Александр Киселёв
ВЕЛИКИ ВЕЛИКИЕ. Юбилейные хроники в новом прочтении: Избранные очерки и публицистика

Рецензенты:

С.А. Шилина – доктор социологических наук, кандидат филологических наук, профессор, профессор кафедры социологии и социальной работы ФГБОУ ВО «Брянский государственный университет имени академика И.Г. Петровского»;

Г.А. Пискарёв – писатель, журналист, публицист, академик Академии российской литературы, лауреат премии Союза журналистов СССР.

КИСЕЛЁВУ Александру Георгиевичу – советскому и российскому писателю, ученому и педагогу, публицисту и журналисту, этнографу и краеведу, политологу и философу исполнилось 65 лет (род. 16 мая 1956 г. в хуторе Лопатино Мордовии). Доктор социологических наук, профессор, академик Академии литературы МСПС, академии РАЕ, академик МПА. Автор более 300 научных, учебно-методических и литературно-публицистических трудов. Лауреат федеральных конкурсов контрольно-надзорных органов, а также литературных и журналистских федеральных конкурсов патриотической журналистики. Международный эксперт, общественно-политический деятель. И это лишь часть большого перечня признания его заслуг.

Родившись в сельской местности, А.Г. Киселёв не мог стать иным человеком и жить лишь созерцая. Сельская труженица-мать зародила в сыне любовь к людям, жизни, земле. Это она вселила в него понимание того, что крестьянское дело, нелегкое и непростое, не только изнурительный труд, но и огромное мастерство. И это она, среди глуши лесной и озер не знавшая сна и покоя, разбудила в нем чувство прекрасного, способность понять и оценить красоту окружающего мира.

В своем творчестве (науке и литературе) А.Г. Киселёв, и как социолог, и как писатель пытается осмыслить и систематизировать накопленные впечатления о родном селе, крестьянском образе жизни, о философии тружеников земли. И эти попытки на этом поприще – попытки проверки гармонии алгеброй. Искренность души, доброжелательность, доверчивость, образный психологизм и воображение – поэтическая организация его внутреннего мира – позволили Александру Георгиевичу стать писателем и ученым особого порядка. Избранная им социология управления – наука, близкая к сокровенным чаяниям человека. И не случайно, наряду с монографиями и учебниками, писатель и профессор издает очерки, эссе и публицистику: «Пылающие горы», «Песня не знает границ», «В семье новой, вольной», «Тропинка к сердцу», «Сберечь свои корни», «Я с миром общаюсь по-русски» и др.

«Два чувства дивно близки нам.
В них обретаем сердцу пищу:
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам»…

Эти пронзительные строки А.С. Пушкина определили «по воле Бога самого» самосостоянье и самосознанье Александра Киселёва, определили место его в современной литературе, место художника, достойно отражающего в своих творениях величие внутреннего мира труженика Земли, убежденность в том, что забвенье истоков и собственных корней может стать решающей силой в чреде «спусковых механизмов», уничтожающих ту или иную цивилизацию. Ибо, как веще говорил академик Д.С. Лихачев: «Без культуры нет и цивилизации!»

Геннадий Пискарёв,

писатель, Лауреат премии Союза журналистов СССР, академик Академии российской литературы Союза писателей России

Предисловие

Когда прикасаешься душой к великому, тому, что составляет гордость и честь моей Родины, возникает трепетное ощущение сопричастности судьбе народа, чьи сыны прославляли Россию и на бранном поле, и на поэтическом, а также создавали мощь и могущество Отечества в качестве политических деятелей.

Рецензируемая мной книга А.Г. Киселёва – именно такая сопричастность судьбе. Казалось бы, так много сказано и о М.Ю. Лермонтове, и об А.С. Пушкине, и о героях Бородина, и о самодержцах российских, и о политических деятелях послереволюционного и постперестроечного времени. Но на самом деле есть ещё такое, о чем нужно (и можно) говорить и говорить. Говорить, чтобы знать правду и не забыть ее. Когда есть личное понимание судьбы великого человека, судьбы всей страны, возникает чеканная и в то же время окрашенная эмоциональными сопереживаниями публицистика, в которой слышится заинтересованный, страстный голос автора, передающего выстраданные, не раз продуманные и взвешенные мысли о людях, чьи имена навеки остались в истории России.

Александр Георгиевич Киселёв – писатель с распространенной и простой русской фамилией каких много – обладает своим, только ему свойственным стилем увлекательного рассказчика, благодаря которому у читателя возникает желание читать книгу, доверие ко всему, что написано в его книге. Очень важно, что публицист осознает свою ответственность перед настоящими и будущими поколениями и поэтому так бережно и чутко относится к выбору материала, к анализу исторических фактов, к их интерпретации.

Обратимся к первой части книги. В ней собраны очерки об А.С. Пушкине, М.Ю. Лермонтове, Н.А. Некрасове, В.В. Маяковском, С.А. Есенине. Писатель пытается в дни юбилеев великих поэтов выразить свои мысли (в новом сегодняшнем прочтении) об известных гениях, чтобы сквозь слепящую мглу еще чего-то неизведанного всмотреться в Свет далёких звезд: он идет миллионы километров до нас и светит нам, даже если звезд уже не существует. И имена поэтов, о которых пишет в своей книге А.Г. Киселёв (литературный псевдоним А. Александров), святы для каждого, говорящего и думающего по-русски. Они наши звёзды. Свет их поэзии ещё многие и многие века будет изливаться на нас, формируя нашу духовность и особую ментальность. И это ясно и отчетливо видится в книге А.Г. Киселёва, с особой проникновенностью пишущего о великих наших поэтах. «Велики великие» – это не просто игра слов в названии книги. Великий патриотизм. Великая Россия. Величие! – Иного не дано. Вот что определяло суть их вечных гениальных творений, кажущихся нерукотворными.

В очерках, представляющих собой то зарисовку, то эссе, то спич, нет голословных утверждений, есть высказывания, подтверждаемые главным – фактами. Лингвистический анализ позволяет делать открытия, которые из обычных биографий великих людей не всегда извлекаемы. А.Г. Киселёв тонким скальпелем литературоведа и лингвиста вскрывает суть замыслов художника слова, помогая читателю яснее и отчетливее понять произведения того или иного поэта, а также мировоззрение (что не менее важно в личности поэта, чем его творчество).

Поэты, о которых пишет автор, признаны и почитаемы, но все же, как мне представляется, необходимо снова и снова обращаться к их именам, чтобы за глянцем возвеличивания не затерялся человек, понятный и близкий своим читателям. Эту важную задачу и выполняют очерки А.Г. Киселёва, который своим особым, я бы сказала, «крестьянским» взглядом сельского труженика, почитателя российской деревни, ее быта и традиций зорко всматривается в привычные хрестоматийные строки и извлекает сведения, о которых не было ещё сказано никем до автора рецензируемой книги.

Ценность книги в истинном патриортизме писателя, его гражданственности. А подлинный патриотизм и есть уважение к прошлому ради будущего. А еще это – понимание того, что личность без укоренения в родной земле не бывает состоятельной: мы интересны миру как ростки, отпочковавшиеся от могучего корня, пронизавшего за тысячелетия всю почву Отечества. Поэтому нельзя не согласиться с мнением краеведа, кандидата культурологии Мордовского государственного университета им. Н.П. Огарева С.Б. Бахмустова, к сожалению ныне почившего, об очерках автора данной книги: «Главное достоинство деревенской темы Александра Киселёва заключается в том подспудном утверждении, что водораздел эпох не через фундаментальные политические катаклизмы проходит, а через души людей, обычных рядовых вершителей и жертв истории».

Александр Георгиевич Киселёв – уроженец небольшого хутора Лопатино Лямбирского района Мордовской АССР. Его отец Киселёв Георгий Яковлевич – механизатор колхоза «Рассвет» был родом из соседнего русского села Репьевка, а мать Екатерина Гордеевна – сельская учительница.

Александр Георгиевич закончил начальную местную школу, а затем и среднюю общеобразовательную в соседнем совхозе «Коммунар», куда приходилось ходить ежедневно за восемь километров. Сызмала он вбирал в себя богатую культуру украинцев и русских, мордвы и татар, что и отразилось на его интернационально-патриотических чувствах. Не могла не повлиять на его творческое мировоззрение и красота родного края, редкий диалект с юмором хуторян и говор братских национальностей – русских, мордвы и татар. Полиэтнические и межконфессиональные коммуникации сформировали в нем творческую личность.

Будучи школьником, А. Киселёв во время летних каникул с соседскими ребятами работал и на току, и на заготовке веточного корма, и на полевых работах, и на ферме… Столько радости было, когда ему доверяли возить на бортовой машине зерно в поставку на в столичный элеватор или запрягать и управлять лошадью, снаряженной в телегу или сани!

Такая атмосфера стала благодатной средой для творческих исканий. В 6-ом классе сочинение А. Киселёва из цикла «О Родине, о дружбе, о себе…» вошло в число победителей районного конкурса РОНО на лучшее сочинение. Текст сочинения был опубликован в Лямбирской райгазете «Призыв». И после этого Александр Киселёв становится внештатным корреспондентом газеты, рассказывая на ее страницах о людях села, их труде, ветеранах-фронтовиках, непростых людских судьбах. Собственно отсчет его трудовой деятельности в журналистике следует считать именно с того времени. Сегодня – он ветеран отечественной журналистики – 50 лет!

Увлекаясь журналистикой, А. Киселёв в старших классах пробовал публиковаться и в республиканской, и в центральной прессе, что послужило истоком трудовой деятельности, которую начал сразу же по окончании 10-летки в 1973 г. в качестве литсотрудника и фотокорреспондента райгазеты «Призыв».

Получив необходимую журналистско-издательскую и типографскую практику, по направлению редакции газеты с комсомольской путевкой Обкома ВЛКСМ поступил на филологический факультет Мордовского государственного университета им. Н.П. Огарева. Здесь же помимо основной учебы занимался на вечернем отделении факультета общественных профессий по специальности «Искусствоведение (История изобразительного искусства)». Обучался также на военной кафедре университета. По линии общества «Знание» читал лекции по истории изобразительного искусства. Участвовал в республиканском народном вокально-хореографическом ансамбле «Литова» в качестве тенора. Был даже в числе Лауреатов Всесоюзного фестиваля самодеятельного народного творчества трудящихся (1978 г.).

В период учебы в университете, активно самосовершенствуясь, А. Киселёв сотрудничал со знаменитой тогда литературной студией «Пегас» в Клубе «Строитель» г. Саранска у поэтов-супругов Валентины Юдиной и Александра Терентьева. Писал не только в республиканские газеты «Советская Мордовия», «Молодой ленинец», «Эрзянь правда», «Мокшень правда», «Сятко», «Пионерэнь вайгелень», но и в центральные – «Сельская жизнь», «Пионерская правда», «Комсомольская правда», «Литературная газета», журналы «Крестьянка», «Мурзилка» и др. Выходят в свет первые книги: «Сердце материнское. Очерки и зарисовки», «Тропинка к сердцу» (повесть), «В семье вольной, новой» и другие.

Новый поворот в творческой судьбе пришел к А.Г. Киселёву неожиданно. На третьем курсе обучения он проходил практику на Мордовском радио и телевидении. Работал на выполнении заказов разных редакций: музыкальной, литературно-драматической, военно-патриотической, общественно-политической. Здесь быстро научился готовить сценарии радио- и телепередач. Мало того, ему доверяли самому выходить в прямой эфир. И теперь уже мечты Лямбирского редактора газеты Н.Я. Попова на «заполучение» в район готового перспективного специалиста рухнули.

В 1978 г. по распределению университета, получив квалификацию журналиста, филолога, преподавателя русского языка и литературы, по запросу Государственного комитета по телевидению и радиовещанию Мордовской АССР А. Киселёв поступает на работу, уже будучи активным селькорром и начинающим писателем. За 8 лет работы с кинокамерой объездил почти всю республику, встречался со многими известными людьми из Москвы, Ленинграда, Киева, Минска, Ташкента, Риги, Таллина, Алма-Аты и других во время подготовки передач, посвященных 50-летию СССР. Неизменным успехом пользовались его передачи, получавшие высокие оценки радиослушателей и телезрителей, например, авторские циклы радиопередач поисковой военно-патриотической тематики: «Их слава вечно жива», «Дорогами мужества», и другие; литературно-музыкальные композиции: «Любимые мелодии», «Молодость», «Начало», «Гори, огонь творчества», «Родники народные» и другие; авторские циклы телевизионных передач: «Память», «Хлеб – всему голова», «Литература и жизнь», «Между Волгой и Уралом», «По письмам радиослушателей» и другие.

В 1974 году А.Г. Киселёв был принят в Союз журналистов СССР.

В 1985 году в связи с утверждением Президиумом Мордовского областного Совета профсоюзов А.Г. Киселёв переведен на должность заведующего организационным отделом областного Совета профсоюзов. Здесь А.Г. Киселёв также назначался ответственным секретарем коллегии и избирался председателем профсоюзного комитета.

В 1987-88 гг. А.Г. Киселёв исполнял интернациональный долг в Республике Афганистан. Но и здесь он был востребован как журналист. По приказу Военного Совета 40 Армии с горячих точек Кабула А. Киселёв совместно с известным обозревателем М. Лещинским готовил материалы для Центрального телевидения СССР. Непосредственно участвовал в проведении телерепортажа о выводе войск из Афганистана. Награжден медалями «Воину-интернационалисту», «От благодарного Афганского народа», «70 лет Вооруженным Силам СССР».

По возвращении на родину А.Г. Киселёв был приглашен на работу начальником Спецотдела Министероства строительства Мордовской ССР, где являясь помощником депутата Верховного Совета СССР – министра П.Н. Грака, – награжден Орденом Трудового Красного Знамени.

В результате происходившей конверсии в то время, после преобразования министерства в мелкие учреждения, Киселёв А.Г. был приглашен в Аппарат Президента Мордовской ССР в качестве советника. По направлению Руководителя Аппарата Президента РФ С.А. Филатова проходил в Москве специальные курсы подготовки.

В начале перестроечных 90-х А.Г. Киселёв был в числе пионеров информатизации республики. Принимал активное участие в разработ- * ке концепции информатизации Мордовии: совместно с ЦПС ФАПСИ подготовил пакет важнейших документов по созданию информационно-аналитического Центра госаппарата, разработал модель базы данных формирования кадрового резерва, проводил ряд социологических исследований, участвовал в социологическом мониторинге настроений и взглядов жителей республики.

По итогам социологических исследований и информатизации на стыке социологии и информатики, не забывая о литературной работе, А.Г. Киселёв выпустил первые две научные книги: «Региональный банк кадровой информации» (1991 г.), «Пути разрешения противоречий в государственном региональном управлении (социологический анализ)» (1993 г.). Так А.Г Киселёв перешел не только к государственной службе, но и к научной деятельности.

В 1991–1993 гг. по направлению госаппарата республики Мордовия очно-заочно закончил кафедру информатизации структур госслуж-бы РАГС при Президенте РФ, получив второе высшее образование системного аналитика-советника государственной службы, а затем здесь же закончил очную аспирантуру с присуждением ученой степени кандидата социологических наук. В этот период много печатался в известных научных изданиях: «Президент. Парламент. Правительство», «Служба кадров», «Власть», «Государственная служба», «Муниципальный мир», «Регионология» «Общество и экономика», «Менеджмент в России и за рубежом», «Финансовый контроль», «Президентский контроль» и др.

В 1997 г. А.Г. Киселёв был награжден медалью «В память 850-летия Москвы».

Имея солидный багаж публикаций, А.Г. Киселёв в 1991 году вступил в Союз писателей России. В Московской городской организации Союза писателей России вел большую общественную работу в творческом объединении критиков и литературоведов.

В 2000 г. по направлению Российской академии государственной службы при Президенте Российской Федерации А.Г. Киселёв был приглашен на работу в должности советника – заместителя редактора журнала «Президентский контроль» в Москву в Администрацию Президента РФ с зачислением в кадровый резерв федерального Аппарата.

Одновременно вел научную и учебно-педагогическую работу По совместительству являлся зав. кафедрой теории коммуникации и журналистики в Московском ИЭиК. Защитил диссертацию доктора социологических наук. Позже было присуждено ученое звание доцента, а затем и профессора.

На данный момент А.Г. Киселёв принимает активное участие в научно-практических форумах, имеет более 300 научных публикаций (монографии, учебники, учебно-методические пособия, сборники, статьи, рецензии). Среди наиболее популярных: «Информационная политика в России» (2004 г.), «Управленческая информация в системе государственного управления» (2005), «Подготовка к созданию PR-текстов в общественных, государственных и коммерческих учреждениях» (2006), «Теория практика массовой информации: телевидение, радио, Интернет» (2009), «Теория и практика массовой информации: общество-СМИ-власть» (2010), «Управленческий дискурс как социальная коммуникативная технология» (в соавторстве с проф., д.с.н. С.А. Шилиной) (2017), «Информация и коммуникация в государственном управлении» (в соавторстве с проф., д.с.н. И.И. Киричёк) (2020) и мн. др. Являлся членом Диссертационного совета кафедры социологии РУДН, а также членом Учебно-методического совета по связям с общественностью УМО МГИМО(У) МИД Российской Федерации. Является академиком Международной педагогической академии. За ряд научных изданий удостоен серебряной (2004 г.), а затем и золотой медалей Я.А. Коменского (2009 г.). Академик Российской академии естествознания (РАЕ). Награждён медалью Питирима Сорокина РАН.

А.Г. Киселёв состоит в редакционных советах ряда литературных изданий, имеет множество опубликованных литературных работ. Среди них: «Я с миром общаюсь по-русски. Сборник поэзии и прозы», (2002), «Сберечь свои корни» (2004), «Без крестьянина и земля – мачеха» (2005), «Песня не знает границ. Литературно-музыкальный сборник» (2006), «Пылающие горы» (2014) и др.

За большой вклад в развитие отечественной литературы Международным сообществом писательских союзов и Московским городским отделом Союза писателей России награжден Дипломом «Золотое перо Руси», Лауреат литературных премий им. М.Ю. Лермонтова, им. А.П. Чехова, им. И.А. Бунина а также рядом юбилейных ведомственных медалей.

Поскольку его мать Екатерина Грдеевна является потомственной казачкой-украинкой, несмотря на чрезвычайную занятость, А.Г. Киселёв уделяет большое внимание проблемам украинского землячества в Мордовии. В 2003 году А.Г. Киселёв выполнил сокровенную мечту своих земляков из хутора Лопатино. Вместе с группой односельчан А.М. Флегановой, Л.И. Пресняковой, А.П. Машковой и В.В. Макаровой совершил поездку на Украину в то самое село, откуда с 1914 года началась история нынешнего хутора Лопатино. Тем самым был проложен мост между земляками из бывшего села Собич Клишковской волости Кролевецкого уезда Черниговской губернии (ныне с. Собич Шосткинского района Сумской области Республики Украина) и хутором «Батрак» Саловской волости Саранского уезда Пензенской губернии (ныне хутор Лопатино Лямбирского района Республики Мордовия). В Собиче встречали на высшем уровне и обещали приехать в Мордовию с ответным визитом. Так и получилось. В августе 2004 года с дружественным визитом по случаю 90-летия хутора Лопатино прибыла украинская делегация из с. Собич в составе Главы Шосткинского района Н.П. Кравченко, главного редактора горрайонной газеты «Полесье» Б.С. Вейсберга, поэтессы Т.П. Вербицкой, писателя-краеведа В.В. Терлецкого, зав. отделом культуры администрации Л.А. Борисенко, руководителя художественной самодеятельности С. Собич, композитора, краеведа, поэта, писателя Н.С. Жирного и участниц народного хора Л.С. Стаховой и Т.Н. Лисицы. Состоялся торжественный прием Главой Лямбирской районной администрации К.А. Аль-мяшевым и большой праздник в самом хуторе, о чем остались не только впечатления, но и фотографии и видеофильмы Мордовского телевидения.

«Песня не знает границ!» – утверждает А.Г. Киселёв, поэтому украинские песни любят и поют повсюду, несмотря на нынешние после 2014 года события на Украине. К сегодняшней нетерпимой политике и политикам украинским нынешним автор не имеет никакого отношения и не затрагивают эти темы в своих произведениях. Чиновники – это одна сторона, неповинный народ же – другая.

Но на этом история не заканчивается. А.Г. Киселёв 20 лет работал над колоссальным трудом с рабочим названием «Очарование Атлантиды. Повседневность Поволжских крестьян-переселенцев в процессе аграрных реформ в эпохи от Александра II до Владимира Путина». Сегодня уникальная работа завершена и готовится к печати. Переработана масса архивных документов Мордовского, Пензенского, Черниговского, Кролевецкого, Сумского и Санкт-Петербургского архивов. Найдено более 1500 уникальных раритетных фотографий. Сохранилась схема Абутковской пустоши (территория нынешнего хутора Лопатино) с единичными барскими поселениями 1913 г. Найдены метрики малоросцев-первопроходцев на новой земле, церковные свидетельства первых рождений и смертей, подготовлены мини-энциклопедия «Хутор Лопатино в лицах», сохранен и воссоздан уникальный словарь живого «оазисного» диалекта «Говор (суржик) хуторян», уточнены данные мартиролога всех хуторян, погибших в годы Великой Отечественной войны, записана масса интервью с редкими людьми. Кульминационной частью, точкой бифуркации является судьба хуторян, их непростая трудовая жизнь, взаимоотношения, сохранение культурного наследия, традиций малоросского народа на мордовской земле. Это не просто местечковая новелла, а яркий образец беззаветного служения этих людей Мордовии, России в далеко не простых социально-политических условиях. Ведь прожить 100 лет вдали от родины и сохранить свою культуру – это настоящий подвиг. 100-летие хутора Лопатино в 2014 г. стало настоящим праздником для многих потомков переселенцев из Собича.

Пока не издана задуманная А.Г. Киселёвым книга, но отрывки из неё в виде отдельных исторических очерков помещены во второй части рецензируемого издания, а также апробированы в иных журнальных публикациях.

Следует отметить особенности подачи исторического материала автором в настоящей книге «ВЕЛИКИ ВЕЛИКИЕ»:

• стремление к объективности, что проявилось в рассмотрении А.Г. Киселёвым различных, порой диаметрально противоположных точек зрения на одно и то же исторической событие, на одного и того же политического деятеля;

• соблюдение баланса критики и беспристрастности;

• высказывание собственного мнения в спорных моментах, о которых существует множество противоречивых суждений;

• историческая дотошность, стремление к хрестоматийности повествования, не позволяющие А.Г. Киселёву оставить без внимания даже мелочь, которая оказывается в конце концов именно тем ключом, что становится разгадкой исторической тайны;

• умение логически выстраивать материал, что позволяет увидеть причины и следствия многих исторических событий, кажущихся на поверхностный взгляд случайными и хаотичными;

• все очерки пронизывает горячее патриотическое чувство автора, душой болеющего за свою Родину, что проявляется в выборе героев его публикаций – тех, кто стремился сделать Россию процветающей, свободной и счастливой.

Отмечу также, что А.Г. Киселёв обладает удивительной писательской способностью: видеть положительные черты даже в тех явлениях, которые другими трактуются как абсолютно отрицательные (я имею в виду, к примеру, блистательный анализ А.Г. Киселёва исторических эпох перестройки и Ельцинского времени).

С моей точки зрения, эти две части очерков будут интересны и востребованы читателями разных поколений: и теми, на чьих глазах происходили многие описываемые события, и теми, кто родился сейчас.

Книга А.Г. Киселёва, несомненно, актуальна по своей тематике и поднимаемым в ней проблемам. Новое прочтение прежде всего новейшей истории особенно полезно для подрастающего поколения, формирования в его сознании объективного взгляда на происходившие события и происходящие реалии.

Считала бы незавершенным свое слово о творчестве Александра Киселёва, не приведя в завершение стихи известного поэта, публициста, собкора газеты «Комсомольская правда» Виктора Андреева, посвященные 65-летию со дня рождения юбиляра:

ВОСХОЖДЕНИЕ

Ученому, педагогу, писателю, государственному мужу Александру Киселёву посвящается

Саранск оставив для науки,
Простившись с милою сестрой,
Ты, словно Юрий Долгорукий,
Вознесся над Москвой-рекой.

Тут в лабиринтах академий
Блуждая, зубы отточил.
В социологии ты гений,
Как Бог Меркушкина мочил.

Ну, что же друг, нам лет не много,
Иль много, это как взглянуть:
Петляет в сумерках дорога,
Сменив недавно светлый путь.

Так продолжай же восхожденье,
В твое, мы веруем, без слов,
Великое предназначенье,
Наш Александр Киселёв!

С.А. Шилина,

кандидат филологических наук, доктор социологических наук, профессор

Часть I
Гении литературы

К 215-летию со дня рождения А.С. Пушкина

А.С. Пушкин (1799–1837)

М.Ю. Лермонтов (1814–1841)

Н.А. Некрасов (1821–1878)

В.В. Маяковский (1893–1930)

С.А. Есенин (1895–1925)

Наш талисман, надежда и символ

«…Пушкин развивается и движется вместе с жизнью.

Он существует в настоящем, а принадлежит будущему».[1]

(Николай I)

«Мечтая о могучем даре

Того, кто русской стал судьбой…[2]»

(Сергей Есенин «Пушкину»)

Кто из нас, сегодня живущих на многострадальной русской земле, не использовал порою, если требовалось урезонить, скажем, какого-либо охламона или призвать к исполнению долга зарвавшегося человека и т. д. и т. п., – такой вот веселый и разудалый аргумент: «А кто за тебя будет это делать? Пушкин?..

Пушкин… «Наше все», «русский человек в его развитии», с его «всемирной отзывчивостью». Пушкин… «Чрезвычайное явление русского духа», творец, обозначивший свою гениальную способность «перевоплощаться в гении чужих наций». Это лишь толика из характеристик, данных «солнцу русской поэзии» великими мыслителями и художниками. В нашем случае А. Григорьевым, Н. Гоголем, Ф. Достоевским.

Добавлю: пытаясь осмыслить деяния Александра Сергеевича, высказывался о нем, наверное, на российской земле «…всяк сущий в ней язык»[3]. В большинстве своем – по-разному. И, как не парадоксально, каждого по-своему можно признать правым.

А что вы хотите? Если Пушкин – солнце, то греет всех. Как солнце Нового Завета, которому Отец небесный «повелевает восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» (Евангелие от Матфея).

О величайшем поэте сказано, кажется все, что можно сказать. Пушкиниана только у нас превышает даже Лениниану, к сожалению, ныне сброшенную с корабля современности. Но ведь и Пушкина пытались сбросить… Так что же, мы, убогие и сирые, можем добавить к поведанному и осмысленному миллионами и миллионами. Вряд ли что. Разве – зафиксировать хотя бы одну точечку в «пушкинском чуде», взять одно горчичное семечко, из которого непременно вырастет могучее древо. Например, его «любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам»[4]. И, как следствие, любовь к деревне – приюту «трудов и вдохновенья». Заметьте, приюту в первую очередь «трудов», а уж «вдохновенья» потом. Не говорите, что у поэта такой порядок обозначился случайно. Для рифмы, мол, нужно было. У Пушкина ничего случайного нет. Он и сам не верил в случай, считая его «мощнейшим, мгновенным орудием Провиденья».

Нам, выросшим, сформировавшимся в подлинном смысле на земле, в деревне, где образом жизни был труд, а результатом – насущный хлеб и песня – праздник труда и души, – все это понятно и близко. Кстати, именно на сельском материале в повести, с каким, думаете названием? – «Барышня-крестьянка», ответил Александр Сергеевич на сжигающий сознание нынешних верховных правителей и общественных деятелей вопрос: каким путем идти России? Западным или закоренелым, дедовско-русским?

Между прочим, «неистовый Виссарион» – Белинский, чей взгляд на Пушкина усилено внушался советским гражданам, «Повести Белкина», куда входит «Барышня-крестьянка», считал недостойными пера гения. Мы, конечно, в целом очень ценим Виссариона Григорьевича как литературного критика, (пушкинского «Евгения Онегина» энциклопедией русской жизни называл), но как демократа, да еще революционного?… Апассионариям такого порядка знаем, только бы российское хаять, да Америку догонять, «не запрягая долго». Где уж тут до пушкинского: «Служенье муз не терпит суеты»[5].

Додогонялись… И теперь вот, нет, чтобы переливать золото на звезды героев для крестьян-кормильцев, как советовал патриарх колхозный Макар Посмитный, стали драгметаллы и другие природные ресурсы, чем щедро и справедливо одарил нас Господь Бог, отдавать иноземцам за прогнивший харч и тряпки. Как туземцы, меняем на стеклянные бусы червонное золото.

Мы с Западом всей душой. Но с Западом порядочным, не разлагающимся. Мы его спокойно воспринимали и ранее, но в высшей точке его развития. И с человеческим лицом. Так воспринял, кстати, в «Барышне-крестьянке» (заголовок-то какой! И благородство отражает и величие простоты) русский барин, «славянофил» Григорий Иванович Муромский бедного, но предприимчивого и богатеющего «западника» Ивана Петровича Берестова.

В аккуратном, душевном использовании «ключа синтеза» в деле западном и российском видел дальнейший путь развития страны и разрешения проблем между «западниками» и «славянофилами» наш гений и пророк Пушкин. Пушкин – апологет реформ прорубившего «окно в Европу» Петра Великого, при котором вошла Россия туда (виват!), «как спущенный корабль, при стуке топора и громе пушек»[6]. Учиться у Запада (и не только) вязанью спицами (техническим новинкам) надо. Вот образ мыслей (веры в Бога, народ свой) терять не следует.

Без Бога – не до порога. А Бог, по воле которого свершается ход российской истории, предопределил, как записано в «Повести временных лет», духовное предназначенье России в мировом сообществе.

Исповедующие протестантские принципы стяжательства, практицизма и эгоцентризма в очередной раз посмеются, разумеется, над «мечтателями», над витающими в небесах искателями божественной справедливости. Пусть. Им же хуже. И тоскливее. Божеской благодати, радости, ликованья души не видеть, не чувствовать и не слышать им. А «мечта сильнее разума» (Зигмунд Фрэйд). И чудо творит Бог – не Сатана. Сказки? Но почему наши сказки так злят тех, кто их отвергает? Что: чёрт ладана боится. Белинский, надо заметить, анализируя творчество народного кумира, их тоже перечеркнул.

И такой вопрос. Почему великие русские (Федор Тютчев, к слову), покидали чистый и полный удобств Запад и возвращались в многообещающую в будущем грязь милой Родины? Ответ в вопросе и стихах Пушкина, «угораздившего с умом и талантом родиться в России»[7]:

И дым Отечества нам сладок и приятен[8].

Мы знаем свои болячки, свои грехи, беды, изъяны. Каемся. Порой даже готовы «оплевать свое отечество с головы до пят»[9], но не хотим, чтобы это делали другие.

Века злого норов
В трудах мы одолеем. Вот итог.
О малодушных скажем, как Суворов:
«Бог с ними.» – О себе же: «С нами – Бог!»

(Г. Пискарев «Молитва»)

Небольшой свой экспромт об Александре Сергеевиче (по сравнению с многотомными трудами о нем этот несколькостраничный очерк и впрямь всего лишь экспромт) можно бы назвать: «Пушкин – чудо». Что он чудо, в принципе знают все. Но в каком именно смысле? Такой вопрос задал, разбирая то, о чем мы говорили выше – пушкинские сказки, литературовед и философ А. Казни. Ответ интереснейший. Он считает, что сущее (бытие) чудесно – от начала до конца. Иначе его просто не было бы. Ведь Бог создал человека по-своему образу и подобию. И вот посредине этого изначального чудесного бытия появляется как бы сгусток света, имя которому Пушкин. Одно чудо порождает другое. Они отражаются друг в друге.

Свет мой, зеркальце! Скажи.
Да всю правду доложи…[10]

Тут-то все и начинается! Пышными красками расцветает природа, исчезают мрачные тени. Озаренная светозарным лучом во всей простоте, величавой – не мелкой, раскрывается правда жизни. Она радует и дает нам уроки, заветы. Дает устами Пушкина – пророка, божьего избранника и посланника. Прошедшая через огненный очистительный фильтр пушкинского сердца она сияет и вразумляет нас, грешных, пробуждая чувства добрые, а мысли мудрые.

«Умнейший человек в России» (свидетельство царя Николая I), Пушкин дал нам, потомкам своим (во многом неблагодарным), великое множество наставлений и наказов. И главный средь них, пожалуй, – этот: хранить и беречь веру и язык. Вслед – совершенствовать просвещение. Через него – технику и гражданственность. Будет так – воспрянет Россия. Такая, какою завещал нам любить ее верный сын и патриот: – великая, раскинутая

…От Перми до Тавриды,
От финских скал до пламенной Колхиды,
От потрясенного Кремля
До стен недвижного Китая…[11]

И уж тогда точно утихнут и «легкоязычные витии», которых Пушкин называл «бедственным набатом» «черни», коей, опять же по словам гения нашего, изначально ненавистна мирская власть. И прикусят языки всевозможные «мутители палат» и клеветники – враги России, «чернь». И в этом контексте последнее: вовсе не бородатые извозчики да крестьяне лапотные, а блистательные вельможи, господа, что жадно столпились у трона.

Ну, а те, что начнут вновь бесноваться, полагая, что «росс – больной, расслабленный колосс»[12] и что «северная слава – пустая притча»[13], наверняка очувствуются быстро, если попробуют на деле удостовериться в своих же бреднях. Потому как

Есть место им в полях России,
Среди нечуждых им гробов[14].

Кстати, о нашей «северной славе», славе предков, которые, как суворовские солдаты, гордились не только победами, но и лишениями на марше. О ней и нам следует помнить крепко. А уж пятой-то колонне, всяким там агентам влияния – зарубить на носу.

Первым признаком дикости называл неуважение к предкам и истокам своим Пушкин. Без беззаветной любви к ним, считал он, все превращается в «алтарь без божества». «Дикость, подлость и невежество не уважают прошедшего, пресмыкаясь перед одним настоящим»[15], – гневался Александр Сергеевич. Вразумлять неразумных призвано просвещенье, что в молитвенных текстах связано напрямую со светом. А это равнозначно очищению от греха. То-то «смело сеял просвещенье самодержавною рукой» царь Петр. «Он Богом был твоим, Россия». И не дураками, знать, оказались большевики, создавая по дворянской модели систему образования. Не по болонской, егэшно-тестовой – нет.

Конечно, они с Петром – тоталитаристы, диктаторы. Только вот иной раз думается: почему во всем мире так чтут военачальников, с одобрения народа ставят памятники им. А ведь они диктаторы. Кровавые. Не потому ли уж, что полководцы в первую очередь великие организаторы. Не враги своего народа, но и не угодники толпы, не расхристанные демагоги – пустомели, если говорить по-русски.

Пушкин, за коим «грех алчный» гнался по пятам, не раз оказывавшийся в объятиях страстей, ценил-таки крепкую волю правителя. И земного, и, тем более, небесного, способного и «меч» принести в сей грешный, развращенный мир, и огонь возжечь.

«Время изменяет человека как в физическом, так и духовном отношениях», – писал Александр Сергеевич в статье «Александр Радищев». – Глупец один не изменяется, ибо время не приносит ему развития, а опыты для него не существуют»[16].

Мучающийся в течение жизни и духовно и физически, поэт – не глупец, отрекся в зрелом возрасте от юношеских вывихов. И даже от «Гаврилиады», не такой уж и кощунственной поэмы, по мнению авторитетного критика, историка литературы Ю. Айхенвальда («поэзия в своем горниле очистила здесь и освятила все, что могло бы ранить верующее сердце»[17]. – Ю.Л.).

Пушкин осудил и стихийную, анархическую свободу, которая в любую минуту может сорваться в «пугачевщину», в бунт «бессмысленный и беспощадный». К счастью, в утешение нам, стоящим на краю, он предрекал, что «пугачевщина» не только прекращается, но и сама себя осуждает. «Богу было угодно наказать Россию через мое окаянство», – так говорит подстриженный под кружок чернобородый Емельян в пушкинской «Истории пугачевского бунта». Правда, говорит это лишь перед казнью.

О, правители! Держите ухо остро. И послушайте Пушкина. Когда формируете хотя бы свое окружение, подбираете советников:

Беда стране, где раб и льстец
Одни приближены к престолу.
А небом избранный певец
Молчит, потупя очи долу[18].

Пушкин – учитель. Пушкин – свет. Пушкин – талисман, надежда и символ. Известно, что земная жизнь его завершилась по-христиански: покаянием, всепрощением. «Полное, глубокое, удовольствованное знание»[19] прочел Василий Жуковский на лице уходящего в мир иной беспокойного в жизни гения.

Кончина Пушкина, простившего перед тем даже Дантеса, в сознании соотечественников навсегда запечатлена как национальная трагедия.

Пушкин умер. Но, согласно Нового Завета, у Бога-то все мы живы.

В надежде славы и добра
Вперед смотрю я без боязни[20].

Это же Пушкин говорит, тряся гордой головой и прожигая глаголом людские сердца.

Сильна ли Русь? Война и мор,
И бунт и внешних бурь напор
Ее, беснуясь, потрясали —
Смотрите ж: все стоит она?[21]

Мы верим своему лучезарному, а не мрачному пророку. Верим: «исчезнет краткий наш позор», будет в славе, доброй и заслуженной, Родина наша.

«Россия! Встань и возвышайся!»[22] – это же клич опять Александра Сергеевича.

– Но кто возвысит Отечество? Пушкин?

– Вы, люди добрые. Вы, в плоть и кровь которых, даже судя по этому простонародному слогану, вошел Александр Сергеевич Пушкин прочно, судьбоносно.

6 июня 2014 г.

«Неведомый избранник»[23]

К 200-летию со дня рождения М.Ю. Лермонтова

Промысел Божий

Зачем я жил, для какой цели родился.

(М. Лермонтов)

«Неведомый избранник» – так назвал себя в одном из стихотворений сам Михаил Юрьевич Лермонтов[24] – один из загадочных поэтов золотого века русской литературы. Хотя его необыкновенное творчество, мистическая судьба разобраны исследователями и критиками, кажется, по крупицам, и все же… «Океан поэзии» (характеристика данная поэту В.Г. Белинским) хранит еще, похоже, немалые тайны. – Океан! На одну из них указывал опять же сам Михаил Юрьевич, говоря: «Я – или Бог, – или никто!»

И здесь мне хочется немного отвлечься. Но в пределах заданной темы. Есть в романе Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» такой эпизод: разговор двух защитников Сталинграда. Приведу отрывок:

«Гурьев стал рассуждать о том, почему так плохо пишут газетные писатели о войне.

– Отсиживаются, сукины дети, ничего сами не видят, сидят за Волгой, в глубоком тылу, и пишут. Кто его лучше угостит, про того он и пишет. Вот Лев Толстой написал «Войну и мир». Сто лет люди читают и еще сто лет читать будут. А почему? Сам участвовал, сам воевал, вот он и знает про кого надо писать.

– Позвольте, товарищ генерал, – сказал Крымов, – Толстой в Отечественной войне не участвовал.

– То есть как это «не участвовал? – спросил генерал.

– Да очень просто, не участвовал, – проговорил Крымов. – Толстой ведь не родился, когда шла война с Наполеоном.

– Не родился? – переспросил Гурьев. – Как это так, не родился? Кто же за него написал, если он не родился? А?»…

Можно улыбнуться наивности и даже невежественности генерала Гурьева, а можно и удивиться, задуматься.

Михаил Юрьевич Лермонтов свое «Бородино» – этот гимн богатырям России, сынам Отечества, написал, тоже, не будучи участником Бородинского сражения: он родился два года спустя после этого эпохального события.

И как же он, неучастник, создал произведение, вошедшее в школьные хрестоматии, которое Лев Толстой считал горчичным зерном, из коего выросло исполинское древо – «Война и мир»?

Вопрос? – Еще какой. Тут одной гениальностью творца не объяснить совершенного. Гений – искра Божья. Искра. А тут пламя. А что, если оставить предположение и взять факт. И опять творение Михаила Юрьевича, его стихотворение «Ангел», написанное чуть ли не в детском возрасте. Не всем этот дар дается, хотя в Святом писании сказано: детям принадлежит царство божие. Ангел, явившись к нему, оставил поэту особенное нечеловеческое зрение. Итак:

По небу полуночи ангел летел
И тихую песню он пел.
Он пел о блаженстве безгрешных духов.
Под куполом райских садов,
О Боге великом он пел и хвала
Его непритворна была.
Он душу младую в объятия нес
Для мира печали и слез.

Для спасения грешного «мира печали и слез» более двух тысяч лет назад послал на землю Всевышний Сына своего Иисуса Христа. Послал проповедовать новый нравственный закон – закон не мести, а любви. Так, возможно, и Лермонтов – посланник небес? Или, как говорят сейчас, ИДО – неопознанный духовный объект? Если так, то все понятно. Дух Божий витает, где хочет. Ему несложно заглянуть за горизонт, хоть спереди, хоть сзади.

И что примечательно, современник, лично знавший Лермонтова, «неистовый Виссарион» (Белинский – А.К.), толкуя о жгущем сердца людей слове поэта, написал это слово (правда, произошло сие в частном письме) с заглавной буквы[25]. Так, как оно пишется в Евангелии от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово это было у Бога, и Слово это было Бог»[26].

Еще одно наблюдение. В святом писании постоянно встречается число четыре. «На четвертый день пророк Иона был выпущен из чрева кита…»[27], куда попал за противление Богу. Лазарь был воскрешен Христом на четвертый день после смерти. Христос в притче предписывает ухаживать за бесплодной смоковницей три года и только на четвертый, если она не принесет плода, срубить ее.

И, вообще, не мною отмечено, что в свете библейской мистической истории всему человечеству предоставлен четырехкратный выбор духовного пути. Несколько раз Господь предупреждал нас об этом. Он поселил первых людей в Раю. Они согрешили. В поте лица добывать свой хлеб отправил Господь их на землю. Люди грешили – за это всемирный потоп. Но и Ноев ковчег. Пришел с благочестивыми заветами Авраам – люди грешили. Явился с Новым заветом Сын Божий – Иисус Христос. Люди продолжают грешить. Что же будет дальше? – Страшный суд.

Тогда я понял: млечный путь
Не для людей был сотворен!…
Мы канем все, наш след сотрется
Таков наш рок. Таков закон.

(Отрывок)

И это уже Слова Лермонтова. И это им будут написаны величайшие пророческие произведения, такие как: «Герой нашего времени» и «Мцыри». В «Герое…» – вершинном своем творении, Лермонтов осуществил мучительное вживание в душу человека, страдающего смертельной болезнью – неверием.

С тех пор как вечный судия
Мне дал всеведенье пророка,
В очах людей читаю я
Страницы злобы и порока.
Провозглашать я стал любви
И правды чистые ученья:
В меня все ближние мои
Бросали бешено каменья.

(«Пророк»)

Пропитанный горькими противоречивыми чувствами, выраженными в собственном, приведенном выше стихотворении «Пророк», пишет Лермонтов историю Печорина. Четыре раза, как человечество в Библии, оказывается разуверившийся во всем человек в ситуации выбора жизненного пути. Столько же раз искушал он Бога, провоцировал его. Четырежды ему прощалась гордыня. Но получил в конце все-таки то, что искал, отказавшись от благого Божественного промысла. Он, «…возвращаясь из Персии, умер». Воздалось по вере его. Точнее неверию.

Четырежды становится на краю гибели и Мцыри[28]. Но он, в отличие от Григория Печорина, не стал искать искушения, а слился в со-работничестве со Всевышним. Жив.

И что же из всего этого следует? А не то ли, что запредельно гениальные творения Лермонтова есть ничто иное, как воплощение воли Господа нашего напомнить устами своего избранника еще раз людям: их путь во Христе!

Оклеветанный молвой

Михаил Лермонтов – «поэт сверхчеловечества… поистине космического масштаба» (по выражению Д. Мережковского[29]) в земной жизни, как сильнейшая вибрация, рождал вокруг себя вихри. И не только святого толка. Словно щепотка соли на рану, раздражал он греховное общество. Страдал, исцеляя душу невыносимой болью. Как человек, пока не требовал его к священной жертве Апполон, в метанья суетного света он был погружен с головою. Что позволило многим, демократического покроя, исследователям, представлять его как глашатая революционно-настроенного поколения, которому, по словам А.И. Герцена, «совершеннолетие пробил колокол, возвестивший России о казни Пестеля и коронации Николая I»[30].

В 1837 году, считается, произошел духовный переворот Лермонтова. Тогда свет увидел и услышал его произведение. «Смерть поэта» (Пушкина – А. К.).

Реквием по гению России, с которым Михаила Юрьевича в жизни судьба так и не свела, хотя народная молва тесно их сблизила, «призывом к революции» называли это стихотворение. Об этом пишет, кстати, известный советский писатель, один из лучших исследователей творчества Лермонтова, обладающий редким даром рассказчика, Ираклий Андронников[31]. Между прочим, как оказалось, – не дальний родственник Михаила Юрьевича.

Не спорю, духовный переворот в развитии поэт пережил именно в ту пору. Стихотворение «Смерть поэта» начинается желчным обвинением миру и даже… Богу. Чем тебе не революционер! Но… Многие почему-то не хотят видеть, что Михаил Юрьевич бросает обвинения даже и самому Пушкину, несмотря на то, он его просто боготворил. Но боготворчество переходит, задумайтесь над этим, в смирение перед Промыслом. А Пушкинский образ перевоплощается в идеального христианина, что, подобно Богу – Сыну, смиренно несет свой крест в этом мире «печали и слез», ставшим таковыми не по вине Творца[32].

И прежний сняв венок – они венок терновый,
Увитый лаврами, надели на него…

(«Смерть поэта»)

А чего стоят строки, написанные чуть позже и присовокупленные к главному произведению:

Но есть и Божий суд, наперсники[33] разврата!

(«Смерть поэта»)

Здесь Лермонтов не просто христианин. Он раб Отца небесного, свободный от мирского бремени.

Вскоре появляются стихи, прямым образом связанные с художественным богослужением поэта. Это и «Ветка Палестины», и «Дума», и «Поэт», и самое светлое, самое тонкое его творение – «Выхожу один я на дорогу». Разумеется, это не весь список.

Земная жизнь нанесла ощутимый урон стоянию на камне христовой веры, вообще-то, обоим поэтическим гениям России. Пушкину даже больше. Но провиденью было угодно вернуть их в божественное лоно. Говорят, они ушли из жизни преждевременно. Но ведь так же «преждевременно» ушел из жизни земной и сам Христос. Они ушли, вернее, их взял обратно Господь, как только выполнили они свою миссию. Лермонтов стрелялся на дуэли и до Мартынова. Кстати, на той же самой Черной речке, что и Александр Сергеевич. Богу угодно было, чтобы тогда он остался жив. Он погибнет на Кавказе, мгновенно, не мучаясь, не разрядив своего пистолета.

У Пушкина случай другой. Он хотел убить Дантеса. Стрелял в него. Но поэту было даровано свыше право духовного примирения с врагом. «Требую, – сказал Александр Сергеевич перед кончиною П.А. Вяземскому, – не мстить за мою смерть. Прощаю ему (Дантесу – А.К.) и хочу умереть христианином»[34].

Воистину: люби врагов своих личных, гнушайся врагов Отечества, презирай врагов Божиих. И тогда, как пишет известный публицист, мой товарищ, академик Академии российский литературы Геннадий Пискарев[35]:

Меркнет ада кромешное рвенье
И ликующий взгляд Сатаны.
Ваша гибель – не смерть —
Просветленье Для народа заблудшей страны…

Очищается болью Россия,
Слыша ангельский зов сыновей.
И объятья свои Мессия
Через них простирает над ней.

Внутри Кавказа

…Одной из больших загадок долгое время для меня являлась, прямо-таки, непомерная любовь к Лермонтову кавказцев, в частности, чеченцев. Мне даже было трудно представить то, что услышал я однажды из уст современного чеченского публициста Саида Лорсанукаева: «Мои предки, простые неграмотные пастухи, проживающие в селе Гехи, узнав об убийстве поэта, объявили по всей округе траур». А Гехи, между прочим, стоят на реке Валерик, той самой, на которой 11 июля 1840 года произошло небывалое сражение между чеченскими и русскими отрядами, в котором принимал непосредственное участие и поручик Тенгинского полка Лермонтов. Понятно, не на стороне Шамиля. Потом Лермонтов опишет эту схватку и будут там такие слова: «И два часа в струях потока, как звери, молча, с грудью грудь, сшибались, глухо падая на землю…Хотел воды я зачерпнуть, но мутная вода была тепла, была красна!» («Валерик»).

Так как же так: чеченцы, у которых (о чем писал сам же Михаил Юрьевич), «ненависть безмерна, как любовь», что «верна там дружба, но вернее мщенье», почитают, по сути дела, бойца «царского спецназа», словно своего национального гения. Конечно, тут можно принять во внимание, что Лермонтову принадлежит авторство названия Чечни гордым и красивым именем «Ичкерия», что он, по определению П. Антокольского, был внутри Кавказа, а не взглянул на него, как Пушкин также восхищенный горной страной с высоты: «Кавказ подо мною…» Но этого, думаю, мало, чтобы боготворить того, кто вступил на твою землю с оружием.

О! «Боготворить». – Может, в этом понятии скрыт ключ от тайны? Руководствуясь, вероятно, подобной догадкой знакомый нам уже публицист Геннадий Пискарев, написавший «Кавказскую драму»[36] по мотивам произведений отечественной классики, показывая битву на Валерике, ее участников, помещает Лермонтова не в гущу сражения, а в поднебесную высь, откуда тот, подобно божественному существу, наблюдает за бойней честолюбцев и гордецов. А фоном звучат слова:

Настанет год. России чёрный год,
Когда царей корона упадет.
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пища многих будет смерть и кровь.

(«Предсказание»)

Это стихи, пророческие стихи Лермонтова, дворянина, аристократа, родившегося в стольном граде России – Москве. Патриота. Великого патриота, любящего свою Отчизну, но «странною любовью»:

Люблю дымок спаленной жнивы,
В степи ночующий обоз…
…Смотреть до полночи готов
На пляску с топаньем и свистом
Под говор пьяных мужичков.

(«Родина»)

Чувствуете дыхание народной души во всем этом. И, можно сказать, голос народа. А глас народа, как известно, глас Божий. Душа народа – душа Бога. Ее он вдохнул в прародителей всего рода людского – Адама и Евы. Через все мирские невзгоды, испытания, беды она рвется к свободе и свету, к Господу, удивляя запутавшееся в «суете сует» человечество своими проявлениями через божьих посланников. И вот уже читаем мы пушкинское «Подражание Корану». Корану, который научит Александра Сергеевича, безобразника в жизни, смирению перед Богом. А в том же Коране – мусульманском катехизисе, находим возвышенные слова о христианском Боге – Иисусе Христе и его земной матери – Деве Марии. Замечу, это единственное женское имя, прославленное Магометом.

А Лермонтов? Конечно же, он полюбил Кавказ, его обитателей всей душою. И не тогда, когда был сослан туда «немытой» чиновничьей российской властью[37], – в детстве. Три раза возила его бабушка в Горячеводск, на Терек, в имение своей сестры. Свободолюбивые нравы, обычаи и горцев, и русских, и казаков врезались в душу. И со временем вызрел в поэтической натуре величественный образ Кавказа – «сурового царя земли». Вот за что любили и любят поэта кавказцы. При жизни подарили они ему черкесскую бурку, (вы можете увидеть ее на автопортрете Лермонтова, – он ведь прекрасно рисовал, кстати, как и танцевал и музицировал). А первый живописный портрет своего по духу человека написал художник – чеченец.

Несмотря на родные Тарханы, Кавказ, по мнению В. Белинского[38], практически, был колыбелью лермонтовской поэзии, как и многих других известных поэтов. Живописнейший край, величественные горы, самобытные традиции народов не могли не повлиять на лирическую душу поэта. Именно здесь Лермонтовым созданы лучшие его творения. Сияющие вершины гор тянутся к небу, куда тянутся и души наши. Нет, не кладбище родина русских поэтов, как утверждал философ-экуменист Владимир Соловьев[39], а – небесная высь, за которую зацепились якорем кресты православных церквей и золотым рогом полумесяца мусульманские мечети. Люди – братья. Это не банально. Лермонтов подтвердил это, заложив, вместе с Пушкиным, Львом Толстым, пожалуй, основы дружбы горцев Кавказа и русских, определив новый вектор взаимоотношений между народами.

Творчество Лермонтова – классика. А классика есть музыка сфер, а не попсовая конвульсия. Она бессмертна, востребована при любых обстоятельствах, что точно сформулировала Анна Ахматова:

Всего прочнее на земле печаль
И долговечней царственное слово.

(«Когда-то называли…»)

…Краснодонка Уля Громова, брошенная фашистами в штольню шахты, перед смертью по памяти читала, мучительно умирающим от побоев, своим товарищам по борьбе лермонтовского «Демона»…

15 октября 2014 г.

Пушкин и лермонтов: сверхкомплектные» жители света[40]

Современник Пушкина П.Л. Яковлев в своем рукописном журнале записал замечательные слова, сказанные Пушкиным: «Поэты – сверхкомплектные жители света»[41]. В николаевской России в короткий срок (на протяжении четырех лет) были без особых хлопот и неприятных осложнений один за другим ликвидированы два «сверхкомплектных» поэта: сначала Пушкин, а затем Лермонтов.

Что Пушкин пал жертвой планомерно подготовленных и проведенных действий, которые не могли не окончиться его убийством, – давно установленный и непререкаемый факт истории русской литературы и русского общества. Что царь и вся придворная аристократическая челядь, затравившая Пушкина, избавились в пасмурный февральский день 1837 г. от беспокойного и, возможно, в будущем опасного противника и что к выстрелу Дантеса в петербургском большом свете отнеслись с большим удовлетворением – это также давно перестало быть тайной.

Иначе обстояло дело с кончиной Лермонтова. Здесь следы, ведущие от желаний и настроений к действиям, от умысла к осуществлению, были гораздо менее заметны; меньше сохранилось свидетельских показаний, нет прямых документов злодейского замысла вроде анонимных писем.

Знали, как не терпит Лермонтова Николай I, передавали о злобном распоряжении царя не представлять Лермонтова к наградам, ходили слухи, что царская дочь Мария Николаевна ненавидит поэта и даже заказывает придворным блюдолизам, вроде графа Сологуба, писать на него пасквили. Были уверены, что двор радовался смерти Лермонтова, и упорно приписывали великому князю Михаилу восклицание при получении известия о смерти сосланного поэта: «Собаке – собачья смерть». Но все-таки радоваться результатам преступления – еще не значит совершить преступление. Чтобы доказать преднамеренный характер убийства Лермонтова, требовалась более конкретная аргументация.

Второй лермонтовский том «Литературного наследства»[42] содержит обширные новые материалы, которые помогают решить загадку смерти Лермонтова. Самая постановка рокового вопроса приобретает новую, своеобразную окраску. Оказывается, что все необходимое для скорейшей ликвидации Лермонтова, как «сверхкомплектного жителя» на белом свете, сделало не только русское царское, но и французское королевское правительство, причем оба действовали через прямых и законнейших своих представителей: шефа жандармов Бенкендорфа и чрезвычайного и полномочного посла Франции барона де Баранта.

Статья Эммы Герштейн, написанная совместно с упоминаемым уже нами И. Андрониковым, «Дуэль Лермонтова с Барантом»[43] полна захватывающего интереса. Статья дает богатую документацию, хотя, конечно, далеко не полную. Но и того, что мы теперь узнали, достаточно для некоторых выводов.

Лермонтов ссорится с сыном французского посла молодым Барантом, и между ними происходит дуэль, причем Лермонтов стреляет в воздух, а Баранту, несмотря на все старания, не удается попасть в противника и убить его. Уже сидя на гауптвахте, Лермонтов дает такую характеристику всей этой иностранной «золотой» молодежи, которой так весело жилось в николаевском Петербурге: «Я ненавижу этих искателей приключений, эти Дантесы и де Баранты заносчивые сукины дети»[44]. Лермонтов неспроста сопоставил эти имена…

Посол де Барант хорошо знал имя Лермонтова еще до того, как его сын Эрнест так неудачно промахнулся, стреляя в нашего поэта. Нашлись добрые люди из той же самой придворно-аристократической среды, организовавшей убийство Пушкина, которые довели до сведения посла, что Лермонтов в своих стихах «На смерть поэта» ругает будто бы французов и Францию, и посол уже осведомлялся через первого секретаря французского посольства: правда ли, что Лермонтов в известной строфе своей бранит французов вообще или только одного убийцу Пушкина?».

Уже современникам была ясна прямая связь между этим недовольством, возникшим во французском посольстве по поводу стихов на смерть Пушкина, и вторичной ссылкой Лермонтова. Но дело то еще сложнее. В городе пошли слухи и о дуэли, и о том, что Лермонтов ничуть не стесняется в своих отзывах о молодом ранте. В разговоре с Белинским во время своего заключения Лермонтов характеризовал Баранта, как «салонного Хлестакова».

Но не дремали «свободы, гения и славы палачи», «жадною толпой» стоявшие у трона. Вмешалась снова, и на этот раз столь же оперативно, маститая салонная интриганка, жена канцлера Российской империи графиня Нессельроде, у которой еще не совсем высохла на руках кровь Пушкина: «Со вчерашнего дня я в тревоге за Баранта, которого люблю; у сына его месяц назад была дуэль с гусарским офицером… Государь сказал моему мужу, что офицера будут судить»[45].

Вскоре молодой Барант выехал в Париж. Тем не менее, его семья испытывала тревогу: ведь Лермонтов, узнав, что его противник уезжает, пообещал ему, что как только сможет, «продолжит дуэль за границей». Да и посол Барант хотел вернуть сына в Петербург. А для этого уж тем более следовало убрать Лермонтова подальше, например, на самую опасную крайнюю линию самого угрожаемого из флангов кавказской армии, другими словами, на последнюю станцию перед путешествием туда, откуда не возвращаются…

Энергично хлопотали и супруги Баранты, и их надежный друг графиня Нессельроде, и канцлер граф Нессельроде, и Бенкендорф, который не дал никакого движения письму Лермонтова, где опрощалась подлейшая клевета «салонного Хлестакова» Эрнеста де Баранта. Посол де Барант ликовал по поводу ссылки (без выслуги!) Лермонтова в Тенгинский полк. Посол знал, что это значит, но лицемерно писал об этом «блестящем» результате своих хлопот и усилий: «Эрнест может возвратиться. Лермонтов вчера должен был уехать… Я хотел бы большей снисходительности, – Кавказ меня огорчает, но с таким человеком нельзя было бы полагаться ни на что»[46]. Это лицемерие человека, знающего, что Лермонтова именно по его, де Баранта, просьбам, жалобам, проискам отправляют почти на верную смерть, и «жалеющего» о тяжком наказании, производит особенно омерзительное впечатление.

С самого начала дела было совершенно ясно, что Николай не мог не воспользоваться удобным случаем для того, чтобы поставить Лермонтова в наиболее опасные условия. Опираясь на полное содействие Бенкендорфа, военного суда и военного министра Чернышева, на горячее сочувствие супругов Нессельроде, сердечную благодарность супругов Барантов, Николай быстро исправил досадный промах плохого стрелка Эрнеста де Баранта. То ли дело был меткий Дантес! Недаром царь с таким удовольствием встретился и катался с Дантесом верхом по улицам Берлина в 1850 г.

Николаевская Россия, убившая Пушкина, расправилась с его прямым наследником. Подробности этого злодеяния становятся все более очевидными благодаря усилиям русских ученых, деятельно восстанавливающих многочисленные «белые пятна», которыми еще недавно пестрела биография Лермонтова.

К работе Э. Герштейн[47] примыкает статья И. Боричевского «Пушкин и Лермонтов в борьбе с придворной аристократией»[48]. Привлекая множество новых материалов (в частности, неопубликованный дневник А.И. Тургенева), автор раскрывает картину напряженной политической борьбы, жертвами которой явились Пушкин и Лермонтов. В центре исследования И. Боричевского – «Моя родословная» Пушкина и лермонтовские стихи, написанные на смерть поэта. Сопоставляя и тщательно анализируя обе вещи, автор приходит к интереснейшим выводам. Он устанавливает, что в строках «Моей родословной» —

И не был беглым он солдатом
Австрийских пудреных дружин

Пушкин имел в виду канцлера графа Нессельроде, ловкого авантюриста, когда-то служившего в австрийской армии, а затем пригретого в николаевском Петербурге. Из салона Нессельроде тянулись нити гнусных интриг, которыми был опутал Пушкин. Здесь ненавидели поэта, и об этом знал Лермонтов. Именно новую придворную знать и ее виднейшего представителя графа Нессельроде он имел в виду, когда смело обличал «надменных потомков» «известной подлостью прославленных отцов». Это они пятою рабскою попирали «обломки… обиженных родов». О них же говорил и Пушкин, когда противопоставлял новой знати – «родов дряхлеющих обломок».

Таким образом, Лермонтов сознательно опирался в своих стихах на «Мою родословную», как бы продолжая ее замысел, усиливая ее мотивы.

Знаменательно, что, характеризуя Дантеса, Лермонтов прибег к такому сравнению: «…подобно сотне беглецов». Снова перед нами возникает образ «беглого солдата» из «Моей родословной». Конечно, Лермонтов сравнивает убийцу Пушкина с чужеземцами, подобными Нессельроде, которые являлись в Россию «на ловлю счастья и чинов», а в душе презирали свое новое отечество, случайно, что именно Нессельроде усердно оказывал покровительство французскому легитимисту Дантесу, а позднее он же всячески поддерживал Баранта. И не вина этого последнего, что Мартынову удалось покончить с поэтом. Мы ничуть не преувеличим, если скажем, что мимо этих лермонтовских материалов, опубликованных в «Литературном наследстве», не пройдет ни один вдумчивый читатель. Они обогащают новыми данными в науку о Лермонтове, помогают опровергнуть многие неверные представления и лживые легенды о великом поэте, созданные старым либерально-буржуазным литературоведением. Таковы, например, легенды о мнимом одиночестве Лермонтова, о его трагической замкнутости. Только теперь мы по-настоящему узнаем тех людей, с которыми общался поэт в разные периоды своей жизни: это была среда передовой русской интеллигенции 30-х годов.

Благодаря работе Н. Бродского выясняется подлинный облик Святослава Раевского, ближайшего друга Лермонтова, поплатившегося свободой за активное распространение стихов на смерть Пушкина (он был сослан в Олонецкую губернию). До сих пор оставалось неизвестным, что Раевский был литератором и выступал в печати. Он интересовался учением Фурье и разделял идеи утопического социализма; именно этим объясняются строки письма, в котором Лермонтов называет своего друга «экономо-политическим и мечтателем».

Столь же интересны и значительны новые данные, собранные исследователями о докторе Майере (изображенном в «Герое нашего времени» под именем доктора Вернера), об А.И. Тургеневе, А.А. Столыпине, художнике Г. Гагарине и других лицах, составлявших общественно-политическую среду, в которой вращался Лермонтов[49].

Непонятны только и совершенно неправильны настойчивые попытки В. Мануйлова «реабилитировать» журналиста А. Краевского и подвергнуть сомнению его известную политическую репутацию беспринципного дельца, эксплуатировавшего Белинского, а позднее ставшего на позиции, откровенно враждебные по отношению к передовой журналистике 60-х годов, руководимой Чернышевским и Добролюбовым.

Мы далеко не исчерпали всех материалов лермонтовского сборника. Однако следует признать, что исследуемый материал может стать еще одним источником для изучения жизни и творчества одного из величайших русских национальных поэтов.

Читатель закрывает книгу, и долго еще стоит перед его глазами прекрасный образ Лермонтова, могучая поэзия которого, по словам Герцена, заставила «вздрогнуть» многих и многих в России. Гневом и презрением наполняется сердце читателя к палачам «свободы, гения и славы» и их иностранным друзьям и прихлебателям, погубившим двух великих русских поэтов.

«Не верь, чтоб вовсе пали люди»

К 195-летию со дня рождения Н.А. Некрасова

Д.С. Мережковский как-то сказал, что мы очень любим справлять юбилеи и ждем для них годовщин. Но бывают годины вещие не в памяти чисел, а в памяти сердца. Кажется, именно такая годовщина наступает для Н.А. Некрасова, совсем недавно всеми «демократическими силами» отодвигаемого все дальше и дальше на периферию из культурного поля зрения соотечественников. Оно, конечно, понятно, почему это делается. Художник слова, беспримерно связанный со своим народом, с величайшей страстью выразивший думы и чаянья его, в советское время чуть ли не единственный из писателей и поэтов находившийся вне критики, великий Гражданин и Патриот Николай Алексеевич Некрасов никак не мог стать сподручным для разрушителей, нынешних гонителей и грабителей собственной страны. В раже своем припомнили они самому любимому общественному заступнику даже то, что народ-то, дескать, далеко не всегда одобрял заступничество это, не всегда соглашался относительно того, например, что крестьянин наш «до смерти работает», «до полусмерти пьет».

И ведь верно, было такое. Отец Иаков Нифонтов из Костромского села Мисково убедительно и авторитетно полемизировал с Некрасовым на этот счет, открыто в печати говоря: «…Думаем, мужик наш не от того «до полусмерти, пьет», что «до смерти работает». Кто работает и не пьет, у того и хозяйство исправно, и деньги ведутся»[50]. А далее представитель села начинает вообще упрекать поэта в том, что тот, толкуя о печальной участи крестьянства, чрезмерных трудах, постоянных недостатках хлеба и прочего; частные случаи обобщает на всю Россию. Интересно, не правда ли?

Стало быть, «дорогие народнички» расшатали устои, спровоцировали Русь за топор взяться. И – наломали дров»[51]. Так ли?

Но одномерен ли, и последователен сам Некрасов? До конца ли понят нами? В советскую эпоху с ним все было ясно: верил в живую душу родного народа, который «широкую, ясную грудью дорогу проложит себе». Призывал идти и гибнуть безупречно за убежденье: «…Дело прочно, когда под ним струится кровь» («Поэт и гражданин»). Но тогда каким образом вяжется с народным негодованием вот это его скорбно-ироническое заявление?:

В столицах шум, гремят витии.
Кипит словесная война.
А там, во глубине России —
Там вековая тишина[52].

(«В столицах шум, гремят витии»)

Кстати вышеупомянутый священник Иаков тоже уверяет: безбедно и благоверно живут крестьяне в Костромской глубинке.

А может, и впрямь правы нынешние либералы-«демократы», помалкивая о Некрасове и ставя на пьедесталы иных кумиров, способствоваших, скажем, не революциям разным, а напротив. Ведь вот и народ говорит: «Не буди лихо, пока оно тихо». А Некрасов будил его.

За что и поплатился. Вернее, его племянник владелец усадьбы Некрасовых в Ярославской Карабихе. После революции он был изгнан из нее. Но не берите в голову это. Есть народ и есть толпа. А Некрасов-то взывал к народу, а не к толпе. И любил, жалел не ее, а «сеятеля и хранителя», за что таковым и был почитаем. Конечно же, прекрасно знал он темные стороны русской души, знал, сколь велика власть тьмы в мужицкой среде. Поэтому и призывал всеми своими силами очистить болото, рассеять тьму, стараясь не «лихо» будить, а изгонять его. Изгонять добром, просвещением, сея «разумное, доброе, вечное», «свой гений подчиняя чувству всеобнимающей любви» («Поэт и гражданин»). Он мечтал о том времени, когда тот же мужик не книжную макулатуру (как ныне) – «Белинского и Гоголя с базара понесет». И знал он вот это: «Средь мира дольного, для сердца вольного» есть две дороги:

Одна просторная,
Дорога – торная
Страстей раба.
По ней громадная,
К соблазну жадная
Идет толпа.
За блага бренные
Там души пленные
Полны греха.

Вторая дорога:

Дорога тесная,
Дорога честная.

Вот по ней, если любвеобилен и силен душой, и иди.

Иди к униженным,
Иди к обиженным —
Там нужен ты.

(«Кому на Руси жить хорошо»)

Но если хорошенько поразмыслить, то эти некрасовские проповеди – не что иное, как проповеди Христовы. Как-то даже странно: сподвижник Белинского, Добролюбова, Чернышевского и…

– Странно? Да нет, если вспомнить, что Некрасов говорил о том же Чернышевском:

Его послал Бог гнева и печали
Рабам земли напомнить о Христе[53].

(«Пророк»)

Разумеется, когда эти строки писались, о Николае Гавриловиче Чернышевском говорилось нечто другое. «Его еще покамест не распяли, но час придет, он будет на Кресте» («Пророк»). Как и Некрасов.

Удивительный поворот в некрасовской теме? – Не удивительный, а, к сожалению, мало кого из исследователей привлекающий. Беда многих, вышедших из «шинели» кондового материализма, заключается в том, что для них «только то и действительно, что для тела чувствительно». Вот мы немного выше затрагивали понятия «народ» и «толпа». По-моему глубокому убеждению «толпа» есть нечто для «тела чувствительное». «Народ» – что-то сакрально-духовное. К теме «Некрасов и народ» – имеет это прямое отношение.

В детстве меня поражало то, что, принявшись петь «Коробочку» (в распространенном песенном варианте в нее входят 7–8 четверостиший), наши полуграмотные мужики исполняли ее, не прерываясь, не повторяясь, более полутора часов. Да и сам я, не будучи вундеркиндом, знал, например, назубок еще до школы «Генерала Топтыгина».

Я не жил и не родился в местах, исхоженных Некрасовым, но в местечковой любви жителей моего хутора Лопатино, что в Мордовии, к Николаю Алексеевичу не заподозришь. Но, право, они его знали и любили не меньше, чем костромские крестьяне. В хуторе также распевал народ знаменитые «Коробейники». Причем, уверяю, это вовсе не было плодом советской пропаганды Некрасова. Это все от души.

Работая в былое время в газете «Призыв» по молодости приходилось мне слышать не очень лестные отклики о себе, например, и думаете от кого? От земляков, из хутора Лопатино, где начальную школу закончил, где жил все 17 лет, учился в средней школе и летом подрабатывал, как и многие ребятишки в колхозе «Рассвет». Но это говорили так вроде по-свойски, по простоте душевной. Вот вам «народ» и «толпа». В своих краях впитал я великорусский говор, яркий, мудрый, своеобразный, богатый великими смыслами, необыкновенными оттенками чувств и человеческой красоты. Это от народа. Остальное от толпы. Однако будь бы жива моя деревня как в былые времена, я положил бы к ее ногам все, что скопил-приобрел и что делал, уверен теперь, лишь бы только добиться признания ее и одобрения. Ее – и никого больше.

Выходит: то, что мы называем народом – это душа, она внутри, а толпа – тело, оно извне. И по Некрасову так. Более того, он знает, что злое, негативное чаще всего кроется тоже внутри человека, хотя внешне многие стараются скрыть это. Для них «слыть», то есть казаться, важнее, чем «быть» на самом деле. Умением «и в подлости иметь оттенок благородства» во все времена, а в наши дни особенно, отличались и отличаются «благородные люди». В первую очередь либералы, наличие двойного гражданства совести у которых – родовая черта. Вот на них-то «порядочных людей», что хуже воров и разбойников (наша постсоветская действительность ярко это демонстрирует) и направил свое огненное оружие совести – гневный стих – Николай Алексеевич Некрасов. На них, а не на грубого мужика, в грехе погрязшего, на перепутье стоящего: «в монастырь пойти, или в разбойники?» И какие характеры, какие герои проявляются здесь в творчестве Некрасова: это и Влас с покаянным надрывом, чья великая сила души «в дело божье ушла», и подвижник-бунтарь, одновременно молитвенник Савелий, и Матрена, молящаяся в заснеженном поле, и разбойник Кудеяр (по народному преданию он основал Оптину Пустынь).

Но, объективности ради, тут я хотел бы обратить внимание на одну пикантную сторону личной жизни самого Некрасова, его почти чичиковскую способность обходиться с людьми. «Наживет себе капиталец»! – это Белинский говорил – не кто-то. Умолчу о резких характеристиках, данных Николаю Алексеевичу Тургеневым, Грановским, что был прямо-таки поражен непонятными противоречиями между мелким торгашом и глубоко чувствующим поэтом. Лев Толстой… Тоже…

Ну, Лев Николаевич, возможно, обиделся на эпиграмму, написанную Некрасовым на «Анну Каренину»:

Толстой, ты доказал с терпеньем и талантом,
Что женщине не следует гулять —
Не с камер-юнкером, не с флигель-адъютантом,
Когда она жена и мать.

(Автору «Анны Карениной»)

Шучу, конечно. Вспомним другие слова Толстого: «В нем (Некрасове – авт.) не было лицемерия». Сам Лев Николаевич, как известно, совершил в конце своей жизни «уход» от сытости, графства и лицемерия. Некрасов «уходил» всю жизнь через безжалостные муки совести, покаянье:

Не придумать им казни мучительней
Той, которую в сердце ношу.

(«Рыцарь на час»)

Эти духовные муки переросли в физические. Есть известный портрет Ивана Крамского, изображающий умирающего поэта. Удивительно: глаза страдальческие, но добрые. «Умирающий Некрасов и со многими другими заводил свои затрудненные, оправдательно-покаянные разговоры, – вспоминает Николай Михайловский. – …было… последнее желание раскрыть тайну…жизни. Но умирающий… не мог ни другим рассказать, ни себе уяснить…смесь добра и зла… Я не видел более тяжкой работы совести…»[54]

Не есть ли это наилучший портрет всего нашего народа – святого и грешного? Народа, с которым так крепко был слит своим золотым сердцем Николай Алексеевич. С которым в божьем храме шептал невольно: «Милуй народ и друзей его, Боже!» («Молебен»). И замечал при этом то, что видели далеко не все. Быть может, с моей стороны это слишком смело, но скажу: для Некрасова божий храм – это вовсе не прибежище «раздавленных жизнью», а что-то такое, где особо проявляется гражданское чувство человека.

«Редко я в нем (народе – авт.) настроение строже и сокрушенней видал!» («Молебен»), – восклицает поэт, глядя на жарко молящихся в церкви людей, собранных вместе «суровым», «строгим», «властным» гулом колокола.

… «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан»…

Вот! Какой же созидательной активностью должен обладать гражданин. Как нужно действовать ему, чтобы «свободной, гордой и счастливой увидеть родину свою», говорить не станем. Об этом писано-переписано. Да и наделано немало.

«Наделано» столько, что вновь, как говорится в стихах: «над Волгой кружится беда». И «кони все скачут и скачут». И «избы горят и горят» (Н. Коржавин).

Да. Горят избы. Зарастают бурьяном и дуролесьем пажити. Сиротеет земля. Земля божья – говорит русский народ. А это значит общая, свободная. Вот бы нам сейчас вернуть Некрасова-то, прекрасно понимавшего толк во всех реформах и преобразованиях, идущих, спущенных сверху. «Сверху» – не от Бога, а от власти: «Ум человеческий гибок и тонок», – писал поэт и горько вздыхал, зная, что, – вместо цепей крепостных, люди придумали много иных («Свобода»).

Придумали! И еще какие. И стало вот (наблюдаем ныне):

Грош у новейших господ
Выше стыда и закона;
Нынче тоскует лишь тот,
Кто не украл миллиона.

Верно…

Горе! Горе! Хищник смелый
Ворвался в толпу!
Где же Руси неумелой
Выдержать борьбу.

Повторяется, увы, история:

Плутократ, как караульный,
Станет на часах.
И пойдет грабеж огульный.
И случится крррах!

(«Современники»)

Но, коль история повторяется, то и Некрасов вернется, средь «жестоких страстей разнузданных» оживут голоса «честных», «доблестно павших». И заступится наконец-то за них, чего так жаждал Николай Алексеевич, страна родная. Защитит от тех, кто «камень в сердце русское бросает».

Хотел, очень хотел этого страдалец Некрасов, взывая: «Заступись, страна моя родная! Дай отпор!…» («Приговор»). И тут же сокрушенно констатировал: «Но Родина молчит…».

Эх: «Чему бы жизнь нас не учила, но сердце верит в чудеса» – это Тютчев, правда, сказал. Но поэт, открытый именно Некрасовым. Понимаю, верить в чудеса лишь – наивно. Тогда уж точно: рай земной так и останется на фарфоровых чашках. Но есть, есть подвижки. Кое-кто из «караульных» уже сидит в остроге. И вообще «не верь, чтоб вовсе пали люди; не умер Бог в сердцах людей» («Поэт и гражданин»). Это Некрасов заявляет, не я. В соработничестве со Всевышним непременно одолеем мы века злого норов. Соединив мечту с действием.

Взгляни: в осколки твердый камень
Убогий труженик дробит.
А из-под молота летит
И брызжет сам собою пламень!

(«Поэт и гражданин»)

…Потрясающе! Целенаправляюще! Не правда ли…

Этим некрасовским мощным аккордом в честь великого труженика – истинного, а не витийствующего гражданина Отечества, пожалуй, можно и завершить небольшой очерк в память о великом русском поэте, патриоте, гражданине.

10 декабря 2016 г.

«Как живой с живыми говоря»

К 120-летию со дня рождения В.В. Маяковского

«Атакующий» – известный отзыв И.В. Сталина о В.В. Маяковском, – он был и остаётся лучшим, талантливейшим поэтом советской эпохи. Эти слова послужили для некоторых «матерых» исследователей нынешнего общества, раздираемого противоречиями, как социальными, так и идеологическими, основанием считать: Маяковский советским вождем был внедрен в литературу и сознание граждан насильно, как картофель при Екатерине. (Кстати, картофель-то очень здорово прижился у нас и стал основой национальных блюд, – авт.)

А между тем Сталин прав, как никто. Маяковский – поэт. «Этим и интересен» – гордо заявлял сам Владимир Владимирович. И нет в литературе, искусстве других измерений ценности того или иного художника, кроме всепокоряющей гениальности или просто – таланта. И воображения.

Маяковский – поэт советской эпохи, «фигура исполинского масштаба, – говорил о нем другой гений того же непростого времени С.А. Есенин. – Его не сбросишь с корабля современности… Всему может придать блеск». А как вам такое заявление противника: «Ляжет (В.В., – авт.) в литературе бревном, и многие об него споткнутся и ноги себе переломают»[55].

А ведь верно, многие пытались по «лесенке Маяковского» забраться «в выси, – падали, ломали ноги». То, что делал Владимир Владимирович, неподражаемо, талантливо и, главное, искренно! «А вы ноктюрн сыграть могли бы на флейте водосточных труб?» («А вы могли бы»).

Советской эпохе можно лишь позавидовать, что она имела такого певца. А может, и эпоха была такой завидной, что могла породить такого исполина…

Стиль, созданный поэтом, его импульсивная манера подачи, его харизма, даже сам его голос побуждают нас вновь обращаться к творчеству Маяковского. И не по прошлым идеологическим соображениям, а именно по его художественному поэтическому языку стихи Маяковского стали так популярны в то время и актуальны сегодня. Сильный критик, пиармен «окон РОСТа» – труднейшего периода становления молодого государства с совершенно новыми задачами, активист и пропагандист, своими откровенными, порою и хлесткими стихами он формировал общественное мнение, неся его в массы доступными для понимания формами.

Владимир Маяковский, твердо веривший в справедливость и светлое будущее, волей эпохи вошел в историю советской литературы, как поэт-трибун, художественно отразивший в своем творчестве богатырский подъем пролетарского энтузиазма масс. Вот его клятва, вот его гимн: «Я всю свою звонкую силу поэта тебе отдаю атакующий класс». Воспевая достижения и завоевания этого класса, он и сам был атакующим. Поэт – новатор, он воплотил небывалые пласты жизненного содержания в новой художественной форме. Его новаторство глубоко содержательно. По обостренному чувству новизны Маяковский стал первым пролетарским поэтом советской России. Вот почему все заботы и победы, боли и радости страны советов и трудящихся масс стали для него личными, кровными. Он открыто обрушивался на всё противное обществу («О дряни», «Взяточники», «Прозаседавшиеся»). Он фактически был совестью общества. Был с теми, «кто вышел строить и месть». А уж никак не с любящими «баб и блюда». «Я лучше в баре буду подавать ананасную воду» – гневно писал он.

Творчество Маяковского – это не только история, но и факт современности. Как понять Маяковского сегодня? Актуален ли он для нашего современника? Этот мотив время от времени возникал в критических статьях разных лет. Впрочем, подобные мысли не чужды были и самому Маяковскому:

Я хочу быть понят моей страной,
А не буду понят —
что ж!
По родной стране
пройду стороной,
Как проходит
косой дождь.

(«Я хочу быть понят моей страной»)

Подлинное значение, истинную ценность творческого подвига поэта отлично осознавали наиболее талантливые и честные его современники, уже тогда чувствовавшие, что «оборачиваться на Маяковского нам, а может быть и нашим внукам, придется не назад, а вперед». Понимали Маяковского и массы. Об этом говорили письма: «Скажу вам, что на молочной ферме читают хлопцы ваши стихи в «Комсомольской правде». Грузчики читают ваше «Солнце…». Это у них вместо «Дубинушки»». Маяковский часто писал о преодолении времени, о «громаде лет», которую «трудом» прорвет его стих, о будущем, куда поэт войдет по праву, «как живой с живыми говоря». Имеем ли мы право сегодня, спустя более 120-ти лет со дня его рождения, назвать поэта нашим современником? Отвечу – да, если считать, что поэт обогнал свое время, не беря во внимание пролетарскую идеологию, а если внимательно вчитываться в его пронзительные строки, то он мыслил категориями уже нашей эпохи. Маяковский обогнал советскую поэзию в смысле её формально-технического совершенства. Да он и не уходил никогда от реальной жизни. Ибо его стихия – стихия жизни. Свой талант Маяковский отдавал прежде всего современности, а уже параллельно с этим – «небу», «векам», «Вселенной». И именно поэтому в автобиографии «Я сам» записано: «Несмотря на поэтическое улюлюканье, считаю «Нигде кроме как в Моссельпроме» поэзией самой высокой квалификации». Иными словами, даже к таким социальным заказам, как создание «хозяйственной агитки-рекламы», поэт подходил не как ремесленник-строкогон, а как художник. «Всему придавал блеск» – по Есенину.

Своеобразием своего творчества ценен Маяковский и сегодня, ценен будет и завтра. Нам дорог его художественный подвиг во имя идей того времени, во имя будущего. В наше стремительное, бурное время, когда не только десятилетия, но даже несколько лет или буквально год изменяют многое в жизни, особенно важно иметь такие идейные привязанности, которые делают человека цельным, постоянным в своей любви и ненависти. Маяковский каждой своей строкой отзывался на мелкие и крупные события дня и вместе с тем жил такими чувствами, которые определяли его родство с эпохой, со временем, с трудовым человечеством. И прежде всего с Октябрем, что заставляет нас восхищаться его преданности и патриотизму. Словами удивительной силы говорил он о верности его знамени:

Делами,
кровью,
строкою вот этою,
Нигде
не бывшею в найме, —
Я славлю
взвитое красной ракетою
Октябрьское,
руганное
и пропетое,
Пробитое пулями знамя!

(«Письмо А.М. Горькому»)

Человек, его судьба, его счастье всегда стоят в центре произведений Маяковского. Связав свое творчество с великой революцией, он стал одним из её крупнейших художников. Прекрасное, величавое в поэзии Маяковского в том, что его поэзия всегда зовущая, увлекающая вперед, всегда ставящая перед людьми высокие цели. И поэт не в дымке, не расплывчато видит «завтра», он говорит, что к нему надо «рваться», «чтоб ветром относило только путаницу волос». И чтоб не «кланялось событью слово – лакей», а «помогало людям строить «дома-коммуны».

«Время вперед! Вперед время!» – это его неумолкающий призыв. Читая произведения Маяковского сегодня, ощущаешь их насущную потребность, невозможность того, чтобы его поэзия не существовала. Ведь сегодня так мало мы говорим о родине, об истинном патриотизме. И не напрасными оказываются заявления, с которыми Маяковский, по обыкновению, приступает к делу: «Этот день воспевать никого не наймем», «Я должен писать на эту тему», «Я писать обязан по мандату долга»… Чувством ответственности перед товарищами, перед всеми людьми проникнуты в поэзии Маяковского эти слова нелегкие – «должен» и «обязан». В них – ни тени казёнщины.

И, конечно, поэзия Маяковского прекрасна неуступной присягой на верность «земле молодости», на верность смелости мысли («твори, выдумывай, пробуй!»), величава широтой сердца, которое живет подлинными ценностями и не променяет их ни на какие «рубли». Этой верностью поэт начал и ею же присягал в последние дни своей жизни: «Надеюсь, верую: вовеки не придет ко мне позорное благоразумие».

Луначарский писал: «Маяковский – это жизнь…». Заветные мысли поэта – о «размахе шагов саженьих», о «долге стиха»; мысли обо всем, что «нельзя никогда забыть». И, конечно, об Отечестве Октября. Делясь мыслями самыми сокровенными, выстраданными за годы испытаний, поэт говорит свободно и действительно величаво:

Светить всегда,
светить везде,
До дней последних донца,
Светить —
и никаких гвоздей!
Вот лозунг мой —
и солнца!

(«Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским…»)

Маяковский близок нам своей горячей любовью к Родине. Он обрушивается на все плохое, что еще не изжито людьми. Но он умеет с величайшей радостью увидеть все хорошее в них. Он светлыми глазами смотрит на окружающие его реалии, из него хлещет неслыханный патриотизм и гордость за сою державу («Стихи о советском паспорте»):

Я
достаю
из широких штанин
Дубликатом
бесценного груза.
Читайте,
завидуйте:
Я —
гражданин
Советского Союза.

Какая фантазия! Какой полет мысли! И какая задушевность! Всё это особенно чувствуется в его стихах «Я счастлив», «Великий вопрос» и др. Они дышат молодостью и лучатся счастьем.

…Жизнь прекрасна
и удивительна.
Лет до ста расти
нам без старости.
Год от года расти
нашей бодрости.
Славьте
молот и стих,
Землю молодости.

Заслугой Маяковского является и то, что он создал образ вождя мирового пролетариата. Маяковский подчеркивал, обобщал те положительные качества Ленина, в которых выражаются лучшие стороны человеческой натуры. О Ленине ныне много чего говорится, как о разрушителе той самой великой русской культуры. Правда, забывают сказать, что, считая Достоевского, например, «скверным», не кто-то, а он подписал декрет об открытии памятника Федору Михайловичу.

Проблема положительного героя – очень актуальна в наши дни. Этой проблеме много внимания уделяется в материалах писательских форумов и средствах массовой информации, поскольку в наше непростое время новой эпохи мы также ищем нового современного положительного героя. И вековой опыт советской литературы, не поддающийся забвению, устремленный в будущее, равно как и опыт творчества Владимира Маяковского, в частности, во многом служит отправной точкой в этих поисках. Да и сам он вырисовывается, похоже, как прототип героя. «Атакующий» заскорузлую жизнь, не только отражающий время, но и подталкивающий его вперед, он упорно, сквозь «револьверный лай» пробирается к своему законному месту – в центре Москвы, на Триумфальной площади.

Он верит: «уважаемые потомки, роясь… в окаменевшем дерьме», вспомнят о нем, поднявшим «над бандой… пройдох и выжиг» все сто томов, написанных им пламенных творений.

Вспомним. Вспомним даже эмоциональный разговор между двумя великими людьми – В.В. Маяковским и С.А. Есениным:

«В.В.: Бросьте Вы Ваших Орешиных и Клычковых! Что Вы глину на ногах тащите!

С.А.: Я глину, а Вы – чугун и железо. Из глины человек создан, а из чугуна что?

В.В.: А из чугуна – памятники!»[56].

Да… Велики Великие!

И быть им, стало быть, с нами вечно.

19 июля 2013 г.

«В его глазах прозрений дивных свет»

К 120-летию со дня рождения С.А. Есенина

Сергей Есенин – «Божья дудка» —
Мессия, посланный судьбой,
Лихой, как сказочный каурка,
По нраву был бунтарь собой.

(Илья Марин[57])

Сергей Есенин…

Самое известное поэтическое имя России XX века, да и наступившего нынешнего. «Достойный преемник пушкинской славы, в легендах ставший, как туман», он и его творчество, словно чудо природы, волнуют, будоражат душу любого русского, да и любого другого, хоть краешком прикоснувшегося к есенинскому огню. Между прочим, Сергей Александрович единственный из значительных поэтов, кто безоговорочно признан даже в уголовном мире. А «народом-языкотворцем» о своем, по выражению Владимира Маяковского, «забулдыге подмастерье» сказано, написано, создано мифов и легенд столько, что под грузом всего этого многопудья, право же, можно и задохнуться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Тарасов Б., Замостъянов А. Могучий самодержец // Литературная газета, 13.09.2012.

Вернуться

2

Есенин С.А. Собр. Соч. в 3 т. – М.: Правда, 1975.

Вернуться

3

«Я памятник воздвиг себе нерукотворный» ⁄ Пушкин А.С. Собрание сочинений в 11 т. – Изд. Слово/slovo, 2013.

Вернуться

4

Два чувства дивно близки к нам ⁄ Пушкин А.С. Собрание сочинений в 11 т. – Изд. Слово/slovo, 2013.

Вернуться

5

«Служенье муз не терпит суеты» ⁄ Пушкин А.С. Собрание сочинений в 11 т. – Изд. Слово/slovo, 2013.

Вернуться

6

«О ничтожестве литературы русской» ⁄ Пушкин А.С. Собрание сочинений в 11 т. – Изд. Слово/slovo, 2013.

Вернуться

7

Из письма Н.Н. Пушкиной 18.05.1836 г. ⁄ Пушкин А.С. Собрание сочинений в 11 т. – Изд. Слово/slovo, 2013.

Вернуться

8

«Два чувства дивно близки к нам» ⁄ Пушкин А.С. Собрание сочинений в 11 т. – Изд. Слово/slovo, 2013. «И дым отечества нам сладок и приятен» – эту стоку позаимствовал А.С. Пушкин в качестве эпиграфа (!) к одной из глав «Евгения Онегина» из комедии А.С. Грибоедова «Горе от ума». В комедии же эту строку произносит Чацкий в своем монологе – это показатель его знакомства с поэзией Державина. Можно сказать, что А.С. Грибоедов вставил эту строку в монолог своего героя, чтобы подчеркнуть его образованность. А изначально это строка Г.Р. Державина.

Вернуться

9

Пушкин А.С., из письма Вяземскому П.А. 27 мая 1826 г. ⁄ Пушкин А.С. Собрание сочинений в 11 т. – Изд. Слово/slovo, 2013.

Вернуться

10

Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях ⁄ Пушкин А.С. Собрание сочинений в 11 т. – Изд. Слово/slovo, 2013.

Вернуться

11

«Клеветникам России» ⁄ Пушкин А.С. Собрание сочинений в 11 т. – Изд. Слово/slovo, 2013.

Вернуться

12

«Бородинская годовщина» ⁄ Пушкин А.С. Собрание сочинений в 11 т. – Изд. Слово/slovo, 2013.

Вернуться

13

«Бородинская годовщина» ⁄ Пушкин А.С. Собрание сочинений в 11 т. – Изд. Слово/slovo, 2013.

Вернуться

14

«Клеветникам России» ⁄ Пушкин А.С. Собрание сочинений в 11 т. – Изд. Слово/slovo, 2013.

Вернуться

15

Опровержение на критики, 1830 г. ⁄ Пушкин А.С. Собрание сочинений в 11 т. – Изд. Слово/slovo, 2013.

Вернуться

16

Александр Радищев ⁄ Пушкин А.С. Собрание сочинений в 11 т. – Изд. Слово/ slovo, 2013.

Вернуться

17

Айхенвалъд Ю.И. Силуэты русских писателей. В трех книгах. Москва, издательство «Товарищество «Мир», 1913–1914 гг.

Вернуться

18

«Друзьям» ⁄ Пушкин А.С. Собрание сочинений в 11 т. – Изд. Слово/slovo, 2013.

Вернуться

19

Жуковский В.А. Собрание соч. в 4-х томах. М.-Л.: Художественная литература, 1959–1960.

Вернуться

20

«Стансы» ⁄ Пушкин А.С. Собрание сочинений в 11 т. – Изд. Слово/slovo, 2013.

Вернуться

21

«Бородинская годовщина» ⁄ Пушкин А.С. Собрание сочинений в 11 т. – Изд. Слово/slovo, 2013.

Вернуться

22

«Бородинская годовщина» ⁄ Пушкин А.С. Собрание сочинений в 11 т. – Изд. Слово/slovo, 2013.

Вернуться

23

Перечитав заново произведения Лермонтова и переосмыслив критику о нем, это слово о творчестве и судьбе Михаила Юрьевича Лермонтова, 200 лет спустя, я предпочел выразить в форме эссэ – позволяющем более чувственно, с элементами предположений выразить собственное отношение к гению.

Вернуться

24

Ссылки на цитирование произведений М.Ю. Лермонтова в тексте приводятся по: М. Лермонтов. Собр. соч. в 4-х т. – М.: Правда, 1986.

Вернуться

25

См.: В. Белинский. Собр. соч. в 9 т. – М.: Художественная литература, 1989.

Вернуться

26

Библия. – М.: Российское библейское общество, 2005.

Вернуться

27

Там же.

Вернуться

28

Мцыри умер. Да, за пределами времени поэмы, но монолог – это его предсмертная исповедь.

Вернуться

29

Д. Мережковский. М.Ю. Лермонтов поэт сверхчеловечества. – М.: ЭКСМО, 2002.

Вернуться

30

См.: В. Белинский. Собр. соч. в 9 т. – М.: Художественная литература, 1989.

Вернуться

31

Ираклий Андронников. Лермонтов. Исследования и находки. – М.: Художественная литература», 1977.

Вернуться

32

Христианство и русская литература. – СПб.: Наука, 1999.

Вернуться

33

Есть архаизм «перси» – груди. Наперсник – тот, кто находится у груди. Буквы «т» в этом слове нет, в отличие от «перст» – палец, от него слова наперсток, перстень.

Вернуться

34

А. Ринштейн. С секундантами и без… – М.: Грифон, 2010.

Вернуться

35

А. Киселев, Г. Пискарев, В. Злобин. Я с миром общаюсь по-русски. – М.: Природа и Человек, 2002.

Вернуться

36

Г. Пискарев. Под пристальным взглядом. – М.: Пробел-2000, – 2010.

Вернуться

37

В. Белинский. Собр. соч. в 9 т. – М.: Художественная литература, 1989.

Вернуться

38

Там же.

Вернуться

39

В. Соловьев. Россия и вселенская церковь. – Минск, Харвест, 1992.

Вернуться

40

«Литературное наследство», № 45–46. М.Ю. Лермонтов. T. II. – М.: Изд. АН СССР, 1948. —806 с.

Вернуться

41

ФЭБ. Русская литература и фольклор, http://feb-web.ru/feb/pushkin/critics/ges/ges2292-.htm

Вернуться

42

«Литературное наследство», № 45–46. М.Ю. Лермонтов. Т. II. – М., Изд. АН СССР, 1948. —806 с.

Вернуться

43

Герштейн Э.Г. Дуэль Лермонтова с Барантом // Литературное наследство, 1948, № 45–46. См. также: Герштейн Э.Г Судьба Лермонтова. Издание второе, исправленное и дополненное.

Вернуться

44

Калабухин Сергей. ЛИТМИР https://www.litmir.me/br/?b=547643&p=12

Вернуться

45

Нессельроде М.Д. Летопись жизни и творчества М.Ю. Лермонтова, 1840 г. http://www.all-poetry.ru/biografiya26.html

Вернуться

46

Эрнест де Барант. Дуэль с Барантом. http://lermontov-slovar.ru/biography/DUJEL_S_BARANTOM.html

Вернуться

47

Герштейн Э.Г Судьба Лермонтова. М.: Советский писатель. 1964. – 496 с. 1964 http://raspopin.den-za-dnem.ru/index_b.php?text=l80

Вернуться

48

ФЭБ. Русская литература и фольклор, http://feb-web.ru/feb/litnas/texts/145/145-323-.htm

Вернуться

49

Литературная газета, 1949, 26 марта. № 25.

Вернуться

50

Зонтиков Н. Некрасов и Костромской край: страницы истории (текст онлайн URL).

Вернуться

51

Чернышевский Н. Что делать? Библиотека Всемирной литературы. – М.: Художественная литература, 1969.

Вернуться

52

Этот и другие отрывки из произведений Н. Некрасова далее цитируются по книге: Некрасов Н. Сочинения в 3-х томах. – М.: Художественная литература, 1959.

Вернуться

53

В изданиях советского периода слово «рабы» заменяли на слово «цари».

Вернуться

54

Михайловский Н. Две тайны русской поэзии: Некрасов и Тютчев ⁄ Сочинения. – Т. 4. – Спб., 1888. —С. 11.

Вернуться

55

Есенин С.А.https://www.colors.life/post/158134/

Вернуться

56

Диспут С. Есенина и В. Маяковского «Как делать стихи» http://litsait.ru/proza/yesse-i-stati/-kak-delat-stihi-moyo-prochtenie-majakovskogo.html

Вернуться

57

Стихи. ру – Илья Марин (http://www.stihi.ru/2011/10/01/4510).

Вернуться