пиво несколько здоровил – с лицами тупыми и равнодушными. Некоторые что-то по-коровьи жевали из промасленных бумажных свёртков.

Под большими сиденьями располагались креслица нормального размера – К. разместился бы на таком с комфортом. Перед ними тоже были окошки – пропорционально меньшие.

Над крышей самобеглого цилиндра на тонкой мачте торчал изумрудный эмалированный круг с буквой «Р».

Внутри круговой витрины суетились люди – нормальные, не «здоровилы». К. насчитал четверых. Они переговаривались, смеялись и как бы между делом набивали начинкой лепёшки и запихивали котлеты между булок.

Рот К. наполнился слюной. Последние два дня громе гигантского яйца, которое удалось купить у вежливой проводницы, он ничего не ел.

Конструкция, бибикнув путешественнику, протарахтела по рельсам мимо, резко свернула за угол здания и исчезла.

К. вздохнул и продолжил путь. Дремотное путешествие в дилижатоме не восстановило сил, и сейчас ноги наливались тяжестью, а лямка чемодана резала плечо.

Вдали над рядами таунхаусов, бледнея в дымке, вставало колесо обозрения. Оно неторопливо вращалось, равнодушное ко всему.

Мимо прошуршал странный открытый мобильчик, похожий на каплю на колёсиках.

К. шёл разинув рот. Он впитывал городскую жизнь. Вот гигантские курицы копаются в клумбе. Так вот откуда берутся такие здоровенные яйца! Возле тележек с покупками две исполинские женщины жизнерадостно сплетничают. На балконе второго этажа старушка-великанша вешает на верёвку мокрое бельё и безадресно ругается. Звенят обрывки разговоров, и под козырьком остановки метрах в ста переминается с ноги на ногу уставший люд – тоже гигантский.

Да что за чёрт!

– Спокойно, парень, спокойно, – сказал себе К., вытирая пот со лба. – Есть нормальные люди, как ты, например. А есть здоровилы. Они раза в три выше тебя. С этим фактом тебе придётся смириться. К тому же, судя по всему, их здесь много. Очень много».

Но на всякий случай путешественник присел на одно колено, извлёк верный ножик и положил в карман.

К. поймал себе на странной мысли, что его восприятие пространства постепенно деформируется – в угоду всему огромному, что его окружало. Он вдруг почувствовал себя маленьким и жалким. Линии мира заплясали, как петли на осциллографе. В ушах запела тонкая скрипка.

Из собственного роду-племени встретился только грустный бородатый старичок, который катил по узенькой обочинке, отделённой от основной улицы перильцами, тележку со скарбом. Колёсики печально скрипели. Увидев путешественника, старичок почему-то виновато улыбнулся. Этот грустный дедуля вернул путешественнику чувство нормальных пропорций. Вернул здоровое ощущение, что это не он сам кроха, а всё окружающее – безобразно, неправильно большое.

Чтобы закрепить чувство реальности, путешественник провёл рукой по шершавой кирпичной кладке ближайшего дома.

И вздрогнул – потому что не ощутил холода камня. Он всмотрелся – кладка как кладка. А потом разглядел практически незаметную нить – шов, который вертикально пересекал стену, змеясь по границам кирпичей. Путешественник медленно двинулся вперёд и метров через пять обнаружил ещё одну волосяную границу.

Значит, кладка ненастоящая. Но чёрт возьми, как мастерски сделана эта имитация! Каждый фальшивый кирпичик – яркая индивидуальность: и по размеру, и по оттенку и даже немного по фактуре. Если не приглядываться, мамой поклянёшься: стена – настоящая.

К. отошёл от стены, перемахнул через перильца и присел на корточки на мостовой – блестящей от недавнего дождика. Ситуация повторилась. Границу между панелями путешественник снова сумел разглядеть.

К. так увлёкся созерцанием, что это чуть не стоило ему жизни.

Когда над ним нависла тень, он среагировал подсознательно – и кувыркнулся в сторону. С грохотом на то самое место, где К. только что был, приземлилась нога в огромном чёрном сапожище.

– Смотри куда прёшь, скотина! – запищал К.

Человек-гора, которому путешественник и до пояса бы не допрыгнул, застыл, осмотрелся, а потом чуточку утопил выступающий рычажок на ручной пластине.

Мясистое лицо побагровело. Великан затряс лапищей, сжимавшей бумажный пакетик с куриной ножкой, которой, видимо, лакомился на ходу:

– Ты чего под ногами путаешься, крыса! Это дорога для людей!

Ближайшие полминуты пронеслись перед К. в кровавом тумане. Да-да, у него сорвало крышу.

Путешественник вскочил на ноги и в два прыжка уже был подле «здоровилы» – как медленно движется эта уродливая мясная гора! Он взлетел по складкам штанов, перемахнул через широкий кожаный пояс, а потом стремительно вскарабкался по подтяжкам до плеч, от которых до земли было метров пять. Сальные патлы великана воняли кислятиной.

К. влез по ним на темя хама и свесился головой вниз. В руке блеснул верный нож.

Краем глаза К. увидел тень от исполинской руки, которая падала прямо на него – будто великан хотел его прихлопнуть.

Да что там – «будто». Хотел. Поэтому нужно было успеть.

Левой рукой К. оттянул «здоровиле» верхнее веко, и прижал к мутноватому глазу размером с мандарин лезвие верного ножа.

Великан вскрикнул. Гора мяса задрожала под путешественником.

Рука, похоже, передумала падать и замерла на подлёте.

– Замри, скотина, – крикнул К. – А то придётся всю жизнь носить повязку.

Здоровила медленно отвёл руку и нажал на пластине еще одну кнопочку. Задрожал будто бы от страха.

– Теперь повтори, что ты мне сказал. Только очень хорошо подумай над формулировкой.

– Я сказал, доброго вам дня, уважаемый. Хотите, я уступлю вам дорогу?

– Уже лучше. Теперь извинись.

– Прошу прощения. Виноват. В мыслях не было оскорбить.

– Инцидент исчерпан. Ведь так?

– Точно. Совершенно исчерпан.

– Тогда расходимся.

К. молниеносно спустился вниз и, на всякий случай, отошёл на безопасное расстояние.

Но так, чтобы не уронить достоинство.

Уличный хам продолжал смотреть на К. со страхом, пока не нажал на ещё один рычажок на ручной пластине, после чего лицо его приняло мстительное выражение, и великан ушёл, громко топая.

«Что происходит» – подумал К., – «Зачем эти рычажки? Почему он их трогал всякий раз перед тем, как что-то сделать? Что за чертовщина?»

От мыслей путешественника отвлекли звонкие аплодисменты:

– Никогда бы не подумала, что хама Реудольфи поставят на место именно так. Браво, малыш.

4

Это была женщина-гора. Точнее – девушка.

Улицу, по которой двигался К., пересекала другая – округлая. И тоже с рельсами. Справа от перекрестка был разбит небольшой скверик – со скамейками, постриженными кустами и ухоженными деревьями. На постаменте в героической позе возвышался бронзовый истукан то ли в плаще, то ли в халате. Рука с приборной пластиной, похожей на те, что украшали предплечья всех встреченных здоровил, была устремлена ввысь.

Так вот та девушка… Она стояла на дорожке посередине скверика – в красном платье с оборками до колен. На шее в тон платью был повязан галстук. Миловидное, хоть и наивное личико с ярким пятном губной помады венчала шляпка с бантом сложной формы. Из-под шляпки выбивались золотистые кудряшки. Девушка была, на взгляд К., несколько худоватой, но вполне симпатичной – если бы не превышала его ростом более чем вдвое.

Снова здоровила!

Впрочем, какая-то странность сразу царапнула путешественника, и через пару секунд он понял, какая именно: девица по меркам здешнего народа была не только субтильной, но и низкорослой. Это сразу становилось понятным, если сравнить с окружающей ребятнёй. Дети лет десяти-одиннадцати доставали девушке до груди.

Они сгрудились вокруг, уставились на свои ручные пластины и не реагировали ни на что вокруг.

Судя по мизансцене, прежде чем обратить внимание на К., девушка что-то объясняла ребятне. Она двигалась грациозно, точно вот-вот была готова порхнуть в танце. Будто в прошлом именно танцовщицей она и была. А то и вовсе – балериной. Помимо движений грацию выдавала особенная осанка, на которую было невозможно не залюбоваться.

– Никогда бы не подумала, что хама Реудо́льфи поставят на место именно так. Браво, малыш.

– Во-первых, я не малыш. Я взрослый половозрелый мужчина. А во-вторых – что за гнусная дискриминация?

К. приблизился. Пришлось задрать голову. Вблизи дама напрочь потеряла очарование. Чёрт возьми, он видел каждую её пору, каждый дефект кожи. Родинка на икре напоминала чёрную дыру.

– Малыш, я с удовольствием с тобой поговорю, но сначала мне нужно закончить урок. Подождёшь?

– Я не малыш. Говорить не хочу. Ждать не буду.

И повернулся уйти. Женщина, тронув рычажок на ручной пластине, заливисто рассмеялась. Вот что-что, а смех у неё был милым – непосредственным и заразительным. Если бы только не таким оглушительным.

Дети по-прежнему напоминали роботов с оловянными глазами.

– Не верю. Ох, не верю. У тебя на лице написано, что ты сгораешь от любопытства. Давай так – я закончу урок, и мы поговорим.

– Ладно. Ты права. У меня есть вопросы. Но только потому, что я тут человек новый, а узнать что к чему не у кого.

К. с чувством собственного достоинства проследовал к ближайшей скамейке (естественно, для людей-гор, кто бы сомневался) и взгромоздился на неё под новый взрыв смеха вздорной девки.

Справедливости ради, залезая на лавку, К. извивался как червяк, кряхтел и даже негромко пукнул, а лицо сделалось пунцовым и сморщенным – любой бы рассмеялся.

Но настроение окончательно упало. Так всегда бывает, когда в собственном унижении некого винить. Разве что проклятых городских чиновников, которые велели расставить скамейки только для здоровил – со скользким сиденьем на уровне головы нормального человека.

Устроившись, К. охлопал карман жилета, достал окуляр и приставил к глазу, чтобы рассмотреть происходившее в деталях.

Девушка похлопала в ладоши:

– Дети, смотрим на меня.

Ребятня вылупилась на наставницу.

– Когда вам дарят подарок, какое чувство вы должны испытать?

– Сытость?

– Нет.

– Гордость?

– Ну что вы такие легкомысленные. Соберитесь.

– Радость?

– Верно, Пао́ли. Радость. И что в этом случае надо делать?

– Нажать на этот рычажок. Вот!

– Тогда чего ты медлишь?

Ребёнок – курносый мальчишка с длинной изогнутой шеей – нажал на рычажок. Лицо его тут же просветлело, глаза заискрились смешинками, а щёки раздвинулись в искренней щербатой улыбке.

– Умница.

Пацан улыбнулся ещё шире.

– Сесилли́та. А если, например, мальчик дёрнет тебя за косичку… Или нехорошо обзовёт… Что ты почувствуешь?

– Обиду, тётя Хи. Только у меня закончилась обида. Я могу только радоваться.

– И я.

– Я тоже.

– Мы все.

Девушка равнодушно посмотрела на собственную пластину. Потом нажала на другой рычажок (К. разглядел подпись «Грусть»), но ничего не произошло, потому что на пластине стрелка соответствующего циферблата была на нуле. Палец дёрнулся к радости, но застыл на полпути:

– Дети, урок окончен. Продолжим завтра. Встречаемся на Принципальной площади в полдень. И попытайтесь раздобыть какие-нибудь чувства. Может, родители помогут?

Дети кивнули, и стайка моментально рассосалась. А девушка повернулась к К., который сидел на скамейке с брюзгливым лицом.

– Нажми уже что-нибудь. Нет сил смотреть на твою постную рожу.

Девушка кивнула и утопила рычажок. Лицо сделалось радостным и безмятежным. Она присела на скамейку рядом с К.

– Давай знакомиться. Меня зовут Хохотушка Хи. А тебя?

– К.

– Ка? В смысле – буква? Тебя назвали буквой?

Она рассмеялась колокольчиком.

– Очень смешно. Тебя вообще зовут как собаку. Или домашнего хамелеона.

– Хамеле… А что это?

– Неважно.

Название этого животного К. тоже почерпнул из исторического альманаха, но совершенно не представлял, что это за зверюга и как она выглядит.

– Ты только приехал, да?

– Точно. И почему-то я был единственным, кто сошёл.

– Такое бывает, – ласково сказала Хи и попыталась его погладить,

К. буркнул, что он не домашнее животное и уж совсем не мягкая игрушка и отодвинулся с лицом совершенно оскорблённым.

– Наверное, все, кто хотел, уже побывали на Фабрике Грёз. А больше у нас и смотреть не на что. А почему приехал ты?

– Охота к перемене мест.

– Ты такой трогательный. Всего за минуту сменил шесть эмоций. Я тебе так завидую.

– А что не так с вами? Почему вы такие деревянные?

– Деревянные, – она пожевала странное слово, – Мы не деревянные. Мы обычные – из мяса и костей. Просто не можем сами чувствовать. Иногда – когда у меня есть грусть – я печалюсь по этому поводу. Но ведь в мире почти все такие. Неужели ты про это не знаешь?

– Про что? Я издалека.

– Про химические чувства.

– Говори.

Лицо её словно исчерпало радостный ресурс и снова сделалось непроницаемым:

– Боюсь, я не в настроении. Так чем могу помочь?

– Мне нужны ночлег и работа. Именно в такой последовательности.

– Я как раз сегодня купила карту. Всё там отметила. Надеялась перепродать туристам. А турист сегодня всего один.

– Сколько?

– Надеялась отдать за… У тебя, наверное, пигмейские чешуйки, да? За две монетки. Но ты меня заинтересовал – люди же интересуются, когда хотят что-то узнать, да? Поэтому я отдам карту просто так. Если потом расскажешь свою историю. У нас тут порой так скучно.

– Давай уже свою карту, – буркнул К., – Что-нибудь да расскажу. Потом.

Девушка достала из сумочки сложенную в несколько раз бумагу. На толстом листе явно рукой мастера был начертан Радостьвилль – по форме напоминавший слегка неправильный круг. Синими чернилами были отмечены полезные для путешественника места.

– Смотри. Это пансион Матушки Зззз. Здесь можно покушать и закупиться бакалеей. Ну, и переночевать, конечно. Вот тут можно поискать работу. Какую именно не скажу. Не в курсе таких тонкостей. Но что-то обязательно найдётся. Ты поспрашивай. Только будь настойчив – наши малыши во всех чужаках подозревают воров и шпионов. Хм… Скажи, что ты от Хохотушки Хи. Вообще всем говори, что от меня.

– Понял. Место для ночлега тут одно. Я буду там. За историей приходи завтра утром – не ошибёшься. Спасибо говорить не стану. Мне ваш город с первой минуты не понравился. Точнее, город-то как раз и ничего. Но вот содержимое…

Хохотушка Хи нажала на рычажок и снова повеселела:

– К., можно просьбу?

– Нет.

– Я хочу взять тебя на руки. Можно?

– НЕТ!

– Пожалуйста! Ты не такой, как наши невырослики. Ну пожа-а-алуйста!

Лицо девушки сделалось умильным и просящим.

– Ладно. Только быстро. И чтоб без всяких там телячьих нежностей. Я не щенок. Я взрослый мужчина.

– Ты такой лапочка!

Она ухватила недовольного К. на руки, вскочила со скамейки и радостно закружилась по скверику – будто в вальсе.

Перед глазами путешественника замелькали позолоченные кроны деревьев. У него мгновенно закружилась голова. Прямо напротив лыбилось уродливое лицо с носом-румпелем, кошмарными порами, змеистыми прожилками глазных белков, извивающимися бровями, выщербленными желтоватыми зубами, между которых застряли лоскутки пищи. Всё это выглядело тошнотворно. Нельзя рассматривать человеческое лицо в таком увеличении. Оно становится похожим на морду рептилии.

– Эй, ну ты что! Перестань! Прекрати немедленно! Поставь на место, я сказал!

А она всё кружилась и кружилась, пока радость не покинула её, а лицо снова не сделалось безучастным – словно маска.

И в этот момент словно мироздание запнулось зубцами шестерен, заскрежетало, пошло трещинами, и К. вдруг почувствовал, что растёт, что члены его удлиняются рывками, и суставы трещат, и равнодушное лицо девушки прямо перед ним начинает уменьшаться, его захлёстывает выражениее немыслимого усилия, будто человеку вручили подержать резиновый мяч, а тот вдруг сделался чугунным, и несчастный первые мгновения пытается удержать предмет по инерции, вот только мышцы лица всегда обгоняют осознанные мысли, так что человек еще не знает, что уронит ношу, а лицо, о, лицо успевает среагировать – и столько в нём появляется на этот краткий миг отчаяния и понимания, что все усилия тщетны.

Но Хохотушка Хи не успевает уронить внезапно выросшего К., который вдруг сделался практически ей ровней, потому что мироздание снова проворачивается, с усилием, щёлканьем, масляным запахом и контурами, которые одновременно и радужные, и размытые, и резкие – как в момент, когда до несущегося на тебя чёрного дилижатома осталось пару метров.

Мироздание проворачивается со щёлканьем затвора, и снова всё становится на место – маленький К. в руках у гигантской девицы, с чьими порами можно играть в гольф. Она глупо моргает – равнодушная маска, которой так не хватает очередной инъекции чувства. Самой маленькой.

На полрычажка.

Морок развеялся – будто ничего и не произошло. Путешественник моргнул и потряс головой.

Хи опустила К. на тротуар. Теперь, на мостовой, с несоразмерной картой подмышкой он выглядел глупо и знал это. Вдобавок кружилась голова, а к горлу подкатывало. Он отошёл на несколько шагов.

А потом подумал, что брезгливость брезгливостью, а полезные знакомства в чужом городе ему точно не повредят. Посмотрел снизу вверх на странную девушку. А вот так, чуть поодаль, она снова сделалась милой.

– Ладно. В эту секунду ваш город стал мне нравиться чуть больше. Пока что авансом. Я пошёл. До завтра.

– До встречи, малыш. Я обязательно приду. С тебя история. А с меня – экскурсия на Фабрику грёз. Ты обязательно должен увидеть. Это настоящее чудо!

К. не любил, когда последнее слово оставалось не за ним. Поэтому он распорядился тоном, не терпящим возражений:

– Завтра непременно надень платье с длинными рукавами.

5

Проклятая метаморфопсия! К. залез в карман и достал синий бархатистый чехол с вензелем «К-3». Створки клацнули, раскрываясь. Внутри лежали очки, которые К. извлёк и нацепил на нос, а футляр убрал обратно в карман.

Пропорции вернулись в норму. В конце концов, этот мир всего в три раза больше него. Не такая уж и фатальная разница.

Но когда накатывают приступы – как при хороводе с Хи – окружающая действительность распухает чрезмерно. Искажается. Становится громадной и уродливой.

Хорошо хоть очки пока что помогают, но для верности стоит проглотить пилюлю из пузырька в правом жилетном кармане.

Что он и сделал.

После чего развернул карту и двинулся по ориентирам к пометке «Сон». Начинало вечереть, и меньше всего одинокому путешественнику хотелось встретить ночь на незнакомой улице.

А больше всего хотелось подняться в гостиничный номер, рухнуть на удобную кровать и заснуть сном младенца.

Или праведника.

6

Темнело. Зажглись уличные фонари, и сумрак отступил под яркими световыми пятнами.

К. сворачивал с улицы на улицу, проходил под арками, которые пропускали трамвайные пути между домов. Почему-то линия таунхаусов, которые порой сменялись коттеджами или магазинчиками с витринами во всю стену, была непрерывной – словно весь город состоял из одной бесконечно изогнутой линии зданий.

Странно.

Несколько раз мимо протарахтели киоски-трамвайчики, как он их временно окрестил за незнанием правильного термина. По случаю сумрака они обзавелись легкомысленной иллюминацией, и народу на приставных креслицах прибавилось. Местные здоровилы скрашивали вечерний досуг.

Звенели пивные кружки. Доносились крики, споры и смех,  – весьма, заметим, эмоциональные, как будто горожане вечером переставали скупиться на чувства и давали им волю.

К. шёл и шёл. Миновал центр с круглой площадью, в центре которой торчал позолоченный истукан в дорогом костюме и с каким-то инородным лицом. Над монументом, притянутый цепями к четырём гигантским мачтам, подрагивал куб главных часов. На одной из цепей недвижно сидела иссиня-чёрная ворона, похожая на драккар. При виде К. она сверкнула антрацитовым глазом и отвернулась.

Площадь обнимала подкова магистрата.

Время от времени ему встречались люди в форме и высоких головных уборах, похожих на колокольчики. Полицейские, а это были явно они, стояли на траспортных средствах, похожих на трибуны с колёсами. Они провожали К. внимательными, но при этом равнодушными взглядами.

Дома тем временем пошли попроще – без архитектурных изысков, но яркие, разноцветные. На узеньких балкончиках – плошки с цветами. Стены увивает то ли плющ, то ли виноград. Здесь, видимо, жила публика попроще, но нормальная, с достоинством.

Верёвки с бельём, впрочем, были натянуты прямо на улице.

Кто-то выбивал ковёр на перекладине. На К., который благоразумно переместился на тротуарчик для невыросликов (какое мерзкое слово! Будто создано для дискриминации), люди-горы откровенно и недобро косились.

Издеваться здоровилы начали позже, когда карта привела путешественника уже в откровенные трущобы, где дома были как будто слеплены из того, что попалось под руку, а местные ходили в драной одежде не по размеру:

– Эй, полупокер! Ты чо здесь забыл?

– Обана, крысолов! У меня завелась крыса. Иди поймай. Фас!

– Мальчики, интересно, а он умеет вкусно отлизывать?

– Проверь, чо.

– Слы-ы-ышь!

Перильца к тому времени исчезли, и тротуар сделался общим – выщербленным и в кучах мусора, который гоняло ветром туда-сюда.

Несколько раз путешественника то ли намеренно провоцировали, то ли пугали. Стоит этакая гигантская образина, курит или трындит с размалёванной шалавой и вдруг как побежит на К. Будто растоптать хочет.

Всякий раз он отскакивал с выставленным вперёд ножом. Конечно, для здоровил это не оружие а так – иголка. Но в среде подонков волей-неволей уважают тех, кто способен огрызаться. Поэтому великаны останавливались в нескольких шагах, указывали на К. пальцем и довольно ржали:

– Ты смотри, воинственный карлик!

– Когти показывает.

– Ольфенсо, да ты наклал в штаны! Фу! Я тебе больше не дам.

– Не лает, значица кусается.

Но при этом отдельные маргиналы некоторое время следовали за путешественником в отдалении, чем изрядно его нервировали.

Впрочем, быстро отставали.

К счастью, гиблые места длились недолго, и вскоре К. вышел в более цивилизованные кварталы.

7

До пансиона Матушки Зззз К. добрался уже в темноте – усталый, голодный и злой.

Суммарно – как чёрт.

Ночлежка, сложенная из коричневого кирпича – кирпича нормальных размеров, – прилепилась прямо в арке к торцу здоровильского таунхауса, крыша которого терялась в ночной темноте. Гостиница же была высотой как нормальное двухэтажное здание, и привычные пропорции согрели сердце усталого путешественника. Первый этаж с большими окнами был отделан морёной древесиной. Над многоскатной крышей светились неоном буквы «Z-z-z». Пусть здоровила с лёгкостью мог потрогать крышу за конёк, для К. это был нормальный дом, в который хотелось зайти. С которым хотелось познакомится поближе.

Буквы мерцали и зудели – почему-то весьма уютно. Из исторического альманаха К. знал, что когда-то так обозначался сон. К. зевнул и, спрятав карту в чемодан, толкнул деревянную дверь, над которой был натянут полосатый тканевый козырёк непонятного в темноте цвета.

Дверь оказалась запертой, так что пришлось позвонить в сиплый колокольчик. Секунд десять ничего не происходило, а потом дверь отъехала в сторону, и К. заметил, какая толстая и прочная эта дверь, и насколько широкие у этого дома стены.

Прямо крепость какая-то.

К. вошёл. Внутри пахло луком, жареной картошкой и мясом. Рот наполнился слюной.

Помещение было мягко освещено. Растрескавшиеся деревянный потолок напоминал шоколадную плитку. Над дверью нависала гипсовая рогатая голова, похожая на охотничий трофей. Справа на помосте с перилами громоздилось старенькое пианино. Над ним на стене висел портрет какого-то мужчины с бульдожьими щеками и недобрым взглядом. Слева от помоста располагались несколько столов с лавками. На одной развалился взъерошенный усатый пузан.

К. неприязненно покосился на щекастого увальня и двинулся вперёд – к конторке администратора. Вообще-то она больше напоминала маленькую деревянную веранду – старомодную и почти полностью остеклённую.

Внутри за старым полированным секретером сидела хозяйка и скрипела в большой книге самописным пером. Параллелльно она курила тонкую пахитоску на длинном мундштуке. На гостя строгая старуха в чёрном обратила внимание только когда он подошёл уже почти вплотную.

– Мест нет, – сказала она, не отвлекаясь от работы.

– А с чего такой аншлаг-то? Дилижатом сегодня был один. Я единственный, кто сошёл. Неужто у вас местным жить негде?

Старуха подняла глаза за массивными золотыми очками:

– Ишь какой шустрый. Моё заведение. Когда говорю – мест нет, значит, нет. А то поселишь кого с улицы, а потом полотенец ищи-свищи, в душе наблёвано и кровать затра… Короче, непотребно измята и испачкана.

– Да и чёрт бы с вами.

К. развернулся и пошёл к выходу.

– Эй, погоди.

К. не остановился.

– Да стой, кому говорят. Есть предложение.

– Да.

– Видишь жирдяя? Это поэт местный. Наглая нищебродская рожа. Сегодня пришёл.

– И что?

– Говно, говорит, у тебя, Ззз, заведение.

– Заикаетесь что ли?

– Нет, это меня так зовут – Ззз.

– Бывает.

– Что – бывает? Готов называть меня Захариэллой Заде́ Здо́мпшир?

– Мне всё равно. Я ухожу.

– Да что за народ пошёл! Слово не вставить.

– Вставляйте.

– Так вот поэт этот… Заведение твоё, говорит – мрак, запустение и вчерашний день. Не отвечает требованиям момента, – старушка выбралась из-за конторки и подошла к К. Мундштук она держала как смычок. Женщина недобро покосилась на увальня, – Но, говорит, я тебе помогу. Я тебе, значит, такую рекламную кампанию заряжу – в стихах, во! – что у тебя отбоя от клиентов не будет. Замучаешься прибыль считать. Я тебе, говорит, сделаю реп… реб… что-то там, короче, про рёбра…

– Ребрендинг.

– Да. Но ты меня сначала накорми как следует. Я на голодный желудок творить не могу.

– И?

– Весь день жрал в три горла! Все запасы мне стрескал. А потом заснул и с тех пор дрыхнет – не растолкаешь.

– Я бы посочувствовал, да спать хочу. И есть. Короче, пошёл я искать ночлег.

– Да погоди. Пущу на постой. Только выставь на улицу эту свинью. Пожалуйста. Сил нет эту харю видеть. Чёрт с ней, с рекламной кампанией.

– А где вышибалы?

– Смену закончили и спят. Нашего брата сверх нормы хрен заставишь работать.

– Вашего брата, – зевнул К. – Подержите.

Он сунул старухе свой видавший виды чемодан и внимательно посмотрел на храпевшую тушу.

Спиной поэт опирался на стену, одну ногу в оранжевом сапоге свесил с лавки, а руку положил на стол, где громоздились пустые тарелки, фарфоровый чайник и недопитые стаканы.

Короче, мужик храпел, а на столе мухе негде было сесть. Просто гора грязной посуды!

На пощёчину толстяк, считай, и не отреагировал – только всхрапнул. Тогда К. заглянул в чайник и обнаружил только сухую заварку. Зато стакан с трубочкой был наполовину полон – то ли морсом, то ли компотом. Эту розовую жижу мужчина не думая выплеснул в толстую наглую рожу.

Но увалень всё равно не проснулся – видимо, поэтов не тревожат мелкие бытовые неудобства. Особенно когда они с полным брюхом.

К. хмыкнул, взял со стола грязную вилку и воткнул в руку толстяка. Ту, что покоилась на столе.

Старуха вздрогнула.

Действие возымело эффект – поэт заверещал, вскочил и вытаращил заплывшие свиные глазки с розовыми ободками век.

– Проваливай, – сказал К. и снова зевнул.

Поэт в поисках защиты посмотрел на Ззз. Та ответила растерянным взглядом.

– Сейчас кувшин тебе о башку разобью. А потом зенки выколю. Вали отсюда, боров, пока глаза глядят, я спать хочу!

Толстяк быстро-быстро закивал и вскочил с лавки.

Всё оглядываясь на хозяйку заведения, он, сгорбленный, потрусил к выходу. Дверь отъехала в сторону, и молодецкий пинок К. придал нежелательному гостю значительное ускорение.

Из толстяка выпал какой-то предмет. К. наклонился. Это было перо, похожее на павлинье. Он поднял вещицу и повертел в руках. Филигранный узор приковывал взгляд. К. коснулся пера пальцами. Щетинки оказались металлическими, такой чуткой работы, что по спине К. пробежала тёплая волна.

С тыльной стороны перо было снабжено крохотным цилиндром и тремя миниатюрными контейнерами – очевидно, для разноцветных чернил. Почему-то К. был уверен, что механизм позволяет смешивать эти основные цвета в разных пропорциях, получая на кончике пера чернила любого цвета.

«Интересно, что будет, если написать письмо даме, используя вместо чернил любовное зелье?»

Подумал о далёкой Дийане, мечтательно вздохнул и вдруг увидел сбоку цилиндра крохотный флажок рычажка. Приглядевшись, К. рассмотрел на нём недвусмысленный значок. Похоже, рычажок резко выплёскивал содержимое контейнера через кончик пера. К. почесал макушку. У него только что появилась мысль, как ещё, кроме письма, можно использовать это мастерски изготовленное перо. Надо только экспериментальным путём понять, насколько далеко бьёт струйка.

Всё ещё в раздумьях К. спрятал вещицу в карман.

Хозяйку заведения как подменили. Она засуетилась, предложила вынести ужин, на что К. пробормотал – «в номер» и забрал у неё чемодан. Старуха шла впереди. Её суставы постоянно похрустывали, как дрова в камине. Отвратительный звук, от которого всё время ёжишься.

Уже на лестнице путешественник вспомнил:

– Да. Тут у вас есть одна девица… Из здоровил. Кажется, Хохотушка Хи. Сказала, если что на неё ссылаться.

Хозяйка импульсивно обернулась и всплеснула руками:

– Да что ж вы сразу-то не сказали, сударь! И чёрт бы с ним, с этим хряком. Я б вас и так пустила. С превеликим уважением.

– Чего сразу не сказал? Спать потому что хочу. Забыл. И откуда мне было знать, что эта Хохотушка такая уважаемая персона!

К. вдруг разозлился на девицу, чьё имя открывало в этом городе многие двери.

Брать деньги за постой хозяйка отказалась категорически.

Закрывая дверь тесного, но уютного номера, К. напомнил:

– Ужин в номер.

Переодевшись в пижаму, которая всё-таки дождалась своего часа в чемодане, путешественник помылся душевой комнате, на всякий случай простучал стены номера (одна звучала более гулко) и улёгся на кровать – ожидать ужина.

Но не дождался.

Потому что практически сразу заснул.

Глава вторая, в которой К. начинает новую жизнь

1

В десять утра К., который милостиво позволил себе выспаться, привёл себя в порядок перед рукомойником. Умылся, смочил жёсткие волосы и зафиксировал непослушные вихры бриолином. Побрился личной опасной бритвой, оставив нетронутыми острые бакенбарды. Из-за своего высокого роста, путешественнику приходилось сутулиться, чтобы помещаться в зеркале. Это, конечно, не добавляло настроения – всегда неприятно чувствовать себя несоразмерным, как бы забавно это ни звучало применительно к невырослику в мире здоровил.

Лицо в зеркале ему, как всегда, не понравилось: слишком жёсткие очертания, слишком жёсткие мимические морщины. И взгляд был тоже чересчур жёстким. С таким взглядом завоёвывать друзей и оказывать влияние на людей не так-то просто. Собственно, вся жизнь путешественника была яркой тому иллюстрацией. Но солнышко за окнами сияло так невинно, так жизнерадостно и бодро, что К. поневоле оттаял.

Прямо в пижаме он спустился в обеденный зал. Помещение было забито – судя по виду, работягами, которые закидывались калориями перед очередным трудовым днём. К. почему-то подумалось, что ужинать они будут здесь же.

Место ему отыскала девица с заспанным и не очень чистым лицом, которая ухватила какого-то трудягу за локоток и убедительно попросила уплотниться на другой столик. Подумав, путешественник отнёс эту неожиданную любезность на счёт услуги, которую накануне оказал хозяйке.

К. хмыкнул и уселся на лавку. Если девицу отмыть, причесать и немножко накрасить, будет вполне ничего. У К. давно уже не было женщины. В паху начало распирать. Мысли заметно укоротились.

Заспанная замарашка вернулась через пару минут – с чертовки ароматным подносом. К. благосклонно встретил сковородку с картошкой на сале, плошку с кровавым соусом и овощной салат. В последнее время К. любил простую еду. Простая еда, когда в жизни всё сложно, – самое то. А вот на пиво покосился с неодобрением. Гостя поняли без слов и заменили напиток на морс.

Когда К. уже с головой погрузился в трапезу, явилась владелица заведения, Матушка Ззз – на сей раз в глухом серо-коричневом платье. Почему-то сегодня её не хотелось называть старухой. Скорее, пожилой леди, которая сохранила благородство и во внешности, и в манерах.

Ззз, как и вчера, похрустывала суставами при каждом движении, но на сей раз звук показался путешественнику приятным – будто дрова в камине щёлкают. Это окружало хозяйку странным уютом. Хотелось качаться рядом в кресле-качалке. С газетой.

Хозяйка поинтересовалась, не желает ли господин газету. К. желал.

И пахло от неё… Как в старом доме с дорогим, устоявшимся убранством. К. повёл ноздрями, знакомясь с запахом поближе.

Дурно отпечатанная периодика поведала, что «Фабрика грёз» в следующий четверг проводит день открытых дверей; на среду, ещё через неделю, запланированы гонки на транскиосках – горожане, делайте ставки и записывайтесь в команды болельщиков.

Хозяйка не уходила. Она скрестила руки и наблюдала за дорогим гостем. Это бесило.

– Вкусно?

– У вас на лице написано, что вы от меня чего-то хотите.

– Ни в коем разе. Может, добавки?

– И всё-таки?

– Мне ничего от вас не надо, кроме здорового аппетита и хорошего настроения.

– Не держите меня за дурака.

– Ну, может когда-нибудь. Но точно ничего срочного.

К. снова углубился в газету, не забывая смаковать картошку, поджаренную точно так, как нужно – до золотистой корочки и лёгкого хруста.

«Пропажа Оттиса Мавродикиса продолжает волновать горожан. Старший инспектор Гвидро Мульченштайн утверждает, что поиски вот-вот увенчаются успехом, но отказывается раскрывать подробности».

Полиция везде одинаковая.

«Меж тем, магнат Мавродикис стал третьим за год гражданином Радостьвилля, пропавшим без вести».

Я бы, наверное, отсюда тоже сбежал. Если бы было куда.

«Хеольга Хохотич девятнадцати лет от роду может стать самым молодым почётным гражданином Радостьвилля. Её кандидатура внесена в соответствующие списки. К сожалению, среди членов Комиссии нет единства по этому поводу. Противники особенно упирают на то, что указанная дева живёт в Радостьвилле менее пяти лет. Источник в магистрате сообщил нам, что голоса Комиссии могут распределиться примерно поровну».

Имя счастливицы вызвало у К. смутные ассоциации – будто было в нём что-то знакомое. Хеольга? Хохотич? За какие ж, интересно, заслуги на такие титулы номинируют девиц?

«И снова новость от нашей любимой «Фабрики грёз». Главный технолог Юрко Вустриц анонсировал производство новых эмосоставов. По его словам, такой полноты чувств горожане ещё не испытывали. Дегустация пройдёт в ближайший день открытых дверей, то есть в четверг, 23 сентября 345 года (по Н. С¹.)».

Аж через неделю? Но почему Хохотушка Хи сказала про сегодня? Наверное, перепутала. Всё-таки «здоровилы» редкостные тугодумы. Хотя она, наверное, лучшая из тех, что встретились на его пути. Как там звали номинантку? Хеольга Хохотич? Хм…

На четвёртой полосе расположилась рубрика: «Говорят» с припиской «присланные сообщения не проверяются, не рецензируются и не возвращаются». Собственно, на этой ремарке всё уже было понятно, но К., однако же, прочитал одну заметку:

«От уважаемого квартировладельца Опанассио Мукра. Подозреваю, что мой квартирант Дельтор Бенисс украл у меня курицу и скормил её мне же. Да нет, не подозреваю. Уверен. Дело-то вот в чём. Этот недостойный горожанин должен мне за пять месяцев. И вот третьего дня зовёт на ужин – отблагодарить за терпение, значит. Шепнул – будет печёная курица. Чтоб я не гневался на задержку по выплатам. Я, конечно, пришёл – слыханное ли дело – бесплатная курица. Не то, чтобы верил, подлец Дельтор вечно придумывает уловки – лишь бы за квартиру не платить. Но, как говорит наш преподобный Тодорро Крейцер, «чтобы устоять перед искушением, нужно посмотреть ему в глаза». И что я увидел, когда пришёл – и правда, курица. Тогда бы уже нужно было заподозрить. Бенисс – шаромыжник и жадина. Даже если бы и разжился курицей, один чёрт меня бы не позвал. А тут позвал. И курица на столе. Смеётся и добавку подкладывает. Я размяк и пообещал отсрочку с дуру ума. А вернулся к себе – и одной курицы на подворье недостача. Откуда бы мошенник взял курицу, если не у меня же? Прошу редакцию не оставить преступление без внимания. Засим всё. Очень возмущённый Опанассио Мукр».

Больше заметок под этой рубрикой К. читать не стал. Его естественнонаучный ум презирал наветы и слухи. Он поднял глаза.

Работяги в обеденном зале явно спешили на службу, и поэтому подняли недовольный гвалт. Заспанная замарашка сбилась с ног – принося подносы со снедью и унося пустые, с грязной посудой. Она кругом не успевала. Двое вышибал у конторки ковырялись в носу и явно не спешили прийти ей на помощь. Тапёр играл какую-то бодрую чушь на расстроенном пианино и на муки официантки тоже не обращал никакого внимания.

С кухни доносился звон поварёшек и сдавленные матюки.

– Сложно жить в одном городе с наркоманами-великанами? – спросил К., который вспомнил вчерашние столкновения со здоровилами.

Матушка Зззз, которая всё стояла рядом, путешественник так и не пригласил её присесть, как-то странно на него посмотрела:

– Порой да. Немного жалко ущербных. Но чаще всего…

Она вздохнула, не закончив мысль.

К., наконец, доел, выпил морс и удовлетворённо рыгнул. Газета разметалась на столе, усыпанная жирными отпечатками.

– А подскажи-ка мне, хозяюшка, куда можно наведаться насчёт работы?

Благодарить за вкусный завтрак он тоже не стал.

2

По пути в его голове всё звучали многообещающие слова хозяйки: «Куда наведаться, скажу. А потом непременно возвращайтесь. Я ещё подумаю, но, кажется, у меня есть для вас предложение».

Как-то быстро пожилая леди перешла с «мальчика» на вы. С каркающего выговора базарной торговки на хрипловатый учтивый выговор. Это внушало подозрения.

Биржей труда для невыросликов оказалась совершенно немыслимая механическая конструкция – насколько экзотическая, настолько же и побитая ржой и временем. Она расположилась на отшибе, в глухом тупике, среди высоких ржавых заборов.

«Не майкроскоуп и не дыродельный станок – нечто среднее» – прозвучал в голове К. скрипучий голосок мальчика, выросшего на исторических альманахах.

Станок не станок – вот только размером с каланчу. Над самобеглой платформой возвышалась станина, увенчанная шпиндельной головкой, с которой свисала штука размером с транскиоск (Матушка Зззз давеча озвучила К. правильное название самобеглых трамвайчиков).

Штука это напоминала зарядный барабан безумно редких и дорогих многогласных пистолей, вот только пять камор, направленных вниз, к земле, были остеклены. Они слепо таращились вниз, а барабан медленно вращался, тягуче поскрипывая. Стоя с задранной головой, К.в одной из камор с удивлением увидел старика в пыльной застиранной ливрее. Тот практически висел в кресле, удерживаемый косым ремнём. «Иллюминатор» был практически под ним. Старик невозмутимо нависал над пузатым компьюсером с округлым подслеповатым экранчиком, перед которым была закреплена линза. Время от времени служащий сосредоточенно нажимал одну-единственную клавишу, которая хрустела, как ревматичная коленка.

– Уважаемый.

Старик никак не отреагировал, только снова хрустнул клавишей.

– Эй, контора, алё!

Дед, наконец, увидел просителя. Глаза его слезились. Из правого уха торчал раструб, похожий на граммофонный.

Он закивал головой и щёлкнул тумблером на раструбе.

– Вот теперь слышу, – заорал он, – Чего изволите? Сделать ставку?

– Ставку? А на что?

– Да на что угодно. Хоть на то, каким послезавтра будет настроение у вашей замечательной супруги. Или на то, будет ли в четверг, гхм, дождичек.

«Барабан» скрипел и медленно вращался, нависая над просителем. Глазки ка́мор бликовали. Чтобы не терять визуального контакта со стариком, К. приходилось семенить по кругу – да ещё и с задранной головой. Это безумно раздражало.

– Я вообще-то…

– Не стесняйтесь, юноша. Знаете, как я на эту работу попал? Сорок лет назад, как сейчас помню, иду по улице и прямо вот чувствую, что через неделю произойдёт солнечное затмение. Пролистал все газеты. Нигде и ничего об этом. А ведь астрономы должны знать заранее, верно? Ну и ладно, думаю. Нет так нет. Но вот прямо распирает – будет затмение. Точно будет. Аж спать не могу. Аппетит пропал. И я пришел сюда, к этому самому месту и сделал ставку. И знаете что?

– Ну?

– Выиграл. Выиграл, представляете? Случилось-таки чёртово затмение. И тогда же решил устроиться сюда. Захотел работать в таком месте, от которого зависят такие замечательные чудеса. Кхм. Так на что ставить будем?

– Я вообще-то по поводу работы.

Дед поскучнел.

– Работы? Ладно, давайте посмотрим. Ага, вот. Водитель транскиоска. Два через два. Смена по четырнадцать часов.

– Сойдёт для начала. Давайте.

– Нужна водительская лицензия «1С-машинерия». У вас есть?

– Гм… Какие ещё варианты?

– Текущий уход за колесом обозрения. Вы его, конечно, уже видели. Его отовсюду видно.

– Отлично. Как раз по мне. Моё образование в числе прочего включает обслуживание сложных механизмов.

– Что вы, юноша. За технической частью уже сорок лет ухаживает Хмурый Кё. Боюсь, помощник ему совершенно не нужен.

– О чём тогда речь?

– Протирка кабинок. Чистка конструкций от птичьего помёта – в том числе и на самом верху.

Дед ехидно посмотрел на К. Тот до дрожи в коленках боялся высоты, поэтому только махнул рукой – давайте дальше.

– Есть ещё одиночные подряды.

К. вздохнул – валяйте.

– Охота на крыс в домах по улице Непротивления.

Крыс К. никогда вживую не видел, но на картинках альманахов это животное выглядело грозно и отталкивающе. Более того, путешественник примерно представлял себе габариты этого зверя.

– Тоже не подходит? А вы разборчивы, юноша. Хорошо. Вот, ещё: игрушка-сиделка в семью Кишкявичус.

– А что это значит?

– Изображать плюшевого мишку. Греть здоровильского ребенка. Не возмущаться, когда он наряжает вас в кукольные платьица и кормит кашей. Да. И лежать спокойно, когда обнимает, засыпая.

– Да что ж такое! Неужели во всём городе не найдётся достойной работы?

– Увы, на этом всё. Не нравится, приходите завтра. Но, боюсь, с такими аппетитами невырослику в нашем городе работу не сыскать.

Старичок-служащий вдруг начал расти и распухать внутри своей конторки-ка́моры. Голос его сделался громогласным и даже, кажется, обзавёлся эхом. У К. перехватило дыхание – снова приступ. Второй за два дня. Такой интенсивности он припомнить не мог.

Трясущимися руками К. надел спасительные очки и проглотил таблетку, просыпав половину пузырька на мостовую.

Пока он собирал пилюли, приступ, похоже, прошёл. К. потряс головой, сглотнул и пошёл было прочь. «Барабан», по-прежнему медленно вращаясь вокруг своей оси, вдруг приподнялся на неведомых скрипучих приводах и изогнулся – так, что блеснувшие в лучах сентябрьского солнца «иллюминаторы» оказались направлены на путешественника. Со станины, хлопая крыльями, как парусами в бурю, взлетела недавняя знакомая – иссиня-чёрная ворона, похожая на драккар. К. остановился. Его ещё потряхивало:

– Ну и как вам… э-э-э… висится-то?

– Да ничего, – махнул рукой старик. – Привык давно. Только вот  на животе спать не могу. Голова кружится. Эй, юноша! Может, всё-таки сделаете ставку? Я читал утренний гироскоп – сегодня вам точно должно повезти!

3

Хохотушка Хи с отсутствующим лицом дожидалась нашего героя у пансиона Матушки Зззз. От нечего делать она щёлкала ногтем по флигелю на крыше, почти доставая головой до неоновой надписи «Z-z-z». Резная фигурка вращалась с недовольным скрипом.

На сей раз поверх платья – но уже синего – она надела вязаную блузу с длинными рукавами, на что внутри К. что-то потеплело. Выполнила-таки распоряжение.

Создавалось впечатление, что даже без инъекций девушка сохраняла в себе что-то живое. Человеческое.

Сегодня она была бледна, будто человек, который потерял много крови.

Увидев К., девушка буквально на волос утопила рычажок на ручной пластине, просияла, а потом и вовсе выдала неожиданное. Крутанулась вокруг собственной оси, а потом сложила руки на груди и развела в стороны. К. снова поразился изяществу её движений. Кем же она была? И кто она сейчас?

– Доброе утро, человечек-буква. Я тебя уже давно жду. Нет, не подумай, я не в обиде. А где ты был?

– Искал работу.

– Ну и как?

– Ну и никак.

– Вот и отлично, – она посмотрела на ручную пластину. Оказывается, устройство показывало ещё и время, – Пойдём скорее. «Фабрика» скоро откроется. Мне не терпится испытать новые чувства. Ты уже читал в сегодняшних «Буднях?»

– Читать-то читал. Вот только этот ваш праздник будет не сегодня. А на следующей неделе.

На долю секунды ему показалась, что по лицу девушки скользнула лёгкая тень смущения. Нет, наваждение. Ей позволена только глупая радость – от химикатов из наручной пластины. На большее у девицы просто нет денег.

– Какая досада. Я всё время путаю четверги. Тогда сегодня я просто обязана показать тебе город, малыш.

– Я не ма… Ладно, пошли. Хотя нет. Мне надо переодеться. Подожди здесь.

Девушка заливисто расхохоталась над его хмурой гримасой, и пламенеющий К., который не мог понять, как это он забыл переодеться после завтрака и почему попёрся на биржу в пижаме, нырнул внутрь заведения.

Где матушка Зззз всё-таки сделала ему свое предложение. И… он согласился.

4

Умытый ночным дождём, пряничный город-гигант сиял и лоснился под ласковым сентябрьским солнышком.

Пели неведомые птички, и К. немного оттаял, стараясь не думать о том, что любое из этих сладкоголосых пернатых способно его если не убить, то покалечить. Птички были соразмерны здоровилам, а отнюдь не невыросликам. Как и крысы. Как любое зверьё, что кормится от людей.

Спутница, похоже, имела в городке позитивный имидж, поскольку её то и дело приветствовали прохожие. Говорили, что она, как всегда, потрясающе выглядит, желали здоровья и хорошего настроения.

– Давай я возьму тебя на руки. Будем идти быстрее, – предложила она.

– Чтобы всё это бабьё и мужичьё глазело на меня как на декоративную собачонку? Ни за что. Я пойду рядом.

– Какой суровый мужчина. Ну давай же!

– Нет.

– Здесь полным полно таких как ты. Никто глазеть не будет.

– Вот заладила. Ну поехали на этом вашем транскиоске что ли.

– Зачем? Это стоит денег. В такое волшебное утро так здорово прогуляться пешком.

– Если ты не заметила, мы уже идём пешком. Повторяю – на руки не полезу.

– Тогда мы не сможем секретничать и я многое не смогу рассказать.

Этот аргумент оказался решающим, и угрюмый К., которого бесило вокруг практически всё (кроме архитектуры и птичьего пения), сдался.

Но выторговал условие – ехать не на руках, а на шее. Пусть девица почувствует себя дурой, а не он – идиотом. Хи (или всё-таки Хеольга?) без всяких возражений согласилась.

Встречные всё приветствовали и приветствовали девушку:

– Доброе утро, Хи! Хорошего тебе дня.

– Доброе утро, Хи! Хорошего тебе дня, – передразнил К., который сидел у неё на плечах, обхватив ногами шею, и сплюнул в сторону, – Что за фальшивое дерьмо!

– Это радость. К сожалению, это практически единственное, что мы можем себе позволить. На остальные чувства у большинства не хватает денег.

– Нет, ну что любовь продаётся – это я слышал. Но чтобы радость…

– Любовь? Ты про сексуальное возбуждение? Да, оно значительно дороже радости.

– Неважно, проехали.

Целую минуту шли молча.

– К., а ты уже отметился в полицейском участке?

– Что? Я же прошёл таможню.

– Нет, глупенький. Таможня – это на выезд оттуда. А в полиции нужно зарегистрироваться на въезд сюда.

– Чёрт!

– Ничего, нам как раз по пути. Заодно познакомлю тебя с дядей.

Но без происшествий добраться до участка не удалось. Через пару кварталов дорогу им преградил коренастый мужик с длинным недобрым лицом. Он был в фартуке, покрытом бурыми пятнами. То ли кондитер, то ли мясник. В пользу первого говорили тонкие французские усики на круглой физиономии. В пользу второго – грубые сильные руки.

От могучего торса разило потом и тонкими духами.

– Вот ты где шляешься, Хи. Что – весело тебе? А мне вот совсем не весело.

Тут парень обратил внимание на К., который к тому моменту уже свыкся с положением наездника и даже покуривал трубку, которую догадался захватить из номера. Детина нажал на рычажок наручной консоли и тут же вскипел:

– Что на тебе делает это недоразумение? Нормальных мужиков мало? Уже с карликами путаешься. И ради этого дерьма ты меня бросила?

Его массивные кулаки сжались.

– Слышь, оратор, – взбесился К. —Ты бы своё орало завалил.

– А то что? Запищишь до смерти? В ботинок нассышь?

– Огастеус, хватит.

К. вскочил на плечо девушки и выхватил нож. Кажется, при этом он перекосил шляпку и немного испортил девичью причёску.

Маленький путешественник примеривался, как половчее перепрыгнуть на хама. Программа-минимум – выколоть глаз. Программа-максимум – добавить к глазу ещё и отрезанный грязный язык. Судя по лицу Огастеуса, он прикидывал, как сдёрнуть К. с девушки. Толстые пальцы сжимались и разжимались, будто уже ломали тонкие хрупкие косточки. Ничего удивительного – по габаритам К. был для него как двухлетний ребёнок для взрослого.

Негодяй всё время переступал с ноги на ногу, будто яйца к ноге прилипли. Смазные сапоги при этом отвратительно скрипели.

Полицейский на самоходной трибуне подъехал вовремя – противники уже были вне себя. К. естественным образом, а детина – под воздействием вещества.

– Что тут происходит? Огастеус, успокойся и медленно отойди. Хи, он тебя не обидел?

– Всё хорошо.

– А куда ты несёшь этого невырослика?

– К дяде Мульченштайну. На регистрацию.

– Уверена, что он не блохастый? Ладно, твоё дело. Давай провожу. А ты, Огастеус, иди-ка своей дорогой. Добром прошу, оставь Хи в покое. И чтобы рядом с ней тебя больше никто не видел.

К. вернулся на место, на шею Хи, и троица двинулась. Огастеус, сжимая кулаки, проводил их взглядом.

– Бросила его, значит?

– Да, позавчера.

– Странно, что вообще когда-то подобрала.

– Перестань, смешно.

5

– Дядюшка Мульченштайн.

– О, малышка Хи. Привет. Как настроение?

– Полная колба радости.

Они обнялись. К. пришлось перебраться на левое плечо, чтобы в него не ткнулись седые курчавые баки или физиономия, перепаханная глубокими морщинами. Ни тени сходства в их лицах не просматривалось. Может быть, дядя не потому, что родственник, а потому что друг?

– А это ещё кто? Вечно ты носишься с братьями нашими меньшими.

– Эй, я вообще-то человек.

– Это К. Он только со вчера в городе.

– Отметка, значит, нужна. Ох, посади-ка его, дочка, на стол. Только не раскидай мне ручки с бумагами, щегол.

Злой как чёрт К. уселся на край, свесив ноги. Стол был здоровильским, а значит огромным. Бюро над столешницей пересекала надпись фигурным шрифтом: «Если ты это читаешь, значит не работаешь».

Меж тем, стол, на котором скучал К., обступили скучающие полицейские.

– Сразу видно, породистый. Не то, что наши.

– И одет необычно. Малыш, у тебя был хозяин-адвокат?

– Спорю на обед, он знает иностранные языки.

К. открыл рот, чтобы разразиться возмущённой тирадой, но не успел.

И только тощий констебль – с залысинами и тоненькими усиками, с до синевы выбритым лицом донкихота сидел за своей конторкой и злобно ворчал:

– Будто нам своих бед мало. Ещё какой-то чёрт занёс сюда пришлого недоноска.

– Да ладно тебе, Кардио, – смеялись коллеги-констебли, – Ты только посмотри, какой забавный. Языки знает и у адвоката служил.

Когда старший инспектор цыкнул на подчинённых, К. сидел уже чёрный от злости – хорошо, если дым из ушей не валил. Те с виноватым видом, но явно довольные передышкой в монотонном труде, рассыпались по рабочим местам.

Мульченштайн гремел ящичками картотечного шкафа, стиснутого меж пыльных окон. Наконец, вытащил разграфлённую, но не заполненную карточку. Послюнявил самописное перо.

– Имя?

– Меня зовут К., – сказал К., – Именно так – без отчества и фамилии.

Инспектор посмотрел на него с неодобрением:

– Фамилия для учёта обязательна.

– Ладно. Пишите «три». К-3.

– Тебя не только зовут буквой. У тебя ещё и фамилия – цифра! – расхохоталась Хи, которую пока что не отпустила радость.

– Цель визита в Радостьвилль?

– Прибыл обосноваться.

– Что?

– Хочу у вас жить.

– Допустим. Проблемы с законом были?

– Нет.

– Проверим… Так… Рабочие навыки? Образование?

К. достал из жилетного кармана подорожную и диплом. Хи взяла бумаги у него из рук и передала дядюшке. Тот пробежал документы глазами и удивлённо посмотрел на К.

– Даже так? Это может быть полезно для города. Я поговорю с нужными людьми.

К. хмыкнул.

– Что ж, формальности улажены. Добро пожаловать, так сказать, официально в Радостьвилль. Надеюсь, ты поладишь с городом, щегол, а он с тобой. Иначе прожуёт и выплюнет, уж поверь.

– Это если сильно постарается.

Хи протянулась к своему новому другу, чтобы взять его на руки, но дядюшка остановил её жестом:

– Погоди. У меня есть для него предложение.

– О чём ты говорил с дядюшкой? – спросила Хи уже на улице, когда К. снова занял место у неё на плечах. – Если не секрет, конечно.

Радость уже выветрилась. Так почему она проявила любопытство? Это было тем более странно, если учитывать, как выглядели проходившие мимо здоровилы. Лишь немногие проявляли какие-то чувства: смеялись, смущались, нарочито негодовали. Большинство же смотрели перед собой пустыми тусклыми глазами. Точно из музея восковых фигур сбежали все куклы и затерялись в толпе. Смотрите, мы обычные горожане – такие же как все вокруг. Мы живые и настоящие. Вот только в глаза нам не смотрите. Незачем.

К. вздрогнул. По позвоночнику прошла холодная волна.

– О чём говорил? Да ни о чём. Предложил работу.

– Как интересно! И какую?

– Обходчиком. Смотреть в оба и докладывать о происшествиях в городе.

– Здорово. Первый день, и уже работа. Тем более для малыша. Ты, конечно, согласился?

К. неопределённо хмыкнул. На самом деле, он ответил старшему констеблю, что подумает; ответил исключительно ради вежливости, потому что принимать предложение не хотелось. Он и так не сказать чтобы вписывался в местное общество – хотя бы даже по характеру – и чтобы так сразу, с порога идти в шпики… Не нравилась ему эта мысль. Разве что если других вариантов не будет.

Он не сообщил Хи и о фразе, что изрёк дядюшка, наклонившись к К.:

– Не обольщайся сверх меры. Ты чужак. Но я дам тебе шанс, щегол. Скажи спасибо Хи. Она разбирается в… людях. Не смотри, что такая добрячка.

Пауза перед «людьми» резанула ухо. Снова эта проклятая дискриминация.

6

Спутница предложила ему сразу отправиться на колесо обозрения, чтобы, так сказать, познакомиться с Радостьвиллем с высоты птичьего полёта, отказа не приняла, и К. в очередной раз был вынужден задавить внутри себя раздражение.

Девушка злила его, но было в ней что-то… Опять же это единственный здесь человек (кроме Ззз), который к нему хорошо отнёсся. К тому же, её здесь любят. Такой девицы стоит держаться. Как он говорил себе ещё на дилижатоме? «Тебе нужна адаптация и работа. Работа и адаптация. И всё будет хорошо. Вот совсем хорошо». И отлично. Воспользуйся Хи, раз она, похоже, не против.

В целительных очках на минус десять ухо Хи не казалось уродливым. Даже наоборот – узкое, изящно вылепленное. Женственное. Короче, К. не выдержал и подул в него.

Девушка вздрогнула и широко улыбнулась.

– Да что с тобой! Чего ты ходишь и лыбишься как корова!

– У меня…

– Знаю, у тебя есть только радость. Слушай, давай я тебе что-нибудь другое куплю. Вот сколько стоит смущение? Или удивление? Или тихая грусть о несовершенстве мира?

– Если брать колбу…

– Хорошо, пусть будет колба. На сколько её хватит?

– Недели на две. Если экономить.

– Вот и чудно? Сколько стоит?

– Если на ваши чешуйки, то семь монет.

– Хм… А тебе никто не говорил, что у тебя красивая улыбка? Добрая такая. Широкая. Как у крокодила.

Как хорошо, что она не знает, что это такое. Любитель исторических альманахов «Былое и думы», К., впрочем, тоже представлял себе это животное весьма смутно.

Вблизи колесо обозрения оказалось и вовсе громадным. Махина подавляла.

Закололо в ушах, и К. в ужасе подумал, что накатывает очередной приступ. Да что за чёрт! Представилось вдруг, что эта немыслимая медленно вращающаяся громада вдруг начинает заваливаться на него – тоже медленно. Он мог бы скрыться, отскочить, прыснуть в сторону. Но несчастный путешественник не может. Его парализовал страх. Он зажмуривается и ждёт долгие томительные секунды, которые уже вовсе и не секунды – века, тысячелетия, эры.

Открыв глаза, путешественник, которому так хотелось осесть на месте и стать хоть кому-нибудь полезным, понял, что ничего не изменилось. Всё так же над ним нависала немыслимая громада. А приступ отступил – без всяких очков и таблеток.

– … тысячу лет здесь не была. Хм… А я вообще когда-нибудь на нём каталась?.. Правильно говорят – хуже всего достопримечательности знают местные.

Сейчас колесо – издали белоснежное, а вблизи с потёками ржавчины на некоторых конструкциях и не сказать, чтобы идеально чистое – замерло в неподвижности. Желающих прокатиться не наблюдалось. В билетной будке скучал тощий старик. К. почему-то понял, что это тот самый Хмурый Кё – смотритель колеса. Физиономия его действительно была кислой. Хотя, казалось бы, народа нет, механизм обслуживают подмастерья – сиди, закинув ноги на стол, да наслаждайся жизнью.

Но Хохотушке Хи он всё-таки улыбнулся.

Ей здесь все улыбаются.

7

Наверху было заметно холоднее. Может, конечно, так проявлялся страх: даже будучи надёжно зафиксированным в специальном кресле для невыросликов, К. дрожал. Он жутко боялся высоты.

Но вид, открывшийся на город, был действительно потрясающим. Медленно как во сне проплывало блюдо Радостьвилля, окружённое с одной стороны чахлым лесом, а с другой – увитое блестящей речкой.

Город-торт был нарезан на сектора, отделённые друг от друга проспектами и улицами. То и дело дольки перемежались зелёными пятнами посадок и серыми – площадей. Блюдо окружала символическая стена.

По ниткам трамвайных путей сновали бусины киосков. Человеческие горошины то перекатывались, то собирались в кучки.

В ушах К. свистел ветер и струился рассказ Хи. Её мелодичный голос словно поглаживал путешественника по макушке.

– В центре, вот смотри. Это Принципальная площадь. Подковой идёт ратуша, красиво, правда?

– А что это за статуя в центре?

– Памятник градоначальнику.

– Ничего себе. Скромно.

– Он символический, – засмеялась Хи. – Статуя всегда одинаковая, а вот лицо переделывают всякий раз, как сменяется бургомистр. Да, а над ней главные часы. Всё вместе символизирует, что жизнь мимолётна, а власть вечна. Иначе всё рухнет в тартарары.

К. и Хи сидели напротив друг друга. Во время рассказа она постоянно касалась его: то поправит рукав, то смахнёт невидимую пылинку с плеча, то вовсе – потреплет по жёстким вихрам, как зверушку какую. К. сначала кипятился, но потом поймал себя на мысли, что его если это и бесит, то совсем чуть-чуть.

Итак, в центре города, нарезанного на дольки, располагалась круглая Принципальная площадь с памятником и ратушей. Её окружало кольцо домов, где обитают уважаемые граждане. Дальше, на северо-востоке раскинулся парк Неравнодушных. Потрясающее место. Украшенное, симметричное. И по выходным там проходят гуляния – с фокусниками, клоунами и ярмаркой – куда уж без неё.

Ещё дальше в том же направлении – Фабрика грёз. Она почти граничит дальними корпусами с городской стеной. Поскольку через неделю К. ожидало более близкое знакомство с частью города, от подробностей Хи воздержалась.

Юго-Восточный сектор занимали городская больница, странное вычурное здание городского центра развлечений, банк, торговая улица и полукруглая линия таунхаусов для среднего класса, окна которых выходили с юга на ещё один парк попроще. «Там такие милые извилистые улочки – мы обязательно прогуляемся».

Юго-западную четвертинку Хи описывала таким же ровным голосом, вот только почудился в нём невесомый отзвук грусти. Выяснилось, что сектор этот облюбовала беднота – внешнюю его дугу. К убогим домишкам Юго-запада примыкали разноцветные квадраты полей. А почти у самой стены располагалось какое-то приземистое сооружение тоже явно сельхозназначения. От полей к зданию и наоборот перекатывались многочисленные человеческие горошины.

Ближе к центру Юго-Западного сектора располагалась Домостроительная мануфактура, мастера которой и создавали внешние стены зданий. Устроиться туда считалось для обычного человека немыслимой удачей. Встык к мануфактуре прилепилась типография. Там создавалась городская газета «Безмятежные будни», с которой путешественник уже познакомился в гостинице, гравюры-афиши и карикатуры на злобу дня. Эту наглядную агитацию можно было встретить на специальных тумбах гласности, раскиданных по всему Радостьвиллю.

Ближе к центру, во всё такой же дуге двух- трёхэтажных домов селились работники этих уважаемых учреждений.

Если рассмотреть северо-западный сектор, то, следуя от центра, взгляд первым взглядом натыкался на театр. Следующую дугу занимали дома трубадуров и кудесников. А вот про то, что располагалось дальше Хи рассказала скупо: да, Скорбный луг, кладбище. Мы смертны, ничего не поделаешь. Погост заканчивался с западной стороны красивым недостроенным собором, который с одной стороны был явно готическим, а с другой – романским.

Сооружение, пусть даже и незавершённое, приковывало взгляд. Вот только была в нём некая странность, которая не укрылась от въедливого К.

– Ты говорила, дома у вас возводят из готовых частей. А почему церковь строят… гм… по старинке?

В пользу этого говорила странная конструкция, похожая на поместь беличьего колеса с подъёмным краном, строительные леса и горошинки каменщиков на незаконченных стенах.

Хи смутилась, пробормотала что-то про ручной труд, который освобождает, но в тему углубляться не стала.

Почти у самых городских ворот с вокзалом и аркой-надписью «Радостьвилль» («Нас уже семь тысяч триста восемьдесят шесть. Стань следующим!») располагались пакгаузы-склады сложной формы.

Оставалось только мрачное сооружение из красного кирпича, на самых задворках – за собором и кладбищем, – которое портило весь вид. Две башни из красного кирпича продолжались длинными трубами, напоминавшими рога. Трубы курились больным желтоватым дымом. Комплекс зданий смотрелся на теле города инородно – как бельмо на глазу.

Про это сооружение Хи говорить отказалась наотрез. Только резюмировала: штука эта, увы, необходимая, но горожане стараются держаться от неё подальше. Что она и спутнику советует.

К. сделал себе заметку на будущее и вдруг задумался – что ему напоминает этот городок. Сейчас, с высоты (колесо заходило уже на третий виток, и их кабинка приближалось к высшей точке) поселение было как макет самого себя.

Память услужливо выкинула на поверхность сознания только формулировку-огрызок: «типовой городок спокойствия. Разработан фриланс-коммуной Oba`na`World…» И всё. Наверное, тот номер исторического альманаха К. прочитал слишком давно.

К. вдруг почудилось, что его спутница уже пожалела об экскурсии на колесе обозрения. Да ну, чушь – она такая же бесчувственная, как и все здоровилы в этом городе. Какие уж тут сожаления? Но почему тогда Хи делалась всё более скупой на слова, когда описывала местные «достопримечательности?»

Над этим стоило подумать. К. помрачнел. Погода тоже испортилась – небо затянула серая мгла. Похолодало.

Подняв воротник рубашки, К. сказал спутнице, чтобы на день открытых дверей снова надела блузу с длинными рукавами.

Пора была возвращаться.

Глава третья, в которой К. отстаивает добро с кулаками

1

У самого входа в духэтажную табакерку «Z-z-z» К. стал свидетелем странной сцены. Мимо него по дороге катилась необычная конструкция. Это был транспорт, к гадалке не ходи: платформа на четырёх узких спицевых колёсах, с выщербленными дощатыми бортами, которую толкал за поручень хмурого вида здоровила, чьё лицо скрывал платок. Застывшему у двери заведения К. он, впрочем, заговорщицки подмигнул. Ещё один тип развалился на ящиках, которыми была тяжело загружена платформа, и жевал травинку. Третьим оказался уже знакомый путешественнику Огастеус. Он тоже скрывал лицо платком и следовал в отдалении, будто совсем ни при чём. Поравнявшись с К., здоровила скривился, но ничего не сказал и проследовал мимо.

Странность тяжело гружёной телеги заключалась в том, что мужик толкал её совершенно не напрягаясь. При этом конструкция слегка гудела, как будто приводилась в движение электричеством.

Не атомные ли батарейки делают всю чёрную работу?

Уже заходя в «Z-z-z», К. краем уха услышал:

– Ты уверен, Митто, что нам к запасным воротам фабрики?

– Заткнись. Никаких имён. Да, уверен. Мне нужный человек нашептал. Он же их и откро…

Детина отшатнулся. Мимо, едва его не задев, пролетела иссиня-чёрная ворона, похожая на драккар. Она встретилась с К. взглядом всего на секунду, но этого хватило, чтобы его прошиб пот.

Внутри путешественника встретила хозяйка, которая от нетерпения потирала руки. Ещё бы, сам К. ответил снисходительным согласием на её скромное предложение. Так он думал с иронией, входя в зал. Инженер и техник, гордый обладатель золотого диплома, радуется тому, что его позвали шестёркой в третьеразрядную гостиницу. Ой, простите, администратором, это ж совсем другой коленкор! Сколь величественна глубина моего падения, ухмыльнулся К. То, что надо. С этим можно работать.

Он попросил у владелицы листок с карандашом, а в итоге получил блокнот в кожаном переплёте и самомисное перо. Заняв место в сторонке, чтобы никому не мешать, К. погрузился в наблюдения, то и дело черкая что-то в блокнотике.

Внутри царило оживление. Обед как-никак. Яблоку негде упасть. Несчастная замарашка, которая, похоже, была здесь единственной официанткой, сновала между столов. Она постоянно путалась в заказах, отчего рабочий люд беспрестанно на неё орал и стучал кулаками по столешницам. Которые, отметим, были липкими и не вполне чистыми. Вышибалы торчали по обе стороны зала с отсутствующими рожами.

Место тапёра пустовало. Наверное, он явится вечером – к ежедневной попойке после рабочего дня.

С кухни тянуло прогорклым жиром. Гремела и бахала посуда. Властным надтреснутым крикам вторили звонкие и виноватые.

Бардак затянулся на час, причём несколько посетителей так и не дождались заказа и ушли несолоно хлебавши. Кухня не справилась.

После того как харчевня опустела, К. уединился с хозяйкой за дальним столиком и поделился с ней наблюдениями и выводами. Лицо её, довольное в начале разговора, по мере беседы всё вытягивалось.

В итоге К. получил карт-бланш на реформы и принялся за дело.

Первым делом он, пользуясь новыми полномочиями, выгнал одного из вышибал – пусть и крепкого, но с лицом наглым, тупым и самодовольным.

Тот пообещал встретить наглеца в тёмном переулке для продолжения разговора, но удалился, пнув под конец несчастное пианино. Инструмент задребезжал струнными потрохами. Зато второй охранник, увидев расправу, сделался шёлковым и выразил готовность помогать новому администратору в любых начинаниях.

Время между обедом и ужином протекло в делах и хлопотах. Новый глава безопасности проследовал на кухню, где долго совал нос во все комоды, попробовал на палец остроту ножей, проверил чистоту посуды и утвари, а также расположение рабочих поверхностей.

Открыв пузатый ледник на атомном ходу, К. недовольно покряхтел и спросил, знают ли на этой кухне о товарном соседстве. Ответом ему было удивлённое молчание.

Признаться, К. и сам разбирался в вопросе смутно, потому что все знания почерпнул из древней кулинарной передачи – в одном из бесчисленных архивов. Но даже этих обрывков хватило на то, чтобы через полчаса мясо в ледниках не лежало вперемежку с овощами.

Далее К. распорядился вычистить и отдраить все поверхности на кухне и, что самое интересное, его послушались. Пока происходила большая уборка, путешественник залез по очереди в медные кишки плит и что-то там отрегулировал, в результате чего пламя конфорок сделалось более ровным.

Следующим шагом стала инспекция вытяжки, которая, признаться, нового администратора не порадовала. Пришлось облачиться в предоставленное рваньё и прочистить воздуховоды. Теперь в зале запахов кухни не будет.

Отмывши лицо и руки, неугомонный новичок подозвал замарашку-официантку и велел тоже тщательно – с мылом – умыться. Прогноз оказался верным – в чистом виде девица сделалась если и не красавицей, то вполне миловидной.

После этого К. поманил её за собой и как ни в чём ни бывало уселся за стол в обеденном зале.

– Подай меню, – распорядился он.

Естественно, никакого меню в заведении не оказалось. Пришлось вооружиться самописными перьями и терпением. Спустя час были готовы десять не очень аккуратных, но весьма информативных списков, причём участвовали все, включая хозяйку, а самой талантливой оказалась нескладная кухарка. Результат трудов К. повелел закатать в плёнку, чтобы обезопасить от жирных пальцев.

Оставшееся до ужина время К. потратил на организацию труда – благо древняя передача оказалась настоящей энциклопедией правильного общепита.

Склонившись над меню, путешественник заказал разом пять блюд и три напитка. Официантка вытаращились на него как на чудо заморское, и он пояснил, что за стол вполне могут сесть несколько человек разом. И заказанные кушанья при этом могут быть разными. Последняя мысль, похоже, повергла персонал в ступор. Бывшая замарашка убежала на кухню, и коварный К. тенью проследовал за ней.

Естественно, девушка перепутала всё что можно. Настала пора вытащить из шляпы ещё одного кролика. К. вырвал из блокнота листок, и мизансцена повторилась. Только сейчас он требовал записывать каждый заказ. Слава предкам, девица оказалась грамотная.

Уже на кухне К. шлёпнул исписанный листок на полку выдачи и прочитал короткую лекцию, суть которой сводилась к тому, что разделение труда – это здорово. Полученные листки следует распределять среди поварят. Каждый отвечает за своё поле деятельности: один шинкует, второй варит или жарит. А кухарке следует осуществлять общий контроль и включаться в работу только в случае запарки.

Тут же проверили методу в действии, приготовив три блюда на время и, судя по ошарашенным лицам, получилось значительно быстрее, чем обычно. К. лично снял пробу и остался доволен.

Финальным аккордом К. собрался настроить многострадальное пианино, но разобрав крышку, понял, что инструмент механический – то есть способен играть сам по себе. Но зачем тогда нужен дед-тапёр? Для колорита? Некуда деть чьего-то престарелого родственника? Вот и понимай как знаешь.

Напоследок К. довёл до персонала простую мысль: если коллега зашивается, а тебе нечем заняться, помоги. Даже если ты охранник, а коллега – официантка. И тогда всё пойдёт как по маслу.

Он даже немного расчувствовался, когда его окружили поварята, кухарка, официант, горничная и вышибала – весь, если можно так выразиться, персонал корчмы – и зааплодировали. К. переводил взгляд с одного лица на другое. Помимо усталости от насыщенного рабочего дня в них читалась радость – потому что в лице нового администратора они получили камень в стоячее болото. Да, это сулило перемены. Скорее всего, хлопотные и неприятные. Зато внушало надежды, что жизнь будет меняться. Может быть, даже к лучшему.

2

Заведение матушки Ззз с энтузиазмом встретило волну городских трудяг, которые ввалились в заведение после рабочего дня.

Гости стучали по столам пивными кружками и поглощали в диких количествах, жареное, печёное и солёное. Тут же начались байки, анекдоты и споры, а пространство окутал сизый табачный дым. Вечер шёл по накатанной – с одним лишь отличием. Тандем из кухни и бывшей замарашки (которая уже успела испачкаться по новой) ничего не путал, заказы приносил вовремя, и блюда обходились без горелых или непрожаренных боков. Долдонил на пианоле тапёр – костистый горбатый старичок с артритными руками и огромными волосатыми ушами. Инструмент издавал что-то деревенски нахальное. В самый раз для этого места.

К. сидел за дальним столиком, поглощал кулебяку с рыбой – комплимент от благодарной кухарки – и едва ли не впервые после начала путешествия в нём зародилось чувство, что он дома. Чувство странное, непривычное и немного щекотное.

Наконец, сыто отвалился от стола и теперь ковырял во рту зубочисткой.

Тренькнул колокольчик. В зал зашли четверо. Поначалу на них никто не обратил внимания – это харчевня, тут всегда людно. Для того она и существует.

А потом один из визитёров поднял вверх пистоль и жахнул прямо в потолок. Все замерли, не донеся еду до рта, а один толстяк даже свалился с лавки.

Из задранного дула курился дымок. С потолка досыпа́лась крошка. Троица ухмылялась. А стрелок наслаждался произведённым эффектом, обводя медленным взглядом залу корчмы.

Это был долговязый мужчина за сорок. На жёстком складчатом лице жили своей жизнью неожиданно добрые глаза. Щёки украшали клоки щетины. Одет он был в коричневую кожаную жилетку, чёрную рубаху и штаны с подтяжками.

– Надеюсь, не помешали, – сказал он хрипло, – Мы буквально на минуту. Решим один деликатный вопрос и продолжайте жрать. Меня тут все… почти все знают. Репутация моя тоже известна. Я не трачу зря чужое время и не создаю людям неприятностей сверх того, что они сами заслужили.

– Верно, – донеслось от столов, – Лентай спуску не даёт, но и не беспределит.

– Вот меня и представили для тех, с кем я ещё незнаком, – ухмыльнулся гость.

В одном из визитёров К. узнал вчерашнего поэта, которого выпроводил из корчмы по просьбе хозяйки. Лицо толстяка было торжествующим, особенно когда среди посетителей он отыскал взглядом К. Лентай перехватил его взгляд и кивнул:

– У тебя две минуты, Зильбер.

Поэт надутым павлином проследовал к администратору.

– Верни перо, – толстяк указал на шляпу К., за ленту которой действительно было воткнуто перо, выроненное поэтом.

– Зачем оно тебе? – К. перекатил зубочистку, которую сжимал в зубах, – Пойди во двор да поймай курицу. Там перьев – на целую роту писарей хватит. А то и на полк поэтов. Или не догонишь?

Зал захохотал. Похоже, Зильбера в городке не очень-то и любили. Несмотря на все поэтические таланты. Толстяк побагровел:

– Следи за языком, чужак. А то как бы его тебе не укоротили.

– Ты, что ли?

– Найдётся, кому.

– Вот если этот кто-то вдруг найдётся, пусть сам и приходит. Что касается тебя… Знаешь, существует такая штука – зубная паста. Её намазывают на щётку и чистят зубы, чтобы изо рта не воняло.

Снова хохот, который местами сопровождался аплодисментами. Ухмылялся даже Лентай, который непринуждённо уселся прямо на стол, смахнув чью-то порцию, а теперь с любопытством наблюдал за происходящим. Его мордовороты всё так же подпирали входную дверь.

Растерянный Зильбер обернулся на Лентая, будто совета просил. Тот развёл руками, не переставая лыбиться – дескать, а при чём здесь я? Проблемы твои – вот и решай. Мы тебя привели, слово дали. Теперь всё сам.

– Отдай… те перо. Оно мне дорого.

– Нет.

– Оно приносит вдохновенье.

– Вот и спасибо. Воспользуюсь. Давно хотел написать одной даме, да всё слов не находилось.

Мужики, неизбалованные представлениями, даже подались вперёд – чем кончится? Неужто обойдутся без мордобоя?

А главные актёры этого импровизированного театра стояли друг напротив друга. Курчавый усатый толстяк с лицом заискивающим и злобными да К., скрестивший руки на груди и поигрывающий зубочисткой во рту.

– Но это грабёж!

– Неужели? Вы, сударь, покидая в прошлый раз сие заведение, забыли перо, действительно похожее на это. Его куда-то замели при уборке. А это скромное украшение у меня на шляпе – совсем другой предмет. Никакого отношения к вашей утрате он не имеет. Вопросы есть?

– Ээээ.

– Тогда пошёл вон. И чтобы больше я тебя здесь не видел.

К. развернул толстяка, ухватил за шиворот и поволок к двери. Остановить его никто даже не пытался. У самого выхода администратор разгладил толстяку помятую одежду и довершил проводы молодецким пинком, который и отправил наглеца на улицу.

Поклонился аплодирующим мужикам и вознамерился уже вернуться на место, когда Лентай его остановил.

– Погоди, чужак. Раз все уже повеселились, поговорим о делах. Видишь ли, тобой недовольны.

– Бывает.

– Проблема в том, что недовольны тобой серьёзные люди.

– Сочувствую. А они не пробовали быть менее серьёзными?

Матушка Ззз, покинувшая свою конторку-веранду, делала страшное лицо, словно умоляла следить за языком. Посетители тоже замерли. Комедия закончилась. Намечался вестерн. Некоторые, даже не доев, на цыпочках устремились к выходу.

– Хорошо. Выражусь яснее. Вот это заведение и человек, на которого я работаю, уже давно нашли общий язык. Старуха платит, а мы её не беспокоим. До сегодняшнего дня взносы собирал некий Киприд. Он тебе, чужак, знаком. Потому что не далее как три часа назад ты его уволил. Понимаешь суть недовольства?

– А кто недоволен-то?

Лентай обернулся в зал, будто для подтверждения своих мыслей: ну не идиот ли передо мной?

– Крот. Ему не понравилось такое самоуправство. Те более, от чужака, который здесь без году неделя.

– Крот? Это подсадная утка что ли?

– Какая к дьяволу утка? Ты совсем что ли на голову ослабел? Крот – это крот.

– А теперь послушай меня ты, Лентай, – придвинулся к собеседнику К. и смахнул невидимые пылинки с груди собеседника, – Двадцать четвёртый век на дворе. У нас беспроводная связь, самоходные дилижансы, атомные батарейки. Прогрессивное и просвещённое время. Не средневековье, не Дикий запад какой-нибудь, если ты, конечно, знаешь, что это такое. Мы современные люди, а это – уважаемое заведение. И вот заявляются какие-то бандюганы, требуют денег. Ну не чушь? Так вот, пока я здесь работаю, ни ты, ни крот, ни суслик с канарейкой, ни прочие братья наши меньшие никакой дани не получат.

Мастеровой люд проглотил языки и постарался слиться с обстановкой. Ззз без сил оперлась на деревянную колонну и спрятала в ладони посеревшее лицо. Держиморды на входе положили руки на оружие. Что же касается местного вышибалы, то он пожалел, что сегодня днём уволили Киприда, а не его.

А глаза Лентая стали ещё добрее. Всё поняли, что сейчас будут убивать. Никакого замаха или приготовления к удару не было. Просто в следующее мгновение К. скрючился от тычка в живот. Второй пришёлся в скулу, отчего путешественника развернуло. Как раз для того, чтобы каменный кулак пришёлся уже в печень.

Все это заняло секунду, не больше, но какой получился эффект – только что перед Лентаем стоял уверенный в себе инженер, и вот на пол летит кусок отбитого мяса, который даже кричать не может, до того всё нутро перекрутило.

И вот он лежит на вощёном полу в позе эмбриона, в своих остроносых башмаках, кожаной жилетке и штанах и пытается отдышаться. Изо рта змеится густая кровавая слюна. Шляпа лежит, откатившись, в стороне.

На харях бандитов у входа – тупое торжество и гордость за вожака. Ззз было порывается к упавшему К., но замарашка-официантка успевает её остановить.

А Лентай нагнулся, ухватил путешественника за ногу и потащил к выходу, ласково приговаривая:

– С удовольствием дам тебе возможность высказать Кроту всё, что ты наговорил за глаза. Уверен, тебе понравится.

Он совершенно расслабился, когда волочил К. по полу харчевни. Как выяснилось, зря. Где-то посередине зала К. пришёл в себя и ухватился за массивную ножку неподъёмного стола. От неожиданности бандит потерял равновесие и плюхнулся на задницу, причём так неудачно, что вышиб себе дыхание и выпустил ногу.

К. тут же этим воспользовался и со всей дури пнул негодяя в позвоночник, в котором что-то отчётливо хрустнуло.

Рванулся к сидящему Лентаю. Выхватил ствол у него с пояса. Это оказался не однозарядный пистолетик, как он опасался, а «клевер» – револьвер с барабаном на четыре патрона.

Громилы у входа не успели даже понять, что происходит, когда над их головами просвистели две пули, одна из которых сбила с держателей гипсовую голову лося, и та разбилась об одного из мордоворотов. Бандит, сделав несколько неверных шагов, рухнул на старое пианино, которое резануло пространство нестройных хором струн. Дед-тапёр, отшатнувшись, свалился с крутящегося стула.

Второй бандит, наконец, сориентировался и метнулся под защиту стойки. Но выстрелить не успел. Буквально за секунду до того, как он нажал на спусковой крючок, прицелившись в К., в зал влетело антрацитовое торнадо и вонзило когти в бритый загривок громилы.

Выстрел всё-таки грянул, но оказался неточным, хотя выбитой из торца стола щепкой К. разодрало щёку.

К. узнал в ворохе иссиня-чёрных крыл и перьев давнюю знакомую – ворону, похожую на драккар. Совершив неожиданную диверсию, птица в несколько взмахов преодолела зал и скрылась на втором этаже заведения.

Воспользовавшись нежданной помошью, К. нежно обнял Лентая за шею, так, что тот захрипел, и выставил ствол пистоля вперёд – в сторону спрятавшегося за стойкой бандита. Теперь Лентай и К. напоминали двух мотоциклетистов.

– Фирк, твою мать, – крикнул Лентай, – не вздумай выстрелить! Если ты меня продырявишь, я из тебя потом в кошмарах душу выну.

– Вижу, у нас патовая ситуация, – хрипло проворковал К., – Низы не могут, верхи не хотят. Знаете что, девочки? У меня предложение разойтись миром. Только медленно и очень осторожно. Как вам такой расклад?

Кряхтя, Лентай и К., который теперь держал ствол у его виска, поднялись на ноги. Из-за стойки вылез Фирк. Вид у него был растерянный, а пушку он поднял стволом вверх.

Парочка наступала по направлению к выходу, громила пятился – в том же направлении.

Но Лентай оказался полон сюрпризов. Медленно и незаметно для возбуждённого К. он извлёк из какого-то потайного кармана ножичек с совершенно смешным лезвием. И пользуясь тем, что К. не сводил глаза с Фирка, справедливо полагая, что от человека с дулом у виска вряд ли стоит ждать неприятностей, Лентай всё тем же молниеносным движением стукнул снизу по револьверу и тут же пырнул К. в щёку.

Оружие вылетело из руки, а из раны брызнула кровь. Мгновенно развернувшись, Лентай хлопнул путешественника ладонями по ушам, а потом зарядил лбом в нос – коротким, но чудовищно сильным ударом.

К. навзничь полетел с копыт. Мордоворот Фирк был уже тут как тут. Повинуясь красноречивому жесту босса, он поднял К. на вытянутых руках и шарахнул спиной о столешницу. Раздался треск дерева. Боковым зрением К. успел увидеть мужичка, который в последний момент отшатнулся от стола. Полуоглушённый К. завёл руку назад, наткнулся на что-то, что оказалось графином, и швырнул прямо в самодовольную рожу Фирка.

Графин зазвенел, но не разбился. Только с рожи бандита стёрло гнусную ухмылку. К. толкнул здоровяка двумя ногами в грудь – и будто скалу пнул. Следующим под руку попался столовый нож. К. метнул его Фирку в правый бок. Здоровяка, наконец, проняло. По рубахе расплылось кровавое пятно. Мордоворот вытаращился на рану, побледнел, попятился и приземлился на лавку за проходом.

Лентай проводил его равнодушным взглядом, но когда повернулся к К., у которого всё плыло перед глазами, взгляд сделался стальным.

Он ухватил К. за шиворот и потащил на себя:

– Мне плевать, что там у вас снаружи: атомный век, просвещённый абсолютизм или анархо-синдикалистская коммуна. Ты сейчас здесь, а у нас свои законы. А ну взбодрись! – последовала хлёсткая пощёчина, – Пошли, я сказал. Крот уже заждался.

«Анархо-синдикалистская коммуна? Откуда обычный бандит знает такие вещи?!» – поразился К, пока его тащила непреодолимая сила.

Так бы и сгинуть путешественнику в когтях любознательного Крота, если бы не сковорода, которая со звоном впечаталась в макушку Лентая. Бандит изобразил лихое движение, будто вот-вот пустится в пляс, закатил глаза и рухнул на пол. Уставившись на сковороду, будто первый раз её увидела, посреди прохода стояла замарашка. Ее платье задралось, а передник перекосился. Снова раздался звон – это сковорода выпала из одеревеневших рук официантки.

К К. бросилась хозяйка заведения. Он сипел и отплёвывался. Казалось, мужчина не вполне понимает, где находится, потому что принялся отпихиваться от людей, которые хотели ему помочь.

В этот момент в окне появилась физиономия размером с бочку – видимо, здоровиле с тонкими усиками и до синевы выбритыми щеками для этого пришлось присесть на колени. Голос констебля был откровенно злым:

– Эй, мадам Ззз, что там у вас происходит? Почему выстрелы? А ну-ка всё наружу. И чтобы никакого оружия в руках. Быстро, иначе запущу эвакуационный протокол.

– Доигрались, – пробормотала Ззз, – И надо же было в патруле оказаться именно засранцу Кардио. Девочки, мальчики, хватайте-ка оболтусов, которые испортили нам вечер. А я займусь нашим.

На улице по было по-вечернему прохладно. Кардио стоял рядом с гиротрибуной, чья фара озаряла две людские кучки: в одной сгрудились незваные гости, а другую составлял персонал «Z-z-z» во главе с незадачливым администратором, который по холодку пришёл в себя. К дыре в щеке он прижимал полотенце, предоставленное замарашкой.

– Ну, кто бы мог подумать – чуть заварушка, и новенький тут как тут, – молвил Кардио, которому К. не понравился ещё в участке во время регистрации.

Лентай, Фирк и третий, безымянный громила, тоже оклемались. Они стояли, щурясь, и лица их были нисколько не виноватые, хотя ситуация подразумевала, казалось бы, именно это. Нет, выглядели они так, словно в своём праве, занимались важным делом, а их мало того, что отвлекли, так ещё и оскорбили в лучших чувства.

Кардио что-то записывал в папку. Он возвышался над кучкой невыросликов суровым горным пиком, сужаясь кверху. Да-да, именно так выглядят пятиметровые фигуры, если смотреть на них с высоты своего роста. Позади констебля переливалась красно-синим единственная фара гиротрибуны, отчего Кардио представал тёмным зловещим силуэтом. Его напарник на всякий случай держал сборище под прицелом пистоля.

– Я хочу подать жалобу на беззаконие в этом заведении, – заявил Лентай, – На нас напали и почти покалечили. Это если не считать оскорблений.

– Ваши недомерочьи дела меня не интересуют, – отрезал Кардио, – Сами разбирайтесь. Желательно за городом, чтобы не мешать нормальным людям. У меня четыре жалобы на выстрелы и грохот. Поступим так. Тащить вас, бузотёров, в каталажку у меня нет никакого желания. Поэтому вы, Ззз, и, я к тебе обращаюсь, Лентай, твой босс, который Крот, выплатят городу компенсацию…

Констебль назвал сумму.

– Которая таинственным образом очутится у тебя в кармане, – прошептала хозяйка корчмы-гостиницы.

– Ну что – готовы? Или будем действовать по процедуре – то есть по-плохому?

Кряхтя и стараясь не смотреть друг на друга, Лентай и Ззз расплатились, причём женщине для этого пришлось сходить в заведение и вскрыть кассу, а Лентай просто залез в кошелёк и достал требуемую сумму.

«Хорошо устроился криминальный мир, – подумал К., – Денег куры не клюют и закона не стесняется. Лишь бы не нарушал покой мирных горожан-здоровил».

– Карди, мальчик мой, – прищурила глаза Ззз. – А ты, я гляжу, совсем осмелел на казённых-то харчах. На виду у десятка свидетелей вымогать взятку…

– Это не взятка, а штраф, – объяснил Кардио, который уже успел отслюнявить долю компаньону, и теперь стоял за самобеглой трибуной. – И если я ещё услышу хоть одно оскорбление в адрес служителя закона, разговор будет совсем другим. Ты меня поняла… мамаша? Всем всё понятно? Тогда разбегайтесь по своим норам и чтоб духу вашего недомерочьего здесь не было.

Официантка, кухарка, поварята и вышибала скрылись в недрах заведения. Пока Фирк и безымянный громила усаживались в чёрный лакированный мобиль, припаркованный по соседству, Лентай задержался. Он посмотрел на К. и очень медленно провёл рукой по горлу. Глаза у него при этом были очень-очень добрыми.

3

– Ну и наворотил ты сегодня дел, сынок.

Ззз и К. были в его комнате. Мужчина сидел на кровати и морщился. В этот самый момент пожилая дама зашивала порез на его щеке.

– Я разберусь.

– Разберётся он. А кто потом потащит твой труп в крематорий? По крайней мере, меня не трогали. Только доили.

В голосе её, впрочем, не звучал гнев или осуждение. Скорее, интерес. К. разозлился:

– Как вас не трогают, я сегодня своими глазами видел.

Следующий стежок получился особенно болезненным. Может быть, случайно…

– Скажите честно. Почему в городе такой бардак?

– Тсс. Не дёргайся, промахнусь. Потому что Радостьвилль – образцово-показательный город при жизненно важном производстве. Вот федеральные власти, а точнее то, что от них осталось, нас и не трогают. Главное, чтобы вещества поставлялись – в полном объёме и без задержек.

– Бред какой-то. Наоборот, стратегический объект нужно держать под особым контролем.

– А куда мы… то есть здоровилы, денутся? Они на этой дряни плотно сидят. Ближайшая такая фабрика километрах в семистах отсюда. И там свои… потребители. Так что Центр просто защищает городок от угроз извне. А внутренние городские дела чинушам неинтересны. Главное, чтобы поставки не страдали. А они не страдают.

– Но организованная преступность…

– Знал бы ты, на каком уровне она крышуется. Или ты думал, что контрабандные вещества напрямую с производства никому не нужны?

К. вздохнул:

– Ладно. Всё есть как есть. Не мы такие, жизнь такая. Но вы мне вот что скажите, хозяйка. Почему лично у вас в заведении бардак?

Ззз отстранилась. Лицо её сделалось злым:

– А ты думал, я всю жизнь только тем занималась, что держала занюханную гостиницу?

К заинтересовался.

– Я, между прочим, титулованный химик… в прошлом. Стояла у истоков второй адаптации веществ. Лет сорок назад. В Шанхайском «Городе Менделеева», если слышал. Да куда тебе, сейчас такая молодёжь пошла, ничего не знает. И работала я там вместе с мужем – ты его портрет уже видел. На входе висит. Вот только…

– Коварное предательство и злобные интриги разрушили вашу карьеру.

– Посмейся у меня. Я ведь ещё не дошила… Но отчасти ты прав. Интриги и предательство. В итоге мы с супругом без гроша и с уничтоженной репутацией оказались здесь и два десятка лет держали это заведение вместе. Пока мой Проктр Гэмбл Здомпшир не отправился к Предкам. Собственно, на этом человеке здесь всё и держалось. Поэтому после его кончины заведение пришло в печальное состояние. Всё, я закончила.

4

– Не самый худший исход, – говорит К. Комнату заливает мягкий свет стенного бра. Путешественник замер перед зеркалом в напряжённой позе, прижав себе к виску нечто, напоминающее пистолет. У него вид человека, который вот-вот решится на что-то непоправимое.

– Даже не смей, – совиное лицо наставника Вон-и-Гута изборождено тяжёлыми складками. Он курчав до невозможности, выпуклые глаза пристальны и пронизывающи, – Всегда есть более действенный способ. Нужно просто пробовать один вариант за другим.

– Я должен, – говорит К. и прижимает холодную сталь сильнее к виску. В этот момент в номер стучит горничная, но К., увлечённый разговором, её не слышит. Девушка открывает дверь и беззвучно вскрикивает, после чего ссыпается по лестнице прямиком к Ззз, которая что-то строчит в конторской книге у себя на веранде. Несколько торопливых слов на ухо хозяйки, и та в беспокойстве вскакивает, чтобы, подобрав подол, метнуться вверх по лестнице к номеру своего нового администратора. По случаю чтения она в своих «ближних», очках, поэтому уже в полутора метрах действительность расплывается цветными пятнами. Открыв дверь, пожилая дама видит силуэт с пистолем виска. А ещё слышит обрывок зловещей фразы:

– … вам меня не отговорить, наставник. Я уже всё решил.

Матушка Ззз подбегает к К. и пытается отобрать у него устройство, похожее на пистолет:

– Не позволю! Чтобы в моей гостинице стрелялись? Да ещё непонятно из-за чего? Вы глупы как пробка, молодой человек!

К. оборачивается, видит перекошенное от гнева лицо, с секунду ничего не понимает, а потом вдруг начинает хохотать. Ззз в недоумении отступает.

– Матушка, вы никогда не видели, как разговаривают по фонатому?

Да, устройство связи действительно напоминает пистолет. В дуле у него динамик, поэтому естественно, что я прижал его к уху. Микрофон на проводке подносится левой рукой ко рту. С правой стороны корпуса, там, где у револьвера барабан, экранчик с лицом собеседника. Чтобы мне его видеть, нужно стать у зеркала. Да, вот такая странная конструкция. Не я, в конце концов, её придумал. Читал, что таким образом инженеры борются с людской зависимость от бесконечных звонков. А вы что себе навоображали?

Ззз с пылающим лицом отступает из номера и хлопает дверью так, что с притолоки сыплется штукатурка, а «ближние» очки чуть не падают с носа.

– Как ты успел всего за сутки привязать к себе эту милую женщину? – поразился Вон-и-Гут.

– Я ничего специально не делал.

– Хорошо, продолжай в том же духе. А насчёт твоих планов…

– Решение принято. Ответьте, если я сделаю всё, как вам описал, примете экзамен?

Наставник вздохнул:

– Не хотел бы, но придётся. Послушай, сынок. Ты знаешь, я хороший физиогномист. Моя теория уже не раз подтверждалась практикой. Ты её помнишь: на лице человека, который станет участником из ряда вон выходящих событий, за несколько дней до этого появляется некая незримая печать. Рассмотреть её могут только люди, которые умеют и главное знают, как искать знаки.

– Наставник, вы же сами меня учили этой методе. Конечно, я в курсе.

– Так вот сейчас, мальчик мой, я читаю по твоему лицу как раз это. В городке вот-вот разразится беда. Как бы тебе не стать в этой катастрофе крайним.

Откуда он всё знает?

– Я запомню… Ладно, что мы всё обо мне да обо мне. Как там у вас дела – в старом добром бункере? Матильда всё лютует?

– Куда ж она денется! Эта женщина в своё время так увлеклась властью, что теперь её, наверное, только могила приведёт в чувство.

– А как Диайна?

– Вот сам и спросишь, когда вернёшься. Не задерживайся надолго. Помни: «Тебе нужна адаптация и работа. Работа и адаптация. И всё будет хорошо…»

– «И всем будет хорошо».

– Вот и славненько. Вся лаборатория по тебе скучает, помни об этом.

– Даже вы, наставник?

Вместо ответа Вон-и-Гут обрубил связь. А К. задумался, стоя перед зеркалом. Через минуту он очнулся, спрятал фонатом в специальный чехол, убрал в походный чемодан и лёг на кровать, чтобы тут же заснуть сном человека, который всё сделал правильно.

5

В голове звучал назойливый и скрипучий голос наставника:

«Обязательно смотри в зеркало. Когда делаешь звонок – особенно. И вообще смотрись в зеркало почаще. И тогда всё будет хорошо. Славненько. Верь мне. Тогда точно всё сложится нормально».

И из зеркала, откуда доносилось карканье Вон-и-Гута, послышалось хлопанье то ли иссиня-чёрных вороньих крыл, то ли парусов драккара.

Матушка Ззз похрапывала в своей веранде, уронив голову на стол, Хохотушка Хи сопела в своей крохотной квартирке, положив по привычке голову на левую руку, а К. всё метался на мокрой простыне, что-то бормотал едва слышно, и никто – ни единая живая душа — не знал, что ещё снилось странному гостю города.

6

Неделя до дня открытых дверей на «Фабрике грёз» пролетела в хлопотах. Первым делом К. уволил оставшегося вышибалу. Того самого, что при виде Лентая спрятался под столом. Понурый держиморда отправился в каморку под лестницей, где квартировал, чтобы собрать вещи. Обещаний встретиться в тёмном переулке К. не услышал, но и без того было ясно, что он заполучил ещё одного недоброжелателя.

«Что-то я чересчур резво принялся заводить врагов», – подумал К.

В эти дни он познакомился с теми обитателями «Zzz», которых ранее не видел. Во-первых, Тося и Бося Жук. Это были два тощеньких ребёнка раннего подросткового возраста. Они щеголяли в одинаковых курточках и коротких штанишках. Дети не расставались с парусиновыми рюкзачками. А Бося вдобавок со странными очочками – одна оправа круглая, вторая квадратная.

Когда К. удивился необычной фамилии детишек, они только рассмеялись. Повалились на рюкзачки и смешно задёргали ручками и ножками – дескать, вот поэтому и жуки.

Брат с сестрой состояли при Ззз посыльными по мелким поручениям.

История Жуков была загадочная, но очень короткая. Они просто в один прекрасный день вошли в город через южные ворота. Потёрлись по улицам, хлебнули нищенской жизни. Но по счастью, попались на глаза матушке Ззз – душе настолько доброй, что это даже подозрительно.

Далее К. познакомился с угловатым и невероятно сильным невыросликом по имени Кайло Минога, который стал новым держимордой заведения. Понимая, что в свете последних событий оголять тылы заведения попросту опасно, К. написал объявления о новой вакансии, Жуки расклеили по всему городу.

Первыми явились несколько явных шаромыжников – безруких и трусливых. Получили от ворот поворот и убрались восвояси. Среди них каким-то макаром затесался и бывший вышибала. Тот самый, что всю схватку с Лентаем провёл под столом. На закономерный вопрос К., какого ж ты ляда, чучело огородное, притащился туда, откуда тебя только что уволили, бесславный держиморда только мялся и отводил глаза. Наверное, ушлый мужичок решил, что люди Крота уже разобрались с новым администратором. Вот и явился в надежде, что Ззз снова возьмёт его на работу.

На фоне этого сброда коренастый, плотно сбитый, а главное, дельно немногословный Минога смотрелся как бриллиант в угольной куче. О своём прошлом соискатель почти не распространялся: дескать, восемь лет махал киркой в калийной шахте. Потом понял, что такими темпами скоро превратится в бесполезного инвалида. Семьи не нажил. Детей, насколько знает, у него тоже нет. Полгода назад перебрался в Радостьвилль в поисках лучшей жизни, но так её и не нашёл. Перебивается на сезонных работах, занимает каморку в доходном доме и очень рад примкнуть к такому прекрасному коллективу.

Минога стоял перед К., по-барски развалившемся за столом, уверенно, прямо, расправив плечи и засунув руки в карманы. Жёлтые глаза пристально смотрели из-под тяжёлых бровей. Соискатель лучился такой основательностью, что К. растаял.

Финальный вопрос прозвучал коротко:

– Выпиваешь?

– Упасите Предки, мастер. У меня даже от пива такая изжога, что прикуривать можно.

И Кайло был немедленно принят на работу .

Параллельно К. продолжал вникать в хозяйство корчмы. Новая идея состояла в том, чтобы готовить их заранее, упаковывать в контейнеры и помещать в атомный ледник. А в нужный момент просто разогревать. Это должно было сделать нагрузку на кухню равномерной. К. лично обошёл город в поисках ящичков или сардинниц. Но Радостьвилль оказался слишком кустарным. Товары здесь передавали из рук в руки – штучно. Не было магазинов, где они бы лежали однотипно расфасованными и в больших количествах. Новый администратор уже подумывал наделать ящичков собственноручно, когда на городском складе старых вещей обнаружил целый штабель цветастых жестяных коробок из прошлых времён.

Их не выкинули только потому, что не дошли руки. Ветхая до полупрозрачности Козалинда Тук – настоятельница архива и склада старых вещей – рассказала, что Предки хранили в таких коробках нижнее бельё. Или конфеты. А вообще знаете, молодой человек, надо разобраться с этим вопросом детальнее – пойдёмте-ка в архив, у меня есть мысль, откуда можно начать поиски… Еле-еле К. удалось избежать научных изысканий. В итоге под ручательство Хохотушки Хи он получил семьдесят четыре коробки, и этого хватило за глаза.

Ближайшие пара дней показали, что идея выстрелила. Посетители «Zzz» позитивно оценили возможность получить обед почти сразу же – причём в удобной упаковке. Правда, многие пытались унести коробки с собой, полагая, что тара входят в цену. А что – удобные, крепкие, с потрясающими белозубыми девицами на крышке. Вдобавок не очень-то и одетыми. Пришлось в обязанности только что нанятого Кайло включить и надзор на коробками, с чем он отлично справился.

Он вообще случился весьма кстати – словно кусочек пазла стал на нужное место. Немногословный и нескладный, он оказался невероятно сильным и исполнительным.

Пользуясь нечаянным знакомством с ветхой Козалиндой, К. всё свободное время пропадал в архивах – в полной гармонии со своими давними наклонностями. Ему хотелось побольше узнать про Радостьвилль.

Официальная бумага федерального правительства о постройке фабрики веществ, единственной в этом регионе, и вокруг неё – городка на 10 000 населения. Пара передовиц в местной газете, которая тогда звалась «Счастливыми буднями». Оказывается, городок-то старый – двести лет ему почти. Спроектирован был, как К. верно вспомнил в своё время, весьма известной фриланс-лабораторией «Оба`на`world». Типовой проект. Большую часть населения первой волны составили жители умирающего мегаполиса в двухстах километрах восточнее – к тому времени их уже пытались расселять всеми возможными способами. Новому миру оказались не нужны крупные города.

Больше материалов про первые годы Радостьвилля не было. Козалинда пожала плечами, а зачем? И так все всё прекрасно помнят. В семьях славная история городка передаётся от деда к отцу, а от отца к сыну. К. даже задохнулся от возмущения – и это говорит архивариус?

К. продолжил вгрызаться в заметки и всё больше недоумевал. Первоначально Радостьвилль был предназначен для нормальных людей – таких, как он сам. Но вскоре зависимые (люди, которые не могли чувствовать без веществ) начали резко прибавлять в росте. Текущий вид они приняли уже в четвёртом поколении. Городишко перестроили под их новые габариты. Здоровил-то подавляющее большинство. А бывших хозяев Радостьвилля переселили в какой-то из типовых посёлок по соседству.

К. особенно заинтересовали события полувековой давности. Тогда на карте государства было рассыпано созвездие унигородов – то есть нормальные люди и здоровилы жили в своих населённых пунктах, без принятого нынче смешения.

Вот только привело это к большим неприятностям – а точнее, к войне здоровил против невыросликов. Казалось, что малочисленные и слабосильные нормальные обречены. Именно тогда остатки федерального правительства…

На этом дорожка архивных документов обрывалась.

На сердитый вопрос, что было дальше и где про это можно почитать, Козалинда потупилась и после недолгого сопротивления рассказала о пожаре, который уничтожил большую часть документального архива.

Но у вас же есть компьюсеры! Неужели к тому времени данные не были перенесены в надёжный формат «единоль», чтобы бесценные сведения заняли место на информационных перфокартах?

Этим занимался Вольтерий, ответила бабуля. Что за милый юноша! Он всегда так трогательно краснел. К сожалению, Вольтерий успел немного. Когда архив вспыхнул, он героически сражался с огнём вплоть до прибытия пожарного расчёта, но, к великому сожалению, обгорел и вскоре погиб.

– А где в этот момент были вы? – спросил К., подозревая худшее.

– Ах, меня свалил приступ сезонной аллергии, – всплеснула руками старушка, – сидела дома на больничном. Знали бы вы, какие у меня в палисаде прекрасные настурции! Я как раз пропалывала эти чудесные цветки, когда случилась трагедия. Бедный Вольтерий, зачем вы мне о нём напомнили, я сейчас расплачусь.

К. в ответ только закрыл ладонью лицо.

Жемчужинами этой спокойной недели стали беседы с Хи, которая, конечно же, никуда не делась и не оставляла вниманием своего нового друга.

По утрам К. просыпался от лучей сентябрьского солнца. Они трогали его за лицо, щекотали ресницы и проглядывали скволь веки красными пятнами. Потянувшись, К. умывался, одевался и спускался на первый этаж, где его ждали приветственный кивок Ззз за привычной конторкой, робкая улыбка замарашки, которая вроде как начала следить за своей внешностью, и, наконец, вкусный завтрак.

После трапезы К. поднимался к себе, чтобы увидеть в окне озорное лицо Хохотушки Хи в ореоле золотых кудряшек. Администратор прямо в одежде ложился на застеленную кровать и, словно на сеансе у психоаналитика, то есть не видя друг друга, они начинали беседу.

Хи при этом усаживалась по-турецки, прямо на улице – на специально принесённое покрывало. Словно на пикнике.

Длились эти сеансы около часа. Хи читала ему книгу или отвечала на вопросы и интересовалась сама.

Рассказывал он скупо. Да, житель далёкой подземной фриланс-лаборатории, населённой исключительно невыросликами. Да, отправлен повидать внешний мир – обычай у них такой. Что-то вроде экзамена на зрелость. Юноши и девушки, такие как он, что отправляются во внешний мир, не только таким образом взрослеют. Они по возвращении рассказывают обитателям лаборатории, что происходит снаружи.

Хи тут же спросила, чем же таким, интересно, их лаборатория занимается? К. ответил, что это самый сокровенный секрет. Если проболтается, назад ему дороги уже не будет.

– Да как они узнают?

– Методы есть. И я не хотел бы испытать их на собственной шкуре.

Хи тоже рассказывала не всё, как тогда, на чёртовом колесе. Поэтому вопросы он задавал осторожно и с подковыркой – а точнее, с двойным дном. Чтобы отвечая на невинный вопрос, Хи чуточку обнажала и другой – действительно ему интересный.

Первом делом К. поинтересовался, уж не Хеольгой ли Хохотич её зовут. Девушка покраснела, потупилась и сказала, что да. Словно в этом было что-то постыдное.

– И за какие же это заслуги в этом городе девиц представляют к званию «почетный гражданин»?

Она пролепетала, что за участие в исследованиях, но в каких именно и на каких ролях, признаваться отказалась наотрез.

Ну и ладно, потом выясню, сказал себе К., делая зарубку в памяти.

– А чем ты ещё занимаешься?

– Ну, ввожу детей в чувственный мир, – совсем уж смутилась Хеольга, – Это ты и сам видел. А ещё помогаю… Ну, тем, кто нуждается в помощи.

Значит, волонтёр, решил К. Если по-нашему, по-бункерному, то дура.

Ещё его интересовало устройство, которое носили на руке все здоровилы. К. потребовал продемонстрировать пластину поближе, и Хи протянула руку в открытое окно.

– Это сакс, – обьяснила она, – От слова саксофон. Ну, из-за всех этих клавиш.

Вблизи устройство К. сильно не понравилось. Не вообще как типичный механизм, а именно это конкретное. Было оно старым, исцарапанным, местами гнутым и вдобавок не вполне исправным. Несколько клавиш попросту отсутствовали, а манометр радости бликовал треснувшим стеклом.

– С каких это, интересно, пор у без пяти минут почетного гражданина сакс в таком печальном состоянии?

– Для исследования это неважно, – смутилась уже до предела Хи.

– А почему тебе не дают ничего кроме радости?

– И это тоже.

В этот момент ветер швырнул в открытое окно жёлтый кленовый лист и попал К. прямо в лицо. Невырослик смешно зафыркал, отряхиваясь, а Хи засмеялась. Бледно, слабо, точно далёким эхом реального чувства – но засмеялась. К. мог бы побожиться, что в последние несколько минут девушка не нажимала на рычажок радости. Он же этот сакс в руках держал! Помотав головой, путешественник вернулся к изучению загадочного прибора.

Это была латунная пластина с узорами-барельефами от запястья и до локтя. Она крепилась на внутренней стороне руки толстыми брезентовыми ремнями. На саксе располагались двенадцать круглых циферблатов: десять были отведены чувствам. Ещё один был по сути часами с будильником. Ну, а последний, двенадцатый, показывал уровень тормозина, о котором К. до сего момента ничего не слышал.

Оказалось, в чувственном букете это базовое вещество. Оно понижает естественный эмоциональный фон человека до нуля. И уже поверх этого нуля при инъекциях возникают химические чувства – те, чей рычажок был нажат.

Сверху прибор украшали одиннадцать рычажков. У каждого (они и вправду напоминали клавиши саксофона) было три уровня нажатия. Самый маленький – чтобы проявить мимолётное чувство, которое не продержится и минуты. Полезно для разговора.

Средний уровень – эта инъекция провоцировала более основательную эмоцию, которую человек хотел бы некоторое время держать фоном. Действовала она несколько минут и использовалась для того, чтобы вспомнить – каково это пребывать в определённом настроении.

И наконец третий уровень, самый сильный, требовал для нажатия реальных усилий. Введённая таким образом доза меняла чувство на его более интенсивный вариант.

– Как тебе объяснить, – задумалась Хи, – Вот если у меня была радость, то на третьем уровне нажатия я получу уже восторг. Если гнев – то ярость. Желание превратится в похоть. А вина – в самоуничижение.

– Принцип понятен, – пробормотал К. и продолжил изучение занимательного прибора.

С разрешения Хи он расстегнул пряжки ремней и снял пластину с руки, стараясь не натягивать красную трубочку, ведущую к вене. Чтобы не выдернуть. Для невырослика сакс оказался весьма тяжёлым – как будто компьюсер на себя взвалил.

Присев на корточки, он положил пластину на колени, а потом, отщёлкнув замочки, открыл её. Внутри в бархатных углублениях были закреплены одиннадцать ампул: десять разноцветных, в которых содержались чувства и одна с густой чернильной жижей – тормозином. Ампулы были закупорены латунными пробками, от которых отходили трубочки, свитые в единую жилу. Связка вела к устройству, напоминавшему револьверный барабан. В зависимости от нажатого рычажка он перещёлкивался на нужную трубочку. С противоположной стороны смесителя выходила уже магистральная трубка – та самая, что заканчивалась в локтевой вене и отвечала за введение выбранного вещества в кровеносную систему.

Также внутри сакса обнаружилась подпружиненная катушка с намотанным шлангом, который с одной стороны оканчивался штуцером, а другой соединялся с барабаном. Эта система была нужна для обмена чувствами. Штуцер ввинчивался в специальное гнездо на саксе покупателя (или получателя), а потом при удержании нужного рычажка соответствующее чувство перекачивалось по трубке из устройства в устройство. Циферблат-манометр при этом показывал изменения в количестве вещества.

Поняв общие принципы, К. оценил лаконичную изобретательность неведомых мастеров и закрыл сакс. После чего приладил его к руке Хеольги и закрепил ремни, специально проследив, чтобы они не впивались в кожу.

Девять циферблатов уткнулись стрелками в нули и только один подавал признаки жизни. Кончик стрелки колебался на риске 0,25. То есть единственная колба, где ещё присутствовало вещество, была пуста на три четверти.

Ещё раз оценив техническое состояние сакса, К. пришёл в непривычные для себя растрёпанные чувства. С одной стороны ему было жаль Хи, с другой – он испытывал злость, что она позволяет окружающим так с собой обходиться. От третьей эмоции К. и вовсе сжал кулаки: гнев его был адресован городу, который позволил себе такое отношение к хрупкой кроткой девушке. Той самой, которая участвовала в важном и несомненно болезненном эксперименте, учитывая в каком бледном состоянии он встретил её в первое утро. Той девушке, что учила детей и помогала ближним. Той, которую искренне любил большинство горожан.

Поэтому финал беседы вышел скомканным.

Расставшись с Хи, К. постоял, глядя пару минут в окно, а потом хлопнул себя по лбу: самое главное-то я и не спросил! Зачем людям понадобилось гасить природные чувства в ноль?

Иными словами, какую роль в этом уравнении играет тормозин?

О пытливом воротиле преступного мира Кроте и о его приспешниках всю неделю не было ни слуху ни духу. Разве что однажды по пути из городского архива К. встретил пошатывающегося Лентая, который, не таясь, тащил подмышкой кег с надписью «разочарование». Не заметив К., бандит скрылся за дверью заведения с вывеской «Обмен веществ».

Так что К. временно перестал ожидать опасность со стороны криминального подполья и только гадал, что за делишки проворачивает правая рука Крота.

Тем временем городок замер в напряжении. Здоровилы всё чаще закидывались веществами. То и дело на улицах вспыхивали перебранки, часто переходившие в драку. Невырослики ходили тише воды ниже травы. К. вспомнил слова наставника о грядущей беде. Похоже, старый лис был как всегда прав.

Спокойная неделя незаметно подошла к концу. К. запомнилась фраза Хи, созвучная его собственным ощущениям. Во время встречи накануне Дня открытых дверей на Фабрике грёз девушка сказала бесцветным голосом:

– Городу плохо. Я это чувствую, потому что очень его люблю. Радостьвилль словно на пороге тяжёлого выбора. И это меня очень пугает.

Глава четвёртая, в которой праздник оборачивается трагедией

1

Утро в день праздника выдалось ясным и доброжелательным: сияло солнышко, по улицам была разлита безветреная прохлада, которая бодрила и заставляла тело петь.

Хохотушка Хи снова была бледна, будто потеряла много крови, но другу заулыбалась радостно – подняла его на руках, чмокнула в щёчку, отчего тот поморщился, и посадила на шею. Блузу с длинным рукавом Хи надеть не забыла.

Шагать пришлось аж до центральной площади, где желающих попасть на день открытых дверей встречал лично градоначальник. Человек представительный, пузатый, с такими бакенбардами, что в них, наверное, могли бы свить гнёзда пара грачей, он брал билет на ладонь, дышал на латунный штемпель и от души припечатывал.

Почему это происходило в центре? Может, бургомистру было лень далеко отходить от ратуши. Или таким образом он демонстрировал собственные солидность и значимость.

Так или иначе, потом цепочка празднующих растягивалась и следовала на северо-запад, пока, миновав несколько непрерывных кварталов, не выходила на станцию транскиосков №7. Спустя триста метров путь завершался у трёхэтажного здания. Весь маршрут следования был огорожен справа и слева столбиками с лентой. Вдоль неё прохаживались ходулисты в экзотических костюмах. Они бахали в барабаны, дудели в вувузелы, а те, чьи руки были свободными, рассыпали конфетти и пускали шутихи. На велосипедах с неправдоподобно большими передними колёсами рассекали толстяки с золочёными лицами. Надрывались горластые золотые трубы. Меж всей этой ряженой публики лавировали констебли на самобеглых трибунах с пустыми, но внимательными глазами.

И вот наша парочка в составе маленькой толпы влилась в толпу большую – и очутилась на площади перед заводоуправлением. Над крышей основательного приземистого здания вращалось гранёное кольцо со сменяющими друг друга надписями: радость, счастье, уныние, гнев, страх, самосохранение, обида, благодарность, любовь, вдохновение, мечта. Каждая надпись светилась собственным цветом. Дальше К., которого, признаться, укачало в толчее, прочитать не успел. Над портиком фасада было выведено полукругом: «Фабрика грёз». Монументальные объёмные буквы словно косились друг на друга.

Завод явно готовился к празднику. С мачт, похожих на леденец на палочке к брусчатке были натянуты разноцветные ленты. Связки разноцветных воздушных шариков рвались вверх. С высоты струились конфетти.

Невидимый оркестр взрывался бесшабашными цирковыми мелодиями. Пахло жареной кукурузой и сахарной ватой, которую предлагали снующие продавцы. Сквозь гомон К. услышал крики перепалки. Обернулся в сторону звука – и обомлел.

Празднично одетый горожанин аж подпрыгивал от злости. Он кричал и грозил кулаками, вот только на его месте К. поостерёгся бы высказывать претензии. Потому что напротив обывателя расположилось нечто удивительное и явно опасное.

К. тронул Хи за ухо и попросил приблизиться.

– Дядюшка Кварц! – всплеснула руками девушка.

«Похоже, у неё тут полгорода дядюшек», – с раздражением подумал К. и замер с открытым ртом.

Это был механический человек высотой со здоровилу, но шире раза в три. Толстенные ноги с коленями как у кузнечика, вывернутыми наоборот, и почти куриными стопами. Одна стальная ручища тычет пальцем в горожанина, а вторая то и дело с лязгом сжимается в кулак. Бочкообразный торс из сияющего металла, инкрустированный дорогим деревом, то и дело выпускает струи пара.

Тулово заканчивалось сверху немного утопленной платформой, ощетинившейся рычагами. Ещё на ней располагалось кресло, в котором восседал невырослик в серо-зелёном колете. Талию пересекал широкий пояс с тысячей карманов. Он был безногий и старый.

Из левой глазницы невырослика торчала штука, похожая на подзорную трубу, а череп до ушей обвивал полуобруч, который затем уходил вниз и пролегал под подбородком – словно челюсть держал.

– Ты чего мне продал, Кварц? – орал горожанин. – Твоё денежное дерево – сплошной обман!

– Ты забываешься, Дитр, – голос у полумеханического мужчины переливался с одного тембра на другой. – Если следовать инструкциям, на дереве вырастают самые натуральные купюры.

– Так-то оно так. Но цветёт твоё механическое растение раз в месяц. А удобрять его нужно такими же же купюрами, только измельчёнными! Я подсчитал: на удобрение уходит больше денег, чем потом вырастает.

– Так я ж тебе не денежный станок продал, – переливался механический мужик, – а красивый сувенир.

– Ты этого не уточнял!

– Инструкцию надо читать, дубина! А теперь пошёл прочь, иначе так засвечу, что потом за механической челюстью явишься.

– Прекратить скандал! – заорал, перекрикивая толпу, констебль. Он подъехал к спорщикам на самобеглой трибуне. – Иначе оштрафую обоих.

– Я в своём праве, – крикнул Кварц, и бочкообразное тулово пыхнуло в горожанина паром. – Патент на торговлю есть. Инструкцию к каждому товару – прилагаю. Все вопросы к этому скандалисту.

– В праздник положено веселиться, а не дебоширить. Пока только предупреждение. Потом будет штраф. Ты меня услышал, Дитр?

– Я ещё до тебя доберусь, Кварц. Попомни мои слова. Чёртовы недомерки – один обман от вас!

Здоровила, плюясь и фыркая, смешался с толпой.

– Привет, дядюшка Кварц, – звонко крикнула Хи.

Мехатон с лязгом, скрипом и грохотом развернулся на голос:

– Малышка Хи! Рад тебя видеть.

К. едва успел соскользнуть на землю. В следующий момент полумеханический гигант обнял девушку своими стальными лапами – вопреки опасениям К. очень осторожно.

– Спасибо за те шестерёнки со свалки, малышка. Ты мне очень помогла. Подожди-ка…

Стальные пальцы зашарили в огромной кожаной сумке, висевшей на бедре.

– Да что ты, дядюшка, – всплеснула руками Хи. – Не надо денег. Я ж по-соседски. И потом мне Огастеус с друзьями помог.

Глядя на самодовольное и спесивое лицо Кварца, К. понял две вещи. Первое: пожилой невырослик считал ниже своего достоинства лично копаться на свалке и не гнушался прибегать к помощи хрупкой девушки. Второе: чёртов Огастеус совсем недавно составлял заметную часть её жизни. Настроение резко упало.

– А это что за субъект? – спросил Кварц, указывая на К. – Я его не знаю.

– Новенький. К. Он остановился у матушки Ззз и теперь служит у неё администратором.

– Старуха всё играет в богадельню. Привечает всякий сброд. Не закончится это добром, помяни моё слово.

– Рад познакомиться с коллегой, – улыбнулся К. протягивая руку. – Вы ведь инженер, верно?

Высоченный мехатон с лязгом наклонился, навис над путешественником, и на К. уставился злобный взгляд:

– Какой я тебе коллега, недомерок. Я полноразмерный член общества. А ты так – пыль под ногами. Я бы с тобой и говорить не стал, если б не малышка Хи.

К. побагровел, и Хи успокаивающе погладила его по голове. Словно ребёнка:

– А что это за дерево такое, дядюшка?

– Новый эксперимент. Испытываю метод сортировки мелких объектов.

– На нём правда деньги растут?

– Да нет, конечно. Тут в чём экивок: корни нужно «удобрять» рваными купюрами. Обрывки всасываются внутрь «ствола», там сортируются, распределяются по узору и склеиваются обратно в в единые дензнаки. Потом сворачиваются в трубочку, протягиваются сквозь полые ветви и проталкиваются наружу. Вроде как листва.

– Тогда почему денег уходит больше, чем потом вырастает?

Кварц развёл руками:

– Технология мелкой сортировки пока несовершенна. Большой отход. Ничего, здоровилы проспонсируют, и я доведу её до ума.

– А вы плут, дядюшка!

– Но-но. Я честный изобретатель. Что ж теперь – бедствовать должен? Ладно, малышка Хи. Старый механик, конечно, всегда рад с тобой поболтать, но торговля не ждёт. Когда ещё в одном месте соберётся такая толпа! Эй, «инженер», а ну-ка стой.

К. поднял голову. В следующий миг в его физиономию вляпалось что-то мягкое и прохладное, похожее на тесто. Парень отшатнулся и принялся отфыркиваться, вытирать лицо, а механик, ухмыляясь, уже прятал деревянную миску с чем-то мягким. На поверхности осталась вмятина от лица.

– Что вы себе позво…

– А, не переживай, – Кварц теперь был сама любезность. – Слепок это. Для полиции. Гвидро забыл при регистрации, вот – попросил меня исправить оплошность. Надеюсь, понятно, что эта просьба секрет?

– Но для чего это?

– А вдруг какое преступление совершишь? Раз, и полиция наделает по слепку бюсты розыска и расставит по городу. Чтобы быстрее поймали, значит. Это куда надёжнее каких-то там портретов «Их разыскивает полиция».

Кварц подмигнул.

К. достал платок и вытерся уже основательно, а потом позволил Хеольге снова усадить себя на плечи. Кварц тут же о них забыл и заорал переливающимся голосом:

– Механические товары! Ручная работа! Облегчат жизнь и порадуют глаз! Заставь соседа лопнуть от зависти! Механизмы для работы и дома, которые вам ещё незнакомы! Налетай – только сегодня шедевры от Кварца за бесценок!

– Неприятный старик, – пробормотал К., когда они достаточно отдалились.

– Да ты что – он, конечно, ворчун, но такой милый. И талантливый.

– А почему безногий?

– Дядюшка Кварц ветеран. Ноги потерял в Вестнордском сражении – подорвался на мине.

– А с голосом что?

– Надышался хлором в Семидневном стоянии. Ему выжгло голосовые связки и трахею. Дядюшка потом три года не мог говорить. Но ведь он гений! А гении не отступают перед трудностями. Поэтому дядюшка сделал себе голос. У него теперь в горле эолова арфа. Отсюда такое странное звучание. Мне его так жалко, когда есть жалость. Он так трогательно рассказывает о своём прошлом…

2

Праздник продолжался. В ожидании начала торжественной части здоровилы разделились на кучки и разбрелись по площади. А вот невыросликов практически не было – из опасения, что затопчут и по причине того, что химические чувства их не особо интересовали. Живых эмоций хватает.

– Ты слышал, на федеральной хорде какая-то авария. Или теракт, – кричал один здоровила другому.

– И что?

– А то, балда, что все рейсы отменили! Ни одного дилижатома в ближайшую неделю!

– Вот отрыжка Предков! Значит, никаких туристов? Серьёзный убыток!

– Ты-то ладно. А мне в ближайшем дилижатоме должна была приехать партия товара. Половину багажного отделения выкупил. Как теперь быть? В лавке куча предзаказов!

Наконец, праздник начался.

Лысый ухоженный хлыщ перед входом сообщил, что, дескать, начинаем и попытался анонсировать культурную программу. Но публика его просто смела, и наёмному комедианту пришлось убраться в сторону со словами: «День открытых дверей открыт. Давайте дадим волю чувствам».

О нём мгновенно все забыли.

К. на руках девушки (теперь он не возражал) миновал несколько коридоров, лестниц и мостовых переходов между зданиями, пока они оба не очутились в просторном цеху. Помещение было ярко, по-хирургически освещёно.

Это был прямоугольник примерно пятьдесят на сто метров. Его сердцевину занимало хитросплетение автоклавов, чанов, перегонных ёмкостей, хитро изогнутых труб, змеевиков, проводов и гофрированных шлангов. Всё это многообразие пыхтело, свистело и вибрировало. Тут и там были рассыпаны манометры, термометры, циферблаты контроля смесей, вентили и переключатели. Выглядело всё так, будто было смонтировано сто лет назад и с тех пор только ремонтировалось да подкрашивалось.

Кое-где свистели утечки. На них никто из деловитого персонала внимания не обращал. К. ощутил растущий гнев. Хуже наплевательского отношения к механизмам может быть только… Да ничего не может быть!

Ангар был трёхуровневым. По периметру его окружали три галереи. В двух местах они прерывались платформой лифта – чтобы можно было перемещаться между ярусами.

Пахло сложным букетом – ноздри улавливали и цветочные ароматы, и фруктовые, и те, которые невозможно определить сходу. Фоном ощущался тяжёлый нефтяной запах – К. почему-то подумал, что именно так «благоухает» тормозин.

Гости Дня открытых дверей сейчас толпились в помещении, выходившем на производство одним длинным окном. Под окном перемигивались консоли управления. На стульчиках сидели и контролировали оперативную ситуацию несколько здоровил в белых приталенных халатах с раздвоенным хвостом – как у фрака. На гомонящих гостей они не обращали никакого внимания.

Лысый ухоженный хлыщ со входа материализовался и здесь – всё с той же культурной программой, которую никто не хотел слушать.

На верхней галерее терзал духовые инструменты немноголюдный оркестр.

– Что-то эти ребята совсем не похожи на химиков, – сказал К., указывая на здоровил в белых халатах. Халаты были приталенными и походили на белые фраки. На головах работников торчали странные шляпы-цилиндры, которые внизу оканчивались очками-гоглами. Нижнюю часть лица закрывали маски-клювы респиратусов. Люди-птицы церемонно вышагивали вдоль верхней галереи. Они не работали, а танцевали.

Внизу, в центральном пространстве между серебристых чанов и змеевиков порхали другие сотрудники, тоже здоровилы. Они делали вид, что крутят регулировочные вентили. Улыбались при этом так демонстративно и ненатурально, что К. почувствовал, как у него разливается желчь.

– Они и не химики. Даже не сотрудники завода. У настоящих слишком сосредоточенные лица. Поэтому директор-распорядитель нанимает актёров из местной гильдии лицедеев. Говорят, они тут за день зарабатывают больше, чем у себя за полгода. И почти весь гонорар берут чувствами.

– А эти тоже из театра? – К. показал на галерею с музыкантами. Они сделали паузу и теперь синхронно вытирали платочками красные лица.

– Нет. Это филармония.

Хи замялась:

– Наверное, тебе стоит это знать. Бо́льшая часть настоящих сотрудников – невырослики. Видишь в дальнем углу стремянки? Они легче переносят жару и чад производства. И стоят дешевле. Но в праздники их меняют на норма… на больших людей. Директор говорит, это увеличивает продажи.

– Проклятый город.

Меж тем, на лифте-платформе поднялся здоровила, облачённый в нечто похожее на костюм шеф-повара. Он широко улыбался, кланялся и тряс сжатыми в замок руками.

– Директор фабрики, – шепнула Хи.

– Дамы и господа! – протрубил он в микрофон, свисающий на шнуре с потолка. – Спасибо, что пришли на сто сорок пятый ежегодный день открытых дверей. Я тронут. Спасибо! Программа у нас простая – сначала краткая лекция о том, чем мы все здесь занимаемся. Потом экскурсия. И наконец – бесплатная де-гу-ста-ци-я! И сюрприз в самом конце.

Публика взорвалась аплодиментами.

– Сегодня вы первыми попробуете новые чувствосочетания. Восторг гарантирую! А заодно можно будет обновить чувственный багаж, – он подмигнул. – По сниженной цене!

Гости снова зааплодировали.

– Итак, буду краток. Историю вопроса вы и так прекрасно знеаете.

К. нахмурился. Как раз он и не знал.

– Наш город – не просто город. Эта фабрика – а мы сейчас в одном из трёх цехов, самом большом – снабжает чувствами весь центральный округ страны. Мы с вами незаменимы, помните об этом.

Публика снова поддержала оратора аплодисментами. К. осмотрелся. Его взгляд остановился на странной троице. На плечах у жилистого Лентая гнездился невырослик с длинной спиной. А уже у него на шее восседал тип в шерстяном костюме, словно небрежно вылепленный из пластилина. На шишковатой физиономии красовался длинный нос, перечёркнутый посередине шрамом. На самом кончике носа сидели чёрные круглые очки. Водянистые глаза, поймав взгляд К., нырнули ему в самое нутро, отчего путешественник похолодел. Пластилиновый тип криво ухмыльнулся. Блеснули стальные острые зубы. В этот момент трёхчастная конструкция покачнулась, и неприятный тип съездил тростью по среднему звену. То есть по человеку с длинной спиной. Тот ойкнул. Лентай с красным от натуги лицом равнодушно посмотрел на К. добрыми глазами.

По обе стороны от «пластилинового» замерли двое здоровил, которые слишком старательно старались на него не смотреть. Телохранители, подумал К., начиная понимать, что очень уж непростой этот пластилиновый человечишко. Кто же он такой? Почти на поверхности сознания мелькала догадка, но К. так и не смог её поймать.

Директор «Фабрики грёз» продолжал восторженную речь:

– Большая часть из вас или работает здесь или состоит в семье нашего сотрудника. И это здорово! Наша политика – что произвёл, то и заработал. Поэтому мы платим не деньгами, а чувствами. Усердные сотрудники и члены их семей никогда не знают дефицита в эмоциях. Они живут полной жизнью!

– А чем платят невыросликам? – поинтересовался К. у Хохотушки Хи.

– Тоже чувствами. Они потом их сами продают норм… таким как я.

– Именно благодаря нашей фабрике Радостьвилль на хорошем счету у центрального правительства. Буквально на днях мы закончили перевооружение производства и готовы представить новые разработки. Но хватит слов. Добро пожаловать в дегустационную!

Толпа ломанулась через широкую дверь в чрево ангара. Нашим героям хватило ума двинуться в числе последних. В цеху людская масса немедленно разделилась на кучки и обступила лотки, на которых теснились многочисленные кеги с манометрами. Бочонки были подписаны. Тут же началась давка. Продавцам приходилось прилагать максимум усилий, чтобы их не повалили вместе в лотком. Здоровилы тянули трубки штуцеров к кегам, привинчивали их, и в саксы маленькими порциями спешило соответствующее чувство.

От гвалта и гомона звенело в ушах. Наконец, компаньонам удалось пробиться к одному из столиков. К. всмотрелся в надписи.

«Лёгкое плотское желание на фоне желудочной сытости» – гласила одна.

«Веселье с ноткой грусти» – предлагала вторая.

«Мечтательность, оттенённая удивлением и снисхождением» – интриговала третья.

«Весёлый гнев с лёгким послевкусием близкого удовлетворения» – резюмировала четвёртая.

Хи утопила на два щелчка рычажок радости и схватила себя за немедленно порозовевшие щёки:

– Комплескные оттенки! – воскликнула она, – Я хочу попробовать. Можно?

Лоточник пригласительно махнул рукой.

Хи вытянула штуцер из своего искалеченного сакса и привинтила к клапану кега, на котором значилось:

«Счастье от дружбы и готовность её решительно защищать».

Лоточник повернул краник.

Соединение пшикнуло. Стрелка одного из циферблатов на руке Хи дрогнула и чуточку оторвалась от нуля.

«Странный выбор», – полумал К.

Хи разъединила соединение, и шланг со штуцером втянулся в сакс. Девушка нетерпеливо тронула соответствующую клавишу. Вздрогнула.

Лоточник-здоровила наклонился и поднял зеркало. В нём отразилось лицо Хи и К. Взгляды их встретились. Глаза девушки горели таким теплом и нежностью, такой заботой, что на мгновение он даже поверил, что это искренне, что порыв идёт от души, а не от химии, которая струилась в крови.

– Малыш-буква, хочешь попробовать?

– Я? Мне-то зачем?

– Ваше племя тоже употребляет чувства, – вклинился профессионально доброжелательный лоточник. – По-другому, но употребляет.

– Хорошо. Давай тоже дружбу. Только без примесей, чистую, – К. вдруг стало интересно самому почувствовать то, что ощутила Хи.

Лоточник нацедил граммов двадцать в крохотный стаканчик и протянул путешественнику. Тот залпом опрокинул стопку.

Сначала К. ничего не почувствовал. А потом по всему телу разлилась тёплая волна. Он понял, что дороже Хи у него никого нет на целом свете. К Предкам наставника Вон-и-Гута и вечно недовольную хозяйку бункера Матильду! Даже вечно сидящий в сознании образ далёкой Дийаны померк и поплыл. Его охватила уверенность, что он сделает для Хи всё что угодно. Поможет. Утешит. Пусть даже ценой собственной жизни прикроет спину.

«Ага, если будешь сидеть в её рюкзаке».

Через минуту эффект ослабел, ушёл в фон, где и остался. Зато проснулся желудок.

– Довольно частый эффект, – объяснил лоточник, глядя на его изменившееся лицо.

– Хи, а здесь есть туалет? – сдавленным голосом спросил К.

Получив разъяснения, он слез на пол и осторожной походкой человека, который боится что-то расплескать, скрылся в лесу здоровильских ног.

3

Поток здоровил у лотков поредел – большинство получило желаемое и теперь разбрелось по ярусу. Дегустировать. Наслаждаться. Витать в облаках. Лица сделались довольными, безмятежными. Почти человеческими.

Живая многоножка с Лентаем в основании, качаясь, расхаживала от лотка к лотку. Неприятный тип в чёрных очках пробовал вещества без очереди – по крохотной капельке, только смочить кончик языка – и что-то одобрительно бурчал.

Наконец, пробормотал:

– Хорошая дрянь. Клиенты оценят. Ладно, хватит терять время.

И троица, покачиваясь, покинула фабрику.

Через десять минут вернулся К. Под жилеткой у него что-то бугрилось. Он достаточно быстро отыскал Хи, которая мечтательно уставилась на перегонный куб с надписью «Химиосити-130». Наверное, что-то ещё продегустировала.

Он привлёк её внимание и потребовал отвести в уединённое место. Удивленная девушка посадила путешественника на плечи, и они переместились в пустующую комнату отдыха для персонала, о чём при входе сообщила дверная табличка.

– Что случилось? – спросила она, ставя К. на кресло.

– Представляешь, здесь даже в сортире дискриминация, – К. пытался расстегнуть бугрившуюся жилетку, – Три кабинки для здоровил и только одна для нормальных. А ведь большинство сотрудников из наших.

Наконец, он расстегнул жилетку и вытащил новёхонький сакс.

– Что это? Откуда?

– Короче, закончил я свои дела, вылезаю из кабинки, взбираюсь по лесенке к раковине, чтобы помыть руки. Смотрю – вот это лежит. Какой-то здоровила снял, представляешь? Наверное, чтобы не запачкать. Или не намочить. Я открыл, – он отщелкнул фиксаторы и распахнул устройство, – а там все десять ампул под завязку! И тормозина до пробки.

– Зачем ты это… взял?

– Снимай свою рухлядь. Не пристало без пяти минут почётному гражданину носить такую дрянь. Давай, надевай побыстрее. Сюда в любой момент могут зайти.

Хи в растерянности взяла чужой сакс. Тщательно отполированный металл змеился изящными узорами. Все циферблаты на максимуме: сожаление, радость, решительность, обида, умиление, страх, нежность, гнев, зависть. Десятый манометр был подписан литерой Х.

– Надевай, кому говорят. Это подарок.

– Но ведь тот человек…

– Посмотри на сакс. Его бывший хозяин себе полфабрики купит, если понадобится.

– Но это же воровство!

– Не воровство, а справедливое перераспределение ресурсов. Прекрати испытывать моё терпение. Надевай.

– Здесь монограмма. Это именная вещь. Если меня с ней увидят…

– Именно для этого тебе и нужен длинный рукав, дура, – уже совершенно вышел из себя К.

Хи, наконец, сдалась. Она сняла собственный сакс, который К. тут же закинул под кресло. Потом застегнула на руке новый, не обратив внимания, что её спутник, отклячив зад, возится на корточках под креслом. Ещё раз осмотрела шикарную вещь – К. мог бы поклясться, что лицо девушки тронула то ли тень благодарности, то ли отзвук радости от приобретения. Потом подключила главную жилу к разъёму инъектора, который опоясывал локтевой сгиб. Наконец, спустила рукав.

– А теперь давай обратно. Нельзя, чтобы кто-нибудь что-то заподозрил.

И они вернулись на галерею.

– Самое время для сюрприза от «Фабрики грёз», вы не находите, друзья? – завопил директор и махнул рукой.

Погас центральный свет. Зато зажглись софиты по бокам помещения. Труба с дырочками, пересекавшая ангар сверху, вдруг засвистела, забулькала, и в воздух хлынули блестящие разноцветные струи. Они соединялись в неповторимые букеты, переплетались, смешивались, искрили. Они образовывали волшебных птиц, гроздья цветов, калейдоскопические узоры. Изящные звери, сотканные из струй, расхаживали по воздуху.

– Какая красота! – вздохнула Хи, безошибочно тронувшая нужный рычажок под тканью рукава.

Вздох удивления прокатился и по толпе остальных здоровил.

Волшебное шоу продолжалось всего минуту.

А потом прогремел взрыв.

Глава пятая, в которой К. официально оказывается вне закона

1

Сначала набухла огненная вспышка. Чаны треснули, из перегонных ёмкостей прыснули чувства. Трубы завязало узлом. Декоративных рабочих разметало.

Потом грянула взрывная волна. Она выбила дух из здоровил на втором ярусе и побросала их куда попало – одни с воплями улетели с платформы, другие с чавканьем приложились о препятствия и лопнули кровью. Третьи слепились в многорукий человеческий ком. Четвёртые укатились неведомо куда визжащим перекатиполем.

Включилось аварийное освещение, и красные тени побежали по стенам и предметам.

Хи и её спутника приложило к клёпаной металлической стене снаружи зала управления. Наверху брызнули стёкла единственного длинного окна.

К. на секунду выключился, а когда пришёл в себя, почувствовал острую боль в боку.

Стоная, он расстегнул жилетку. Из бока торчал металлический штырь длиной с локоть. В глазах потемнело, но К. усилием воли заставил дурноту отступить. На рану смотреть не стал, побоялся, что поддастся панике. Сжав зубы, он схватился за железку и с чавканьем выдрал из себя. Выстрелило такой болью, что он тихонько взвыл. Сведённые зубы чудом не раскрошились. Наклонившись, он посмотрел на рану. К счастью, железка воткнулась в бок с самого края, а значит, требуха не должна была пострадать.

Путешественник понял, что лежит на чём-то мягком. Он обернулся и понял, что приземлился на живот Хохотушке Хи. Она лежала на боку, на локте, привалившись к железной стене. Глаза были закрыты. Из шеи и плеча хлестала кровь. Выглядело всё это очень плохо.

К. вскочил. Перед глазами заплясали звёзды. Он хлестнул девушку по щеке. Голова качнулась – это был единственный результат.

– Хи, очнись.

Он обернулся. Разноцветные струи из автоклавов поливали их ярус. В воздухе стоял туман грязного цвета, который бывает, если смешать сразу несколько оттенков. Многие здоровилы шевелились. К. был уверен, что они надышатся адской смесью и от этого понимания почему-то стало страшно. Точно злое предчувствие кольнуло.

Он ещё раз хлестнул по бледному лицу. Кроме красного отпечатка на щеке ничего не изменилось. К. попытался зажать девушке раны, но только изляпался в крови. Что же делать? Начало накатывать отчаянье.

«Думай – наверняка решение есть». К. продолжал прижимать ладони к ранам девушки, но они так и норовили соскользнуть.

Здоровилы в грязном тумане, метрах в двадцати от К., прекратили шевелиться. Они начали дёргаться. Хохотать, плакать, махать руками и ногами. Вот один подполз к ограждению, что-то заорал, хлопнул себя по ушам и, перевалившись через ограждение, полетел вниз. При этом он заливисто смеялся.

Вот могучая тётка нечеловеческим усилием подняла субтильного мужичка-здоровилу и принялась целовать взасос. И только когда он заорал от боли, К. понял, что женщина его не только целует. Она ест его губы.

Ещё один здоровила принялся вальсировать по платформе. Всё бы ничего, но при этом он пытался разорвать ногтями собственное горло.

В паре метров от него оборванный мужчина раздевал женщину, у которой была разможжена голова. Он всё пытался снять с неё юбку. В штанах у него бугрилось. При этом мужчина плакал, хохотал и тряс головой.

Чуть в стороне, теряясь в тумане и вытянув вперёд руки, бродила кругами пухлая бальзаковская дама. Вот она споткнулась о дёрганого насильника и упала лицом вниз. Тот зарычал, оставил труп в покое и прыгул на неё сзади, чтобы тут же ухватиться за пояс юбки в стремлении содрать. Алчная слюна летела от его лица во все стороны.

К. понял, что когда обезумевшие разберутся друг с другом, они обратят внимание на них. Случится это с минуты на минуту. И тогда быть беде. Надо было срочно уходить.

А для этого быстро привести Хеольгу в чувство.

Внезапно его озарило. К. закатал рукав, прикрывающий сакс девушки. Пальцы пробежали по клавишам и остановились напротив решительности. Он напрягся и вдавил рычаг на все три щелчка, очень надеясь, что получит в результате что-нибудь вроде неистовства, которое сыграет как укол адреналина.

Так и получилось. Хи приподнялась с шумным вдохом и выпучила глаза. Правая рука тут же потянулась к шее и зажала рану.

– Добро пожаловать обратно, – скривился от боли К. – Нам надо валить отсюда.

– Что это было?

– Плевать. Отрывай рукав. Я не смогу – очень уж у вас ткань на одежде толстая. Да не этот рукав. На другой руке. Ты не должна светить саксом. Особенно сейчас.

Хи схватилась за плечо и с усилием дёрнула. Материя затрещала, но выстояла. Девушка рванула ещё раз, и рукав оторвался по шву.

– Теперь разрывай вдоль, – приказал К.

Через минуту у него в руках было две синие полосы. Он вскочил девушке на колени и принялся с усилием обматывать ей шею. Ткань мгновенно намокла, но по крайней мере хлестать из раны перестало. Вторая полоса ушла на то, чтобы перебинтовать руку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

По новому стилю.

Вернуться