Валентина Горлова
Музыка в темноте

«Он считал, что на пути к лучшей в мире женщине – той, что встречается в жизни лишь раз, – непременно стоит смерть. Это она зовет и притягивает друг к другу ничего не подозревающих влюбленных».

Юкио Мисима «Моряк, которого разлюбило море»

Предисловие

Мужчина сидел на ледяном полу, лихорадочно пытаясь вспомнить, какой сегодня день недели, куда делись привычные предметы, когда-то окружавшие его. Он почти весь был в тени, лишь узкая полоска пыльного розового света, настойчиво протискиваясь между плотными шторами, рассекала его плечо, пытаясь напомнить ему, что там, по ту сторону жизни, сейчас – день. В комнате было сыро и пусто: эпицентр хаоса, черная воронка, поглощающая постепенно мир. Выгляни он в окно, то лишь смутно бы различил старые ивовые деревья, по памяти угадывая их уродливые силуэты, похожие на гигантских злобных горбунов. Мужчина изредка посмеивался, словно вспоминал какой-то старый анекдот, а потом замолкал и снова погружался в трясину вязкого, разрушительного молчания. И кто знает, что творилось у него в голове в эти минуты; какое кораблекрушение терпел флот благородных идей, или, может, сердце, подобно падающему самолету, летело вниз со страшной высоты, чтобы встретить свою гибель и оставить после себя лишь крохотный черный ящичек, который люди побоятся открыть.

– Я же сказал тебе, уходи, – мужчина резко вскочил на ноги и принялся ходить туда-сюда по комнате. Полы неприятно скрипели под его грязными ботинками с развязанными шнурками. Но он не замечал ни этот омерзительный скрип, ни шнурки, и даже тот факт, что он потерял правую набойку и его каблук пронзительно цокал по половицам, его нисколько не волновал. Напротив, он вытолкал реальность взашей и закрыл дверь на замок, чтобы она не вошла без спросу, намеренно отключил телефон, ведь ни дай Бог втянут в мирскую суету.

– Ну, чего ты хочешь? Чтобы я еще раз сказал, что я люблю тебя? На прошлой неделе тебе не было до этого никакого дела, – он яростно размахивал руками, постоянно поворачиваясь к входной двери. Вот уже полчаса там стояла худая бледная женщина в белом платье. Платье было грязное, а подол порван. Она переминалась с ноги на ногу: ее босые ступни посинели от холода.

– Ты даже не позволил мне обуться напоследок. Я мерзну, – сказала она тихо, еле шевеля дрожащими губами. – Дай хотя бы шарф, я укрою плечи.

– Уходи, уходи! Я не желаю тебя больше слышать, – мужчина заткнул уши руками и зажмурил глаза. – Тебя здесь быть не должно. Все кончено. Я сделал то, что от меня требуется, и мне скоро тоже пора уходить.

– Единственное, о чем я жалею, так это о том конверте, который я послала тебе. Лучше бы ты тогда умер, – женщина беззвучно пошла на кухню, становясь прозрачной и сливаясь с темно-синими тенями дома, принимая форму ушедших в небытие желаний. Слава Богу, она замолчала, и с ее полуприсутствием можно было ненадолго смириться.

– И действительно, лучше бы я тогда умер, – он лег на пол и раскинул в стороны руки, готовый то ли быть распятым, то ли принять благословение свыше.

Часть первая. «Сумрачная музыка»

Глава I

Был обычный апрельский день: солнце таращилось в окно желтым радостным глазом, заполняя комнату нежными всполохами на стенах, шкафах, тонкими полосками ложась на пол. Питер поморщился, выглядывая во двор:

– Ненавижу яркое солнце! Кто вообще придумал утро? Хочется сдохнуть, ей Богу.

Он нехотя направился на кухню, взлохмаченный, раздраженный. Утренний кофе – плохой кофе. Рецепторы еще не проснулись, нет никакого желания жевать сэндвич или читать новости. Если бы люди знали, что обычное утро, похожее на сотни других, непримечательное, прожитое в спешке – прелюдия к хорошим или, по меньшей мере, интересным событиям, которые имеют обыкновение случаться в жизни многих молодых и одиноких людей во время пятничного кутежа, то, возможно, им было бы немного легче вставать с кровати.

Питер не любил детей, животных и людей. По утрам – особенно, и к его ненависти можно было приплюсовать яркий свет, сгоревшую яичницу и отражение в зеркале. Сейчас все это раздражало его в унисон: за окном гомонили толпы школьников, гавкали собаки, бодро и громко начинали свой день неугомонные жаворонки.

– Господи! Опять сегодня надо идти к этим дебилам! Если они провалят экзамен, я их перестреляю! – Питер имел привычку говорить сам с собой, потому что вот уже пять лет жил абсолютно один (что его, впрочем, устраивало) и ненавидел болтать по телефону. «Дебилами» были первокурсники колледжа, где он работал преподавателем высшей математики. Математика любит порядок: в доме Питера все было на своих местах, книги стояли по темам, сверкая хрупкими корешками, рубашки сложены по цвету. В голове он тоже любил наводить порядок, хотя допускал наличие творческого хаоса, из которого рождаются гениальные идеи. Несмотря на видимое благополучие и чистоту дома, Питер, будучи человеком возвышенным и оттого весьма непрактичным, постоянно терпел бытовые катастрофы с глажкой, стиркой, забиванием гвоздей в нужные места и т.д. Этот список можно продолжать до бесконечности.

Он был в таком странном возрасте, что-то между тридцатью и сорока годами, стройный и высокий, с живой мимикой и очаровательной улыбкой (после полудня). Его можно было бы назвать красивым: он выглядел моложе своих ровесников. Он не лысел, не седел, в то время как многие мужчины средних лет выглядели намного хуже него, имея рыхлый пивной живот или блестящую лысину, темные зубы и отсутствие всякого интереса к жизни. Бабушка ему всегда говорила, что у него невероятно проницательные, глубокие глаза цвета неба перед майской грозой (лишенные поэзии люди называют такие глаза серыми), и Питер ей верил. Бабушки всегда правы. Также он был в меру амбициозен, не обременен семейными заботами, мог похвастаться завидным здоровьем и был в хорошем смысле старомоден. Питер развелся с женой пять лет назад и не жалел об этом. Пряча иногда снобизм и ненависть в дальний выдвижной ящичек в своей голове (так он видел устройство своих мыслей и воспоминаний), он производил хорошее впечатление на незнакомых с ним близко людей, как на мужчин, так и на женщин. Студентки краснели на зачетах, отвечая на его вопросы, пожилая продавщица в местной бакалейной лавке всегда кокетливо ему улыбалась, успевая перед этим нахамить десятку покупателей. Питеру было все равно. Его сильными качествами были самолюбие, тщеславие и брезгливость. После развода с женой, с этой «тупоголовой курицей и деревенской простушкой», ему хотелось чего-то этакого, достойного его самого. Он жил в тупике: научная работа не шла, статьи выходили вялые, преподавание и вовсе раздражало. «Ничего, – думал он, – придет мой час. Надо просто отсидеться и подумать о жизни». Но о жизни он не успел подумать ни вчера, ни сегодня утром. Какие хорошие мысли могут прийти к человеку в полвосьмого утра?

– Так, все. Пора сваливать, а то пробки еще, – приговаривал он, застегивая в коридоре рубашку. – Вроде все взял. Надо бы прихватить газет, что ли, почитать, пока первокурсники будут писать тест. А, к черту эти газеты, там строчат всякую мерзость!

Питер недоумевал, зачем люди каждое утро читают газеты. Мир, вне всяких сомнений, был и остается крупномасштабным адом, и новости об этом с первых полос вряд ли облегчат жизнь. Он по привычке иногда покупал The Times или The Guardian, отдавая дань национальной традиции. При этом он считал, что люди активно интересуются политикой, жизнью знаменитостей и кулинарными рубриками потому, что хотят заполнить пустоту внутри себя. Но тут он лукавил: у каждого из нас есть обширная скрытая полость в душе, которую мы начиняем абсолютно разными вещами в зависимости от наших интересов и культурных притязаний. И в конечном итоге, абсолютно все равно, какой хлам человек запихивает в себя.

Он нырнул в солнечный свет, как в море, и быстрыми шагами побежал к машине, игнорируя сладковатый запах, доносящийся от деревьев и цветущих кустов. Запах, не связанный ни с каким событием, был ему неинтересен.

Глава II

Питер сидел, постукивая пальцами по столешнице, и подергивал ногой под партой. «Невроз, – подумал он, грустно вздохнув. – Надо менять работу».       Когда Питер делал первые шаги в науке и начал строить педагогическую карьеру, он искренне относился к тому, что считал делом своей жизни. Но зевающие студенты, не понимающие красоту математики, единственной идеальной вещи в этом мире, живущей по своим законам и в абсолютной гармонии, убили в нем все желание преподавать. Одаренные ученики попадались крайне редко. В основном он созерцал из года в год абсолютно незаинтересованные лица, вялых парней со звенящей пустотой в башке и откровенно скучающих девиц, притащившихся на его лекцию не по своей воле. Куча бумажной работы и невозможность развернуться в тесном гробу стандартной образовательной программы иной раз к концу года доводили его до отчаяния. С каждым годом в этом гробу, видящимся ему лекционной комнатой и бесконечным множеством бумаг, сваленных на столе, становилось все более душно, каждый год забивал в крышке гроба гвоздь. Выбраться из этой трясины к великим открытиям, казалось, невозможно. Уравнения успокаивали Питера, приводили его мысли в порядок, но когда он проверял очередной тест нерадивого студента, у него начинал неизменно дергаться глаз (то правый, то левый, по-разному) от нелепых, как ему казалось, ошибок, от очевидного пренебрежения и тупости своих учеников. «Я как клоун в цирке. Были бы у этих паршивцев помидоры, они бы закидали ими меня, имей они возможность при этом избежать наказания. Пока распинаешься перед ними, рассказывая про матрицы, половина сидит в телефонах, а вторая – обсуждает предстоящие попойки».

Внезапно тишину, в которую вторгались только шелест листочков и покашливания с задних рядов, нарушил писклявый голос студентки. Питер вздрогнул:

– Извините, мистер Эдвардс, можно выйти? – студентка виновато вжала голову в плечи. Кажется, ее звали Марджери. Немного неуклюжее имя для неуклюжей пухлой девочки.

Питер хотел сказать: «Вали куда хочешь, только не нарушай мой покой», но улыбнулся натянуто и криво:

– Разумеется. Но, я надеюсь, Вы будете благоразумны и не используете свой выход для того, чтобы списать.

После хлопка двери снова воцарилась тишина. Питер, за неимением газеты, стал рисовать на листочке, чтобы занять руки и голову. Обычно он рисовал женские части тела, ведь женщины ему нравились, просто он с ними не считался. У него было несколько романов после развода, но, в основном, это были несерьезные интимные свидания, своднические интриги друзей, была даже одна студентка последнего курса. Он было принял запрещенный коллежскими правилами флирт за начало любви, но вовремя опомнился. В конце концов, после нескольких месяцев тесного общения Питер уставал от болтающих, легковерных женщин, терял к ним интерес и шел дальше. Эрос и Танатос, вопреки мнению Фрейда, не особенно его интересовали. Его интересовали процессы своего внутреннего мира, движения ящичков, скрип половиц на чердаке воспоминаний из детства, висящая петлей на шее научная работа, крючки интегралов, пределы и бесконечность, даже в некотором смысле Бог. Он сравнивал себя с великими и ждал, когда же он проснется ото сна, сделает что-то грандиозное, необычное, когда его жизнь перевернется, и, проснувшись, он увидит не облезлое вишневое дерево или старую покосившуюся иву на заднем дворе дома, а океан или вид с гор на теплую альпийскую долину. Двигаясь к сорока годам своей жизни, он начинал чувствовать волну отвращения к своему быту, к самому себе, к своим слабостям, к классной комнате, где он проводил семьдесят процентов своей жизни. Волна уже захватила его ноги по колено, он смирился и ждал, когда же мутная, холодная вода существования будет по пояс, по шею и, наконец, когда накроет его целиком, он увидит дно. «Человек ограничен свой судьбой». Эта мысль вынуждала Питера впадать в отчаяние и во что бы то ни стало пытаться стряхнуть с себя налипшую судьбу, словно это была грязь на одежде.

«Я что-то зарисовался с этими филейными частями. Наверное, пора уже обратить внимание на какую-нибудь женщину. Давно не мял ничего хорошенького в руке, кроме поганых тестов этих мучеников науки».

Питер не имел привычки романтизировать женщин, относясь к ним потребительски, хотя с возрастом в нем просыпалась иной раз очаровательная сентиментальность. Одним из самых светлых воспоминаний был жаркий полдень где-то на юге Франции, куда он отправился отдыхать вместе с отцом к его другу. Стоял июль. Каждый день небо было пронзительно-синим, без единого облачка. Питу было двенадцать, жизнь казалась долгой и прекрасной. Однажды он гулял один вдоль берега; густая трава щекотала ноги, дул приятный морской бриз. Предавшись послеобеденной расслабленности, он лег на землю и смотрел в небо, щурясь от палящего солнца. Стрекотали кузнечики, волны шелестели, набегая на берег. Разморенный плотным обедом и жарой, он закрыл глаза и был готов погрузиться в сон, но услышал чей-то голос на пустом пляже. В эти часы тут обычно никого не было. Город был далеко, а жители деревушки ходили купаться в море только вечером, после тяжелого рабочего дня. Питер поднял голову и увидел женскую фигуру. Девушка шла вприпрыжку по белоснежному песку и напевала какую-то современную французскую песенку. Она встала у кромки воды, скинула с себя легкое светлое платье, нижнее белье и начала заходить в воду. Она не видела Питера, затаившегося в высокой траве и зачарованно глядящего на нее. Он узнал ее: это была Жанетт, падчерица папиного друга. Ей было около двадцати пяти лет. Она, кажется, была помолвлена, приехала погостить к отчиму только вчера. У нее был приятный хрипловатый голос и добрые глаза. Жанетт стояла по колено в воде, не решаясь зайти. Свет преломлялся о волны, и причудливые серебряные блики танцевали по ее бедрам. У нее была тонкая талия и узкие плечи. Ее смуглая кожа переливалась на солнце. Она замерла и смотрела за горизонт, мурлыча себе под нос уже другую песню. До этого дня Питер не видел обнаженных женщин воочию, только мельком на картинках, вырезанных из журналов, которые мальчишки в школе показывали друг другу после уроков. Жанетт была соткана из палящего света, фруктовых запахов и плавных изгибов береговой линии. Тогда впервые Питер почувствовал в себе физическое желание. Это испугало его, было ему непонятно. Он не особенно интересовался одноклассницами, не слушал скабрезные анекдоты старших товарищей. Возбуждение, как громадная медуза, шевелило своими жгучими щупальцами внизу живота. Наконец Жанетт кинулась в воду с радостным криком. Она плавала на спине, и Питер разглядывал ее большую упругую грудь, выступающую над водой. И вот наконец она вышла из моря, стала выжимать свои темные короткие волосы. Блестящие струйки воды стекали по ее коже, и казалось, будто она облачена в прозрачную золотую кисею. Почему-то больше всего Питера восхитили ее отчетливо выступающие ключицы и узкие запястья. Он чувствовал благоговение от снизошедшей на него красоты. Спустя много лет, распробовав близость на вкус, он не ощущал такого прекрасного светлого чувства, пристально разглядывая своих любовниц и неизменно замечая в них изъяны. Ни одного намека на совершенство, только тупое желание выпустить пар. Ему бы хотелось научиться любоваться женщиной также искренне, как он сделал это в двенадцать лет.

Потом еще неделю при виде Жанетт он краснел, избегал ее. Глядя на ее легкие рубашки, он думал о том, какая красивая грудь под ними скрывается. Жанетт потешалась над его смущением, не догадываясь о секрете Пита. Переполненный эмоциями, он стал плохо спать; вскакивал среди ночи, возбужденный и напуганный незнакомым предчувствием физического блаженства. В одну из таких ночей он решил посидеть на крыльце дома. С моря веяло соленой прохладой, нежные шлепки волн о берег успокаивали его. Питер вглядывался в ночь, и ему казалось, что бледный силуэт Жанетт, русалка, променявшая хвост на ноги, выплывает из кромешной тьмы. Но Жанетт стола за его спиной. Она неразборчиво что-то пропела по-французски и села рядом. Они оба молча таращились на невидимое море, думая о своем, а потом она закурила. Пламя спички на миг ярко осветило ее красивое сонное лицо, красный огонек разгорался ярче и ярче, когда она делала отчаянные затяжки. Жанетт то и дело откидывала голову назад и картинно выпускала пар изо рта в беззвездное небо, часто стряхивала пепел себе под ноги, агрессивно постукивая по сигарете пальцем. На середине сигареты она зачем-то прошептала ему на ухо, хотя никого рядом не было, что-то вроде «Только не говори моему папе». Питер потянулся за сигаретой, Жанетт с улыбкой отдала ее и закурила новую. Пит курил впервые, ему непременно хотелось произвести на нее впечатление, показать, что он уже взрослый, такой же, как она. От первой затяжки у него закружилась голова, он закашлялся, но постарался изо всех сил взять себя в руки, чтобы не быть осмеянным. Когда противная сигарета была скурена, Питер потянулся к Жанетт за первым поцелуем, ведь ради нее он совершил отчаянный поступок, и ему всю ночь теперь тереть руки мылом, десять раз почистить зубы, чтобы не опозорить отца, считавшего его хорошим мальчиком. Жанетт лишь рассмеялась и шлепнула его по плечу. Щеки Питера пылали от стыда, и как славно, что тьма почти скрывала его лицо. Она рассеянно поцеловала его на прощание в лоб, словно младшего брата. Небрежный, шутливый поцелуй. Питер хорошо перенял этот жест снисхождения, предназначенный для одиноких детей и нелюбимых взрослых, и тысячу раз без всякой жалости повторял его с другими женщинами. А еще с тех пор он стал ненавидеть запах сигарет.

Спустя года два он случайно узнал из отцовского разговора с кем-то по телефону, что она разбилась на машине по дороге в Прованс вместе со своим мужем. Эта новость прокатилась звучным эхом по его душе и замерла где-то в ее потемках, превратившись со временем в комариный писк, а потом, окостенев, осталась лежать там, глубоко, кусочком тоскливой тишины.

На перемене ему позвонил Фил, его лучший друг еще со школьной скамьи. Фил был не похож на Питера ни внешне, ни внутренне. Фил – немного карикатурный лысеющий мужчина с избыточным весом, вследствие чего подвергался нападкам со стороны Питера. Глаза у Фила были добрыми, похожими на коричневые переливчатые бусинки. Он часто смеялся, любил пошутить, хоть и шутки эти были в основном сортирные. Весь такой жизнерадостный, простой и неотесанный малый. Сколько бы Питер над ним не потешался, он был очень привязан к другу. Он говорил: «Фил – это отражение моей светлой стороны, если она у меня вообще есть».

– Хэй, Пит. Какие делишки? – в трубке раздался по-женски мягкий, высокий голос.

– Ох, я что-то совсем запарился. Этот учебный год меня доведет. Замечательно, что сегодня пятница, можно напиться. В какой паб пойдем? – протянул Питер с интонацией уставшего гения.

– Да, думаю, в тот, в котором были на прошлой неделе. Там сегодня новое пиво привезут. Ну и девочки туда захаживают ничего.

– Насчет девочек, хорошо бы сегодня развлечься. Мы ведь еще не старики, правда? Не забудь надеть чистую рубашку и побриться! Потому что в прошлый раз мне пришлось за тебя краснеть!

– Дружище, будь спокоен. Я буду блестеть, даже лысину натру ради такого события! – Фил издал легкий смешок, радуясь своей шутке.

– Увидимся в восемь у входа. Чао!

Глава III

Сегодня Питер надел свою лучшую рубашку с расчетом на особенный вечер. Интуиция подсказывала ему, что в эту пятницу случится непременно что-то хорошее, возмещая неудачный день и ночные бдения над научной работой. Он просидел до трех ночи над пустым листом, тормоша свои густые каштановые волосы с остервенением и безнадежностью, грозясь вырвать их с корнем.

Фил и Майк ждали его у входа и курили, обсуждая незначительные вещи, которые так презирал Питер. Его друзья вроде бы стыдились перед ним за свое невежество, испытывая тайное восхищение перед интеллектуальным, гордым и красивым приятелем.

– Добрый вечер, старые волки! – рукопожатие его было уверенным и теплым. И в самом деле, если бы они были волками, то Пит был бы их вожаком.

– Ну привет, профессор! Ты опоздал на целых десять минут. Что стряслось? На тебя не похоже, – заявил долговязый Майк. Круглые очки его болтались на длинном тонком носу, он выглядел старше своих лет и, в отличие от двух других мужчин, с гордостью носил потемневшее обручальное кольцо. Впрочем, наличие жены не делало его упитаннее, и все из-за больного желчного пузыря. Он очень грустил оттого, что жена хорошо готовила, а он не мог съесть вагон жаркого или ароматный пастуший пирог, поэтому приходилось жене справляться с большей половиной содержимого холодильника, и потому она была дородной женщиной, внушающей страх и трепет. Муж же ее был желтушный, лупоглазый и с тихим голосом. Практически никогда не пил, больше сидел за компанию.

– Да я решил погладить эту симпатичную рубашонку. Сто лет ее не носил, думал, не влезу. Но я в отличной форме, как и десять лет назад, – подмигнул им Пит. – Ну что, встряхнем эту клоаку, ребятки?

Они погрузились в полумрак, дым, отголоски музыки и гул голосов. Питер любил пабы. Они казались ему каким-то сюрреалистическим местом после пары пинт пива. Грань сна и яви, легкой приятной меланхолии и расслабленного веселья.

– Майк, ты в курсе, что Манчестер Юнайтед на прошлой неделе обыграли Сити? – звонко продекламировал Фил, пытаясь заглушить шум.

– Не может быть! – Майк только слегка поднял брови и сжал губы. Из него сложно было выдавить что-то большее, чем пара простых предложений и сухую мимику. Он был хорошим слушателем и никогда не перебивал. Питер испытывал к нему нежную привязанность, ведь ему он доверял свои страхи и заботы, а друг всегда внимательно слушал его, уставившись своими бледно-голубыми глазами куда-то поверх головы Пита. К тому же, они часто играли в шахматы по субботам.

Фил осторожно покосился на Пита, ожидая шквала насмешек, которые он щедро сыпал на головы друзей, потешаясь над их увлечением футболом: «Идиоты гоняют мячик по полю. Что может быть бессмысленнее этого? Только кофе без кофеина».

– Присядем здесь, парни? – Пит был спокоен и пропустил мимо ушей их разговор. Небольшой засаленный столик на четверых человек недалеко от барной стойки ждал своих гостей и приглашал их погрузиться в эту ночь.

– Ты что-то неважно выглядишь, Питти, – заявил Фил после того, как они заказали пиво.

– Эта научная работа меня совершенно измучила. Я тебе уже рассказывал про нее. Вроде бы мысль была, но она постоянно ускользает от меня, проклятая, как если ты охотишься за бабочкой голыми руками, не можешь схватить ее за крылья, доля секунды, и вот – она вылетает у тебя из-под пальцев, а ты стоишь как дурак, склонившись над пустым цветком.

– Да ты сегодня поэт, – еле слышно прокомментировал Майк.

– Вряд ли. Поэзия остается для меня terra incognita. А вот математика вполне реальна и осязаема. Просто я хочу от жизни то, что она не способна мне дать! – он стал плавно жестикулировать и вздохнул максимально театрально. – Мне нужно вдохновение. Какое-то потрясение, приятное событие, которое вытащит меня из моей тусклой конуры… Иногда даже я устаю быть циничным.

– Дружок, скажи проще: тебе нужна девка и отдых. Пустился бы куда на моря полежать на пляже. Найди себе уже какую-нибудь красотку, которая будет о тебе заботиться. Уж ты-то это можешь, – Фил отхлебнул пивной пены и уставился на Пита покровительственно, с видом мудрого и бывалого человека.

– Ну, жениться я точно не планирую. Затея бессмысленная. Вот, кстати, бывшая жена звонила на прошлой неделе. Эта курва допилась до чертиков и стала донимать меня своими соплями в час ночи. Господи, а ведь когда я делал ей предложение, мне казалось, что она имеет хотя бы зачаток мозга и самоуважения. Мне попадаются не те женщины: слишком суетные, простые, постоянно требуют внимания, не давая ничего взамен, кроме тела. Может быть, мне нужна муза. Но это из разряда платонических отношений. Где та девочка, которую, по крайней мере, можно научить быть осознанной? Как там Оскар Уайльд говорил? «Женщины – это торжество материи над духом». Как-то так. И я с ним согласен, – сегодня Питер был красноречив. Ему был не чужд пафос, он без какого-либо тайного умысла картинно запрокидывал голову, часто размахивал руками и трагично поднимал краешки бровей, как будто он играл Гамлета перед Его Величеством.

– Какой ты сложный, – заявил Майк, поправив очки и пожав тщедушными плечами.

– Да уж посложнее вас, мои невежественные братишки. Но я же в этом не виноват. Между прочим, интеллект – это тяжелое бремя, – горько произнес Питер и осушил полбокала от переизбытка эмоций. – Я и не ожидаю, что меня кто-то поймет. Я привык быть одиноким.

– А знаешь, что? Заведи себе змею. Или паука, птицееда какого-нибудь, – Фил наклонился к нему через стол, улыбнувшись во все двадцать зубов.

– Это ты к чему вообще?

– Ну, животных ты не жалуешь. А рептилии или насекомые, мне кажется, вполне подходят твоему характеру. Ты же хладнокровный говнюк.

– Ты кретин, но я сочту это за комплимент, – Питер хмыкнул и откинулся на спинку стула. – Ненавижу змей. И почему именно их человек выбрал в качестве символа грехопадения? На Земле хватает тварей. Я безразличен ко всем животным. Они живут своей жизнью, а я – своей, на вершине пищевой цепочки, являясь животным только по утрам, когда просыпаюсь и бреду справлять нужду в сортир, движимый инстинктами. После завтрака, оправившись от пробуждения, я – существо высшего порядка.

– Тьфу ты, тебе только с дьяволом жить, – махнул рукой друг.

– С ним-то уж было бы о чем поговорить, а не о футболе.

– Назло тебе, мой милый, чтобы довести тебя до ручки и отправить в ад, он бы изучил результаты последней премьер-лиги, – снова отпарировал Фил.

– Да иди ты! – наконец-то Питер расслабился и засмеялся. Вечер начинал ему нравиться. Музыка была приятной, из колонок лились the Smiths, пиво было на редкость вкусным и ароматным, а не скисшим старым пойлом, которым их тут потчевали в последний раз.

Они болтали примерно час, выпили по две пинты, кроме Майка, цедившего свои несчастные триста грамм пива. Люди прибывали в паб, Питер разглядывал их, как калейдоскоп, и ему они даже были по душе. Он не различал лиц, не вслушивался в голоса, но сумеречное помещение и скользящие вокруг тени заставляли его переживать почти мистический опыт. В такие моменты к нему приходили идеи, но сегодня он не был погружен в себя, он был полностью прозрачен и легок, как пустая куколка бабочки. Может быть, он был той бабочкой, которую не мог поймать. Интуитивно он догадывался, что он – это и есть идея, мысль, что все самое важное происходит не извне, а в нем самом. И как было сладко оттого, что впервые за долгое время в нем ничего, абсолютно ничего не происходило.

Глава IV

Майку позвонила жена и он грустно поплелся домой, оставив на столе пару фунтов за пиво.

– Слушай, помнишь Кристину? – Фил устремил грустные глазки в пол. – В общем, такие дела… Она перестала отвечать на звонки. Что посоветуешь?

– Найти новую. В Британии куча Кристин. Хватит на сегодня с нас разговоров о женщинах. Их надо не обсуждать, а тащить в постель и наслаждаться ими, – Питер сегодня так и сыпал цитатами. Он был от себя в полном восторге.

– Или для любви.

– Такой вариант я тоже не исключаю. Эй, смотри, вон там, слева, у стены две девушки! – он слегка мотнул головой в полумрак, где сидели две незаметные фигуры.

– Ага, вижу, – Фил выпучился в темноту. Та, что со светлыми волосами, хорошенькая.

– И она моя, друг мой. Тебе предлагаю поближе познакомиться с подружкой. Да, у нее, вероятно, нет талии, но и у тебя тоже нет. Вы подходите друг другу. Возможно, она очаровательный человек и тигрица в постели.

– Как всегда, – Фил опустил плечи, его глаза потухли и выглядел он совсем жалко. Питер приободрил его, потрепав по плечу и заверив, что хоть это и не Кристина, но поможет отвлечься. Он обернулся к девушкам и подарил им свою самую обаятельную улыбку. Полная девушка сразу улыбнулась в ответ и слегка помахала рукой, а ее подруга смущенно отвернулась.

Он развернул стул и сел боком, чтобы видеть и Фила, и девушек, тем временем непринужденно допивая третью пинту и кидая взгляд в темный угол. Еще до того, как Питер успел разглядеть как следует светловолосую девушку, внутри у него что-то резко щелкнуло.

Молодые женщины о чем-то спорили: толстушка перебирала пальчиками, постоянно поправляла свои блестящие черные волосы и косилась на Пита, а худая девушка много жестикулировала, ерзала на стуле и будто слегка горячилась. Питер заметил, как сверкали ее глаза, сколько в них было жизни. Из-за неверного света ему стало казаться, что девушка окружена сиянием и словно светится изнутри. Возраст был непонятен, может быть, чуть больше двадцати. Она выглядела свежо и молодо.

Ее подруга тоже была привлекательна для многих мужчин, но Питер был требователен к внешности. Чрезмерный вес, яркий макияж, изобилие дешевых украшений и яркий розовый свитер вызывали в нем раздражение. Его взгляд жадно скользил по русоволосой девушке: она была тонкокостная, немного изможденная, с острыми чертами лица. Более того, ее лицо напоминало ему любопытную мордочку лисицы, немного вытянутое вперед в профиль, бледное, благородное. Питеру это сравнение показалось забавным, ведь он не любил животных, но этот «зверек» его восхитил. Нет, ее нельзя было назвать красивой, она просто была иная, не вписывалась в интерьер прокуренного паба, в темный угол и в дешевую одежду серых тонов. На ней было простенькое короткое платье и старые ботинки с маленькими каблучками. И вся эта внешняя безыскусность, отвратительные обои и дешевое пиво только оттеняли девушку, словно она упала с неба и забрела сюда, не зная, как вернуться назад.

«Они явно не из богатых. Может, студентки. Надо будет их угостить, иначе дело не пойдет», размышлял Питер, вертя в руках уже пустой холодный бокал.

– Так, приятель, пора действовать. Я пошел приглашать их за наш стол. Готовь кошелек, будем пить сидр.

– Постой, постой, эй! У меня осталось десять фунтов. Займешь, если что, на такси?

– Пешком дойдешь, – бросил Питер и уверенной походкой направился к столику в углу. Он наклонился к дамам, что-то им прошептал с легкой улыбкой и показал на стол, за которым сидел его приятель, нервно теребящий карман с последней мелочью. Девушки переглянулись между собой и встали, взяв свои сумочки и пальто. Пит шел сзади них и на его лицо было выражение триумфа.

– Приветики! – звонко пропела толстушка, протягивая руку Филу. – Меня зовут Саманта! А это моя подруга Эбигейл.

Эбигейл завела волосы за ухо и серьезно сказала «привет» легким, высоким голоском. Питер думал, что у нее будет глубокий, теплый, низкий голос, а тут его как ледяной водой обдало это брошенное ради приличия слово.

Саманта делала ставки на Пита. Филу это не нравилось, он чувствовал себя ущемленным. Питеру льстило внимание женщин, но сегодня он был захвачен новой целью: неприступная Эбигейл, напустившая серьезности на свое открытое, светлое лицо. Она вертела в рука картонную подставку под бокал, явно нервничая, и когда она перебирала пальцами, ее тонкие косточки двигались под прозрачной кожей. Кажется, направь на нее луч света – и увидишь ее насквозь: маленькое сердце, узкие ребра, беспокойные легкие. Она старалась дышать глубоко, будто успокаивала себя. Эбигейл молча слушала разговоры за столиком, изредка кивая головой. «Крепость, которую нелегко захватить. Ров, высокие стены и лучники по всему периметру. Это будет забавно», размышлял про себя Питер, наконец полностью забыв про работу и гору тестов, которые надо проверить за выходные.

– Что же ты молчишь, Эбби? Могу я так тебя называть? – спросил Пит, слегка наклонившись к ней и заглядывая в опущенное вниз лицо. – Знаешь, что напоминают мне твои глаза? Два болота. Они оттого, наверное, такие затягивающие, как трясина. Впервые встречаю такой необычный темно-зеленый цвет. Как вода, поросшая ряской. У меня ощущение, будто ты русалка.

– Хм, такого странного комплимента я еще не получала, – сказала Эбигейл, покрывшись пунцовым румянцем, как будто ее ударили по щекам.

– Чем ты занимаешься? Нет, дай я угадаю. Ты художница? Может быть, актриса? Или пианистка? У тебя очень красивые длинные пальцы.

– Почти угадал. На пианино играть я умею, но вообще я арфистка.

– Ух ты! Любопытно! – Питер присвистнул. «Арфа, конечно, не орган, который я так люблю, не скрипка, которая может довести до слез, но это как минимум занятно». – А где играешь?

– Я нигде я не играю, если честно. Моя учеба в консерватории приостановилась несколько лет назад в связи с семейными обстоятельствами, поэтому нечем было платить за обучение. Сейчас подрабатываю в цветочном магазине в Бромли, чтобы скопить денег и продолжить учиться, – она замолчала и сжала губы в виноватой улыбке. – За это время я немного пела в церковном хоре, играла на пианино в кабаках – о, как это было ужасно, и еще, о Боже, подрабатывала в караоке-клубе. Это была та глубина, ниже которой мне уже не опуститься. Пьяные, потерявшие всякий стыд мужчины и идиотские песни, которые заказывали… Меня хватило ровно на два месяца. Цветы не поют о тачках, пенисах и брошенных девицах, так что мне спокойно и… – она внезапно прервала речь и снова устремила глаза вниз, будто сболтнула лишнее. Она была разговорчивая, но недоверчивая по отношению к новым людям, а еще наивная. Это Питер угадал сразу. Он внимательно изучал ее лицо, на которое то набегала тень грусти, то оно светлело, потому что ее естественное внутреннее солнце помимо ее воли прорывалось наружу. Так летним днем при сильном ветре и облачной погоде по земле пляшут золотые блики, становится то холодно, то жарко.

Питер обладал живым воображением и сразу же представил маленькую Эбигейл в белом платье и с увесистой арфой посреди пустого концертного зала. Если ангелы и играют на чем-то, то это именно арфы. Этот образ, святой и чистый, взбудоражил Пита, по телу пробежала приятная дрожь, теплая волна возбуждения, предвкушения чего-то необычного, нового. Как правило его спутницами были менеджеры, парикмахерши, секретарши и изредка школьные учительницы, если они вообще касались вопроса профессии в разговорах. Один раз ему попалась симпатичная медсестра, и это, пожалуй, был самый интересный его опыт до этого вечера. Его случайные партнерши были непритязательные и скучные; они преследовали одну цель – как следует выпить и отдаться. Питер никогда не думал о том, что и сам он был в глазах большинства окружающих скучным и неспособным на глубокие романтические чувства. Он помолчал, погруженный в фантазию, мысленно слушая арфу и снимая белое платье с ангельски послушной Эбигейл. У Питера и в детстве возникало подспудное желание осквернить слишком чистое, чтобы сделать его земным. Так его подмывало обмазать цветными мелками статуи в соборе, куда мать водила его в детстве. Она была прилежной католичкой (отец исповедовал англиканство, но никогда не водил его в церковь, да и сам вряд ли был там частым гостем). Однажды, во время воскресной службы, он решил не противиться искушению и написать на статуе Девы Марии свое имя. После того как Питера поймали на букве «Е», священник долго проводил с ним разъяснительную беседу, а матушка отлупила его на радость богомольным соседям, прознавшим об этом поступке. С тех пор он не бывал в церкви. Ему нравилось это отлучение, но при этом он замечал в себе странные внутренние чувства, напоминающие веру. Может быть, это была тоска по бессмертию, в котором ему отказали после взбучки. Сегодня ему отчаянно захотелось, чтобы ворота рая снова открылись для него. «Интересно, она девственница? Вряд ли, судя по возрасту. А так жаль! Я бы оставил неизгладимый след в ее душе». Будто очнувшись от сна, Пит произнес:

– Знаешь, я очень люблю классическую музыку. Особенно мне нравится Бах. Я бы с радостью посмотрел твое выступление в Королевской Академии музыки. Я бы сел в первом ряду, – сказал Питер, не замечая громкий и пустой разговор двух других за столиком. Они обсуждали кино и спиртное. Кажется, они нашли друг друга. «И слава Богу, – подумал Питер, – Саманта не будет меня донимать. Вот, она уже перестала тереться своей неуклюжей ногой о мою штанину. И на том спасибо! Пусть бы уже пригласила этого тюфяка в свое логово с подушками из леопардовой ткани и фарфоровыми собачками».

– Мечты! Может быть, когда-нибудь я и сыграю Дебюсси… А еще я бы хотела немного поработать волонтером в Коста-Рике, помочь морским черепахам.

– Очень интересно. Почему именно черепахи?

– Они беззащитные, в чем-то нелепые, медленные, как я по утрам, – она тихо рассмеялась, – наверное, это просто то, что мне сразу попалось в волонтерской программе. Я бы помогала всем животным. Популяция черепах находится в опасности: браконьеры, мусор, разорение гнезд. Человек несет боль и разрушение. В какой-то момент я поняла, что мир не может держаться лишь на созидательной силе искусства. Мои руки нужны не только для музыки.

Питер молча слушал ее, ожидая продолжения про панд, слонов и лемуров. Рано или поздно она заговорит и про права людей. Ему хватало наблюдать за человеческим стадом каждый день, и он искренне считал, что это стадо от вымирания спасать не стоит. Пит всегда думал, что хороший человек – это тот, кто не участвует в зле. Достаточно оставаться в стороне от грабежей, насилия, убийств, врать не слишком много и исправно платить налоги. Но Эбигейл, проповедуя вмешательство в чужую судьбу с целью помочь и осчастливить, немного выбила его из колеи. Он никогда не понимал волонтеров, фанатичных защитников различных прав, людей, отказывающихся от определенных благ цивилизации во имя своей идеалогии. Ему казалось, что они напрасно жертвуют собой и своими интересами, если в конечном итоге все одинаково заслуживают жизнь: святые и подлецы, а вторые иной раз живут лучше первых. Но при всем его пренебрежении к людям, пытающимся изменить мир во имя абстрактного блага, Эбби была ему симпатична, он находил ее неприкрытую вовлеченность в добро очень наивным.

– А ты кем работаешь? – Эбигейл немного расслабилась и становилась веселей от выпитого сидра.

– Я преподаю высшую математику в колледже. Пишу научные работы, статьи, занимаюсь исследованиями. Ничего интересного, но я люблю науку.

– Класс! Меня всегда восхищали ученые. Математика мне давалась плохо, а вот с другими предметами было получше, – она немного наклонила голову набок и как будто о чем-то задумалась.

– А ты знаешь, я умею гадать по руке, – Питер хитро прищурился. – Не дашь ли ты мне свою левую руку?

– Любопытно, – неуверенно произнесла Эбби, – хироманта я еще не встречала.

Питер нежно взял ее за запястье, повернул ладонь кверху, слегка поглаживая кончиками пальцев влажную кожу.

– Так, что у нас тут? Линия жизни у тебя длинная, ты будешь долгожительницей. В твоей жизни будет какая-то серьезная перемена, вот, видишь? Тут у нас развилка. Может, это наша встреча? – он трепетно водил пальцем по ее изогнутым, струящимся линиям. – Линия сердца у тебя очень четкая, ты, вероятно, чувствительный человек. Тебе легко разбить сердце. Делать я этого не буду, не волнуйся, – он улыбнулся, глядя ей в глаза. – Ты слишком красива, чтобы разбивать тебе сердце, – Эбби совсем раскраснелась, будто у нее была чахотка. – Так, а вот линия ума… Что ж, тебя можно поздравить, она длинная. Отношения на бугорке Меркурия… Незначительные линии, пустые отношения, а вот тут, смотри, четкая линия, как засечка. Это серьезная сердечная привязанность. Очевидно, она у тебя впереди и, судя по ее расположению, ты ее вот-вот встретишь, – Питер выжидающе глянул на нее. Этому фокусу с чтением ладоней его научила одна бывшая подружка. Он называл все это брехней, но иногда именно хиромантия помогала ему расположить к себе новых женщин. Женщины верили, принимали лесть и дивились проницательности Питера. Он не видел особых отличий между ладонями: бугорки Меркурия, Венеры, да хоть Kepler 10-b! Это все было для него полной ересью, поэтому его речь всегда была стандартной.

– Что ж, спасибо, – Эбби смутилась, но огонек уже снова вспыхнул в ее глазах. – Это все чудесно, спасибо за гадание. Только я в это не верю.

«Чертовка! – подумал Питер, закусив губу. – Ладно, расслаблюсь и буду играть по ее правилам. Просто буду наслаждаться ситуацией».

– Видит Бог, я старался, как мог. Теперь твоя очередь рассказать что-то интересное…Кстати, может, еще выпивки?

– Нет… хотя, черт с ним, я не откажусь выпить еще немного. Насчет линии жизни, ты невнимательно смотрел, она короткая. Это единственная линия, которую я знаю, честно говоря. Почти у всех моих знакомых она заканчивается на запястье, а мне не так повезло. Надеюсь, что умру без страданий, – захохотала Эбигейл.

Питер только вздохнул. Повисла неловкая тишина. Эбигейл уже начала пить второй бокал и все больше показывала свой веселый темперамент, становилась теплее и податливее, как пластилин, размятый в руках. Она уже не боялась смотреть Питеру в глаза, он начинал ей нравиться. Наконец Пит прервал молчание:

– Ты часто здесь бываешь?

– Нет, впервые. Не могу сказать, что я в восторге. Я редко куда-то выхожу. А ты?

– Бываю время от времени. Но чаще я остаюсь дома читать книги и играть в шахматы, – Питер решил, что регулярно выпивать два раза в неделю в кабаках – это совсем нечасто.

– Я тоже обычно провожу вечера также феерично, как моя бабушка, – Эбби вздохнула.

– Может, мы потанцуем? Мне нравится эта песня.

– Да, хорошая. Но разве тут танцуют?

– А какая нам разница, танцуют тут или нет, если мы хотим потанцевать? Я же вижу, как ты ерзаешь весь вечер. Ты же любишь танцы?

– Да, обожаю. Редко удается такой шанс. У меня злые соседи слева, они постоянно приходят ругаться, если я громко топаю.

– Вот и пойдем, – Питер протянул ей руку и вывел в центр зала. Он уверенно обхватил ее талию рукой и прижал к себе. Он ненавидел медленные танцы, но ему отчаянно хотелось сблизиться с Эбигейл и дотронуться до нее. Пит почувствовал исходящий от нее запах хвои, терпкий и приятный, и какую-то легкую цветочную нотку, очень приглушенную.

– Какой чудесный аромат. Это духи? Почему ты пахнешь сосновым лесом?

– Ну, я же работаю в цветочном магазине. Я окружена цветами, травами, горшечными растениями. Пожалуй, запахи – это основное, что мне нравится в моей работе. Я никогда не замечала, что он такой явный.

– Просто у меня отличный нюх. Вон, например, тот парень сзади тебя… У него ужасно воняют носки, даже отсюда чую.

– Ты шутишь! – сказала с широкой улыбкой Эбби. Она была небольшого роста, и поэтому, чтобы ответить что-то Питу, ей приходилось поднимать голову. Питеру нравилось, что она меньше, он чувствовал себя большим и сильным. Высокие женщины не вызывали в нем трепета. По всему телу Питера разливалось прохладное, покалывающее спокойствие. Он вдыхал запах хвои и стал легонько мять руку Эбигейл в своей. Ему бессознательно захотелось поцеловать ее в лоб и прижаться щекой к ее мягким волнистым волосам. Даже не предполагая отрицательный ответ и заверения, что события развиваются слишком стремительно, он наконец шепнул ей:

– Мне кажется, нам надо уйти отсюда немедленно. Это место не подходит для нас. Пойдем подышим воздухом?

Эбигейл, склонная к бегству от малознакомых людей, к своему удивлению воскликнула «Да!».

Глава V

– Да, ночь и впрямь чудесная! – Эбби шла, раскинув в стороны руки и радостно вдыхая сладковатый воздух полной грудью. Она проявила крайнее безрассудство, поспешно схватив пальто и выбежав из паба под руку со случайным собутыльником. Эбби же расценила свой поступок как порыв соблазнительной свободы, ранее не вторгавшейся в ее жизнь. – Куда мы идем?

– Так, гуляем, – тихо сказал Питер, засунув руки в карманы. – Тебе не холодно? Могу дать куртку.

– У меня теплое пальто, спасибо, – Эбби остановилась и повернулась к нему. Вывески магазинов ложились неоновыми пятнами на ее лицо так, что казалось, будто она нарисованная. – Я вспомнила, что у меня нет ключей от дома, они остались у Саманты. Вот черт, я такая растяпа! А Тиффани, наша соседка, уехала и приедет только утром. Надо позвонить Саманте, – она потянулась за телефоном, роясь в сумочке, но Питер взял ее за локоть и остановил:

– Не беспокой свою подружку, они хорошо сошлись с Филом. А переночевать сможешь у меня. Хотя зачем нам спать? Будем смотреть на звезды, я покажу тебе свою библиотеку. И еще у меня есть пара бутылок хорошего вина. Ты пьешь вино? Работаешь завтра?

– Нет, выходной. Но это как-то странно…. Я ведь тебя совсем не знаю, – она закусила губу, от досады и волнения у нее появились складки на лбу. Об исходе ночи она до этого не задумывалась.

– А я разве похож на маньяка? – весело спросил Пит. – Я тебя не трону, если ты сама не накинешься на меня, конечно, – он щелкнул пальцами. – Бинго! Мы посмотрим какой-нибудь хороший фильм. Не захочешь спать, то скоротаем время до утра, я тебя отвезу домой.

– Ну, может, Саманта уже дома? Или скоро собирается? – Эбигейл вздыхала и хмурилась.

– Филип ловелас, так что Саманта будет дома только завтра вечером. А то и вовсе останется у него жить.

– Сомневаюсь… Я волнуюсь. Отправлю ей сообщение, – она быстро набрала текст и кинула телефон в сумку.

– Ты далеко отсюда живешь?

– В южной части, там же, где и работаю. Пойми меня правильно, как-то неловко быть гостьей в незнакомом доме среди ночи, – она немного помолчала, нерешительно теребя пуговицы на манжете. Ее озадаченное лицо расстроило Питера. События идеального вечера должны развиваться без заминок.

– О чем ты думаешь?

– В последний раз, когда я оставалась с мужчиной наедине, это ничем хорошим не закончилось.

– Кто же был этот подлец? – Питер чувствовал, что теряет терпение. Из-за какого-то грубого пройдохи ему придется в три раза дольше умасливать свою спутницу. Обычно женщины вызывали такси и везли его к себе сами.

– Да это уже давно неважно, – она выглядела очень расстроенной и медленно побрела вперед, шаркая каблуками.

– Эбигейл, я джентльмен, человек науки. Не в моих принципах домогаться женщин. Без твоего согласия я и пальцем тебя не трону. Думаю, что сначала должно быть обоюдное желание узнать друг друга поближе как друзья, – тут он лукавил и врал так ловко, что ему поверил бы даже самый придирчивый режиссер. Его лицо было серьезным и решительным. Из-за падающий сверху света фонарей его щеки казались еще более впалыми, острые линии лица – очерченными, и все это делало его похожим на греческую статую. Эбби подняла на него свои большие глаза, которые наполнились слезами и блестели, как жемчужины. Она напоминала брошенную собаку. «Только слез мне не хватало!». Питер терялся при виде женских истерик, он ненавидел нюни и всхлипы. «Очень ранимая. Мне уже страшно, что она может выкинуть дальше».

– Ну, ты что, малыш… – он прижал ее к себе, одной рукой взяв за шею. Шея была такая нежная, теплая, шелковистая, что у него возникло желание сжать руку сильнее и заставить ее задохнуться. Он отогнал эту странную мысль, пришедшую из ниоткуда. Под своей ладонью он чувствовал слабую пульсацию артерии, которая билась, как маленькая птичка в клетке, из последних сил желая свободы. Он стал нести всякую смешную чепуху, пытаясь ее развеселить и отвлечь. Наконец она утерла слезы, неуверенно засмеялась, шмыгнула носом и попросила прощения за свою слабость.

– А ты любишь кошек? У меня есть кот, его зовут Пончик. У тебя есть животные?

– Нет, в детстве был один кот. Обожаю котов, – начал свой рассказ Питер, вспоминая помойного котенка, которого он хотел придушить. Родителям пришлось отдать его кузине на воспитание из-за садистских мыслей сына. Котенок мяукал, царапался и сильно раздражал Питера, забирая себе и без того скудные остатки материнской любви. Он ревновал. Несмотря на то, что котенок уехал жить в Йоркшир, расположения мамы ему все равно не досталось. Матушка – вот была единственная женщина, любви которой ему приходилось добиваться. Питер не был запланированным ребенком: мать родила его, будучи юной девушкой, она винила сына в том, что ничего не добилась жизни из-за его рождения и затаила на него обиду до самой своей смерти. С отцом она развелась, когда Питеру было четырнадцать. Встав на ноги, Пит полностью прекратил общение с отцом. Тот был занят второй семьей с прелестной молодой женой, не похожей на потухшую, сварливую мать, и румяными, здоровыми детьми. На могилу матери Питер ходил раз в год, в день ее рождения, всегда приносил красные розы, которые она обожала при жизни. Он подолгу разговаривал с ней и спрашивал: «Почему? Почему ты так меня не любила? Ты прозевала мою первую влюбленность, первую научную работу, мой выпускной, все, чему я придавал значение». Ему казалось, что мать отпихивала его, как он отпихивал котенка, одолеваемая желанием сдать его в Йоркшир или куда подальше. Но, боясь общественного порицания, она строила из себя примерную мамочку, не прощавшую сыну в душе ни единого проступка.

– Котенок вырос, но пришлось его отдать… Как сейчас помню, я так плакал! У меня началась ужасная аллергия, с тех пор я не могу держать животных. Очень страдаю, ведь я живу один. Кошка скрасила бы мои тихие вечера… – Питер сымитировал душевную боль. Его лимит лжи был почти исчерпан. Так много он не врал со времен свадьбы, когда ему пришлось говорить комплименты родственникам бывшей жены, давать клятвы о любви в горе, радости, быту и, прости Господи, начинающемся алкоголизме жены, а еще хвалить шутки своего неадекватного дядюшки.

– Мне так жаль это слышать. У меня бы разорвалось сердце! Ни за что не смогла бы расстаться с Пончиком…

Какое-то время они шли молча, и эта звенящая, повисшая в воздухе тишина теперь не смущала их. Каждый думал о своем, пойманный в невидимые сети прошлого, цепляясь за воспоминания и слова. Эбби решила снова начать разговор, она потихоньку трезвела:

– Питер, ты сказал, что ты занимаешься наукой. А над чем ты работаешь?

– Думаю, тебе будет неинтересно.

– Ну скажи. Если я ненавидела математику в школе, это не значит, что мне не может стать интересно сейчас.

– Поиск нечетных совершенных чисел.

– А что с ними не так?

– Мы не знаем точно, существуют ли они на самом деле.

– Хм, прямо как Бог. Никто не знает, но одни с жаром пытаются доказать, что его нет, а другие – что есть. В итоге все терпят поражение. И как это, заниматься такими эфемерными вещами? А вдруг их правда нет? Что тогда делать, если ты убьешь на их поиск столько лет?

– Я не ждал, что ты поймешь. Математика – наука не для женщин, – сказал Питер, бесстрастно глядя вперед, в душное сужающееся горло темной улицы. – Без обид, но за все годы, что я работаю в колледже, не было ни одной выдающейся студентки. Да и женщины-математики – это как лохнесское чудовище: они где-то есть, но их никто не видел. Женщины-ученые – это скорее исключение, чем правило.

Эбигейл обиделась за всех ученых женщин и опустила уголки губ:

– Это какой-то сексизм! Женщине не давали свободу заниматься наукой ни раньше, ни сейчас из-за бесконечных рутинных обязанностей, навязанных обществом. И вообще… – она уже не могла остановиться и говорила, говорила, яростно размахивая руками, насупив светлые, мягкие брови, не предназначенные для гневных гримас. Питер не слушал, что она тараторила, но его ужасно развеселил ее пыл, с которым она отстаивала свою точку зрения.

– Не кипятись, я не хотел тебя обидеть. Просто мало какая женщина способна променять счастье семейной жизни на абстракцию. Мужчины любят жить ради идей, – Эбигейл все равно выглядела надутой. «Наверное, – думал Питер, – она тоже не помышляет о семейном счастье, в голове у нее одна музыка и коты. Обиделась за всех женщин мира, рвущихся в науку и искусство». – Как же славно, что мы ушли из паба.

– И в самом деле, место прескверное, – безразлично отозвалась Эбби, все еще переваривая информацию о ненаучности женщин.

– Дело даже не в его скверности. Часто подобные вечера развиваются по принципу «Лунной сонаты». Музыка Бетховена прекрасна, но не все стоит воплощать в жизнь. В первой части вечера мы трезвы и грустим. Много ли довольных и счастливых людей идут напиваться в пабы? Потом мы наконец выпиваем, начинается истинное веселье, allegretto. Если не лечь спать вовремя и дожить до третьей части, то тут и настает безумие, presto agitato. Мы ушли до того, как превратились в пьяных чудовищ.

– А кто-то по такому принципу проживает всю свою жизнь, – мрачно отозвалась Эбби.

– Ну ты же не себя имеешь ввиду. В нас нет никакого безумия, хотя жизнь такая длинная, и непонятно, как мы закончимся. Я это к тому, что, убрав ограничивающие нас обстоятельства, мы можем сыграть любой вальс или ноктюрн.

– Или побыть в тишине, – она напоминала обиженного ребенка. – Мы скоро придем?

Ядовитые вывески ночных заведений и серые высотки сменились хорошенькими двухэтажными домишками, покрытыми плющом. Здесь было много цветов, пахло зеленью, пели ночные птицы. Одна птичка жалобно, тоскливо кричала, будто кликая беду или оплакивая кого-то. В сердце Эбигейл на мгновение стало неприятно и страшно.

– Да, недолго осталось. Ты устала?

– Нет, просто я натерла ногу. Болит, – она остановилась и, сморщившись, пощупала пятку. Спустя пару минут она оттаяла и снова начала щебетать. Ей казалось неправильным молчать слишком долго, идя под руку с новым человеком.

– Так и все-таки, – не унималась Эбигейл, – ты заморочил мне голову, но не дал ответ, почему тебя волнует именно эта проблема, – ее глаза внимательно следили за лицом Питера, пытаясь угадать его эмоции, зрачки то расширялись, когда они входили в темную зону, то сужались, когда они попадали в ореол фонарного света. – Тебя волнует то, что эту проблему никто больше не может решить? Только и всего? – Эбби быстро делала выводы о людях, часто поспешные и неверные. Но тут она почти угадала его основной мотив. По неопытности она путала тщеславие и честолюбие. Сама Эбби была напрочь лишена стремления к успеху и думала о тех, кто посягает на великие идеи, чтобы потешить самолюбие: «Они-то уж не останутся на обочине жизни, и у них есть веский повод провозглашать свою избранность».

– И это тоже. Быть первым в таком деле всегда приятно, – Питер призадумался. Как бы объяснить ей на ее языке? С иной женщиной он бы таких разговоров и не завел. Это все гнетущая тоска от того, что свет клином сошелся именно на этой идее, которая, нельзя не согласиться, действительно была ничем иным, как воплощением тщеславия, дерзостью, возможностью оправдать тридцать с лишним унылых лет жизни. Вместе с бахвальством в Питере жил стыд. Стыд перед окружающими за свой будущий и вполне вероятный провал. Он не любил особо делиться сокровенными мечтами с кем бы то ни было.

– Совершенное число – это такое число, которое равно сумме своих делителей. Например, шесть, двадцать восемь… О Господи, я как лекцию читаю! – воскликнул Питер и рассмеялся. Как бы он ни ненавидел свою работу, но альтер-эго учителя неусыпно шло за ним по пятам.

Эбби насупила брови, пытаясь считать, что было нелегко после нескольких бокалов сидра.

– Сложи один, два и три, и ты получишь шесть. Шесть делится на эти числа. Ну да ладно, это все как-то скучно звучит, – Питер махнул рукой.

– Ну и что же тут особенного?

– Их бесспорное и абсолютное совершенство. Сами по себе они не представляют ничего особенного, но когда обнаруживают прочную связь, непоколебимый закон, связывающий их, то они становятся чем-то абсолютно новым. Как в симфонии: каждый инструмент, если слушать его отдельно, не поразит воображение так, как их стройный, точно выверенный, размеренный звук в оркестре. Ты ведь знаешь, что музыку можно построить по математическим законам, что ее несложно описать уравнениями? Частоту любого звука можно выразить с помощью логарифмической формулы. Всю нотную грамоту можно представить на языке логарифмов. Музыкальная гармония подчиняется экспоненциальному закону.

– Хм… Как человек далекий от точных наук, я могу только сказать, что это особенно показательно на примере Баха. Кажется, ученые так и не смогли точно определить, был ли он приверженцем «музыкальной математики», – Эбигейл продолжала с еще большим вниманием впиваться глазами в одухотворенное лицо Питера. И пусть она не знала слово «экспоненциальный», ей было приятно осознавать, что ее собеседник мог открыть ей что-то новое.

– И я эту музыку математики слышу, я ее понимаю, вижу ее красоту. К сожалению, у меня нет навыков игры на музыкальных инструментах. Я пытаюсь писать композиции иного рода, – со значительным пафосом добавил он. – И вот обнаружить существование нечетных совершенных чисел – это как написать фантастическую симфонию, о которой грезили, которая снилась, но никому не доводилось сделать ее реальностью, заставить звучать. А может быть, опровергнуть и насладиться не менее прекрасной тишиной, – Питер был доволен, что нечаянная ночная студентка его слушает. Если бы все его ученики проявляли интерес к тому, что он объяснял, он не воспринимал бы работу как пожизненное наказание.

– А когда ты впервые понял, что любишь математику?

Питер опешил. Такой вопрос ему за всю жизнь почему-то никто не задал. Всегда спрашивают: «Как Вы захотели стать учителем?», «А Вам нравится Ваша работа?», «Где ты работаешь?», «С какими результатами ты закончил колледж?». Он не знал вопрос на этот ответ. Ему казалось, что любовь к порядку математики, восхищение ее простым и сложным появилось на свет даже раньше, чем он сам, хотя в его семье никто не имел склонности к точным наукам. Возможно, он просто зацепился за то, что ему удавалось лучше всего. Питер не любил вспоминать о детстве и о том, как и чем он от него спасался. У него было мало друзей в школе, он много учился и часто сидел дома. Школьный хулиган Стен Кларк иногда избивал его, забирая карманные деньги. Это была стандартная история, которая происходит в каждой школе каждого города мира. Унижение оставило в душе Питера глубокий порез, который иногда начинал кровоточить, если он ненароком копался в себе слишком усердно или натыкался на своих одноклассников на улице, на старые фотографии, где толстый и наглый Стен стоял всегда в центре класса, а щуплый Питер довольствовался тем, что сиротливо высовывался откуда-то с краю. Тогда ему казалось, что этот позор будет с ним до конца дней его, но наука вытянула прилежного мальчика из этой трясины детских страхов и комплексов. Он никому не рассказывал об этом, ему было стыдно. Он хотел видеть в себе успешного человека. Стен Кларк сторчался, отсидел в тюрьме и умер от передозировки. Но Пит ничего ему не простил и не чувствовал себя отмщенным. Если бы у него была возможность придушить этого жалкого наркомана, он бы не побрезговал замарать руки.

– Мы отвлеклись от темы, – он легко отмахнулся от вопроса. – Если Бог и говорит на каком-то языке, то это язык математики, а не какой-то еще. Все в этом мире строится по законам этой чудесной науки. Вот, допустим, самый простой пример: ты хотела бы посчитать фонарные столбы на Пикадилли, но натерла ноги новыми туфлями и не хочешь дальше идти. Стоит знать длину улицы и промежутки, через которые располагаются эти пресловутые столбы. Ну, можно, конечно, сказать, что это с погрешностью на непредвиденные обстоятельства: ураган, бомбежка, снесшая парочку фонарей, или пьяный водитель, врезавшийся в столб и сбивший его. Сколько волос у тебя на голове, сколько клеток в теле, как растет и убывает количество покупателей у тебя в магазине в разное время года – все это могут сказать тебе числа и формулы. И даже твое милое личико художник будет строить с помощью линий и геометрический фигур, делая на глаз измерение пропорций: твой нос – это трапеция, голова – овал, а скулы и глазные яблоки – это окружности. Художник всю тебя разобрал бы по частям, составил из точных, совершенных форм. Видишь, геометрия вмешалась даже в искусство. Там, где естественные науки идут наощупь, математика знает все ответы наперед с невероятной точностью.

Пит был искренне рад, что разговор получался весьма неглупый. Искусственные светские беседы, созданные, чтобы заполнить паузы, порядком его раздражали. Можно жаловаться на начальников, обсуждать погоду, отвешивать рядовые любезности, и все это не будет приносить удовольствие. Подобную пятничную пьяную болтовню он старался закончить как можно быстрее и сразу перейти к делу.

– И как продвигается твоя работа по числам?

Питер замялся и опустил голову:

– Я жду… озарения.

– Звучит не очень-то рационально.

– Математика в некотором роде тоже творческое занятие. Когда решаешь по-настоящему сложные проблемы, нужно нечто интуитивное, ведь не знаешь, в какую сторону идти. Мне нужен внутренний толчок, чтобы начать двигаться к такой цели. Это же абсолютная неизвестность. Я – в кромешном мраке, и неплохо было бы обзавестись фонарем.

– Ты все рассказал о влиянии математики на физический мир, но тут мы с тобой зашли в тупик, когда стали говорить об озарении. Чувства, полагаю, тоже сюда относятся. Вот тут математика бессильна. Она не опишет ни печаль, ни любовь, ни страсть.

– Не думаю, что они в этом нуждаются, – Питер улыбнулся ей. Их взгляды встретились: две пары темных ночных озер, в которых плескались золотые обломки света. Эбби отвела взгляд и уставилась под ноги. Иногда даже знакомым людям она не могла смотреть в глаза, бегло считывала эмоции и начинала говорить, глядя в пол, в сторону, поверх их голов. Она находила эту привычку ужасно раздражающей, но ничего не могла поделать с необоснованной, бессознательной робостью, которой наградило ее немного одинокое детство. Она редко общалась с другими детьми, да и во взрослой жизни друзей у нее было крайне мало. Эбигейл шла, как послушный теленок на поводке, в дом к незнакомому мужчине, не совсем понимая, как себя нужно вести и почему она думает об этом так бестрепетно. Ночь становилась зыбкой. Им казалось, что они в темном водовороте, и он медленно, без сопротивления, затягивает их в свое устье. Им обоим не терпелось узнать, что же будет там, по ту сторону течения, когда все границы и запреты будут сняты, какими они окажутся друг для друга.

Питер взял ее за руку и повел влево, где за раскидистыми ивами чернел маленький мрачный дом, доставшийся ему от матери. Он ненавидел и любил его. Это было пристанище, где он прятался от внешнего мира, но иногда его захлестывали воспоминания, и он начинал захлебываться, словно тонул в ледяной воде. Эти стены переживут и его, и нас с вами, и еще десятки других поколений. Они впитывают в себя затхлость времени, тяготы и разочарования. Даже Эбби почувствовала затаенную неприветливость, глядя на серый кирпичный забор и пустые, пыльные глаза окон. Это было похоже на жилище человека, который давно умер и все еще лежит в доме под половицами или закопан на заднем дворе.

Глава VI

Внутри было тепло и пахло сыростью. Эбби угадывала в этом запахе смутный аромат лиственного леса после дождя, хотя это была всего лишь отсыревшая древесина полов и старые книги. Дом не пугал ее так изнутри, как снаружи, но в нем чувствовалось отсутствие уюта и любви. Эта мысль маячила где-то в ее подсознании, не облеченная в слова.

– Будь как дома, – кинул ей через плечо Питер, направляясь на кухню за вином. Эбби, чувствуя себя словно кошка не на своей территории, испуганно стала озираться по сторонам, будто ждала какого-то призрака, который вот-вот вынырнет из-за угла. Но если кто и был в этом доме призраком, то она сама. Ее тусклый наряд и пепельные волосы слились с поблекшими красками гостиной. Словно ее и окружающие предметы нарисовали гуашью, а краска, непредсказуемо выцветая, заставила художника в недоумении лицезреть картину, затянутую белой кисеей. За этой дверью Эбигейл будто оставила свою жизнь и взамен получила сумеречное тело. Если бы она только знала, что быть гостьей в этом доме – это неосторожный поступок, совершенный из скуки и глупости, – изменит ее жизнь рано или поздно, но она даже не успеет пожалеть об этом по-настоящему!

– Садись, не стесняйся! Диван не кусается. Смотри, что у меня есть! Мерло позапрошлого года. Ты любишь красное?

– Да, разумеется, спасибо, – отчеканила Эбигейл и бесшумно опустилась на диван, продолжая вращать головой по сторонам.

– Вижу, моя скромная берлога тебя заинтересовала, – Пит щедро лил вино в старые вычурные бокалы.

– Ты живешь один?

– А ты боишься, что сейчас с лестницы спустится моя жена убивать нас? – Питер решил подшутить. – Она в отъезде, не волнуйся.

– Что? – глаза Эбби расширились, как сказал бы Пит, в геометрической прогрессии. Она резко вскочила с дивана и кровь отхлынула от ее лица. Встречаться с женатыми мужчинам для нее уже или пока было неприемлемо: она не была в своей жизни настолько влюблена, чтобы поступиться правилами морали, и еще не настолько аморальна, чтобы не думать о боли, которую она может причинить другим.

– Да это же шутка! Я пять лет в разводе. Садись! Кажется, моя шутка удалась, – Пит испытывал какое-то садистское удовлетворение от того, что немного мучает ее.

– Это была несмешная шутка, плохая шутка. Не надо так больше, пожалуйста, – она снова сердилась. Эмоции ее сменялись быстро. «Абсолютно обнаженная душа, она даже не думает что-то скрывать, хитрить. Маленькая наивная овечка. Но мне интересно, я как будто понимаю ее, но при этом она остается для меня непостижимой».

– Прости, – просто и легко сказал Питер. Он не говорил это слово вот уже несколько лет. Он был из тех людей, которые ненавидят извиняться и не умеют это делать. Сейчас это «прости» вылетело, как выдох, само собой. Питер даже подивился, насколько он расслаблен и спокоен в этот вечер. Его голова была невесомой и пустой.

– Скажи, Эбби, а откуда ты родом?

– Моя мать из Уэльса, а отец англичанин. Они живут в Суонси.

Речь Эбби была певучей; то взлетала вверх, то падала вниз, звуки растягивались, словно она играла с ними, как играют и растягивают языком дети жевательную резинку. Лондонскому уху Питера был приятен ее уэльский акцент.

– А ты что здесь делаешь? Зачем тебе пыльный Лондон с его напыщенностью?

– Я приехала сюда учиться несколько лет назад, решила остаться. Здесь неплохо. Много музеев, кладбищ, парков. Лондон такой большой! Кажется, за эти годы я его не успела изучить даже на треть. А ты живешь здесь всю жизнь?

– Я англичанин до мозга костей и каждой клеткой тела. Родился и вырос в Лондоне, в этом доме.

– Наверняка этот дом много значит для тебя, сколько важного тут случилось, наверное.

– Да, возможно, – он помолчал немного и тихо добавил: – Это дом моей матери.       По его лицу скользнула темная тень. Он сжал губы и веселый огонек в глазах потух.

– Что-то не так? – Эбигейл была в меру проницательной, чтобы почувствовать, что под Питером разверзся пол, и он приготовился падать вниз. – Эй, не молчи.

– Все хорошо, просто я не люблю думать о матери. Она давно мертва, да и прошлое это прошлое. Сегодня отличный вечер. Давай выпьем?

– Мне очень жаль… – Эбигейл немного растерялась. Она никогда не знала, что говорить в такие минуты внезапных откровений. – За что пьем?

– Полагаю, правильно было бы сначала за интересное знакомство. Чирз! – Пит пытался приободриться. Хрустать переливался, будто был соткан из кусочков радуги. Это сияние, ощущение тонкой стеклянной ножки бокала в руке всегда нравилось Эбби. В детстве на семейных праздниках она постоянно просила себе бокал, как у взрослых, чтобы налить туда газировку или сок, а потом поднять его вместе со всеми и воскликнуть «Чирз!», провозглашая радость отныне и вовеки. Тонкий, красивый звук соприкосновения стеклянной посуды с краем тарелки, когда выпившие гости неловко ставили свои бокалы, приводил ее в восторг. Она чувствовала единение с людьми. Сейчас чудесные воспоминания откликнулись эхом в ее маленьком, отчаянно бьющемся сердце. Вино было терпкое, кисловатое, приятно лилось теплым ручейком по гортани и медленно остывало в груди. На ее щеках выступил розоватый румянец. Пит открыто любовался ей, глядя на нее в упор. Он знал силу нахального, раздевающего взгляда, подаренного красивым мужчиной. Женщины смущались и возбуждались, загорались в ответ. Только вот Эбигейл не думала о близости, она все прислушивалась к дому.

– Как же я мог забыть?! У меня есть пластинки. Выбирай музыку на сегодня: у нас тут Шопен, Рахманинов, Лист, Шуман, Мусоргский, Бах и Моцарт. Моцарта я не люблю. Его мне подарил мой друг.

– Почему не любишь Моцарта? А мне он очень нравится. Такой летящий, весенний.

– Вот за это и не люблю. Я тяжелый и грубый человек, – наконец-то Питер дал себе исчерпывающую характеристику.

– Ты преувеличиваешь. Так… – Эбби задумалась и прижала указательный палец к губам, – давай тогда Шумана.

– Отличный выбор! – пластинка уютно затрещала, и тихая музыка рассеялась в пространстве, будто дуновение ветра, случайно проникнувшее в комнату. Стало легче дышать. Эбби наконец откинулась на спинку дивана, запрокинула голову и прикрыла глаза. Питеру захотелось поделиться своей гордостью, вещами, о которых мало кто знал, кроме самых близких:

– Я хочу показать тебе кое-что. Я коллекционирую некоторые вещи… Сейчас, – он побежал к книжному стеллажу, вытащил оттуда увесистую коробку, провел по ней рукой, стирая слой пыли. – Это, – говорил он с нежностью в голосе, – моя маленькая тайна. Досталось мне от прадеда, он воевал. – Питер протянул ей блестящую нашивку с немецким орлом. Мягкий серебристый орел опустился в теплую, бархатную ладонь девушки. Она посмотрела на нашивку и вздрогнула, поспешно отдав ее обратно.

– В чем дело? – Питер был в недоумении. – Эту нашивку мой прадедушка забрал на память у одного немецкого офицера, которого он убил. Она перешла по наследству мне. Это положило начало моей коллекции.

– Прости, мне страшно брать в руки такие вещи, – Эбби передернула плечами, будто ей было холодно, и немного отодвинулась от коробки.

– Отчего же? Вот, смотри… – он не слушал ее и продолжал: – Шкатулка со свастикой. Тут у меня есть даже немецкая фуражка, перочинный нож, пряжка, погоны, «Люгер» – венец моей коллекции… Это антиквариат. Вот эту шкатулку я, например, приобрел на блошином рынке в Праге. Очень долго торговался. Как тебе марки с Гитлером?

– Ты восхищаешься им?

– Вовсе нет, он был жалким и обиженным человеком. Но в этих вещах есть что-то манящее. История, смерть.

– Я бы не назвала это манящим. Это принадлежало людям, которые думали, что имею право убивать других людей. Эти вещи – символы страшного заблуждения. Мне кажется, их надо закопать где-нибудь глубоко в глухом лесу. Они заслужили забвение. Нет ничего хуже убийства. Ни одна идея на свете не стоит человеческой жизни.

Питер был неприятно удивлен и обижен тем, что его избранница не оценила его вклад в сохранение культуры. Он молча захлопнул коробку, отнес ее на место и стал пить вино нервными, большими глотками. Эбигейл чтила правила и принципы. Она не смогла бы ни ради какой цели встать выше человеческого страдания. Питер подумал, что если бы игра на арфе порицалась или потворствовала, скажем, глобальному потеплению, то Эбигейл была бы первой, кто сжег свой инструмент. Назидательное лицо общественной морали казалось ему узколобым и примитивным. Он даже не стал ничего пытаться объяснить ей, хотя глубоко в душе и сам понимал, на совестливых и правильных людях держится шаткий и убогий мир.

– Давай поговорим о чем-нибудь более жизнерадостном, – Эбигейл испугалась, что ненароком обидела Питера, обесценив его хобби. Ей меньше всего хотелось умничать и быть неприятной. Она почувствовала себя виноватой в том, что не может понять Пита и отталкивает его порывы души. Эбби встала, пару минут молча постояла у книжных полок, поглаживая корешки книг, потом вернулась и плавно опустилась на диван, картинно выпрямив спину (Эбигейл казалось, что так она выглядит благороднее, поэтому она часто одергивала себя и выпрямляла плечи по завету школьных учителей и своей матери). – У тебя внушительная коллекция книг. Здесь есть все: от Макиавелли до Камю, – сказала она немного заискивающе.

– Спасибо, – Питеру стало приятно. Библиотека была его личной гордостью. Ему также польстило то, что Эбигейл боялась потерять его расположение. Питер сощурился и положил руку на спинку дивана, почти касаясь пальцами ее плеча.

Музыка все лилась и лилась из проигрывателя, переливчатая, как мокрые морские камешки.

– Ты красивая. Я ведь говорил тебе об этом? – Эбби вспыхнула, как уголек, вжалась в диван, обеими руками вцепившись в бокал. От старой люстры исходил приятный оранжевый свет. Он падал на ее лицо, грудь, волосы, вырывал ее из сырости и затхлости дома. В этот момент она будто сошла с картины Фрэнка Дикси, мягкая и плавная дева, парящая над земными заботами. Ее воздушные волосы слегка спутались, и она напомнила Питеру «Миранду». После выпитого вина Эбигейл постепенно стала расслабляться и выглядела более чувственной.

Он весь вечер не мог оторвать глаз от ее живого, подвижного лица. Оно было гармонично и пропорционально, лишено слащавости типичных красоток. Никто не мог представить его как-то по-другому: ни отнять ничего, ни добавить, все вместе складывалось в единый образ, в безупречную геометрию, и Пит не в силах был ответить на вопрос, что же его так зацепило: острый нос, блестящие светящиеся глаза или скулы, будто очерченные легким, размашистым движением, а может быть, изогнутые длинные ресницы. Словом, ее было интересно разглядывать, как картину с множеством деталей. Крошка Эбигейл была прекрасным числом, которое то ли не существовало на самом деле, то ли еще не было открыто. Питер подумал, что, может быть, он обнаружил этот факт ее удивительной природы первым. Нередко ему попадались спутницы на ночь, напоминающие криво построенную волнистую параболу (такие черкали его студенты дрожащими от похмелья руками, не проявляя никакого уважения к предмету), или квадратный корень, с трудом и скукой извлеченный из громоздкой десятичной дроби. За неимением лучшего он довольствовался и этим, в уме исправляя их несовершенства и ошибки красной ручкой.

– Сегодня я получила очень много необычных комплиментов. Надо отдать тебе должное, ты умеешь заставить женщину почувствовать себя особенной.

– Не думал, что сегодня встречу… тебя, – он хотел сказать «достойную женщину», но вовремя осекся. Взвешивать слова было его сильной чертой. Эбигейл привязалась бы к этой фразе, и это вылилось бы в дискуссию до утра о достоинстве, правах слабого пола и несправедливом отношении к проституткам. Услугами последних Питер никогда не пользовался, он был слишком брезглив для этого.

С этими словами он потянулся к ней, взял ее ледяную руку и слегка сжал. Эбби показалось, что ее внутренние органы собрались в один тугой комок и подлетели вверх, как на американских горках, когда едешь вниз с крутого спуска. У нее перехватило дыхание, она не могла двигаться, дивясь новым ощущениям в теле. Ее сердце то останавливалось, то билось отчаянно и болезненно, стучало в висках, пульсировало чуть ли не в горле. Питер видел в ее распахнутых глазах смесь страха с восторгом. Она боялась самой себя.

– Выпьем еще вина? – Он медленно встал, оставляя ее наедине со своим предвкушением физического наслаждения. Он пытался изо всех сил держать себя в руках, чтобы не повалить ее на диван без всяких прелюдий. Но таких девушек надо долго заговаривать, подбираться к ним осторожно, иначе их можно спугнуть, как диких лис, а потом не поймаешь. Эбигейл нужно было приманить и расположить к себе, а потом брать, не мешкая. Она всегда была полна сомнений и колебаний, так что ее спутнику нужно было подловить момент короткой передышки между духовными терзаниями о том, что правильно, а что нет, увлечь ее в мир, где плоть властвует над разумом, погрузить в ощущения, быть настойчивым и дерзким.

Эбби всегда пугалась нового узнавания: знакомство с телом другого человека – это сильное переживание. Она понимала, что пропала, что все сегодня случится и уходить сейчас бесполезно, глупо и некуда. Ей хотелось остаться и пройти этот путь до конца. Откуда-то из чулана мыслей вылезло воспоминание о ее непутевом начальнике из караоке-клуба. Она вспомнила ощущение гадливости, когда он стал пытаться ее поцеловать, прижав к стене. Она отчаянно вертела головой и просила ее отпустить. Ей было противно. Его сальные толстые пальцы лезли ей под юбку, она сильнее сжимала ноги и плакала. От него пахло кари и табаком. Эти запахи были для нее с тех пор ненавистны. Когда Эбигейл вырвалась, выбежала из его кабинета, воспользовавшись тем, что кто-то вошел, она неслась по улице и рыдала. Рыдала так горько и самозабвенно, что ее не заботило, когда люди оборачивались ей вслед или предлагали помощь. Она чувствовала себя грязной. Потом она долго стояла под душем, с усердием натирая кожу мылом до красноты, пытаясь смыть любой запах, любые следы этого противного, толстого чудовища.

Глядя на стройную фигуру Питера в дверном проеме кухни, она подумала о том, что он красивый и вежливый, как он не похож на пьяных уродов из клуба, которые постоянно распускали руки, позволяли себе скабрезные шутки и шлепали ее по заднице, проходя мимо. У нее кружилась голова, она чувствовала, что проваливается в меланхоличное алкогольное настроение, когда все чувства обострены, хочется быть откровенной, открытой и идти навстречу своим желаниям, махнув рукой на здравый смысл и инстинкт самосохранения.

– Отличное вино. Надеюсь, завтра у нас не заболит голова. Может быть, ты голодна? – Пит налил полные бокалы.

– Нет, спасибо, – Эбби не могла есть, когда она волновалась. Да и на свиданиях она не позволяла себе что-то больше маленьких закусок. Ей казалось, что она очень некрасиво ест, поэтому у нее всегда было твердое намерение «держать лицо», томно потягивая спиртное.

– Господи, я так давно не пил!

– Да, я тоже, – трясина в глазах Эбигейл стала превращаться в штормовой океан.

Глава VII

– Где у тебя уборная? – спросила Эбби, чинно взяв в руки сумочку, чтобы «припудрить носик».

– На втором этаже. Первая дверь направо.

Эбигейл медленно поднималась по скрипучим ступенькам, издавая невесомыми шагами ужасный, как ей казалось, треск, который не вписывался в атмосферу романтического вечера. Она все думала о том, что же будет дальше, каким окажется Питер: нежным, флегматичным или страстным любовником. Ретироваться было поздно.

Свет в ванной был холодный, неприятный. Ее лицо выглядело синюшным, с малиновыми пятнами смущения на щеках, будто она только зашла в дом с мороза. «Почему я такая некрасивая?», разочарованно подумала Эбби, разглядывая свое перепуганное лицо. Что страшного в сексуальных потребностях? Эбигейл уверяла себя, что желание отдаваться мужчине также естественно, как голод или усталость. Но мать учила ее по-другому: в сексе нет и не может быть ничего интересного. Женщины, имеющие любовников и наслаждающиеся близостью с ними, были для ее матери падшими. Эбигейл несла внутри себя бремя противоречия: жажда познавать свое тело постоянно боролась с установкой не вожделеть мужчин, если они не состояли с ней в официальных отношениях. Сегодня ей хотелось бы отдаться ощущениям, заглянуть в глубокий колодец своих желаний и хотя бы на день избавиться от строгого взгляда матери, который неусыпно следовал за ней повсюду, и особенно зорок он был в консерватории, где ей улыбались молодые скрипачи и виолончелисты. И вот сегодня он как будто жег ей затылок. Она поворачивалась и видела только стены и бесконечные полки с книгами. Эбби боялась, что мать все знает, что она подглядывает за ней по ночам, как сверхъестественная сила. Если Эбигейл нужно было удовлетворить себя или же она проводила вечер с парнем в своей спальне, когда родители были в отъезде, она опасливо завешивала тканью общие фотографии с матерью в своей комнате и убирала в шкаф религиозные символы, словно сам Христос осуждал ее, как блудницу.

Порывшись в сумке, она вынула пудру, подводку и тушь для бровей.

– Как покойница, – строго заключила Эбби, мотая головой перед зеркалом. Она подвела ярче глаза, накрасила темнее светлые тонкие брови и припудрила лоснящийся лоб. И все равно она казалась себе совсем не выразительной. Ей очень хотелось быть в этот вечер привлекательной, легкомысленной, улыбчивой, словом, такой, каких любят все мужчины. Эбигейл стремилась понравиться Питеру. Она недовольно надулась, экзаменуя стрелки:

– Вроде ровные, – пробормотала она и, глубоко вздохнув, поправила волосы перед выходом. Неторопливо спускаясь вниз, Эбби продолжала ругать себя: «Почему я не надела новое синее платье? В этом сером мешке я выгляжу прямо как моль! В самые ответственные моменты жизни я предстаю перед людьми в неприглядном виде. Ни к чему не бываю готова. Угораздило же меня выбрать наряд «а-ля ученица воскресной школы!».

Питер тем временем сидел на диване, закинув ногу на ногу. Он закрыл глаза, пытаясь вспомнить, когда у него было последнее свидание. Кажется, недели три назад. Ее звали то ли Лора, то ли Линда, он уже и не помнил. Рыжая крикливая особа, нарочито вызывающая, но на деле – как полено. Пит стер ее номер на следующее утро, забыв ее запах, голос, надменные карие глаза. «Таких баб – миллион, – говорил он своим друзьям. – Она требует к себе королевского обращения, облачившись в платье за десять фунтов и в свободное время бегая по магазинам в поисках косметики, способной скрасить ее унылый фасад».

Эбби тихо подошла к дивану и замерла, глядя на довольное лицо Пита, который растворился в музыке, забыв рыжеволосых любовниц и тетради в клетку. Его голова приятно кружилась от вина, он постукивал рукой по спинке дивана в такт мелодии, улыбался отсутствию мыслей. Музыка заполняла его зияющие пустоты спокойной мелодией. Он был из тех людей, которые не только любят слушать классическую музыку, но и понимают ее. Если для большинства это всего лишь фон для действий и размышлений, то для Питера часто остаться наедине с ноктюрном или симфонией означало погрузиться в них и сделать прослушивание основным занятием. Но только не сегодня. Контуры обнаженного женского тела, которое он пока не видел, но уже представлял, сами собой возникали в голове и медленно двигались под Шумана.

«Какой он утонченный. Будто музейный экспонат» – подумала Эбигейл, вспоминая все произведения искусства, где она могла бы видеть красивое классическое лицо, как у Питера. Он состоял из четких, плавных линий. Если бы Эбби умела рисовать, она непременно взяла бы бумагу и набросала карандашом поэтический, расслабленный портрет. Такие лица понятны художникам, их легко изображать, на них приятно смотреть. Их геометрия строго выверена, их несложно построить, зная идеальные пропорции.

Пит медленно открыл глаза и повернулся к Эбигейл:

– Ты что-то долго. Я уже успел соскучиться, – он лукаво прищурился.

– Прости, не могла не подвергнуть свой облик анализу. У тебя, знаешь ли, довольно жуткий свет в ванной, как в морге, – пожала плечами Эбби и резво плюхнулась на диван.

– Ты отлично выглядишь, – мягко сказал Пит. Он не заметил в ее внешности никаких изменений. С нескрываемой лаской он внезапно потянулся рукой к ее губам. Они были мягкие, беззащитные. В их складках темнели фиолетовые полоски от вина. Он погладил их кончиками пальцев и опустил руку. Эбигейл снова раскраснелась.

– Это все так странно. Этот вечер, и мы, и музыка. Все словно не по-настоящему.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.