Евгений Ходоровский
Раднесь

Часть 1. Инициация

Неожиданная встреча

Солнечный свет, как издревле, властно завоёвывал ночное пространство, проникая во все уголки прибрежных кустов. Туман нехотя покидал спокойную гладь реки. Вот уже осветился обрывистый противоположный берег, открывая гнездовища речных стрижей, которые начали бесконечный хоровод в поисках мошкариных табунов, играющих в лучах солнца.

Светлые блики коснулись и песчаной отмели, откуда начинались деревянные сходни, уходящие на козлах к стремнине. Влажные поверхности досок, быстро обсыхая, показывали их частое соприкосновение с работающими ногами жителей ближнего одинокого хуторка. Протоптанная от сходней тропинка вела к калитке плетня, защищающего от лесных зверушек большой огород.

Левее песчаной косы, под сенью плакучих ив, слегка бурлила мрачная заводь – «чёрная ямка», как её называли жители затерявшегося в таёжных буреломах одинокого поселения. На поверхности ямки периодически появлялись круги с крупными пузырями – то ли рыба играла после зорьки, то ли струились холодные подземные ключи, то ли просыпалось подводное царство Нептуна, облюбовавшее укромное место для печальных игр при лунном свете.

Речка Пелым медленно несла холодные воды с далёкого северного предгорья Урала вниз к Тоболу-батюшке, чтобы вновь повернуться на север, образуя петли, туманные озёра и заросшие камышом старицы, переполненные всевозможной речной живностью и водоплавающей дичью.

В этом краю, в болотах, перелесках и чащобах обосновались около двухсот лет назад староверческие переселенцы, создавая скиты, тайные молитвенные прибежища и монастыри. Староверы – это раскольники, противники патриарха Никона, насаждавшего пышность и великолепие церковных обрядов.

Возникали редкие поселения стрельцов из потомков дружины Ермака Тимофеевича, которые получали привилегии от всемогущих, титулованных бывших поморских купцов и солеваров Строгановых за охрану несметных земляных угодий, дарованных им русским царём.

По заведённому маршруту передвигаются бесчисленные стада оленей, принадлежащие местным малым народностям в пределах таёжной тундры.

По тайным тропам, спасаясь от зверья, пробирались от скита к скиту вездесущие неугомонные монахи, разнося Слово Господне, приплетая слухи, были и небылицы, среди единоверцев.

Появились в тайге по горным речушкам отважные золотоискатели, в одиночку и артелями добывая золотое счастье.

Вместе с полуголодными «золотишниками» двигались бродячие тёмные личности, всегда готовые к грабежу и насилию. Бродить по зелёному бурелому летом, сражаясь с мошкарой, зимой, преодолевая сугробы, стало далеко не безопасно. Нет-нет да объявится беглый каторжник, который не пощадит жизнь человека за краюху хлеба.

Живет тайга зверьём и отчаянными людьми. Незваные гости в непроходимых болотах порой пропадают бесследно.

У плетня, головой к речке, лежал отрок, зажмурив глаза от речных бликов в ленивой полудрёме, приятно наслаждаясь отдыхом после ночного бдения за конями в поле. Тишину нарушали посвистывание стрижей и жужжание шмеля, ищущего гнездо, да тонкий писк настырного комара. Всё предвещало жаркий день предстоящего сенокоса. Из-за плетня огородов, где-то вдали доносилась живая перебранка домашней птицы, повизгивание поросят и спокойное конское ржание. Всё это сливалось в стройный гул богатого человеческого жилья, одновременно не нарушающий спокойной тишины речных просторов.

Впрочем, до чуткого уха паренька донеслись и новые тревожные звуки, правда, издалека, но явно кто-то осторожно приближался к сходням вдоль песчаной косы. Парень приоткрыл глаза и весь напрягся. Тревога оказалась вполне обоснованной. Явно кто-то приближался сюда.

И вот из-за кустов на прибрежный песок, как видение из тумана, в лучах восходящего солнца явилась девица в длинном, иноземного покроя, сарафане с узелком за спиной. Подол платья был подвязан к поясу, оголяя стройные смуглые ноги.

Оглянувшись по сторонам и не заметив в траве паренька, она в раздумье присела на голую отполированную дождями серую корягу, которую обычно местные обитатели использовали для разных хозяйственных нужд, связанных со стиркой и мойкой.

«Нездешняя – видимо, издалека», – быстро сообразил парень и затаился, с любопытством наблюдая за незнакомкой. Её слегка раскосые глаза и выдающиеся скулы говорили о её принадлежности к местным северным народностям. Вместе с тем юность лица неожиданной гостьи с чертами северянки придавала особую прелесть и чистоту, а чёрные длинные волосы, собранные в растрепавшийся узел, живописно оттеняли намечающуюся женственность. Всё это быстро оценил невольный наблюдатель.

Девица в раздумье подошла к сходням, погрузила босые ноги в прозрачный поток и решительно вернулась к коряге. Машинально оглянулась ещё раз и скинула сарафан и нижнюю кофту. Юноша оцепенел и затаил дыхание. Его взору представилась обнажённая фигура девицы – молодой богини, которая сошла с картин старшего брата-иконописца.

Девица смело стала погружаться в освежающую влагу. Радостно фыркнув и взмахнув руками, она присела и совсем по-детски стала брызгать по сторонам, радуясь возникающей радуге.

Юноша видел живую нимфу из сказок дедушки Архипа. Всё затрепетало в нём.

Увлёкшись, черноглазка незаметно приближалась к чёрному омуту. Вдруг головка разыгравшейся феи исчезла под водой.

Парень оцепенел от ужаса и, забыв осторожность, быстро вскочил. Девушка вынырнула с широко раскрытыми косенькими глазами и, захлёбываясь, закричала что-то на родном гортанном наречии, а затем снова погрузилась в пучину чёрной ямки.

Как будто кто-то толкнул юношу и, не раздумывая, он бросился в омут, не ощущая ледяных подводных ключей, которые судорогами сводили ноги. Уже на глубине парень обнял голое тело потерявшей сознание девицы. И опять как будто какая-то неведомая сила помогла всплыть обезумевшему от страха юному спасителю.

Прошли мгновения, и обмякшее безвольное тело девушки было бережно уложено на влажном песке. Вспоминая уроки братьев, которые спасали утонувшую сестру, юноша добился того, что девица порозовела, вздохнула и открыла раскосые угольно-чёрные глаза. Безразличие сменилось ужасом, когда она совсем близко увидела незнакомые голубые глаза русоволосого паренька.

Приходя в себя, черноглазая незнакомка всё сильнее сжимала в маленьком кулачке нашейный амулет в виде сердечка – по всей видимости, единственную ценность родного гнезда. Она вся дрожала, когда наспех одевалась с неуклюжей помощью неожиданного спасителя, с которого ручьями текла вода.

Оглядев себя, она робко улыбнулась и только сейчас услышала остервенелый лай собак, ржание коней и заполошный гомон дворовой птицы. Весь содом покрывали сильные мужские окрики. Необычный ералаш доносился со стороны добротно отстроенной одинокой усадьбы, куда и вела тропинка примыкавшего огорода.

Взяв крепко за худенькую ручку неудачную купальщицу, спаситель, минуя грядки, приблизился к задним стенам дворовых строений. Сквозь щель в заборе промокшим до нитки и озябшим молодым людям, не обмолвившимся хоть какими-то значительными словами, открылся просторный внутренний двор усадьбы. Около ворот, держа лошадей под уздцы, стояли двое ладно скроенных бородачей из дальнего хутора – потомков Ермаковой дружины.

Шел 1860 год, а традиции Ермаковой вольницы в этой глуши сохранялись и передавались от поколения поколению.

Мирно разговаривая с хозяином хутора, они с удовольствием пили из деревянного ковша преподнесённый им медовый квас, заглядываясь на красавицу жену брата Андрея, которая не без лукавой улыбки опустила взгляд. Разговор, видимо, был закончен. Довольные приёмом гости проворно вскочили на коней и поскакали по лесной дороге. Было заметно, что один из бородачей явно хромал на левую ногу.

Хозяин хутора – высокий, ладно скроенный бородач – хлопотал около ворот, провожая взглядом удаляющихся неожиданных гостей.

Собаки утихомирились и нехотя разлеглись около конуры. На высоком крыльце стояла миниатюрная, с добрым взглядом, светловолосая хозяйка, сложив натруженные руки под фартуком на животе. Из просторного, высоко поставленного дома доносились голоса детей.

Поглощённая наблюдением, молодая пара не обратила внимания на Цыгана – чёрного волкодава, обнюхивающего мокрый подол незнакомки. Наконец ворота закрылись на толстую жердину, и тогда Алёшка – спаситель очаровавшей его девушки – вышел из засады, ведя за собой слегка упиравшуюся новую гостью. Все во дворе затихли, увидев неожиданную сцену, собаки вновь подняли головы.

Отец нерешительно взялся за бороду, потом вроде хотел вернуться к воротам, но, махнув рукой, направился к младшему любимому сыну, который крепко держал дрожащую худенькую ручку. Отец молча вглядывался в раскосые чёрные глаза незнакомки. Он решал, как поступить, ибо только что отъехавшие дальние соседи, безусловно, разыскивали именно вот эту беглянку, купленную за ружьё у вождя кочевого племени.

Конечно, они ищут её, но, подумал хозяин, не будем торопиться. Выдать строптивицу никогда не поздно, а сейчас приближается сенокос и любая пара рук в большом хозяйстве просто божий дар.

Поняв мысли мужа, хозяйка зазвала Алёшку со спутницей в горницу для исполнения святой заповеди – первым делом накормить гостей.

Присев в тени сарая, Алексей рассказал отцу о неожиданной встрече, едва не закончившейся трагедией на песчаном плёсе.

К вечеру всё семейство собралось на совет перед выездом на покос. На немногословных старших старались походить малыши, женщины хлопотали около печки и в разговор не вмешивались.

Старший сын Андрей – высокий и худощавый мужчина с мечтательным взглядом – редко вступал в разговор. Он в этом родном гнезде был всегда хотя и желанным, но гостем. Большую часть времени он проводил в усадьбе Строгановых, расположенной много вёрст на север. Там он выучился иконописному мастерству, следуя традициям братьев Савиных, Чирина и других питомцев прославленной Строгановской художественной школы.

По правую руку от отца сидел Михаил – средний сын – черноволосый, широкоплечий, наделённый недюжинной силищей. Он всегда находился в движении. Поспевая повсюду, Михаил был надёжной опорой отца. Главной его страстью была охота. Он добывал пушное золото, отправляясь на дальние заимки за белкой и соболем вместе с любимой женой, весёлой и добродушной Марией из казацкого рода. Она тоже хорошо и метко стреляла. Почти каждый год у них рождались крепыши на счастье всего семейства. Мария гордилась родословной и своими страшными сородичами – старинными завоевателями Сибири, потомками сподвижников самого Ермака Тимофеевича.

Алексей в семье считался будущим наследником всего большого хозяйства. Так, по крайней мере, считал отец Александр по прозвищу Казанский.

Историю этой фамилии с удовольствием рассказывал словоохотливый дед Архип, который всё лето работал на пасеке, и только в долгие зимние вечера раскрывался у него талант рассказчика. Дед, усевшись под образа, начинал бесконечные сказания о глубокой старине, рисуя образы героев, мудрецов, царевичей и русалок, к великому удовольствию малышей. Вся возня тогда на полатях утихала, и слышно было только стрекотание женских прялок.

Для малышни считалось великим счастьем, когда дядя Алексей брал их летом с собой для того, чтобы подвезти на пасеку деда. Дед Архип был очень стар, и его все любили.

Артём

Солнечный свет, как в детстве, беззаботно лучился сквозь огромные окна двухэтажной университетской аудитории, создавая ощущение вселенской радости и предвкушения чего-то бесконечного и хорошего. Слышно было, как по-весеннему громко щебетали птицы на улице, внося в душу чувство зависти к их свободной жизни и создавая непреодолимое желание бросить всё, вырваться из пыльного и унылого помещения и бежать, бежать куда-нибудь далеко-далеко, подальше от забот и хлопот взрослого бытия.

Ощущение детства заполняло всю душу непередаваемым теплом и уверенностью в безнаказанности и безответственности. Воображение услужливо рисовало соответствующие приятные образы: журчащие весенние ручейки с яркими солнечными бликами, мокрые ноздреватые кучи полуснега-полульда, тёплый ветерок, бередящий сердце чем-то одновременно тревожным и спокойным. Хотелось ломать ногой эти хрупкие ледяные остатки снежной, долгой и печальной зимы, хотелось бросать спичку в ручеёк и быстро перескочить кучу снега, под которую он ненадолго прятался в стремительном беге, и ждать с другой стороны, выплывет ли спичка или затеряется в тёмной секретной пещерке.

Солнце припекает уже по-летнему, оно заливает светом всё вокруг, не давая шанса жалким остаткам зимы, которые из последних сил испускали хлад, при этом постепенно исчезая, оголяя всё больше земли, где вот-вот должны уже вылезти упругие ростки мать-и-мачехи, а далеко в лесу, где редко ходят люди, – и подснежников.

Посреди весеннего шума и гама, услужливо создаваемого воображением в голове у молодого преподавателя, вдруг стала растекаться напряжённая тишина, насторожившая его и резко заставившая очнуться от весеннего наваждения.

Тишина… Тишина? Не может быть! Ведь сейчас должен быть пятиминутный перерыв между одним и вторым часом лекции, и в это время обычно стоит монотонный гул студентов-первокурсников, успевших передружиться в течение уже почти двух семестров.

Артём, вернее Артём Павлович, как все его тут называли, перевёл затуманенный весенним настроением взор от огромного окна и яркого солнечного света на студентов. Почти сто пар внимательных глаз смотрели на него, ожидая, когда же преподаватель выйдет из оцепенения, в котором тот пребывал минут десять.

Это было странно, так как именно он, преподаватель, должен был вернуть их к учёбе, но никак не они должны заставлять его учить их. Поэтому сидели молча, но смотрели, что будет дальше, тем более молодой преподаватель (ему лет двадцать пять – двадцать семь, прикинули они) вызывал понятно какой интерес у женской части аудитории, а остроумными шуточками и приколами он завоевал внимание и у парней. Да и лекции его редко бывали скучными, много раз прочитанный материал часто перемежался интересными фактами из жизни и аналогиями с российской действительностью.

Только иногда видно было, что преподаватель не в духе, чем-то расстроен, и лекция была от этого сухой и скучной. Вот и сегодня Артём пришел на лекцию какой-то потусторонний, в его голове мысли были далеки от экономики, которую он преподавал.

– Ну что, время пришло продолжать? – встрепенувшись, сказал Артём. – Чего сидим молчим, смотрим на меня внимательно? Нет бы сказать: «Артём Павлович, а давайте продолжим лекцию!» Так ведь нет, будете сидеть и ждать, лишь бы не учиться…

Сказано это было шутливым тоном, что сразу сняло напряжение, зашуршали тетрадки, защёлкали ручки.

– Запишите новый вопрос в нашей теме: «Простая Кейнсианская модель или Кейнсианский крест»…

* * *

Артём плёлся по длинным университетским коридорам совершенно без сил.

Силы оставляли его каждый раз, как только звенел звонок пары, так как он выкладывался настолько эмоционально сильно, что потом было ощущение какой-то давящей пустоты по всему телу.

Иногда во время лекции он ловил себя на том, что будто бы от него идёт какой-то мощный поток энергии на аудиторию, что этот поток жадно втекает в каждого, кто смотрит на него и слушает, но беспомощно рассыпается в пыль там, где его не слушают и внимание отвлечено чем-то. Пропадающую энергию ему всегда было нестерпимо жаль, и поэтому он старался завладеть вниманием слушателей любыми способами, что естественно требовало много усилий.

Студентов, упорно сопротивляющихся его стараниям, он тихонько ненавидел, но не позволял себе открыто упрекать их, лишь иной раз высмеивая, подловив на какой-нибудь глупости. В общем, давал понять, что либо слушай внимательно, либо вообще не приходи.

Бывало, Артём специально замолкал всего на пару секунд, чтобы насладиться моментом, когда все слушают в оцепенении, пьянея от энергетического потока, исходящего из него. Через секунду наваждение уходило, и студенты вдруг возвращались в реальность, смущаясь столь откровенного внимания преподавателю.

Такие «эксперименты» Артём позволял себе нечасто, вернее, мог себе позволить нечасто. Для этого ему требовалось какое-то особое умиротворённое состояние души, которого в наше суетливое время достичь крайне проблематично. Но всё равно даже и без этого любая лекция забирала столько энергии и сил, что ему потом минут двадцать требовалось на то, чтобы хотя бы немного прийти в себя.

Он шёл на улицу покурить, временами фокусируя взгляд чуть более внимательно на какой-нибудь обладательнице короткой юбки или стройных ножек, которые мельтешили вокруг него в радостном возбуждении от того, что закончилась пара и есть несколько минут свободы. Иногда с ним здоровались, и он им отвечал коротко «здрасте», не успевая иной раз осознать, с кем поздоровался, но это было и неважно – так, простой знак внимания.

– Молодой человек! Да-да, вы, – высокая женщина, лет сорока пяти – пятидесяти, чуть улыбаясь лишь одними глазами, обращалась, несомненно, к нему. – Я смотрю, вас заинтересовало это объявление.

– Какое объявление? – Артём обнаружил, что и в самом деле смотрит на информационную тумбу, и там посреди предложений студентам сделать им реферат, курсовую или диплом располагалась рекламная листовка, содержание которой напрочь отличалось от всех других.

– Ну вот же! Вы на него смотрели вот только что, – женщина показала направление, в котором смотрел Артём, лишь глазами, на долю секунды потеряв из виду собеседника.

– А-а, вот это… Ну, я случайно просто взглянул. Я… задумался просто, – непонятно почему Артём стал оправдываться перед незнакомкой. Что-то его насторожило в этой женщине, но он не мог понять, что именно.

– Случайно, неслучайно – это вопрос, который мы сейчас не будем обсуждать…

– А мы что-то сейчас будем обсуждать? – окончательно пришёл в себя Артём.

– Я просто хотела, чтобы вы всё-таки прочитали его наконец, Артём!

– Да что в нём такого особенного? И кто вы такая, я вас знаю? – Артём повернул голову, чтобы взглянуть на рекламку, которая вроде бы и обратила на себя его внимание, и в то же время оставалась вне сознания и зрения.

«Чего она пристала ко мне? – мысленно недоумевал Артём. – Да и кто она такая вообще?.. Стоп! Она назвала меня по имени!»

Перед Артёмом никого не было. Получилось так, что последнюю фразу он сказал, как бы в пустоту, ни для кого. Со стороны это казалось странным, и курившие неподалёку две студентки хихикнули.

– Ты чего тут бушуешь? – к Артёму подошел его друг и заодно коллега по кафедре, на которой работал, Женя. Он тоже вышел на улицу покурить на перемене.

– А? Привет, – ошалело покрутив головой, ответил Артём. – Да чертовщина какая-то мерещится. Стою, смотрю бездумно на рекламную тумбу, никого не трогаю, вдруг какая-то женщина назвала меня по имени и стала тыкать мне каким-то объявлением. Фигня какая-то!

– Твоя знакомая?

– Так в том то и дело! Я её первый раз вижу, а она меня по имени назвала. Странная какая-то.

– По пьяни, поди, не запомнил даже, гы-гы…

– Сам ты – по пьяни! Я, в отличие от некоторых, практически всегда всё помню.

– Да ладно, знаем мы! Что за объявление-то? Тут, по-моему, кроме рефератов и курсовых за деньги отродясь никогда ничего путного не было.

– Ну вот именно! Я и стоял, говорю, тупо, без всякой мысли смотрел, а она: мол, ну когда же ты, Артём, наконец-то уж обратишь-таки внимание на это объявление! – и Артём ткнул пальцем прямо в центр доски, испещрённой наклеенными разнокалиберными бумажками с отрывными кусочками, где были указаны номера телефонов.

– И конечно, это объявление сильно отличается от остальных! – саркастически воскликнул Женя. – Но надо признать, я бы на него внимание не обратил, если бы не ты, о внимательнейший из землян!

На обычной белой бумажке на лазерном принтере было отпечатано: «Если вы читаете это, у вас развита интуиция. Приходите к нам, и мы поможем вам развить способности. Адрес: ул. Цвиллинга, 51. Не забудьте ваш Знак».

– Мистика какая-то…

– Да какая мистика! Обычный развод на бабки. Сетевой маркетинг, мать его!

– Но ты же его и не заметил бы, если б я тебе на него пальцем не ткнул! – Артём начинал лихорадочно искать объяснение случившемуся. – Так же, как и я, пока мне эта женщина на него не указала!

– Правильно, и не заметил бы! Потому что для нормального, здорового человека такие объявления бессмысленны. Ну что за чушь, Тёма?! – Женя скривил губы и процитировал надпись противным гнусавым голосом. – Тьфу, блин, бред какой-то! Ты ещё сходи по этому адресу, там наверняка такому лоху, как ты, обрадуются.

– Да нет же! Тут что-то есть, я сам пока понять не могу. И почему она меня по имени назвала?! Фу-у-у, – Артём провел тыльной стороной ладони по лбу, – надо напиться сегодня…

– Вот! Вот с чем я к тебе и шёл! Я пару закончил, и, не поверишь, меня посетила именно такая мысль: а не бухнуть ли нам сегодня?

– Ой, ё-моё, ну ничего другого от тебя я и не ожидал, нет бы там в шахматы предложить поиграть! А он – «пойдём бухнём»…

– Не, ну можно и в шахматы. Но перед этим пивка попьём, а?

– Вот что меня удивляет в тебе уже на протяжении нескольких лет, так это дар убеждения. Ладно, у меня ещё сейчас одна лекция, потом пойдём пива попьём. Уж больно погода хорошая, душа поёт, весна-а-а!

– Вот! Вот теперь я вижу перед собой нормального Тёму, а не сумасшедшего у доски объявлений. Договорились. Пошли, уже звонок давно прозвенел, сейчас все студенты разбегутся.

– Да хоть бы все и разбежались – нашим легче, гы-гы-гы…

* * *

Артём попал домой уже за полночь. Хорошо, что он уже давно жил отдельно от родителей и ему не надо было оправдывать поздние приходы домой ни перед кем.

Всю ночь ему снилась какая-то белиберда. Как будто он очутился в каком-то заснеженном краю, выли волки, вокруг тайга, полная луна… Потом он во сне очутился у большого костра, вокруг всё мелькало, он носился вокруг этого мерцающего источника света в расшитых бисером лохмотьях, бормотал бессвязную ерунду. На него смотрели незнакомые люди, костёр освещал их угрюмые раскосые лица. Они время от времени вторили ему гортанными непонятными звуками, и он в ритм этим возгласам ударял в бубен, а в кулаке у него было зажато что-то, что больно кололо его ладонь.

Этот предмет, сначала причинявший ему боль, затем как будто врос в его плоть, что создавало ощущение сопричастности чему-то огромному – такому огромному, что это даже не укладывалось в сознании, которое постепенно сливалось с этим космосом, и каждая песчинка этого космоса становилась его сознанием. Это продолжалось до тех пор, пока им не овладел какой-то совершеннейший ужас от мысли, что он уже никогда не вернется в привычное человеческое обличие, и он разжал ладонь.

«Знак!» – подумалось ему, и он проснулся.

* * *

Прошёл год с тех пор, как узкоглазая красавица поселилась в Казанцевском углу.

Параська, как её окрестили, находилась под рукой матери, она помогала во всём. Складывалось так, что Парася была незаменима на многих хозяйских работах. На глазах расцветала девушка, а под взглядами голубых глаз Алёши становилась просто красавицей. Хороши были мгновения, когда они могли уединиться в лесу при сборе ягод и грибов. Крепкую их любовь заметили и родители Алексея, раздумывая по ночам о своём любимце.

Однажды на хутор попутно завернул казак, который год назад разыскивал смуглолицую беглянку. Александр Казанцев всячески старался, чтобы Параська не попадалась на глаза гостю. Разговор шёл о предстоящей совместной поездке на Ирбитскую ярмарку. Отец всячески старался поскорее закончить переговоры.

На дворе стояла уже глубокая осень. Снег только-только пытался лечь на ещё неостывшую землю.

Казак в сопровождении отца спустился с крыльца и вдруг свернул не к воротам, где его ждал конь, а к сараюшке справить нужду.

Отчаянный вопль огласил двор. Всё встрепенулось. Из сарайчика показалась спина казака, который волочил за распущенные волосы беспомощную Парасю. Её новенькая баранья шубка (подарок хозяина) и цветной полушалок превратились какой-то цветастый бесформенный ком. Казак молча, с особой жестокостью, тянул её за волосы, не обращая внимания на крики.

Выскочивший во двор Алёшка в распоясанной красной рубахе подхватил лежавшую у забора оглоблю и бросился за разбойником. На крики из избы выскочил Михаил, с окриком «стой» метнулся назад в избу. Через мгновение вскинул боевое ружьё. Прогремел выстрел.

Алексей оторопело сжимал оглоблю. Параська упала на побитые колени. Казак медленно оседал в луже крови.

Отец Александр горестно смотрел на всё вытаращенными глазами. Придя в себя, он решил отправить смертельно раненого казака на подводе домой с богатыми отступными и ружьём за Параську.

Только к вечеру вернулся Михаил. Уладить дело миром не удалось. Смертельная вражда нависла над спокойным краем былого таёжного благополучия.

В воздухе повис вопрос: что делать? Решили срочно женить Алёшку на Параське, к великому счастью обоих, и думать о том, чтобы их надёжно укрыть, наделив самостоятельным хозяйством. Но где?

Тем временем зима вступила в свои права. Шла подготовка к поездке на ярмарку.

Тёмными зимними вечерами дед Архип рассказывал удивительные истории, которые всегда начинались с былинной русской присказки: «Жил да был добрый царь с прекрасной царевной да злой и хитрый царедворец». Всех захватывал сюжет и манера старика подражать стародавним сказителям. Затихали малыши на полатях. Даже взрослые стремились выполнять бесконечную работу по дому потихоньку. Добро всегда побеждало зло в эпических сказаниях, переплетаясь с былой действительностью.

Но на сей раз дед завёл полубыль-полусказку.

– Жил да был царь Иван по прозвищу Грозный, – начал дед, прикрыв глаза мохнатыми седыми бровями. – Всех царь держал в страхе великом. Непослушных бояр драл нещадно нагайками. Завёл свору преданных ему опричников, которые око царское блюли по всей матушке России. Жён менял, как басурманский хан, и всё-то ему было мало.

Вот как-то приходит к беспокойному царю в покои патриарх Никон¹ – злобствующий владыка церкви, и, елейно опустив глаза, слезливо напел царю-батюшке, что стала падать вера в Господа у подданных. «Нужно, – говорит верховный пастырь, – великолепием обставить все обряды церковные, нужно заставить почитать наместников Бога на земле, нужно обнажить мечи на еретиков и хулителей православия». Крепко задумался царь и решил искоренить крамолу на святой Руси и заслужить похвалу от Византии.

Цепи и железо слуги царские обрушили на защитников старой веры, на двуперстное знамение, без разбора чинов и званий. «Пытать упрямцев!» – кричали попы с амвона. «На дыбу их и главы лишать!» – лютовали царские лизоблюды.

Возопили непослушные, целовать стали древние иконы заступницы Девы Марии. Началась на Руси смута превеликая. Брат на брата стенкой пошел, а жирные попы только руки от радости потирают. Торжествует диавол – поубавится на Руси христиан! Раскололась вера. Староверы, соблюдая заповеди Христа, отступили перед лжепатриархом Никоном и сорвались с родовых гнёзд подальше от разбоя, навстречу утреннему солнцу. Двинулись обозы преданных Иисусу рабов божьих.

Скоро ли, долго ли, подъехали беженцы к белокаменному Казанскому кремлю с великолепной башней татарской шахини. Хитрый хан Казанского ханства не пустил просящих защиты в ворота крепости, но обещал подмогу, разрешив постой на ханских землях. Стали раскольники обживать новые земли вокруг Казани, соблюдая свои обычаи и нравы.

Как бы то ни было, но дорого обошлось татарское гостеприимство беглым русичам. Молодые шайтаны, потешаясь, насильничали русоголовых молодок. Началось великое кровосмешение. Татарчата стали появляться в раскольничьих семьях. Диавол не оставлял в покое страдальцев за истинную веру.

Опять нашептали Грозному царю о кознях Казанского хана: о дерзких набегах на русские земли, об укрывательстве раскольников, о хвастовстве победить русского царя. Не стерпел Грозный царь постыдной хулы и решил прогнать прочь наследие Мамая с исконно русских земель. Подошли несметные царские ратники к белокаменным стенам. Впереди – Илья Муромец с дружиной богатырей. Началась великая сеча. Не устояли басурмане.

И опять тронулись изгнанники прочь. Упрямые двоеперстники со скарбом, скотом, жёнами и малыми детишками опять потащились навстречу утреннему солнцу, к Богу, к свободе – подальше от Грозного царя. Потянулись обозы через нехоженые леса и болота, через реки и протоки, сопровождаемые воем несметных волчьих стай, мимо гиблых болот с разными гадами и вороньём. Путь скитальцев отмечался свежими могильными холмиками страдальцев за веру.

Шли они долго, обдуваемые свирепыми ветрами и снежными бурями. Наконец дошли до светлой и быстрой речушки, прозванной Сылва, что у града теперешнего Кунгура. Переправились на другой берег и встали табором у высочайшей горы.

Пока отдыхали мужики, шустрая малышня нашла щель под горой, и разнеслась молва до измождённых отцов и дедов о несметных богатствах, хранимых в горе. Ахнули староверы, увидев в свете факелов бриллианты на стенах и сводах пещеры. Начали сгребать цветастые и сверкающие драгоценные каменья деревянными лопатами в мешки, вытряхивая из них жалкий скарб.

Богатства-то сколько! На всех хватит. Но тут налетели подземные хранители пещер – летучие химеры. Долго отбивались мужики от «исчадий ада». Ночью весь стан храпел и стонал от усталости. До полудня спали счастливые переселенцы.

Припекло солнце-ярило, и из мешков с бриллиантами потекли ручьи, как слёзы младенцев. Мужики не верили своим глазам: ночные сверкающие сокровища исчезали на глазах. За какие грехи посылал Господь им такие испытания?

И опять скрипят колёса, плачут малые дети. Всё выше поднимаются люди. Впереди седые горы Урала – великана в сиреневой дымке.

И настал тот день, когда взору измождённых страдальцев за веру увиделось зелёное море-океан необозримых просторов тайги. И пали все на колени, подняв руки к Господу Богу, целовали землю и плакали от счастья. Вот она – наша обетованная земля! Пронесли все испытания на костях, сохранив образ святой Божьей Матери – древнюю икону, которую собственноручно окрестили Казанской, а хранителей ее прозвали Казанцевыми.

Вот почему мы, русичи, прозываемся Казанцевыми. Передохнув, разделился обоз – одни стали спускаться с хребта к речке Пелым, а другие поехали вдоль гор на юг.

Детвора больше любила сказки деда Архипа из жизни лесных зверей, с которыми общался дед на пасеке. Дед учил детей разговаривать с ними и рассказывал им о целебных травах.

Последний перед поездкой на ярмарку рассказ старого любимца ошеломил всех.

Как обычно, дед Архип начал с присказки о бродячих лесных духах, таинственных чащобах, о нехоженых тропах. Затем дед стал рассказывать о неожиданной встрече с кочующими оленеводами, во главе которых стоял старый шаман, который кое-что понимал на нашем славянском просторечье.

Временное их стойбище расположилось невдалеке от дедовой пасеки, и, конечно, словоохотливый старик быстро наладил добрососедские отношения, распивая крепкий чай с духовитым дедовым мёдом. Много было переговорено у костра в прохладные предосенние вечера.

Крепко подружился дед Архип с важным шаманом, который на прощание подарил ему бесценный родовой амулет со старинного ритуального одеяния. Амулет невзрачного сероватого цвета в виде отполированного сердечка с отверстием посередине. Но чудодейственные его свойства заворожили старика. Амулет оживал, когда его клали на гладкую поверхность, и не затихал до тех пор, пока его носик не установится, как стрела, по направлению к яркой Полярной звезде. Поведал старый шаман о том, что второе такое сердечко он надел на шею дочке перед расставанием.

Побледнела Парася, когда старик положил подарок на стол, и все увидели, как сердечко вдруг забеспокоилось и повернуло носик прямо в девичью грудь, где ответно зашевелился её таинственный семейный спутник.

Вот так дед! «Воистину он божий человек!» – широко перекрестился отец Александр. «Сам Бог соединяет сердца молодых», – подумала мать, когда дед Архип надел на шею Алёшке бесценный подарок.

Свадьба Параси и Алексея прошла весело и празднично для всех. Даже Казанцевы из дальних староверческих скитов и хуторов прибыли с желанными подарками.

Большим подарком для новобрачных было решение родителей и братьев взять их в предстоящую поездку на знаменитое «торжище» – Ирбитскую ярмарку, приготовления к которой уже начались.

Василий

Яркий солнечный свет чуть-чуть пробивался через зашторенное больничное окно, что немного скрашивало унылую обстановку палаты.

Была весна, а дед Игорь уже практически не вставал с больничной койки. Он умирал, это было ясно всем, находившимся в палате, включая его самого. Но в отличие от других дед Игорь не испытывал какой-либо жалости к себе, хотя ощущал её, исходящую от собравшихся родственников. Он был спокоен, так как уход из жизни считал естественным событием, к которому готовился всю жизнь, и прекрасно понимал, что это рано или поздно произойдет. Эту мысль он пытался донести и до близких, но им это было не понять. И это он тоже прекрасно понимал.

Оставалось просто ждать. Он уже сделал всё, что мог. Единственное, что его мучило – это всё нарастающая боль, которая раздирала его изнутри. Как старый солдат, он не показывал никому, что страдает. Ведь он и так, по его мнению, уже причинил столько страданий жене, сыну и дочери, которые по очереди дежурили у него в палате. Ладно, хоть внука не заставляют слишком часто сидеть с ним, подумывал дед Игорь, ему ещё рано задумываться о смерти, о которой неизбежно начинаешь думать, находясь рядом с умирающим человеком. Об этом он просил родных, и они понимающе шли ему навстречу, хотя Артём всё равно почти каждый день приходил к нему, хоть на несколько минут он считал необходимым посидеть и поговорить о том о сём с дедом. Надо отдать должное, эти беседы действовали на деда Игоря не хуже обезболивающих, которыми пичкали его врачи, и он, естественно, радовался каждому приходу любимого внука.

В этот раз Артём пришел часов в пять вечера, и так получилось, что собралась вся семья вместе. Он подсел к деду поближе на табуретку и что-то увлечённо рассказывал, скорее всего, о том, как он учится, или об увлечении компьютерами. Старика это мало волновало, но он делал вид, что внимательно слушает, и даже что-то говорил в ответ, украдкой наблюдая, что делают остальные в палате. Видно было, что родственники беседуют о чём-то семейном, не обращая внимания ни на него, ни на Артёма. Тогда он решился начать разговор о том, о чём уже давно собирался сказать внуку.

– Артём, – вдруг тихо прервал монолог внука дед, – я тут пока валяюсь в больнице, делать мне особо нечего, телевизор надоел, от книг быстро устаю, да и вообще, надо бы уже закончить…

– Ты чего, дед? – Артём встрепенулся.

– Тише, тише, – дед взял за руку Артёма и покосился на остальных. Вроде никто на них не обращает внимания. – Помнишь, я тебе рассказывал про то, откуда наш род, про скит у реки Пелым, про Ирбитскую ярмарку и что собирался записать всё это?

– Ну, деда, я помню, конечно. А чего вдруг ты вспомнил?

– Вот, – с озорной хитрецой взглянул на Артёма дед Игорь, – я закончил. Ну, написал всё, что мог вспомнить. Получился прям роман какой-то, хе-хе… Ты тут говорил что-то про компьютеры, да?

– Ну да, деда, я же тебе и рассказываю…

– Подожди, Тёма, я попросить тебя хочу. Ты бы набил мои наброски на компьютере-то. Осталось бы всё, что вспомнил я, в памяти… И распечатай потом, а то так читать, что я написал, тяжело. Будет время свободное у тебя, – дед Игорь с этими словами взял с тумбочки кипу бумажек и стал совать их Артёму, – на́-вот, возьми.

– Ну конечно, деда, вот ты о чём! Конечно, набью, – стал торопливо говорить Артём, взяв листочки и рассматривая их.

– Ну вот… Почитай тут вот, что смог вспомнить, да и писать тяжеловато, хе-хе…

– О чём разговор! Конечно, почитаю, очень интересно! И набью, не беспокойся. В компьютере всё сохранится, надо будет, сколько угодно раз распечатать можно будет.

– Хорошо, – дед с облегчением вздохнул, прищурил глаз, украдкой глянул на родственников и чуть слышно проговорил: – Тёма, вот тебе ещё одна штукенция, хе-хе… Пусть у тебя будет. Когда надо, она тебе пригодится.

С этими словами дед Игорь взял руку Артёма и вложил в ладонь что-то металлическое, продолговатое. Артём попытался взглянуть на этот предмет, но тут на них обратили внимание, и дед поспешно сжал его ладонь, посмотрел ему в глаза и прошептал:

– Убери в карман, потом посмотришь!

Дед умер через пару дней, на Первое Мая. Бабушка, убитая горем, всё приговаривала:

– Взял Берлин, о-хо-хо!

Приказано было взять фашистскую столицу к Первому Мая – празднику Труда, и, превозмогая всё, наши деды и прадеды выполнили приказ. Это уже позже День Победы официально сделали девятого мая. Так и дед Игорь – боролся за жизнь до последнего, старый ветеран, усилием воли дожил до очередной годовщины – и ушёл…

* * *

Было пасмурно, небо заволокло так, что, казалось, солнца и нет вовсе, а солнечные лучи – это нечто из фантастического бреда умалишенного чудака. Утро не воспринималось органами чувств, лишь внутреннее чувство времени подсказывало, что пора бы уже и проснуться.

Сегодня воскресенье, и можно спокойно позволить себе поспать дольше обычного. Однако Артём проснулся весь в холодном поту, бешено вращая по сторонам глазами, вскочил с кровати и заметался по комнате. Он ещё был под впечатлением от увиденного во сне действа, в голове тревожно пульсировала мысль о том, что он что-то упустил, что-то потерял навсегда.

Постепенно мозг скинул с себя наваждение ночного кошмара, Артём стал успокаиваться, приходить в себя и стал вспоминать всё, что с ним происходило накануне.

Случайно его взгляд скользнул на тумбочку, и там его внимание привлёк тускло блеснувший предмет. Артём сфокусировал взгляд и понял, что это сделанное из тёмно-серого металла сердечко, которое перед смертью подарил ему дед Игорь. Артём так и не успел выяснить у деда, что в этом амулете особенного. Старик умер, так ничего и не успев объяснить.

Много раз Артём потом пытался понять, что это за предмет, но разобрался лишь в одном. Металл, из которого был сделан амулет, обладал магнитными свойствами. Если положить его на ровную гладкую поверхность, сердечко начинало колебаться вокруг оси, постепенно останавливаясь. Острый носик сердечка показывал всегда строго на север или, если поблизости были металлические предметы, то по направлению к ним.

Немного позже, когда Артём прочитал дедовы записи, разобрался в их последовательности и набрал текст в компьютер, он узнал, откуда этот амулет. Вообще-то, вещица довольно древняя и когда-то принадлежала старому шаману, который подарил её давным-давно его прадеду – Архипу Казанскому.

И было таких сердечек две штуки. Второе сердечко принадлежало его прапрабабке Прасковье, как потом выяснилось, дочери этого шамана. Которое из этих двух сердечек у него, он не знал, и спросить было не у кого. Дед Игорь никогда никому про это не рассказывал. Возможно, он хотел всё, что знал, изложить в записях перед смертью, да не успел. А может быть, он просто и не ведал ничего более того, что изложено в его записках.

Как бы то ни было, но в итоге один амулет остался в семье деда Игоря, и тот в своё время получил его от кого-то из его родителей, дедов или бабок. И он хранил его всю жизнь, пока не понял, что путь его на земле подходит к концу и надо бы передать амулет внуку по наследству.

Теперь внук Артём хранил его, а после такого сна ещё и стал подозревать, что этот амулет имеет очень важное значение в его жизни. Ведь именно его он держал в руке во сне, в котором он как будто участвовал в шаманском обряде. Амулет связывал его с другим, потусторонним миром, в который Артём так испугался отправиться во сне. И в конце того сна ему привиделось, что амулет – это некий Знак, его отличительная метка в мире и в том и в этом. И с помощью Знака он может переходить между этими мирами.

А ещё про Знак было написано в объявлении, которое заставила прочитать его накануне странная женщина. Что там было написано? Несмотря на то, что Артём не придал особого значения событиям прошлого дня, надпись на клочке бумаги, криво приклеенном на информационном стенде у входа в университетский корпус, отчётливо предстала перед его мысленным взором.

Поразмыслив немного, Артём решил пойти по указанному в объявлении адресу и взять с собой амулет. Он быстро собрался, наспех что-то съев и запив это что-то чаем, выбежал из дому. На улице было мерзко, такое ощущение, как будто в облаке, мелко моросящая водяная взвесь окутала парня моментально с головы до пят. Но Артём вовсе не ощущал какого-либо дискомфорта, он быстро шёл по унылым улицам, кутаясь в куртку и набросив на голову капюшон.

Идти было недалеко, но из-за плохой погоды Артёму было тяжко, да и выпитое накануне определённое количество пенного напитка сказывалось на его физическом состоянии. Пробираясь сквозь туман и мелкую морось, обливаясь потом, Артём проклинал ту минуту, когда согласился с Женькой идти пить пиво.

Артём вышел на улицу Цвиллинга, по которой ходили трамваи. До дома, указанного в объявлении, было всего-то пару остановок, но идти пешком дальше желание совсем улетучилось, и поэтому Артём решил воспользоваться общественным транспортом. Он подошел к трамвайной остановке и стал внимательно вглядываться вдаль, не идёт ли трамвай. Пока он ждал общественный транспорт, в его отравленном дешёвым пивом и ночными кошмарами мозгу зародился червь сомнения и стал всё настойчивее точить то уверенное упорство, с которым Артём выбежал в моросящее утро несколько десятков минут назад.

– Было ли вообще это объявление-то? – зудел червяк гнусавым вкрадчивым голосом. – С чего ты вообще взял, что туда стоит идти?

– Ну как же, я же собственными глазами видел листочек, где написано, что надо идти по адресу Цвиллинга, пятьдесят один, со своим Знаком! – затравленно огрызалось сознание Артёма, всё ещё находящееся в шоке от пережитого во сне.

– Да пить меньше надо! И курить! И всякие бабы с объявлениями мерещиться будут меньше, – жёстко заявил червяк, а дальше сменил тон на таинственный. – А вдруг это разводилово какое-нибудь? Секта?! Притон наркоманский?! Вляпаешься ведь, Тёма!

– Не может быть! Во сне мне всё прояснили! Я же отчетливо понял, что дедово сердечко – это какой-то знак, талисман, ну или как-то так, – в общем, средство соединения моего сознания с тем непонятным миром!

– Да что ты вообще мог соображать, Тёма! Ты ж напился до чёртиков, – уже не стесняясь, громко заявил червяк. – Какой, на хрен, Знак?! Закусывать надо было!

– Нет-нет-нет! Я если сейчас не разберусь, то потом буду жалеть всю оставшуюся жизнь, что не сделал этого, – уже более вяло отбивалось сознание, поддаваясь на нравоучения червяка.

– Бабу тебе надо, Тёма, бабу! – вдруг заявил червяк, отвлекаясь от темы. – Не ту, с объявлением, а молодую смазливую тёлку, с которой у тебя будет секс! А не эта беготня по утрам с бодуна по дождю и лужам.

В ответ на это из-за далёкого угла, видневшегося от остановки, где уныло спорил сам с собой наш горемыка, вывернул и покатил в нужном направлении долгожданный трамвай.

– Ну вот, теперь я быстро доеду до места. И хватит сомневаться! – резко сказал сам себе Артём и стал ждать, когда трамвай докатится до него, уже без всяких сомнений.

Прошло минут пять, и Артём выпрыгнул из уютного трамвая в серую промозглую мглу, но уже совсем недалеко от цели путешествия. Практически вприпрыжку, а именно так пришлось преодолевать многочисленные лужи по пути, Артём преодолел последние метров сто до означенного в объявлении адреса.

Указанный дом был необычный, странный какой-то. Его архитектура разительно отличалась от окружающих зданий. Повсюду ровными безликими грядками выстроились пятиэтажные серые хрущёвки, а этот домик как будто разрезал реальный мир аккуратной кладкой из тёмно-красного кирпича, двухэтажным диссонансом и буржуазно-мещанской оградкой из кованых прутьев и кирпичных столбиков.

В общем, вид дома должен был явно выделять его на фоне всего окружающего, но, несмотря на его оригинальность, дом был настолько незаметен, что Артёму пришлось напрячь мозг, чтобы распознать в нём цель путешествия. Его взгляд перескакивал с хрущёвки номер пятьдесят три на точно такую же хрущёвку номер сорок девять, и между ними напряжённо искал хрущёвку номер пятьдесят один. Усилием воли Артём остановил взгляд на кирпичной двухэтажке и заставил себя увидеть адресную табличку на ней. Чувство было такое, как давеча, когда он вдруг увидел объявление, на которое никто, включая его, никакого внимания не обращал. Вроде оно вот, перед глазами, но мозг никак не фиксирует этот факт.

Артём чуть ли не голосом сказал сам себе: «Вот дом номер пятьдесят один!» И пошёл к кованой калитке. Он был глубоко уверен, что калитка закрыта, и если там нет звонка или какого-нибудь переговорного устройства, он просто развернётся и уйдёт.

Навсегда.

Выкинет всю эту чепуху из головы, извинится перед червяком, согласится с его доводами и впредь пообещает всегда слушаться его советов.

Калитка, и правда, была заперта, по крайней мере, когда Артём подёргал её рукой, она не поддалась, каких-либо панелей домофона не было, поэтому Артём уже почти повернулся, чтобы уйти, как вдруг его остановил голос.

«Чего тебе?» – пульсировал нетерпеливым вопросом голос, казалось, прямо в голове.

– Здрасте, а… – попытался быть вежливым Артём.

«Молчи! – опять разлился голос в голове, но уже с добавлением злобной нотки. – Заткнись, просто думай!»

«Хорошо».

«Вот так-то лучше, – буркнул голос и тут же с напором повторил первый вопрос: – Чего тебе надо?»

«Я по объявлению».

Голос в голове молчал.

«Вчера ко мне подошла женщина, показала объявление, в котором указан этот адрес, – затараторил мысленно Артём, несколько раз пожалев, что вообще пришёл сюда. – Я не знаю, просто любопытно…»

«Пшёл вон!»

Замешательство и смущение Артёма стало проходить, а вместо этого накатила злость. Какого чёрта! Он тащился сюда в этот мерзкий дождь, утром в воскресение, с головной болью от похмелья!

Эй, какого фига?! – Артём подёргал за калитку.

«Не ори!» – прошипел гремучей змеёй голос в голове.

– Да пошёл ты! Буду орать! Что за шутки? Это розыгрыш, что ли? Где вы прячетесь? Скрытая камера – вот здесь, да? Или вот здесь? Я, как дурак, слушаю какую-то тётку, которая тычет мне в какую-то тупую бумажку, требует, чтобы я тащился по этому дурацкому адресу со своим Знаком…

«Знаком?!» – воскликнул голос в мозгу у Артёма.

«Да, Знаком! У меня есть Знак – ну, амулет. А что? Вот!» –и Артём достал из кармана дедово сердечко и стал показывать его калитке.

«Зайди. Быстро!» – рявкнул голос, и в ту же секунду что-то щёлкнуло, и калитка подалась.

Артём, повинуясь голосу в голове, быстро юркнул за калитку, соблюдая приличия, аккуратно закрыл её за собой, сделал пять шагов и очутился на небольшом крыльце перед массивной металлической дверью с выпуклым стеклянным глазком посередине.

– Покажи, – послышался из-за двери глухой мужской голос.

Артём молча поднёс амулет к глазку в двери. Прошло секунд пять, послышалось открывание засова, и дверь распахнулась.

На пороге стоял седой старичок невысокого роста в расшитой русской рубахе, коротковатых полотняных штанах, из которых торчали босые ноги. Его волосы были немного всклокочены, что выдавало некоторую неожиданность визита раннего гостя для хозяина дома, в который привело Артёма странное объявление. Старик смотрел на Артёма, но глаз его видно не было, их скрывала тень от густых седых бровей.

– Заходи, – немного хрипло буркнул старичок через мгновение.

Артём юркнул мимо хозяина внутрь, лязгнула металлическая дверь, провернулись засовы, и тут же противная уличная сырость сменилась на приятный домашний уют.

– Василий, – коротко представился хозяин, повернувшись от двери к гостю.

– Артём, – также лаконично проговорил своё имя Артём. Помолчали ещё немного, стоя в прихожей и внимательно разглядывая друг друга. Василий кивком головы указал Артёму, чтобы тот проходил в комнату.

Неповторимое чувство абсолютного комфорта и спокойствия после суетного городского мелкого дождика вдруг обволокло утреннего гостя. Всё в этой комнате, начиная от незамысловатой мебели и заканчивая неповторимым приятным ароматом каких-то неведомых благовоний, располагало Артёма остаться тут навсегда, так приятно было находиться здесь. Особенно из всей обстановки Артёма, только что зябшего под мелким моросящим дождиком, привлек пылающий камин в противоположной от входа стене, и тот, не раздумывая и не спрашивая на то разрешения у хозяина, прошёл через всю комнату и сел в кресло у камина. Блаженно протянул руки и ноги к огню, чувствуя, как тёплая волна пробирает тело от кончиков пальцев на ногах до мокрой от дождя шевелюры.

– Ты что, шаман? – немного ошалев от наглости незваного гостя, без приглашения усевшегося в его любимое кресло, заговорил старик.

– Шаман? С чего вы…

– Откуда у тебя шаманский знак?

– Шаманский?! – немного опешил Артём. – Мне дед его отдал перед смертью.

– Дед – шаман?

– Мой дед – не шаман! Что вы всё заладили: шаман, шаман! Что вообще происходит? Вы кто? Это вы со мной разговаривали у калитки? Как вам удалось передавать голос прямо мне в голову? Вы что, телепат?

– Тихо, тихо, парень, успокойся, – хозяин мягко приблизился к Артёму, встал у камина, руки его вскинулись в успокаивающем жесте. – Так что ты там у калитки про какое-то объявление говорил?

– Я и говорю, вчера стою у информационного стенда нашего универа, курю, никого не трогаю…

– Куришь? Хм… – хмыкнул старик. – Ну, ладно, ладно, продолжай.

– Вот, стою. Прихожу в себя после лекции. Преподаватель я, экономику читаю первокурсникам. Вымотался как чёрт, стою, отдыхаю. Вдруг женщина, первый раз её вижу, по имени меня называет и прям-таки требует, чтобы я прочёл объявление. Показывает на стенд, там бумажка приклеена с вашим адресом…

Что-то про интуицию написано. Ну, и в конце прибавка: мол, не забудьте ваш Знак. Я сначала не придал этому всему никакого значения, но сегодня ночью…

Артём запнулся, сопоставляя факты.

Старик молчал. Из-за того, что его глаз опять не было видно, было непонятно, смотрит ли он вообще на Артёма или закрыл их и пребывает мысленно совсем в других материях.

– Дальше, – промолвил старик, подбадривая Артёма.

– В общем, во сне мне привиделось такое, такое… – Артём не мог словами выразить. – Ну, в общем, я понял, что Знак – это дедов амулет, что это очень важная вещь для меня. И что ответы на все вопросы я получу, если пойду по адресу, указанному в объявлении. И вот я здесь…

– Инициация, – пробормотал старик и отвернулся к окну.

– Что, простите?

– Тебя прислали ко мне для инициации, – чётко проговорил Василий, потом помолчал, повернулся к Артёму и спокойно добавил: – Будешь приходить сюда каждый день к девятнадцати ноль-ноль. Не вздумай пропускать. Это в твоих же интересах.

– С этой минуты твоя жизнь сильно изменится… и моя.

– Что всё это значит?!

– На сегодня всё. Уходи. Я сам в замешательстве. На все вопросы я тебе отвечу завтра. Ты должен быть здесь у меня в девятнадцать ноль-ноль завтра, понял?

– Понял, – машинально ответил удивлённый таким поворотом событий Артём.

– Иди.

– Послушайте, а вы кто?

– Не понял, что ты сказал?

– Я говорю, вы кто такой? – с напором стал говорить Артём. – Нет, ну я, конечно, могу вам поверить на слово и, как бычок на заклание, ходить к вам каждый день ради какой-то там «инициации»…

Артём встал с кресла и в упор глядел на Василия. В нём опять вскипала ярость. Его по природе своей бунтарская натура ни в какую не хотела принимать на веру слова старика. Он верить не мог, ему отчаянно требовалось понимать происходящее.

– Что за мистика такая? – продолжил свой монолог парень, пока старик молча и удивлённо разглядывал его. – Вы что, экстрасенс какой-то? Что за шутки с голосом в голове? Вы обладаете даром телепатии, да? А эту женщину, которая, по сути, направила меня к вам, вы и её знаете? Одна шайка, что ли?

Старик молчал. Видно было, что он борется с гневом, но в то же время нарастающее любопытство не позволяло просто прогнать наглеца. Василий не хотел ничего объяснять, не в его привычках раскрываться перед людьми.

Повисла долгая пауза, нарушаемая потрескиванием головёшек в камине. Артём не хотел вот так просто сдаваться.

Он прикоснулся к чему-то непонятному, неизведанному, к огромному миру, верхушка айсберга которого лишь приоткрылась ему в лице сумрачного и грубоватого старика. Интуиция подсказывала, что нужно обязательно настоять на своём, чтобы хоть чуть-чуть, хоть малую толику предстоящей неизвестности приоткрыть и помочь логике дать хоть какое-то привычно материалистическое объяснение происходящему.

– Нет, – глухо проговорил старик и снова замолчал.

– Что – нет?

– Всё – нет. Это ответ на все твои вопросы. Нет, это не мистика. Нет, я не экстрасенс, – на этом слове Василий чуть заметно усмехнулся. – Нет, голос в голове – это не шутки. Нет, я не обладаю даром телепатии. И – нет, женщина из твоего рассказа мне не знакома и мы не шайка.

– Вы что, издеваетесь?

Дед вздохнул. Гнев куда-то улетучился, безразличие вновь привычно захватило власть над Василием.

– Послушай… Э-э-э, Артём, кажется? – смягчился голос старика. – Так вот, Артём, мне на тебя плевать. До того, как ты стал ломиться ко мне в калитку, я и не подозревал о твоём существовании. Так что это не заговор, не льсти себе.

Артём хмыкнул.

– Далее. То, что произошло и что произойдёт в скором времени, ни хорошо ни плохо. Это объективная реальность, с которой, хочешь того ты или не хочешь, придётся жить. То же самое касается и меня, кстати. Я никак не могу на это влиять, но с таким, как я, это должно было произойти рано или поздно. Вот ты пришёл ко мне, и это случилось. И не спрашивай меня, что именно!

Видя, что Артём готовится прервать его каким-то новым беспокойным вопросом, Василий немного повысил голос.

– Знание придёт к тебе само, наберись терпения, так надо. Я не наставник, не учитель тебе. Я не гуру какой-то в вперемешку с сенсеем, – опять усмехнулся в бороду старик. – Не жди от меня нравоучений, наставлений на путь истинный. У меня нет иного выбора, не по моей воле судьба свела нас, но с тобой произойдёт то, что должно произойти. У нас ещё есть немного времени до того момента, как совершится инициация, как я этот процесс называю. Поэтому я расскажу тебе об этой штуке то немногое, что сам знаю, – из сочувствия, что ли…

Василий пожал плечами.

– Но давай не сейчас! Приходи завтра в семь вечера, – с мягким нажимом в голосе стал завершать монолог Василий.

– Вот дерьмище, – совсем без эмоций проговорил Артём. – Ну ладно, давай, дед, до завтра.

Старик улыбнулся, но улыбка показалась Артёму скорее зловещей, чем ободряющей.

Он отвернулся от странного старика и ушёл, не оглядываясь. А Василий подумал: «Силён пацан, чёрт возьми! Меня как будто всего жгло, пока он не ушёл. Да и леший с ним!» И мысленно махнул рукой.

Переход

«Пустота… Нет ничего. Ни тьмы, ни света, ни звука, ни запаха. Бывает, ночью просыпаешься, открываешь глаза – и никакой разницы. Но через некоторое время понимаешь, что лежишь, ощущаешь спиной простынь, а телом одеяло. Головой – подушку, нос чувствует запах дома. Он настолько привычен, что мозг исключает его из внимания, но, когда всё остальное исчезает, ты начинаешь чувствовать дыхание жилища.

А тут – вообще ничего нет, отсутствие пустоты, отрицание самого отрицания. Ощущение отсутствия всяких ощущений, и даже этого ощущения нет, потому что нечем ощущать. Нет органов чувств, рецепторов, способных воспринять что-либо и передать в мозг для анализа.

Паника… Охватывает в один миг то, чего нет. И в то же время она реально ощущается. Мне говорили об этом. Паника придёт, это неизбежно. Я, дурак, не верил в это. Смеялся, думал, что уж со мной-то такого не будет точно. Что уж я-то обязательно справлюсь с ситуацией.

Страшно! Я превратился в страх. Он стал материальным, если б было чем, я мог бы его потрогать, попробовать на вкус. Но нечем! И от этого ещё страшнее.

Стоп. Мне про это говорили, я смеялся. Про себя, конечно, виду не показывал. Таких людей надо воспринимать крайне почтительно и серьёзно, иначе размажет по стенке на атомы, соберёт в рулон, а потом расправит – и в рамку. Повиси-ка на стенке! Поэтому своё мнение лучше держать при себе. Подожди-ка, а что там говорили-то? Паника будет, а что потом? Или нет, говорили, что нужно сделать потом, как почувствуется ошеломляющий страх. Что ж там было?»

* * *

В комнате было уютно. Это, знаете, такое чувство, от которого хочется уткнуться в мягкий тёплый плед, развалиться, полулёжа в удобном кресле, предаться вялым размышлениям о том, как несовершенен мир и какой замечательный человек я сам. Всё в комнате было необычно и непривычно.

Артём только что мёрз на улице, пробираясь по протоптанным множеством ног грязно-серым тропинкам среди менее грязных снежных куч. А вот он уже в тепле и полумраке, окружённый приятными запахами и звуками камина, какой-то старинной мебелью, плотно задёрнутыми тяжёлыми шторами и вообще какой-то совершенно невероятной аурой хозяина помещения.

Вся обстановка резко отличалась от того, к чему привык Артём, и от всего остального мира. Здесь время и остановилось, и убежало куда-то немыслимо вдаль. Но при всей этой несуразице всё вокруг, включая удивительного хозяина – с виду старичка лет восьмидесяти, было абсолютно гармонично, как говорится, идеально вписывалось.

Артём неотрывно смотрел на огонь в камине, но при этом краем глаза следил за плавными перемещениями деда Васи – так он прозвал старичка-хозяина дома. Горящие угли с вырывающимися из их глубин язычками пламени завораживали парня, как, в общем-то, и монотонное бурчание старикана:

– И попрошу внимательнее отнестись к тому, что я сейчас скажу! После перехода ты столкнёшься с целой чередой крайне неприятных переживаний, а именно: потеря всех ощущений, какого-либо понимания пространства-времени. Это никак не передать, и ты не поймёшь, насколько это тяжко до тех пор, пока сам не окажешься там.

Артём лишь мысленно ухмыльнулся, но старый чёрт всё равно заметил. Он остановился, пристально посмотрел на Артёма.

– Я слушаю очень внимательно, дедушка, − встрепенулся Артём. − Что посоветуете делать-то, как мне быть?

– Ты балбес, Артём! Чертовски самоуверенный, бестолковый балбес! − старичок остановился и повернулся в сторону вмиг напрягшегося собеседника.

В полумраке комнаты не видно было, куда направлен взор старика, но Артём точно знал, он прямо чувствовал, как тот его сверлит глазищами. Вообще-то, он не помнил даже, какого цвета эти глаза, старик всегда старался повернуться так к собеседнику, чтобы их не было видно.

– Ты даже себе представить не можешь, как тебе повезло, что вожусь тут с тобой. Детский сад, честное слово! Со мной никого не было рядом, когда меня перекидывали. Просто инициатор с расстояния закинул меня чёрт-те куда, даже не предупредив! Ну, просто он решил, что пора, а заморачиваться объяснять мне, что да как, времени не было!

Артём не знал, куда деться от стыда, проклинал себя за секундную слабость. Он и впрямь не мог себе представить всю серьёзность предстоящего положения и позволил себе расслабиться, хотя прекрасно знал, чем чреваты такие шутки со стариком. Казалось, как будто старик Василий заполнил собой всё пространство вокруг Артёма, навис над ним, как неотвратимое нечто, грозно и безысходно. Уж чего-чего, а ужасу нагнать старикан умел, этого не отнять.

– Я даже не могу тебе описать, чтоб ты представил это состояние, потому что это представить невозможно! Нет ничего! И самого отрицания того, что нет, тоже нет! Это будет твоя первая мысль после перехода. Сознание в чистом виде! Не за что зацепиться или оттолкнуться, нет начала и конца, нет ни света, ни мрака. И вот когда осознание этого факта придёт, тобой овладеет паника, ужас, которого ты никогда не чувствовал и никогда не почувствуешь, если бы не предстоящий переход. Что ты тогда будешь делать, скажи мне, умник?!

Молодой человек предпочитал молчать, прекрасно понимая, что это скорее риторический вопрос, чем на самом деле старику интересно знать, что он собирается предпринять в этой ситуации. Он испуганно смотрел в то место, где должны были быть глаза старика, но их не было видно из-за тени, которой тот всегда пользовался.

Дед сжалился в очередной раз над юношей, разжал мысленный кулак на горле и подумал: «Когда-нибудь моя жалость сыграет злую шутку с этим парнем. Всё-таки я какой-то мягкотелый инициатор, ничего не могу с собой поделать». Потом ухмыльнулся и отвернулся от Артёма.

Тот немного перевёл дух и стал намного более внимательно прислушиваться к вернувшейся к обычной интонации речи деда Васи.

* * *

«Итак, паника. Она есть, значит, есть точка отсчёта. От неё надо оттолкнуться, чтобы нащупать мысленное равновесие. Ну вот, уже не так страшно, – значит, я на правильном пути!

Дальше что? Чтобы двигаться вперёд, надо понять, что было позади. Что было до паники? Ощущение отсутствия ощущений. Неужели это Начало? Нет, что-то было ещё. Надо напрячься. Страх отступает под напором мыслительной деятельности, а результат её становится ощущением. Значит надо сделать следующий шаг – ощущение мысли, материализация мысли. Появляется ощущение Я – это то, что порождает мысль. Значит вне Меня – Не Я. Остаётся постигнуть Не Я – и страх уйдёт или… будет ещё только хуже?

Итак, уже есть два ощущения: паника – точка отсчета и окружающее Не Я. Сейчас возникнет Потребность. Вот оно! Любопытство. Лишь только страх сдал на чуть-чуть свои позиции, появляется оно – желание исследовать, изучать, познавать. Это фундаментальное свойство сознания, то есть Я. Зацепимся за эту мысль, надо отвоевать у паники ещё немного пространства.

Так, вот оно: время! Между паникой и любопытством есть разница, и паника первична, любопытство вторично. Значит, паника была, любопытство есть. У меня появилось прошлое и настоящее, я двигаюсь. Куда? Опять страх заставляет оцепенеть и ощутить себя. Возвращаемся к тому, с чего начинали. Паника – точка отсчета, дальше становится необходимым понять, что есть ещё. Я. Не Я.

Масштабы Не Я неизвестны, даже как их измерить, не понятно. Стоп, нельзя возвращаться к страху! Ну сколько можно? Никто не заставляет осознать всё сразу. Прошло лишь мгновение, поэтому торопиться не надо, времени достаточно, чтобы всё понять. Надо познавать постепенно, пошагово. Первый шаг сделан, теперь идём далее. Впереди неизвестность, и поэтому страх.

Как познавать Не Я? Надо вернуться назад во времени. Может быть, там я найду ответы? До ощущения отсутствия ощущений что-то было? Должно было быть! Ведь понимание, что ощущения должны быть, есть!»

В следующий миг произошло нечто невообразимое, как будто хлынул яркий поток света. Этот поток лился отовсюду и устремлялся в одну лишь точку – Я. Точка поделилась пополам, их стало две, потом каждая из двух раздвоилась, и так дальше, дальше, дальше… Как бы по кирпичикам Я стало строиться в огромную махину, которая стала требовать системы. И появилась Система. Появились понятия причины и следствия, пространства-времени, целого и его частей.

* * *

А до перехода была комната с плотно задернутыми шторами, треск камина и удобное кресло. Артём осознал всё: кто он, что с ним было, причину происшедшего. Дед Василий расщепил его энергетическое тело, перепрограммировал для него пространство-время и отправил туда, где оно сформировалось само по себе.

Где и когда это происходило, не знал даже он – инициатор, обладающий властью над тонкими материями. Старик «отпустил» сущность Артёма, и она уже самостоятельно нашла точку «появления». Теперь Артёму предстояло выяснить, как и когда, при каких обстоятельствах появилось его энергетическое Я. Это и есть инициация. Познав все процессы рождения, тонкоматериальная сущность Артёма получит возможность ощущать и понимать физику тонкого мира. А когда Артём познает законы тонкого мира, он сможет их осознанно применять, а то и манипулировать ими, как это умеет делать Василий.

Дед Василий родился в тысяча девятьсот двадцатом году в маленьком российском городке, название которого настолько незначительно в рамках мировой и, в частности, российской истории, что и не представляется необходимым вспоминать. Его способность воспринимать тонкий мир была совершенно случайно замечена проезжавшим мимо двора, где играл с другими детишками десятилетний Вася, инициатором, который даже не придал особого значения этому факту. Но, один раз соприкоснувшись, его сущность навсегда оставила связь с сущностью Васи, и когда пришло время для инициации, о нём вспомнили и почти бессознательно осуществили переход.

Кто это сделал, что при этом он ощущал, дед Василий не знал, да и знать особо не желал. Никаких чувств по этому поводу он не испытывал, после инициации всякая связь с инициатором пропала, возможно человек этот умер вовсе.

Но закинули его в высшей степени интересное место и время. Это неимоверно отдаленное будущее человечества, но, правда, на Земле, никаких воспетых фантастами и вожделенных футурологами других миров Василию ощутить не удалось. А то, что он осознал и понял, похоронено так глубоко и так накрепко в памяти у деда Васи, что никому из живущих в прошлом и поныне не известно. Сам он ничего не рассказывал, да и вообще старался об этом не думать. Но все поступки, отношение к окружающему продиктованы знанием о грядущем. Сам того не осознавая, он действует под влиянием путешествия в будущее, что для современников всегда выглядело и выглядит, мягко говоря, странно.

Из-за этого Василий часто встречался с непониманием современников, что, в свою очередь, привело к некоторой отстраненности от окружающего настоящего мира, и даже иногда Артём чувствовал в нем какую-то ужасную всепоглощающую тоску. Как будто старик лишился чего-то навсегда, о чём продолжает думать и мечтать. Весь его быт и вообще окружение – какое-то особенное, как будто продумано на два-три шага вперёд, одновременно удобное и ненавязчивое.

Артём лишь мог догадываться о том, с чем столкнулся деда Вася в переходе, но то, что он пережил сильнейшее потрясение, он был уверен на все сто. А тот никогда не отвечал на вопросы, касающиеся тех событий. Уводил в сторону разговор, если был в хорошем настроении, или резко обрывал его, если был не в духе.

При инициации каждый человек получает особо чувствительную точку на теле, через которую он, так сказать, «смотрит» на тонкий мир. Некоторые это энергетическое око называют «третий глаз». У Василия таких точки две, и расположились они прямо там, где у него глаза, поэтому ощущение реального мира у него сливается с ощущением тонкого мира.

К такому положению дед Василий так и не привык, двойственное восприятие мира, причём одновременно (ведь глазами мы воспринимаем около семидесяти процентов информации), до сих пор даётся ему крайне тяжело. И особенно тяжко это переносить в общении с людьми, так как контакт на тонком уровне идёт через глаза собеседника, а такое соприкосновение далеко не всегда желаемо и, вообще-то, не очень приятно.

Чувствующему энергетические сущности или души собеседников вовсе не всегда это хочется чувствовать, и делает он это только в силу той или иной необходимости. Дед Василий никогда не смотрит собеседнику в глаза и не показывает их, для него это слишком тяжкое испытание. И просто так, бесцельно, влезать в тонкий мир собеседника старик не испытывает ни малейшего желания. Ведь в такие моменты открываются энергетические каналы, энергия может уйти к собеседнику или наоборот. Коммуникацию на тонком уровне трудно контролировать, поэтому Василий прячет глаза.

* * *

Артём, или то, во что он теперь превратился, судорожно искал способы познать окружающий мир. Само по себе сознание в чистом виде не предполагает наличия каких-либо рецепторов, способных передавать информацию извне. Но дед Василий говорил, что сознание будет неотделимо от тела какого-то реального человека, с которым и будет взаимодействовать Артём во время инициации.

Это должно занять некоторое время, в течение которого сознание Артёма будет помещено в другого человека. Этот кто-то, вообще-то, и есть виновник инициации тонкого энергетического тела Артёма. Фактически он должен присутствовать при «родах» самого себя только на энергетическом уровне, а это, в свою очередь, спровоцирует его способности к дальнейшему развитию и совершенствованию.

Артём мысленно пошевелился. Есть! Сознание получило электрический отклик нервной системы человека, в тело которого он попал. Теперь Артёму предстояло разобраться в клубке откликов, что из них что. Какой отвечает за органы чувств – это первоочередной вопрос.

Такие ощущения, наверно, возникают у любого человека при рождении. Но ведь никто из нас этого не помнит, следовательно, осознанного опыта у человека не остаётся. Но где-то глубоко в подсознании, в подкорке эта информация есть, надо только её достать. У Артёма дело осложнялось тем, что тело осталось совсем в другом месте и времени, и ему требовалось обратиться к подсознанию чужого разума.

Дед Василий инструктировал его по этому поводу так: надо представить, как будто ныряешь в воду, при этом глаза плотно закрыты. И когда достиг дна, надо больно-пребольно удариться об это дно, желательно головой. По сути, пока не почувствуешь «боль», человек не родился. А в случае Артёма «подключение» к нервной системе другого человека в чём-то поразительно схоже с рождением.

Боль вообще всегда есть признак какого-либо движения, изменения текущего спокойного состояния человека. И теперь Артёму должно стать больно. Новые неприятные ощущения стали раздражать сознание Артёма, но информация, потоком вливавшаяся в сознание, несла столько интересного, что боль ушла на второй план.

Наконец информативных сигналов стало так много, что Артёму потребовалось их упорядочить по характеру ощущений, которые они порождали в нём. В отличие от предыдущих состояний Артём стал воспринимать себя как многоклеточное существо, а не как простейшая амёба, что представлял он собой сразу после перехода.

Временами Артём путался и начинал сначала, пытаясь разобрать природу тех или иных сигналов нервной системы хозяйского тела, в котором оказался. Им даже овладевало чувство безысходности этой затеи, ибо крайне сложно или почти невозможно разобраться в информационных потоках, когда не с чем сравнивать. Нужен некий фундамент, точка опоры, основываясь на которой можно постигать и приобретать дальнейший опыт. Артём поменял тактику, стал анализировать не первый попавшийся пучок информации, а что попроще, что лежало на поверхности дна, в которое он упёрся при нырке в сознание человека-хозяина.

И это сразу же дало результат, потому что самый простой опыт – первые чувства человека после появления на свет. Появилось ощущение пространства и времени, потом ощущение Я и всего, что окружает, – Не Я. Потом как будто что-то щёлкнуло, и на Артёма полился поток информации, который он мог уже воспринимать осознанно и делить на разные чувства. Он стал ощущать окружающий мир органами чувств человека, в тело которого «поселилось» его сознание. Сначала этот поток лился непрерывно и было сложно выделить главное, существенное, что-то, что заслуживало пристального внимания в тот или иной момент времени. Артём попробовал анализировать отклик каждого органа чувств по очереди, по отдельности. Так, он понял, что из них что: зрение, вкус, осязание, слух, обоняние. После этого он научился пользоваться в моменте времени каким-то одним чувством, оставляя другие в «режиме ожидания». То есть, случись что, он бы сразу обратил внимание на важный сигнал, но до поры до времени ненужная информация не отвлекала бы его от точки сосредоточения внимания.

Постепенно Артём полностью овладел новым состоянием, ощутил себя в новом теле, подключился ко всем рецепторам. Ему осталось самое главное – головной мозг хозяина, то есть аналитический центр тела. Но прежде Артём решил осмотреться, понять, с кем он имеет дело и что вообще происходит вокруг.

Хоза Лей

Ярко светило солнце. Оно заполняло всё вокруг и, казалось, сверкало отовсюду, ослепляя Артёма, только что подключившего к своему сознанию зрение человека, в мозг которого он вселился. Несколько мгновений Артём привыкал к яркому свету, потом выделил то место, откуда, собственно, и лился свет. Там было солнце.

Артём попробовал пощупать сознанием, что находилось вокруг этого яркого ослепляющего шара. Кругом белым-бело. Снег! Всюду – ослепительно белый, чистейший снег. Потом появилось ощущение присутствия ещё чего-то, что отличалось по цвету и форме. Но тут у Артёма сработала реакция на слух, который до этого был в режиме ожидания.

– А-а-а-а-а!!!

Непрерывный крик оглушал. Казалось, он никогда не прекратится, но всё ж таки орущему человеку не хватило воздуха, и он на мгновение умолкнул, чтобы передохнуть. Артёму хватило этой передышки, чтобы разобраться в ситуации, а потом крик снова возобновился. Это орало, прямо-таки истошно вопило Тело, как уже успел окрестить Артём того, в кого он вселился.

Артём быстренько проанализировал состояние нервной системы, она оказалась в сильнейшем смятении. Страх парализовал Тело. Всякое могло происходить с человеком, в которого вселялся Артём. Может быть, его испугало что-то, может быть, грозит опасность? Артём попытался мысленно оглядеться, но это движение сознания создало ещё большую суматоху в мыслях Тела, и крик стал ещё громче, постепенно превращаясь в хрип. Значит, страх вызывал именно он, подключаясь к сознанию Тела.

Поразительно, ведь Тело не должно ощущать вселение Артёма! Так говорил дед Василий, хотя как-то не совсем уверенно. Да, он так и сказал, что, скорее всего, человек, в сознание которого на время поселится дух Артёма, ничего не заметит. Скорее всего! Вот здесь и кроется сомнение. Дед не был до конца уверен в том, что Тело не почувствует Артёма.

Артём постарался сформировать какой-нибудь дружественный образ и передал его в сознание Тела. Вопли прекратились – то ли от изнеможения, то ли в самом деле образ друга, который транслировал Артём, несколько успокоил взбудораженного человека. Артём мысленно вздохнул: «Похоже, надо устанавливать контакт с Телом. Деда Вася, получается, не полностью меня подготовил. Придётся адаптироваться и приспосабливаться, а может быть, даже импровизировать. Так, ну посмотрим, а что ты, Тело, моё дорогое, скажешь на это?» И Артём стал передавать Телу образ за образом, что, в общем-то, по сути, выглядело как следующий разговор.

– Я – друг, а ты кто?

– А-а-а! Шайтан! Прочь! Уходи!

– Да успокойся ты! Я не шайтан, не демон, не бес. Я человек. Просто моё сознание на время будет соседом твоему.

– Я тебя боюсь…

– Не бойся, я просто побуду в тебе, а потом уйду. Навсегда. Я не причиню тебе никакого вреда.

Хозяин Тела замолк.

Артём понял, что Тело ему не верит и продолжает бояться. Ещё, не ровен час, начнёт причинять вред себе: биться головой обо что-нибудь, резать или колоть себя. Самое безобидное, если ущипнёт себя или на глаза надавит. Надо как-то отвлечь Тело от рассуждений о том, что кто-то ворочается в голове.

По всем ощущениям Тело – мужчина, и довольно молодой…

У Артёма промелькнула идея, как отвлечь Тело от этих переживаний. В следующее мгновение он послал Телу образ самой сногсшибательной обнажённой девушки, на который только была способна фантазия Артёма.

На секунду Тело замерло, а потом выдохнуло:

– О-о-ох!!!

Похоже, действовало. И Артём стал закреплять эффект.

В следующую секунду он заставил образ девушки улыбнуться, мягко и ласково сказать:

– Привет! Ну скажи мне, как тебя зовут?

Телу нравилось. Тело, конечно, шокировано увиденным образом, наверняка такого хозяин тела ещё никогда не видел – Артём постарался на славу. Тело стало посылать образ за образом уже вовсе другого, безмятежного вида.

Артём сначала распознал образ чего-то длинного, потом почему-то появилось ощущение хвоста. Хм, что это должно значить? А! Длинный хвост! Длинный хвост? Артём был в замешательстве… Уж не переборщил ли он? А что если «длинный хвост» у этого человека – это интерпретированный образ-реакция на половое возбуждение, вызванное чрезмерно сексуальным образом девушки?

Артём, с одной стороны, немного устрашился произведённым эффектом, а с другой стороны – даже почувствовал гордость за себя, что он оказался способным на такое. Надо как-то выкручиваться из создавшейся несколько щекотливой ситуации, но и воспользоваться моментом было бы неплохо. Наладить контакт с Телом не мешало бы, хоть и таким несколько экстравагантным способом. Под руководством Артёма образ девушки в голове у Тела ласково улыбнулся:

– Непонятно… При чём тут «длинный хвост»?

– Волк, – проплыл в сознании Артёма образ хищного животного и окончательно сбил с толку.

– Меня зовут Хоза Лей, – уже голосом сказало Тело, и голос уже не дрожал и не срывался на визг, а был хоть и слегка удивлённым, но вполне уверенным.

И снова в сознании Артёма стали появляться образы длинного хвоста, потом волка, потом человека. И тут до Артёма дошло: у Тела есть имя – Хоза Лей, но это не просто имя, это, скорее, прозвище или кличка.

Дело в том, что до того, как Тело произнесло своё имя, Артём, подключившись к слуху Тела, прекрасно понимал, что оно говорило, а вот имя – нет. Поэтому сознание перешло на образное восприятие. Тело говорило по-русски! От этого Артём мог спокойно понимать слова, произносимые Телом. А вот имя – не русское, более того, оно кое-что обозначало на родном для Тела языке. И обозначало оно, если дословно – «длинный хвост», ну а всё вместе, как словосочетание, несло в себе образ животного – волка!

– Ты – волк? – уже сам Артём задал вопрос, сбросив пелену наваждения и тем самым вернув Тело обратно из мечтаний на землю.

– Да не-е… Меня так прозвали – Хоза Лей. Это на нашем, на вогульском, обозначает «волк». А так-то, на самом деле я – Иван.

– Иван? Так ты вогул? Манси, что ли? – достал Артём из глубин памяти когда-то слышанные от деда познания о северном народе.

– Ну да, я вогул… Манси – это просто «народ» по-нашему. А русские нас вогулами называют. Я крещёный вогул, и при крещении нарекли меня Иваном.

Артём мысленно почесал затылок. Вот оказывается как – Иван, вогул, да ещё и крещёный! Это ж куда его, Артёма, занесло?

– А что ж ты сразу-то, Иван-вогул, мне Иваном не назвался, а? При чём тут волк, я не понял?

– Да я это так… Ну, прозвище у меня такое. А ты чего мне красавицей-то такой представился? Эй, ты, в голове у меня который! Ты-то кто такой? – сначала смущённо бормоча, а потом со всё нарастающей агрессией в голосе стал восклицать Иван.

И тут у Артёма всё встало на свои места. «Ах ты, шельмец вогульский! – мысленно заулыбался Артём. – Увидал бабищу, слюнки потекли, сразу все страхи позабывал, да ещё и выпендриваться стал – Волком представился, ишь ты! Секс-гигант…»

* * *

Забросило Артёма относительно недалеко, если сравнивать с дедом Васей, которого при инициации, судя по всему, перенесло во времени на многие тысячелетия в будущее. Парню относительно повезло, он хотя бы что-то знал о том времени и месте, куда он попал. Более того, как оказалось, это место и время ему довольно подробно описывал дед Игорь, когда рассказывал легенды и предания их рода. Судьба Артёма удивительным образом сплелась с жизнями его прародителей. Как впоследствии выяснилось при беседах с Иваном-волком, Хоза Лей – тот шаман, с которым крепко сдружился дед Архип, работая в тайге на пасеках.

Всю жизнь Ивана мучили какие-то непонятные видения и голоса в голове, в семье его считали странным, сторонились. В результате Иван вырос несколько угрюмым и даже иногда злобным человеком, за что и получил прозвище Хоза Лей – Длинный Хвост, что на языке манси означало «волк». К тридцати годам Иван окончательно бросил попытки как-то ассоциировать себя со своим родом-племенем, ушёл в тайгу, построил себе хижину, стал вести уединённый образ жизни.

Теперь он хотя бы не испытывал проблем с людьми, так как вокруг него на многие десятки километров попросту простиралась тайга со зверьём, птицами, в её реках и озёрах – рыбами, но не людьми. Но проблем, связанных с особенным, чутким восприятием мира, ему не удалось избежать. Напротив, в уединении его дар окреп, пришло понимание многих необычайных способностей, не связанных с реальным, физическим миром.

Так он стал шаманом. По крайней мере, так стали называть странного отшельника люди его племени, которые время от времени волею судеб так или иначе всё же пересекались с ним по жизни.

Всё время, которое у него оставалось свободным от борьбы за существование, он тратил, как сказал бы современный человек, на медитации. С виду это так и выглядело – тело недвижимо, не подаёт каких-либо признаков бодрствования, а сознание носится где-то свободным духом.

В конечном итоге Ивану это дало некоторые полезные умения. В те редкие моменты, когда он встречал людей, он был им воистину полезен – мог лечить духовные и телесные болезни, потому что с помощью тонких миров видел истинные причины людских недугов, мог общаться с душами людей.

Но он так и не научился жить в социуме, а после того как понял, что он может и умеет и сколько физических сил это отнимает, вообще стал избегать каких-либо контактов с людьми. Единственного человека, которого он хоть как-то мог вынести на некоторое время, Архипа, уже далеко не молодого старовера из-под Казани, Иван иногда навещал на пасеке, расположенной относительно близко от его уединённого жилища.

Ему нравился этот старец, потому что он был всегда в хорошем расположении духа, у него не было болезней ни физических, ни душевных. Да и мёд он делал отличный, и Ивану в его кисло-унылой жизни сладеньким медком полакомиться шибко хотелось. Дети Архипа уже давно встали на ноги, обзавелись детьми, жена умерла. В общем-то, он тоже был в какой-то степени отшельником в летний период, когда пчёлы собирали ему мёд. Зимой же он перебирался в скит, к детям, там нянчился с правнуками, чем мог помогал родственникам выжить в этом суровом таёжном крае.

Когда Артём с изяществом слона в посудной лавке ворвался в сознание вогула, тот сидел в своей хижине, лениво пожёвывая опостылевшую строганину, которой он питался уже всю зиму, изредка позволяя себе разнообразие в виде запаренного овса. Иван обдумывал результаты ночного путешествия в тонкий мир, ощущая одновременно сильное любопытство и страх перед неизведанным.

Неожиданно он почувствовал, что в сознании буквально кто-то ворочается, как будто одна из тех неведомых теней из ночного транса очутилась прямо в голове. От ошеломляющего ужаса Ивана подбросило вверх так, что он пребольно ударился о низкий потолок своего скромного жилища. Вогул закричал изо всех сил, стал метаться из стороны в сторону, но ощущение присутствия потустороннего существа в нём не проходило.

С безумным воплем, дрожа всем телом, Иван выскочил из хижины в чём был на снег. Когда он немного поуспокоился, во многом благодаря хитроумной выдумке Артёма, его уже от мороза и испытанного потрясения просто колотило. На дворе шёл март месяц, зима лишь по календарю закончилась, а в тех суровых краях и намёка не было, что скоро весна, разве что дни стали равны ночи. В общем, надо было убираться с мороза в жилище, к очагу, греющему тело и душу безумно длинными зимними днями и ночами, которые крайне трудно отличить друг от друга на Северном Урале.

Сквозь малюсенькое оконце, которое вместо стекла представляло собой кварцевую пластину, вмурованную в стену, сложенную из каменных валунов, в уныло-убогую внутренность хижины задорно просачивался весенний солнечный луч. Немного придя в себя после перенесённого потрясения и холода, Иван постарался сосредоточиться на этом луче, ибо солнце всегда для него было символом надежды и уверенности.

– Длинный Хвост! – обратился Артём к Телу. – Ну, ты как, дружище?

– Уже лучше, – абсолютно спокойно ответил вогул.

– Ты не должен был заметить моё присутствие у тебя в сознании.

– Кто ты? И почему ты залез ко мне в голову? Это потому, что я вижу тени? Я навлёк на себя кару, потому что увидел недозволенное?!

– Узбагойзя, – Артём послал в сознание Тела образ лемура полуприкрытыми огромными глазами, являющегося в широких массах пользователей Интернета образом спокойствия и безмятежности.

Тело опять напряглось от увиденного, и Артём начал чувствовать накаты паники. Он понял, что немного поторопился со своими шуточками, и надо срочно исправлять ситуацию.

– Вогул, запомни раз и навсегда. Во-первых, я тебе не враг! Во-вторых, не думай, что ты какой-то особенный, я не специально именно тебя выбрал. Почему я здесь, надо разбираться ещё. Я в таком же недоумении, как и ты. И вообще, хуже, чем сейчас, тебе точно не будет, – Артём мысленно предложил вогулу оглядеться по сторонам.

Между тем окружающая обстановка жалкой лачуги производила крайне удручающее впечатление.

– Посмотри вокруг, Хвост! Ну как ты живёшь! Бабу тебе надо, бабу!

Иван ошалело повиновался призыву и посмотрел по сторонам. Потом до него дошёл смысл последних слов Артёма.

– Такую, как ты мне показывал?

– Какую? Чего я тебе показывал? А! Эту… Ах ты, шельмец! Раскатал губу! – посыпал на несчастного вогула Артём непонятными образами.

– Нет, дорогой мой, куда тебе… Любую, Ванечка, любую, которую ты сможешь найти в этом богом забытом крае, и которая хоть чуть-чуть тебе понравится, – мысленно улыбнулся Артём. – И вообще, о каких тенях ты мне толкуешь? Ты что, видишь что-то особенное, чего другие люди не видят?

– Я с детства мучаюсь видениями. Из-за этого мне пришлось покинуть родное племя, потому что меня считали странным и сторонились. Я всегда чувствовал себя изгоем и, когда немного окреп, сбежал в тайгу от них от всех.

– Что конкретно ты видишь? – не на шутку заинтересовался Артём.

– Если смотрю на человека, вижу его второе тело, а рядом почти с каждым человеком стоит тень. Это выглядит как тень, но, если приглядеться, или ночью, когда дневной свет не мешает, это уже не тень. Это нечто переливается разными цветами, как огранённый алмаз на свету.

«У-у-у, да ты экстрасенс у меня! – подумал про себя Артём. – Вот почему ты меня чувствуешь!»

– А что ты такого недозволенного увидел, друг мой? – задал вопрос Артём уже как бы «вслух».

– Когда я сбежал от людей, у меня появилось много свободного времени, чтобы развивать и совершенствовать способности. Несмотря на страх, любопытство пересилило, и я стал большую часть времени посвящать погружению в это состояние… Я не знаю, как его назвать, – потом немного подумал и вдруг выдал: – И бардак кругом – это не из-за того, что я неряха. Просто мне не до этого всего сейчас, мне нет дела до реальности. Я поддерживаю существование здесь, а живу там!

Последние фразы вогула снова внесли смятение в душу только что оправившегося от перехода Артёма. Он стал предпринимать лихорадочные попытки собрать всю информацию хоть в какую-то систему. И подумал о том, что, хоть он сейчас и нематериальный, ему всё ж таки ближе и удобнее материальный мир, как некая точка отсчета, за которую можно зацепиться и оттолкнуться в дальнейших шагах познания.

– Так, давай по порядку, – мысленно собрал волю в кулак Артём. – Сначала расскажешь про «здесь», а потом постарайся объяснить мне, что такое «там», хорошо?

– Хорошо.

– Давай.

– Что?

– Ну, расскажи, что за местность, в которой ты… нет, теперь мы обитаем.

И вогул, при крещении наречённый Иваном, по прозвищу Хоза Лей, рассказал, что живёт он в лачуге уже третий год, рядом течёт река Пелым, на западе Уральские горы, на востоке бескрайняя тайга с болотами. Там кроме зверей и лесов никого почти нет.

Ближайший крупный город – это Ирбит, где проходят пути купеческие, из-за чего там много людей, а в феврале, когда там проводится знаменитая ярмарка, людей видимо-невидимо. Но до города несколько недель ходу, так что там он не бывает. А за всю жизнь может и побывал там всего-то пару раз.

Чуть севернее, вверх по реке начинаются владения его племени – манси, но они кочуют с оленями, постоянного стойбища не имеют. И с тех пор, как он их покинул, с ними ни с кем не виделся, связь с ними не поддерживает.

В сотне вёрст южнее, вниз по течению реки Пелым, находится Казанцевский скит – пристанище большой староверческой семьи, выходцев из большого татарского города Казань. Когда Иван стал рассказывать про Казанцевых, Артём мысленно вздрогнул, уж так сильно всё похоже на то, что про его предков в своё время рассказывал дед Игорь.

Потом Иван рассказал, что летом совсем недалеко от его лачуги, верстах в пятнадцати – полдня идти вдоль реки звериными тропами, – есть пасека, что там разводит пчёл старец по имени Архип, самый старый из Казанских староверов. Тут у Артёма окончательно утвердилась уверенность, что попал он именно в то место и в то время, про которое рассказывал ему дед Игорь.

Амулеты шамана

Только весной бывает такое солнце. Причём неважно, где это солнце светит – горные ущелья или лесные равнины, холодные берега северных морей или поросшие пальмами бескрайние пляжи Юга. Во время пробуждения природы солнце светит надеждой, и это чувство беспокойным солнечным зайчиком дразнит и ласкает уставшую от зимней спячки душу. Тайга просыпалась птичьим пением, журчанием ручьёв, тёмными проталинами, на которых, если они освещались солнцем, уже появились нежные подснежники. Месяц апрель был на исходе, и в этом холодном северном крае наступила весна.

Уже целый месяц уживались вдвоём – два человека в одном теле – Иван, хозяин тела, и его незваный гость – Артём. Многое было обсуждено, многое рассказано друг другу. Оба соседа по телу лишь начинали постигать Путь познания и предназначения, и посему у них нашлось много общих тем. Артём оказался полезен Ивану, в первую очередь, в плане объяснения фундаментальных основ физики тонкого мира, знания о котором Артём в свою очередь получил от деда Василия.

Вогулу не к кому было обратиться за объяснениями, за советом, но благодаря мощнейшим способностям и, что немаловажно, благодаря намного большему свободному времени, чем у Артёма, человека, живущего в информационный век, Иван обладал значительным практическим опытом. Более того, Артёму были крайне важны именно практические навыки, которые оттачивались у Ивана в борьбе за выживание, как у человека, живущего на лоне природы.

Артём знал суть происходящих процессов, знал, как применить власть над тонким миром, но как добиться полезного результата – не знал. Другое дело – вогул, иной раз не понимая, как у него это получается, мог лечить, двигать предметы, управлять огнём, общаться с растениями и животными, видеть невидимое, ощущать неосязаемое.

Кроме того, они вдвоём не оставляли попыток найти объяснение произошедшему вселению Артёма в сознание Ивана. Насколько знал Артём, процесс инициации способностей, или обретение всей силы, дремлющей в сознании и душе, заключается в ментальном присутствии в момент рождения души или ещё какого-то сверхважного для него события в жизни тонкой сущности. По крайней мере, дед Василий так и предполагал, когда поучал подопечного, полагаясь на собственный пережитый опыт инициации, во время которой его сознание окунулось в тело неизвестного ему человека из какой-то чуждой временной эпохи.

Тогда он ощутил сотворение своего тонкого тела – души, и это единственное, что удалось ему понять в тот момент. С тем человеком, в которого он вселился при инициации, Василий не общался, обсудить происходящее ни с кем не мог. Только лишь очнувшись от шока уже после, дед Василий путём собственных умозаключений мог прийти хоть к каким-то правдоподобным выводам.

Решительно по-иному происходила инициация у Артёма. Его сознание на это время обрело тело медиума, выражаясь современным языком. А по воззрениям людей эпохи вогула Ивана, Артём вселился в самого что ни на есть шамана. Только этот шаман ещё до конца не понял, что он такое есть и зачем оно ему нужно. Но при этом всё, что происходило с ним, Артём мог хотя бы обсудить с другим человеком, причём довольно сведущим в вопросах устройства и понимания тонкого мира.

Артём продолжал попытки понять, в чём же заключается суть инициации и как должна зародиться его тонкая сущность – душа то есть. Он подозревал, что это событие должно быть как-то связано с обстановкой, окружающей теперь его и вогула. Особенно смущал тот факт, что поблизости живёт дед Архип и что Иван и есть тот вогульский шаман из его сказок, о которых Артём прочитал в записях деда Игоря.

– Длинный Хвост! – как-то вечером мысленно позвал Артём хозяина Тела.

Вогул, довольно урча, переваривал ужин, полулёжа у очага.

С тех пор, как у него в голове очутился Артём, меню Ивана резко изменилось. Артём буквально заставил пересмотреть рацион, и вогул теперь питался настолько разнообразно, насколько это вообще возможно зимой в тайге.

Благо до реки было рукой подать, а Иван отлично владел навыками зимней рыбалки. Нярхул – строганина из добытого муксуна да оказавшиеся в запасах вогула ягоды – брусника, морошка, смешанные с рыбьим жиром, хоть чуть-чуть внесли разнообразие в жевание сухой замороженной оленины. Ну а чай и нехитрые лепёшки, замешанные на рыбьем бульоне из стоящей во дворе глинобитной печи нянь кер, вообще создавали-таки праздничное настроение.

– А? – лениво протянул Хоза Лей.

– Почему ты не шаман? Я имею в виду, ты по сути шаман, но таковым себя не считаешь.

– А почему я должен быть шаманом, с чего ты взял?

– Живёшь один, отшельником, общаешься с духами, входишь в транс, обладаешь способностями, которые недоступны другим людям… Дальше перечислять?

– Хм… Архип тоже меня шаманом называет. Но я не шаман! Видел я шаманов – обманщики они все!

– Знаешь, а я с тобой соглашусь, большинство из них, скорее всего, шарлатаны. Но ты взгляни с другой точки зрения. Шаман обладает властью над людьми, не так ли?

– Да, многие люди верят им. Видал я одного такого, хи-хи, шамана! – вдруг усмехнулся Иван. – Дурак дураком, нёс такую ерунду!

– Что за шаман?

– Родители мои, когда поняли, что со мной что-то не в порядке, что я какой-то странный, решили показать меня шаману племени. Ягды его звали, как сейчас помню. Старый козёл ел какие-то грибы, растолчённые в каких-то порошках, запивая водкой. Уж не знаю, что больше на него действовало – буйная фантазия или обилие водки, но камлания он проводил так натурально, что мои бедные родители, да и все в племени, верили ему безоговорочно, – тут Иван вздохнул и грустно добавил: – Но я проверил, ни черта он не видел, транса никакого у него не было. Его тонкое тело спокойно спало в нём, как и у большинства людей.

– Но ты же сам говоришь, люди ему верили!

– Артём, наверное, ты ни вот на столько, – Иван поднял вверх правую руку и кому-то показал кончик пожелтевшего ногтя на мизинце, – не представляешь, насколько уныла и однообразна жизнь вогулов! А тут такое представление: дым от каких-то куч непонятно чего, ритмичные удары в бубен, утробное мычание Ягды, его пляски, куча всяких амулетов и всякое другое. Каждый из нас готов с благоговением воспринимать любой жест или слово шамана! Но только не я… Я-то и сам знал, что со мной, и видел прекрасно, что он мне ничем не поможет.

Я просто тогда не знал, что мне с этим делать, оттого и метался. Сейчас я успокоился, возможно, я просто привык.

– Ну, то есть шаманом ты становиться не собираешься? – уныло задал вопрос Артём вогулу.

В его наметившуюся стройную теорию происходящего совсем не встраивались взгляды человека, который, по всем признакам, должен сыграть огромнейшую роль в жизни его предков, да и самого Артёма.

– Не знаю я… Возможно, я передумаю. Я теперь благодаря тебе понял, что могу много полезного сделать людям. Но люди меня не поймут, если я буду делать такое, что выходит за рамки их понимания. Только шаманы могут это делать. Наверное, ты прав, мне надо стать шаманом, а иначе меня рано или поздно закидают камнями. Только шаману такое дозволено. Вообще-то, у меня даже знак шаманский есть, даже два. Вот!

И вогул достал откуда-то из закоулков своей хламиды два маленьких металлических предмета. Он положил их на плохо оструганную доску стола, и Артём, подключившись к зрению вогула, увидел, как два тускло мерцавших металлических сердечка немного пошевелившись друг относительно друга, вдруг встали как вкопанные, уткнувшись по направлению друг к другу острыми кончиками.

Если бы Артём был в материальном теле, у него подкосились бы ноги от удивления. Это были именно те сердечки, про которые писал дед Игорь и одно из которых он ему отдал перед смертью. Знак шамана! Всё сложилось один к одному. В мыслях Артёма началась неописуемая круговерть, каждый ответ, который он получил сейчас на когда-то задаваемый вопрос, порождал ещё ворох вопросов, и это, как снежный ком, накатывало на Артёма удивительными догадками.

А меж тем вогул продолжал бормотать:

– Я не знаю, уж что нашло на Ягды, но он мне тихонько всучил эти два амулета, когда закончил представление по избавлению меня от злых духов, или как-то ещё он это обзывал. Пока мои родственники отвлеклись, собирая вещички в путь-дорогу, он сгрёб меня, желторотого мальчонку, своими ручищами, как граблями, в тёмный угол, прижал к стенке и, дыша перегаром мне прямо в лицо, шёпотом прошелестел: «Слышь, ты, дитя вогулов! Тебе отдаю вот это, однако. Будешь носить при себе… Поймёшь потом, однако. Надо это тебе. Мне не надо уже, вот, однако!» Сунул мне их в ручонку, да и отскочил как ни в чём не бывало. Никто и не заметил. Но с тех пор эти два амулета всегда при мне. Более того, через некоторое время я вдруг понял, что они имеют какое-то необыкновенное воздействие на меня. Стиснув их до боли в ладонях, я легко погружаюсь в транс, и восприятие тонкого мира становится намного отчётливее.

– Откуда они у Ягды взялись? – немного совладав с удивлением и трепетом, спросил Артём.

– Не знаю я. Ягды мне ничего не объяснял. Думаю, у него были какие-то способности, но он всё пропил. Только и смог, что во мне что-то заметить, и по наитию какому-то даже в пьяном угаре сообразил, что мне эти вещи нужнее.

– Это знак шамана?

– Думаю, да. А что? Что-то не так?

– Всё нормально, – окончательно придя в себя, мысленно успокоил и себя, и вогула Артём. – Продолжай пользоваться до поры до времени.

– Хм… Ну ладно. Только, знаешь, я уже могу и без них в транс входить. Ты во мне что-то настроил так, что я силу чувствую огромную.

– Ну вот и славненько! – Артём решил отложить до поры до времени вопрос с амулетами, надо было ему самому ещё понять, какую роль играют эти две вещицы сейчас, в текущий момент его жизни.

– Артём! – после непродолжительного молчания позвал вогул, расслаблено ковыряясь деревянной щепкой в зубах.

– А?

– А расскажи мне что-нибудь про себя.

– В смысле? Что рассказать?

– Ну, ты до сих пор мне не рассказал, кто ты, откуда, чем занимаешься…

– Ты и не спрашивал.

– Я стеснялся.

– Чушь какая!

– Ну расскажи!

– Что конкретно тебя интересует?

– Всё!

– А теперь не стесняешься?

– Очень интересно просто, – хихикнул Иван.

– Набил брюхо, теперь развлекай тебя? – ехидно пробурчал голос в голове вогула. – Ладно, задавай вопросы. Так легче будет. Неохота мне прям всё тебе рассказывать.

– Что ты делаешь по жизни?

– Я – преподаватель.

– Как это?

– Ну, учу людей.

– Чему?

Тут Артём запнулся. Надо было как-то на образах объяснить вогулу предмет своей профессии, так как лесной отшельник, скорее всего, имел смутное представление об экономической теории.

– Науке о различных способах ведения домашнего хозяйства, предпринимательству и о том, как государство вмешивается в торговлю и производство товаров.

– У-у-у, – восхитился вогул, – ты шибко умный, да?

– В наше время большого ума не требуется для преподавания. Всё есть в книгах. Читай, вникай да рассказывай потом.

– Много книг прочёл, наверное, да? Ты, кажись, седой старец у себя там дома?

– Да кого там! Мне вот только недавно исполнилось двадцать шесть лет.

– Да ну? В таком возрасте ещё учиться да учиться! А ты других людей учишь, хм! – не поверил Иван.

– Да уж, – согласился с ним Артём и мысленно почесал затылок, – в моё время всякие несуразицы происходят.

– А оленей у твоего отца сколько?

– Чего, оленей?! – переспросил Артём. – Нисколько.

– Да вы бедняки, что ли?

– Чего это? А-а-а! Понимаешь Иван, в наше время богатство не количеством оленей измеряется.

– А чем же?

– Ну, по-разному. В основном, деньгами. А оленей ни у кого вообще нет там, где я живу.

– О как! А как же вы питаетесь? А шкуры? А упряжки что, только на собаках?

– Ну, во-первых, город, в котором я живу, находится намного южнее ваших мест. Там не водятся северные олени. В двадцать первом веке у людей жизнь совсем иная. Основные потребности значительно проще удовлетворяются. Нам не надо охотиться или возделывать огород, держать скотину. Городской житель за продуктами ходит в магазины, ну и за одеждой там и всем необходимым. Мы живём в больших домах, в них тепло и чисто. Для перемещения мы используем машины, нам не нужны для этого собаки, олени, лошади.

– Чудеса-а-а! – восторженно протянул Иван.

– Хм, знаешь, вогул, если честно, для меня чудеса – как вы живёте, выживаете, я бы сказал. Ни один человек, кого я знаю из моего времени, не протянул бы в ваших условиях и дня.

– Если вам не надо ходить на охоту, пасти оленей, шить одежду и заниматься земледелием, то чем же вы там все занимаетесь? Вы что там все – шаманы, волшебники какие-то?

– Не-е-ет, – рассмеялся Артём. – Ты не понял. Просто каждому человеку этими вещами заниматься не надо. Есть такое понятие – разделение труда, каждый занят своим делом. Есть специальные люди, которые пашут землю, а есть те, которые выращивают скотину.

– А-а-а, понял, понял! – прервал его вогул. – Слышал я от русских как-то, есть у них в их России помещики такие. На них холопы трудятся, а господа только жрут, пьют и холопских девок портят. Ты из таких, что ль?

– Да бог с тобой, Иван! Нет у нас такого. Уж сотню лет как барство всё это извели. Никто ни у кого на загривке не сидит. Каждый занимается своим делом – тем, которое ему по душе, так сказать.

– Ерунда какая-то! Это ж если каждый будет делать что захочет, то тогда хаос будет вселенский. Никто работать не захочет!

– Жить-то на что-то надо! Чтобы жить, нужны деньги, чтобы были деньги, надо работать.

– Фу-у-у, совсем ты меня запутал, пришелец.

– Знаешь что, вогул? – надоело объяснять Артёму. – Я тут подумал. Ты мне про водку и шамана так увлекательно рассказывал. У тебя ведь нет ничего такого, а?

Вогул мысленно кивнул, настораживаясь.

– Исключительно в научных целях, ты не думай! Необходимо изучить влияние крепкого спиртного на наши с тобой способности.

– Не понял, а что ты хочешь?

– Собирайся, вогул, пойдём к твоим соседям, к староверам твоим Казанским. Выменяем у них чего-нибудь на водку да закуску какую-нибудь! А то мы тут с тобой раньше времени духовного просветления достигнем, а похмелье так и не познаем.

Поход в Казанцевский скит

Почти каждый вогул с момента рождения и до конца жизни впитывает опыт и умения своего народа. Мальчики учатся охотиться, заботиться о ездовых собаках и управлять ими в пути, нехитрым ремёслам – таким, как выделка кожи, шкур, а из разноцветных камушков, которые можно в изобилии находить в древних Уральских горах и предгорьях, мастерить нехитрые украшения, которые незатейливым орнаментом отличали каждый семейный род друг от друга.

Иван по прозвищу Хоза Лей, Волк, по-мансийски, был истинным сыном своего народа. Он умел всё, чему за многие сотни лет научился этот народ, пытаясь выжить и приспособиться к условиям сурового северного края, куда выпала судьба попасть и Артёму. За более чем три года отшельничества у Ивана было достаточно много времени, чтобы оттачивать и совершенствовать племенные ремесленные умения, заполняя одиночество.

Прошлым летом, охотясь в тайге, чтобы добыть себе пропитание на зиму, Иван набрёл на расколовшуюся скалу, обнажившую на свет божий свои внутренности. Там вогул нашел ярко-зелёные камушки, а чуть глубже и целый пласт этого легко обрабатываемого минерала. Тяга к творчеству всегда отличала манси, и Иван не был исключением. Он набрал этих камушков и, сидя в лачуге, освещаемый исходящим от очага тусклым светом, долгими осенними и зимними вечерами обрабатывал эти камушки нехитрыми инструментами, превращая их в гладко отполированные предметы, которые становились благодаря умелым рукам и творческому таланту вогула красивыми украшениями.

Артём, как только увидел эти поделки, сразу смекнул, что украшения эти – малахитовые и ценность имеют огромную, тем более что выделаны они были весьма искусно. Вогул, как истинный гений, талантлив был во всём.

Достаточно познакомившись с жизнью вогульского шамана-отшельника, пребывая в теле Ивана, Артём решился-таки уговорить вогула отправиться в скит Казанцевский. Уж больно любопытно было Артёму глянуть хоть одним глазком на древних родоначальников своих, про которых читал он в записях деда Игоря.

Путь предстоял нелёгкий: хоть и был конец апреля, в тайге только-только стали появляться лишь намёки на наступление весны.

На севере Урала тайга – это непролазные еловые заросли. Лесные великаны растут вплотную друг к другу, и у самого основания каждого дерева еловые лапы самые большие. Они наглухо переплетаются друг с другом вперемежку с буреломом, старыми ветками и сучьями. Пройти такой лес невозможно, люди вынуждены перемещаться лишь вдоль рек, речек и ручьёв да по тайным звериным тропам, которые ведомы только искусным охотникам.

На открытых участках тайги в это время года снег начал подтаивать, и даже в специальных таёжных снегоступах пройти по нему невозможно.

До Казанцевского скита примерно километров восемьдесят, естественно, за один день такой путь пройти нельзя. Ивану предстояло раза четыре переночевать в тайге, что ещё более усложняло поставленную задачу. Но рождённому в оленеводческом стойбище вогулу было не привыкать путешествовать по тайге, хотя Иван и предпочитал без нужды особо не высовываться из своей лачуги, особенно зимой.

Накануне Иван привычными движениями собрал себя в поход, а под чутким руководством Артёма сложил в походную сумку и «товар» для обмена со староверами: бусы и серьги из малахита, несколько выделанных куньих шкурок да десяток маленьких фигурок разных лесных зверей из глины, дерева и кости для детишек. Весь нехитрый скарб был аккуратно уложен в салазки, которые Иван собирался тянуть за собой по снегу, впрягшись в кожаную упряжь.

С первыми лучами солнца Иван уже затворял за собой грубо сколоченную дверцу своей лачуги, и, немного полюбовавшись восходящим весёлым весенним солнышком, направился в сторону реки Пелым, чтобы пойти вдоль неё на юг.

Вогул отлично ориентировался в тайге, знал все звериные тропы вокруг, поэтому спокойно тянул салазки со скарбом, неторопливо шагая лыжами-снегоступами. Ему предстояло идти всё то время, пока в небе солнце. Длительных остановок делать нельзя, надо экономить время. Лишь изредка Иван, заметив подходящий пенёк, накидывал на него еловых веток и позволял себе пять минуток, чтобы попить воды да пожевать строганины. Двигаться надо медленно и плавно, чтобы не перегреться, дабы исключить бессмысленную трату сил и энергии.

Поэтому Артём, подключивший сознание к слуху и зрению вогула, мог максимально глубоко погрузиться в красоты таёжной жизни. Река постоянно петляла, её путь пролёг между древними скалами и холмами – отрогами Уральских гор, сплошь поросшими стоеросовыми елями, отчего казались синими. И до сих пор люди, живущие в горнозаводской части Урала, зовут эти горы «синими».

Выдался ясный солнечный день, что для этой местности и времени года относительно редкое явление, поэтому зверей и птиц по пути следования попадалось огромное множество.

Живность не обращала внимания на одинокого путника, даже несмотря на то, что Иван всё ж таки сильно шумел снегоступами и салазками, хоть и старался как можно меньше издавать звуков.

Животный мир отчаянно радовался солнцу и приближающейся весне. Эта радость передавалась и Ивану, а вместе с предвкушением скорой интереснейшей встречи просто-таки ошеломляла душу Артёма.

Каждый раз, когда солнце повисало над холмами, почти касаясь своим оранжевым брюхом сине-дымчатых холмов, Иван-вогул начинал озираться по сторонам в поисках места для ночлега. Дабы экономить силы и время, он искал такое место, чтобы в нём сочеталось укрытие от ветров и удобство в плане обогрева. Первое достигалось за счёт бурелома, среди которого можно оборудовать себе лежанку так, чтобы поваленные и засыпанные снегом деревья укрывали путника от ветра. С другой стороны, перед лежанкой должно быть достаточно места для костра.

Ночи хоть уже и становились заметно короче дня, но греться надо было довольно продолжительное время, поэтому весьма важно соорудить правильный очаг. Валежника всякого валялось огромное множество окрест, проблем с этим у Ивана не возникало, но вот с удобным местом в плане костра было сложнее.

Чтобы греться всю ночь, Иван сооружал нечто вроде так называемой «нодьи» – два бревна вместе, у которых в ложбинке между ними кладутся раскалённые угли, а сверху прикрывается третьим бревном. Брёвна для нодьи подбирались длиной примерно в человеческий рост, чтобы можно было греться лёжа. Иван искал такие смолистые еловые или сосновые брёвна вблизи от удобного нагромождения валежника, чтобы поменьше рубить топором и таскать потом подходящий горючий материал к месту ночлега.

Не спеша, со знанием дела вогул вырубал три бревна для нодьи, собирал валежник для костра, затем, несколько раз шоркнув огнивом, поджигал сухой мох, которым запасся в дорогу. Разведя огонь и подвесив котелок со снегом над ним, Иван обкладывал будущее место для ночлега пушистыми еловыми лапами.

К этому времени становилось совсем темно, длинные северные сумерки заканчивались, уступая место холодной и суровой таёжной ночи. В костре появлялись раскалённые угли, которые вогул перекладывал в нодью. В котелке уже булькала нехитрая похлёбка, откушав которую, Иван ложился на еловые ветки, водрузив третье бревно на нодью, и дремал до самого утра, согреваемый её равномерным тлением.

В самый разгар ночи – часа в два-три – приходили волки. Если смотреть от костра, то можно было заметить горящие во мраке огоньки – это волчьи голодные глазищи отражали тусклые огоньки нодьи. В основном волков влекло к стойбищу любопытство. Превозмогая страх перед человеком и огнём, волки до утра бродили чуть поодаль, беспокойно втягивая ноздрями дух человеческий.

В третью такую ночь случилось удивительное происшествие.

Перед тем как окончательно предаться дрёме, Иван всегда оплетал вокруг себя энергетический кокон. Он представлял себя огромным пауком, что значительно облегчало задачу сосредоточиться над процессом управления тонким энергетическим полем – опыта у вогула ещё было маловато. Паутина скрывала мерцание ментального тела вогула, а нарушение её целостности моментально сообщало бы хозяину об опасности.

Вот и в эту ночь, основательно подготовившись, Иван заснул, согретый потрескивающими раскалёнными углями нодьи и сладким чаем, который всегда заваривал и выпивал кружку-другую после ужина. Вдруг энергетическая сетка натянулась и резко лопнула под натиском какого-то существа прямо перед лицом вогула. Дух Артёма, пребывавшего в безмятежном обдумывании произошедших за последнее время событий, резко встрепенулся и тоже ощутил присутствие чего-то живого в опасной близости от Тела.

Иван открыл глаза и первое, что увидел, – это огромное чёрное пятно с двумя горящими угольками волчьих глаз прямо у лица. Волк, увидев, что человек живой и смотрит на него, немного отпрянул, что позволило Ивану лучше рассмотреть зверя. Теперь благодаря отблескам от костра видно было, что это огромный, относительно молодой волк абсолютно чёрного цвета.

Бестелесная сущность Артёма в ужасе затрепетала и, задействовав всю имеющуюся в распоряжении связь с вогулом, послала тысячи тревожных импульсов Телу. Несмотря на это, Иван был недвижим, он спокойно изучал зверя, следя за ним чуть приоткрытыми и без того узкими своими монгольскими глазами.

То же самое делал и волк. Сначала несколько опешив, он замер и стал, не мигая, изучать нежданного гостя своих таёжных владений. Несколько секунд такого противостояния взглядов показались перепуганному до смерти Артёму бесконечной вечностью, но на все призывы что-то предпринять уже, в конце-то концов, Иван никак не реагировал. На мгновение Артёму показалось, что он вообще утратил какую-либо связь с Телом, но это было не так. Иван знал, что делал, и отвлекаться на панические вопли Артёма ему было некогда.

Во-первых, волк был молодой, ведь вогул отлично разбирался в фауне тайги, тем более в волках, недаром его прозвали Хоза Лей. Стало быть, волк неопытный, и скорее всего им движет не желание загрызть человека, а элементарное любопытство.

Во-вторых, даже несмотря на то, что от костра было крайне мало света, вогул заметил, что у волка необычная окраска – он был абсолютно чёрный, в то время как волки в основном серые. Это значит, что в жилах этого волка течёт собачья кровь, которая позволила ему перебороть генетический волчий страх перед огнём и человеком. А раз так, то у стоящего в отблесках огня от нодьи зверя должно быть совершенно собачье отношение к людям.

В-третьих, Иван, бывалый охотник, прекрасно понимал: на то, чтобы выхватить и применить ни ружьё, ни даже нож, зверь, у которого степень реакции по сравнению с человеческой в разы выше, времени не даст. Поэтому выйти победителем в этой ситуации можно было лишь с помощью хитрости и тактики.

Теперь надо было «переглядеть» волка, и, учитывая его возраст, опытному охотнику это не составит труда. Зверь первый отвёл взгляд, как бы показывая признание превосходства человека.

В ту же секунду всё вокруг запылало адским пламенем, как будто бы волк и человек находились в центре огненного кольца. Волк взвизгнул, затравленно озираясь, стал метаться по маленькому пятачку, где не было огня. Остальные волки из стаи, находящиеся неподалёку, в ужасе бросились врассыпную вон.

Иван встал, спокойно подошёл к волку, безвольно припавшему к земле, взял за холку и потащил сначала упиравшегося зверя к вдруг открывшемуся в окружающем огне проходу. Через мгновение зверь понял, что человек помог ему найти спасительную лазейку в страшном огненном кольце, и бросился стремглав в спасительную темноту.

А ещё через секунду огонь исчез так же внезапно, как и появился. Тонкий мир задрожал, завибрировал, энергетическое поле Ивана в тон этим вибрациям затрепетало, и этот трепет неожиданно сложился в отчётливую и понятную мысль: «Это друг твой и всего рода твоего! Должен знать ты это…»

На миг привиделось Ивану, будто бы в чёрной ночной мгле, в которой скрылся волк, сверкнули два уголька волчьих глаз. Превозмогая весь тот ужас, что пришлось пережить ему, зверь обернулся напоследок в сторону человека, указавшего спасительный путь из пламени.

Прошло всего несколько секунд, прежде чем Иван пришёл в себя и оправился от сильнейшего впечатления, которое произвели слова, прозвучавшие в тонком мире и заставившие трепетать душу. Он вернулся к лежанке, спокойно лёг и как ни в чём не бывало закрыл глаза, собираясь продолжить пребывание в дремоте до восхода солнца.

Отчаявшийся было получить хоть какую-то реакцию от Тела, Артём вновь решил попробовать достучаться до сознания вогула. Начал он с простого – сформировал мысленный образ вопроса.

– Я очень устал, – вдруг ответил вогул.

– А, ты слышишь меня?! – мысленно воскликнул Артём, не веря своим ощущениям.

– Да. Я с тобой утром поговорю, – жёстко прервал всяческий намёк на разговоры Иван.

– Скажи хоть, стоит ли беспокоиться или уже вся опасность миновала?

– Всё хорошо, хорошо…

Правда от Артёма

Сине-чёрная тайга стала сереть, и верхушка самой высокой ели окрасилась в оранжево-зелёный цвет утреннего северного солнца. В этот же момент окончательно погас последний уголёк в нодье, и Иван открыл свои узкие глаза. Ему было холодно и голодно, но на душе радостно и тепло от пережитого прошлой ночью. Он быстро развёл огонь, накидал чистого снега в котелок, поставил на огонь, полез в походный мешок за чаем.

– Поговорим? – наконец не выдержал Артём.

Он совершенно истерзал душу вопросами, на которые без помощи вогула никак не мог получить какие-либо внятные ответы.

– Сейчас, горячего чая глотну, а то у меня зуб на зуб не попадает от холода.

– Ты издеваешься, что ли?! – воскликнул непрошеный гость в голове вогула. – Как ты можешь оставаться совершенно спокойным, думать о каком-то там чае, когда ночью мы чуть не сгорели заживо, а до этого тебя чуть не съела какая-то кошмарная зверюга?!

– Это всё не так важно! Со мной ангел поговорил – вот что замечательно!

– Что-о?! Подожди, про это ты мне чуть позже расскажешь. Давай по порядку. Ты что, хочешь сказать, что даже не испугался волка?

– Это почти волк. У него течёт собачья кровь в жилах.

– О да! Это, конечно же, меняет дело! – с нотками истерического сарказма обрушился на вогула Артём.

– Я уже давно научился проживать каждый день так, будто завтра никогда не наступит. Я не боюсь умереть, – спокойно парировал вогул.

Сознание Артёма оторопело от удивления.

– Артём, тебе сложно это понять, поверь на слово. Когда ты всю жизнь проводишь в тайге, смерть всегда рядом, за ближайшей от тебя елью. Тем более я с рождения вижу тот мир, куда я попаду после смерти. Я много раз видел волков в опасной близости от себя, я знаю, как постоять за себя, но и отлично знаю, что надо делать, чтобы избежать открытого столкновения. Тем более, открыв глаза, я определил, что зверь подчинится человеку, если показать отсутствие страха перед ним, потому что это собака, а у всех собак особое отношение к человеку. Это идёт из тьмы веков, даже не стоит пытаться понять причины некоторых вещей, я просто знаю.

Вскипела вода в котелке, Иван заварил чай и с наслаждением сделал несколько горячих глотков бодрящего напитка.

– Надо поторапливаться, солнце уже встало, – деловито заявил вогул и стал собираться в путь.

– Хорошо, допустим, я это принимаю. Я из двадцать первого века, а ты из девятнадцатого, я живу и вырос в большом городе, а ты всю жизнь провёл в тайге, – несколько успокоившись, продолжил Артём, совершенно не обращая внимания на торопливые сборы в дорогу Тела. – Ты жутко крут, вогул. Я бы точно в штаны наложил от такого зрелища. Да что там, я и так от ужаса чуть из тебя не выпрыгнул!

– Не понял, что бы ты наложил в штаны? – впрягаясь в салазки с аккуратно уложенными вещами, рассеянно спросил вогул.

– Не обращай внимания! – затараторил мысленными образами Артём. – Поехали дальше. Откуда огонь взялся, как это понимать?

– Огонь – это я сделал. После того, как зверь отвёл взгляд, признав моё превосходство, его надо было оглушить и лишить поддержки стаи. В одиночку волк в тысячу раз слабее, поэтому я создал фантом огненного кольца вокруг нас, чтобы отсечь его от остальных волков из стаи.

– Так это ненастоящий огонь был? Нам он лишь привиделся, включая всех волков вокруг?

– Ну да. Легче лёгкого, – хитро усмехнулся Иван. – Я с детства пользуюсь этим приёмом. Меня считали странным, и многие не могли устоять перед соблазном поиздеваться надо мной. Приходилось выкручиваться: кому волосы на голове «подожгу», кому – всё тело. Зависело от моего настроения. Задиры в ужасе разбегались и потом обходили меня стороной. Закончилось тем, что все люди в моём кочевье стали избегать меня, поэтому я решил и вовсе их покинуть – стал отшельником.

Артём ещё больше проникся уважением и восхищением этим лесным самоучкой «видящим». Такие штуки проделывал и дед Василий в то непродолжительное время, пока он был у старика под контролем. Но тот добивался цели, скажем, более изощрённо. Усилием воли он вызывал у жертвы паническое чувство ничтожества. Объект воздействия подавлялся, для такого человека исчезал весь мир вокруг, а всё пространство заполнял лишь он, дед Василий, всецело властвуя над ним.

В щадящей форме дед пользовался этим приёмом и в отношении Артёма, когда строптивый характер молодого человека окончательно выводил его из себя. А один раз Артём получил шанс в полной мере лицезреть могущество инициатора. В подворотне, недалеко от жилища Василия, к ним пристали хулиганы, сразу пять человек. После первого же их грубого окрика, дед Василий прошипел: «Пшли вон!» И они в ужасе разбежались, а старик как ни в чём не бывало пошёл дальше своей дорогой.

Артём «увидел» причину их стремительного отступления, вернее, старик позволил ему это видеть. В доли секунды Василий у всех пятерых отморозков просканировал их самые жуткие воспоминания и страхи. Ну а потом весьма реалистично каждому из хулиганов их материализовал.

Несколько минут Артём даже жалел их, ведь немногие люди окружают себя такими жуткими образами. И не от хорошей жизни у этих маргиналов в голове творилось такая страшная жуть.

А на все расспросы по этому инциденту дед Василий молчал, скорее всего не видел особого смысла в пояснении произошедшего. Что было причиной для такой демонстрации могущества, Артёму было неизвестно, он мог лишь гадать. Но тот факт, что старику не составило сколько-нибудь значительного усилия сотворить с людьми такое, насколько незаметно и как бы походя Василий уделал сразу пятерых наглых, вполне физически здоровых бугаев, говорило о многом.

Артёму было страшно подумать, на что был способен старый пердун, какой властью и силой обладает этот человек. Вероятнее всего, Василий этого и добивался, надо было показать нерадивому пареньку, насколько серьёзен человек, взявшийся за его инициацию.

Иван научился добиваться тех же целей, но как-то однобоко, что ли. В его мире во власти человека была лишь одна страшная стихия – огонь, этим он и воспользовался, чтобы ограждать себя от всяких недобрых людей и всяких других опасностей. И прошлой ночью он, не задумываясь, призвал на помощь способности, чтобы огнём, хоть и выдуманным, но таким страшным для любого лесного жителя, показать зверю своё превосходство и спасти себя от смерти.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Здесь дед Архип вводит в заблуждение своих слушателей. Патриарх Никон жил и учинял реформы церкви намного позже, чем Иван Грозный. Раскол русской церкви произошел за несколько лет до начала царствования Петра Первого. Верно, однако то, что при Иване Грозном, после присоединения Казанского ханства, многие русские семьи поселились на территории нынешнего Татарстана и потом, не желая подчиняться нововведениям Никона, бежали дальше на восток, к Уралу.

Вернуться