# Львиное сердце

Анна Акимова

Молодая научная сотрудница Инга Гусева однажды встретила в кафе своих бывших сокурсников, Наташу и Алексея. Наташа пригласила их в свой загородный дом, но, когда они приехали, их никто не встретил. Досадуя на ее необязательность и свое потерянное время, Инга и Алексей отправляются домой, но по дороге находят полубезумную старушку, которая якобы ищет свою маленькую дочку Лилю. Потом они знакомятся с подозрительным человеком по имени Влад, странным художником. А еще в молодых людей кто-то стреляет, им еле удается скрыться. Что же за тайны скрывает этот с виду мирный и уютный коттеджный поселок?

© Акимова А., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Было темно, падал снег. Где-то высоко горел фонарь. Ей было очень холодно и страшно. То, что лежало перед ней, пугало ее. То, что надвигалось на нее из темноты, пугало еще больше. Это чудовище, черное, огромное, у него есть руки и ноги, но нет лица. Оно сделало что-то с ее мамой, а теперь приближается к ней. Мамы больше не было, то, что осталось от нее, не могло защитить. Наверное, чудовище сейчас съест ее, как волк – Красную Шапочку. Убежать нельзя, у нее как будто не стало ног. Только где-то внутри что-то тряслось и плакало, но наружу не вырывалось ни звука.

Большие детские глаза, широко раскрытые, остановившиеся от ужаса, не могли оторваться от надвигающейся черной туши чудовища. Вот оно подошло, перевернуло то, что раньше было мамой, припало к нему, хрипло зарычало и страшно затряслось. Наверное, оно ело маму, ело и повторяло какое-то непонятное слово…

Наконец чудовище оторвалось от мамы и потянулось к ней. В черной руке было что-то длинное, тоже черное. Она хотела закрыть глаза, но не получилось. Она продолжала видеть эти страшные черные руки.

Маленькая белая молния вдруг метнулась к чудовищу и впилась в него. Чудовище вздыбилось, пронзительно завизжало. Оно прыгало, кружилось и махало руками, как будто плясало страшный танец. Черные капли падали на белый снег, на маму, на нее. Снежинки кружились в свете фонаря, как будто тоже плясали в белом хороводе…


Ингу Константиновну Гусеву студенты биологического факультета, которым она преподавала цитологию, за глаза называли Кингой Конговной. Вовсе не потому, что она была похожа на страшную голливудскую гориллу. Просто из вечного антагонизма студентов и преподавателя, из желания самоутвердиться и оттого, что считали Ингу Константиновну особой довольно вредной.

Что касается внешности, то знатоки, которые встречаются в каждой студенческой группе, как раз считали, что Кинга «ничего себе». Не красавица, конечно, но по-модному тонкая-звонкая, длинноногая, а личиком напоминает японку – черноглазая, с чуть раскосыми глазами, с маленьким аккуратным носом и пухлыми яркими губами. Правда, не смуглая, а светлокожая, но все равно похожа. Вполне себе миленькая, даже пикантная…

Словом, кличка «Кинга Конговна» была незлобивой, скорее созвучной имени: Инга – Кинга, прикольно, ха, ха, ха!

Другое дело, считали студенты, что при такой симпатичной внешности Инга Константиновна могла бы быть и характером помягче. Сама же только-только со студенческой скамьи, не должна бы еще забыть, как невкусно порою грызть гранит науки. Уж могла бы посочувствовать, простить прогул, невыученную тему, просто поставить зачет, да и все! В конце концов, кому она нужна, эта цитология, никто не собирается посвящать ей жизнь и научную карьеру!

С ней пробовали договориться, убедить, разжалобить, даже подкупить. Пытались флиртовать и ухаживать. Хотели даже спровоцировать на скандал, чтобы потом пожаловаться в деканат – пусть приструнят грубиянку преподавательницу. Все оказалось бесполезно. Инга была непрошибаема – никакие доводы на нее не действовали, в больных родственников, требующих круглосуточного ухода, она не верила, на провокации не велась, тонкие намеки на приличные вознаграждения игнорировала. Словом, вела себя «не по-человечески». А раз так, то и пусть ходит Кингой Конговной…

Сама Инга знала о своем прозвище – такие вещи всегда становятся известными. Она-то как раз была уверена, что прозвище связано с ее внешностью, и воспринимала его очень болезненно.

Инга считала себя некрасивой. Это тянулось с детства, с бабушкиных слов, которые та, гуляя однажды с маленькой Ингой во дворе, сказала соседке:

– Надо же, Ника такая красавица, а дочку родила неудачную. Гляньте, вся в отца! Мордовка!

Инга долго считала, что «мордовка» – это ругательное слово. Лишь пойдя в школу, она узнала, что есть такой народ – мордва. Бабушка Софья Андреевна считала, что Ингин отец принадлежал именно к нему. Отец был родом из Иркутска, в Мордовии никогда не бывал, но бабушка так считала – и точка!

Инга и вправду была очень похожа на отца, а еще больше на его сестру Александру, свою тетку. И совершенно не походила на мать.

Мама была светловолосой, голубоглазой, очень красивой. Очень… Было много ее фотографий – дома, на улице, в парке, на пляже. Фотографии очень красивые, яркие, глянцевые. Мама везде смеялась, сверкая белыми зубами, а ее длинные светлые волосы развевались на ветру.

Фотографий отца было совсем мало. Свадебные, пара с лыжных прогулок и несколько с маленькой Ингой в обнимку. Но почему-то Инга очень хорошо помнила папу и совсем плохо маму. Она не помнила ни голоса, ни запаха мамы, ни движений, ни мимики, ни взглядов, ни песен, ни сказок. Только фотографии, плоские картинки…

Папа в ее памяти жил, был теплым и любимым. Она помнила, как они играли, смотрели вместе мультики и читали книжки. Помнила маленькую собачку Нюшу, которую однажды он ей подарил.

Папа очень боялся, что маленькая Инга может как-нибудь потеряться на улице, и учил ее:

– Ты помнишь, что нужно говорить, если потеряешься? Помнишь, как тебя зовут? Инга Гусева. Ин-га Гу-се-ва! Повтори!

– Игу-у‐ся! – старательно повторяла Инга.

Отец хохотал, хватал ее и подбрасывал к потолку.

– Гусенок ты! Гу-се-нок!

Инга летала, визжа от восторга, с вытаращенными глазами и вставшими дыбом волосами. Нюша скакала рядом и громко лаяла. Тетка Александра, которую все звали Алей, умоляла:

– Костя, осторожнее, Костя, не урони!

Но Инга-то знала – папа никогда ее не уронит!

Потом получилось так, что потерялась не Инга, а все остальные, кроме Али. Инга не помнила и не понимала, как это случилось, но и папа, и мама, и бабушка Софья Андреевна, и даже маленькая, звонкоголосая Нюша куда-то исчезли, а они с Алей остались одни.

Поначалу на все вопросы Инги Аля отвечала, что папа и мама уехали в научную экспедицию и взяли с собой Нюшу. Уехали далеко, на Дальний Восток, и вернутся не скоро. Там, в экспедиции, они работают, изучают зверей – тигров, медведей, их жизнь и повадки, а Нюша им помогает, как собака-следопыт.

Аля показывала Инге красивые открытки, которые присылали родители. В них было написано, чтобы Инга хорошо кушала и хорошо себя вела, слушалась Алю. Инга старалась и кушать, и слушаться.

Куда делась бабушка, тоже было непонятно. Инга не очень скучала по ней – помнила, что та называла ее неудачной «мордовкой», – но все же спрашивала: куда она делась? Аля объясняла, что бабушка просто очень занята на работе.

Из Академгородка, где Инга жила с папой и мамой, они с Алей почему-то переехали в город, в район новостроек, так из жизни Инги исчезли и ее подружки, с которыми она играла в песочнице под грибком. Зато на новом месте у нее появился новый друг – Боб Нечитайло.

В детском саду Ингу поставили в пару с плотным, круглоголовым, щекастым и рыжим мальчиком. Он сказал ей:

– Меня зовут Роберт, сокращенно Боб. Это по-американски.

Про страну Америку Инга слышала раньше от папы, поэтому она спросила:

– Ты, что ли, американский?

– Нет, – коротко ответил Боб. – Я тутный.

Он вообще был немногословным, говорил всегда коротко и односложно. Но Инга его поняла, чего там не понять? Тутный – значит, живет тут, а не в Америке…

Оказалось, что Боб живет в соседнем доме, и скоро Аля, Ингина тетка, познакомилась с его матерью, Ангелиной Игоревной Барабашиной. Женщины быстро подружились, несмотря на то что Ангелиша была лет на десять старше Али. Инге и Бобу пришлось тоже дружить, поневоле…

Боб был врединой. Он ломал ее игрушки, таскал у нее конфеты, мог толкнуть, даже стукнуть. Инге пришлось научиться давать сдачи. И вообще, Боб вносил много сумятицы в ее жизнь.

Однажды, за обедом в детском саду, Боб подцепил на вилку кусок курятины и, сурово глядя на Ингу, сказал:

– Это был цыпленок. Представляешь, как его мама плакала, когда его вели на расстрел?

Инга горько зарыдала и отпихнула от себя тарелку. Детсадовские воспитательницы и Аля потом долго мучились с ней – она категорически отказывалась есть мясо. Сам же Боб, видимо, весьма философски относился к бренности жизни. Он спокойно умял сначала свою порцию курятины, а потом и Ингину…

Еще Боб был ябедой. Однажды по дороге из детского сада он пожаловался Ангелише:

– Мама, а Инга сегодня укусила меня за печень!

У Боба были какие-то неполадки с печенью. Ангелиша вечно таскала его по больницам. У Боба брали анализы, заставляли его глотать зонд, просвечивали ультразвуком. Так что Боб знал, где у него расположена печень, и относился к ней трепетно.

– Я хотела яблоко откусить! – оправдывалась Инга. – Он его за спину спрятал, а я уже куснула! Я за кофту только!

Ангелиша и Аля захохотали, Боб обиженно надулся. Отсмеявшись, Ангелиша сказала:

– Ничего, мой мальчик, не ты первый. Прометея тоже кусали за печень. В следующий раз будешь яблоком делиться, а не жадничать. И ябедничать тоже некрасиво.

Про Прометея Инга не поняла, но Ангелише явно не понравилось, что Боб жадина и ябеда. Ангелиша вообще была очень справедливой, и исключений для любимого сыночка Боба делать не собиралась…

В детстве Инга очень любила рисовать Ангелишу. Это было очень просто. Вытянутый огурчиком овал – лицо, короткая тонкая черточка – рот, очки двумя кругляшками, а вокруг несколько спиралек оранжевым карандашом – это кудри.

Ангелиша, разглядывая свои «портреты», вздыхала и хвалила Ингу:

– Молодец! Очень реалистично…

Только подрастая, Инга начала понимать: Ангелиша некрасива. Очень некрасива, почти карикатурно… Худая, сутулая, с вечными очками на остром хрящеватом носу, с редкими рыжеватыми кудельками, которые невозможно уложить ни в какую прическу.

Но у Ангелиши был замечательный характер – легкий, неунывающий, ироничный. Стоило узнать ее поближе, и внешность уходила на дальний план. Работала она заведующей районной библиотекой, и это была не просто работа, а призвание…

Ангелиша была страстным, самозабвенным, запойным книголюбом, книгоголиком. «Книгоглотом», как она сама говорила. Читать… жить не только свою жизнь, но и десятки, сотни, даже тысячи других жизней, видеть, пусть и не своими глазами, разные места, страны, миры… Сколько чудес, тайн, приключений! Это было ее счастьем. А работать в библиотеке – значит делиться этим счастьем. И Ангелиша делилась, заражала своей любовью других…

У нее был постоянный круг читателей, таких же «книгоглотов», как она сама. Она доставала новинки, устраивала выставки, читательские конференции, тематические вечера, даже встречи с авторами. Ее библиотека никогда не пустовала, здесь кипела жизнь, было интересно…

Как раз от одного из своих читателей, скромного бухгалтера Викентия Даниловича Нечитайло, любителя исторических романов, Ангелиша и родила Боба. Инга слышала однажды, как она со смехом рассказывала об этом Але. По ее словам, сначала состоялось «принуждение к сожительству», а потом, когда внутриутробное существование Боба уже не вызывало сомнений, и «принуждение к браку». Фамилию Ангелиша оставила свою.

– Согласись, работать в библиотеке и носить фамилию Нечитайло как-то неловко! – смеялась она.

На вопрос Али, почему они с Бобом не живут вместе с законным мужем и отцом, Ангелиша отвечала:

– Понимаешь, Вика очень хороший человек, но он одиночка по природе. Ему трудно с кем-то рядом. Зачем ему жизнь портить? Мы встречаемся, иногда даже спим, он деньгами помогает и вообще… Боб знает, что у него есть отец, они общаются… Так что все нормально, а жить вместе… Может быть, в старости, когда обоим помощь будет нужна, съедемся, а пока пусть Вика живет как хочет. Я ему так благодарна за Боба…

Когда Инга с Бобом достигли школьного возраста, Ангелиша и Аля записали их в один класс и даже упросили учительницу посадить за одну парту. Их, конечно, сразу стали дразнить женихом и невестой. Ингу это обижало, а Бобу было наплевать. Он рос человеком независимым и самоуверенным, и чужое мнение его не волновало.

С возрастом Боб сделался более словоохотливым, но менее вредным не стал. Теперь он был яростным спорщиком, и по любому поводу у него было свое мнение, почему-то всегда противоположное Ингиному. Все их разговоры, даже о самых пустяковых предметах, заканчивались рефреном: «Инга, ты – дура!»

Инга безропотно терпела обиды, пока не посмотрела мультфильм про Губку Боба. После этого на каждую «дуру» она стала отвечать: «А ты – Квадратные Штаны!»

Боба эта дразнилка страшно злила. Ему не нравилось, что его сравнивают с героем совершенно тупого, как он считал, мультика. А еще Боб был уверен, что Инга таким образом намекает на недостатки его фигуры, а это с ее стороны подло и неделикатно.

Никаких особых недостатков в Бобовой фигуре Инга не видела. Плотный, коренастый – ну и что, нормально. Но разубеждать Боба не спешила – пусть немного покомплексует, а то больно уж он самоуверенный…

Если не считать постоянных перепалок, Инга и Боб жили дружно. Они были неотъемлемой частью друг друга, как брат и сестра, а братьев и сестер ведь не выбирают, с их недостатками просто мирятся…

У Боба были и положительные качества. Во‐первых, он никому не позволял обижать Ингу. Сам обижал, да, но другим не давал, даже дрался иногда за нее. Во‐вторых, он был очень умный, это Инга признавала, а значит, все-таки имел право обзывать ее дурой.

Это именно Боб подсказал Инге, что с ее родителями что-то не так. Они тогда учились в пятом классе. Боб сказал, что никакие экспедиции, даже самые научные-пренаучные, даже на самом-самом Дальнем Востоке, не могут длиться так долго. Он заставил Ингу откопать пачку открыток, полученных якобы от папы и мамы, и обнаружил, что на них нет почтового штемпеля. Сама Инга не обратила на это никакого внимания. Затем Боб потребовал образец почерка Али. Он вот так умно и выразился: «образец почерка»! Боб любил детективы, читал их не переставая и черпал из них разные полезные знания. Добытый «образец» он сравнил с текстом на открытках. Стало ясно: открытки написаны Алей…

Припертая к стенке, Аля призналась: да, она обманывала Ингу, не могла рассказать ей страшную правду – ее папа и мама погибли, разбились в автокатастрофе. И Нюша погибла вместе с ними, она тоже была в машине…

Инга помнила папину машину – старый «Москвич». Она исчезла вместе с родителями, и наивная Инга была уверена, что машина тоже уехала «в экспедицию». А оказалось вон что…

Это был болезненный удар. Правда, Инга давно привыкла жить без родителей, но она хотя бы знала, что они где-то есть. А теперь получалось, что их нет и никогда не будет…

Инга долго плакала, и Аля вместе с ней. Ангелиша ругала Боба. Сам Боб считал, что он во всем прав. Он не признавал ни святой лжи, ни лжи во спасение. Скрывать от Инги правду о родителях было нечестно, вот и все. С этой позиции Боба не мог сдвинуть никто.

Инге пришлось привыкать к мысли, что папа и мама не приедут никогда. Но страшный смысл слова «никогда» так и не дошел окончательно до ее сознания. Она по-детски не поверила в смерть, она жила и подсознательно ждала, что когда-нибудь все, кто ушел, возвратятся…

Для Боба история с Ингиными родителями тоже не прошла бесследно. Он проникся стойким убеждением, что правда, и только правда должна быть законом жизни. Правда и справедливость! А его, Боба, призвание – искать и защищать правду и справедливость. Окончив школу, он поступил на юридический факультет университета. Ангелиша уже мечтала видеть его успешным и известным адвокатом, но Боб, неожиданно для всех, сделал «финт ушами» и решил стать частным детективом. Видимо, сказалось детское увлечение Шерлоком Холмсом. Ни Ангелиша, ни Инга с Алей не верили, что эта блажь надолго, но дела у Боба неожиданно пошли неплохо. Он арендовал офис в центре города, купил подержанный «Фольксваген» и с головой погрузился в поиски и защиту правды и справедливости. Через своих университетских друзей он приобрел многочисленные связи и знакомства среди работников правоохранительных органов, добывал через них нужную информацию, никогда не жадничая, делился своей и действительно становился успешным и известным в своей области…

У Инги был свой путь. Она давно решила, что станет биологом, как ее родители, будет разгадывать тайны жизни… И может быть, ей удастся понять, можно ли жить, не умирая…


За Васей Курочкиным захлопнулась дверь, и Инга облегченно вздохнула. Он был последним из студентов, сдававших ей сегодня зачет, и она изрядно помучилась с ним. Вася был неповоротлив мозгами и косноязычен. Инга долго и трудно, как пасту из засохшего тюбика, выдавливала из него скудную порцию знаний. Этот трудоемкий процесс вымотал обоих…

То, что ей удалось выдоить из Васи, все-таки тянуло на зачет. Инга расписалась в зачетной книжке и протянула ему. Вася, неотрывно следивший за ее рукой, счастливо разулыбался и, неуклюже поцеловав Инге руку, торопливо, будто опасаясь, что она передумает, схватил зачетку и ушел. За дверью, где Васю ждали друзья-болельщики, раздался его победный вопль «Кинга – звэр-р‐р, но мы зверэе!», подхваченный радостным гоготом. Послышался удаляющийся топот ног, и все стихло. Инга глубоко вздохнула и, подняв руки, потянулась и расслабленно помахала ими. Все!!! Этот учебный год для нее закончился. В сентябре начнется новый, придет другой студенческий поток, другие Васи, но пока все! Свобода!

Она занесла экзаменационную ведомость в деканат и пошла к выходу. По пути заскочила в туалет и с облегчением стянула с себя колготки. Необходимость даже в жаркое летнее время ходить в них раздражала ее. Но завкафедрой цитологии профессорша Каримова считала крайне неприличным для преподавателей женского пола мелькать перед студентами голыми ногами, или, как она выражалась, «мясом нижних конечностей». То же относилось и к излишне обнаженному «мясу верхних конечностей», и особенно к области декольте. Весь курс помнил зычные возгласы Каримовой, обращенные к Наташке Земляникиной, первой моднице и красавице на их факультете: «Земляникина! Вымя будете демонстрировать на сельхозвыставке!»

Колготки Инга свернула в плотный комочек и засунула в сумку. Она открыла тяжелую, тугую дверь и выпала из прохлады старинного университетского здания в жаркий летний день, полный шума и запаха еще молодой, свежей листвы.

Инга пересекла широкий Университетский проспект, вышла на тихую, тенистую улицу Суворова и неторопливо двинулась к центру города. На свою основную работу она уже не пойдет. Во‐первых, рабочий день кончается, а во‐вторых, там все знают, что она сегодня принимает зачет, и ее все равно не ждут.

Основным местом работы Инги была НИИЛ – научно-исследовательская лаборатория медуниверситета. Преподавание было лишь подработкой, весьма удачной во всех отношениях. Во‐первых, дополнительный заработок, во‐вторых – очень полезная дополнительная нагрузка мозгам, а в-третьих, тесное общение со студентами отлично закаляло характер…

Сегодня ее не ждали не только на работе, ее не ждали нигде. Аля уехала на дачу к Ангелише, дом пустой… Эти двое наладились смываться на дачу каждую пятницу. Все никак не оставят надежду «поженить детей».

О будущем совместном семейном счастье Боба и Инги Аля с Ангелишей мечтали еще с тех пор, когда их дети ходили в школу. Сами дети об этом знали. Эта идея хоть и не вызывала у них восторга, но и не отвергалась категорически…

Инга, конечно, мечтала о любви и принце на белом коне, но ни кони, ни принцы поблизости не водились, а думать о будущем все-таки приходилось. Если, в конце концов, ее будущее не с принцем, а с Бобом, почему бы и нет?.. Хотя Боб и бывает порой невыносимо вредным…

Толстокожий и неромантичный Боб любовь презирал, любовные романы, которые подсовывала ему Ангелиша, с отвращением отбрасывал и хватался за очередной детектив. Но он с детства был очень практичен и считал, что если все женятся и ему тоже когда-нибудь придется, то Инга годится в жены, несмотря на то что порой бывает дура-дурой…

Но жизнь, как это часто бывает, разрушила все матримониальные планы. В восьмом классе Инга неожиданно переросла Боба на полголовы. Это страшно его уязвило, он стал комплексовать и держаться от Инги на расстоянии, а потом заявил ей, что никогда не женится на такой дылде, и пересел от нее на другую парту. Инга хотела было ответить, что это она никогда не выйдет замуж за такого недомерка, но все-таки сдержалась, пощадила мужское самолюбие…

Боб после этого развил бурную ухажерскую активность, наверное, чтобы самоутвердиться. Волочился то за одной девчонкой, то за другой, и в их классе, и в параллельных. И до сих пор не унимался, что очень огорчало Ангелишу…

Ангелиша и Аля, несмотря ни на что, упрямо надеются породниться, поэтому освобождают территорию. Им кажется, что природа все-таки возьмет свое и, имея под рукой две пустые квартиры, Боб и Инга начнут активно сближаться, физически любить друг друга и в конце концов исполнят заветное желание своих мамаш – возьмутся за руки и двинутся в сторону ЗАГСа, а потом начнут плодиться и размножаться. И наступит счастье, «будут плыть в небе радуги, будут жить внуки-правнуки»… Еще Ангелише и Але кажется, что они очень тактично скрывают свои тайные замыслы, но все их детские секреты шиты белыми нитками… И надеются они зря, потому что Боб, кажется, влюбился всерьез…

Последней жертвой Бобова донжуанства стала Люда Ельцова, лаборантка, работающая с Ингой. Людочка была хорошенькой и забавной девчонкой с ореолом золотистых волос вокруг детского личика, с большими светло-карими глазами. Боб познакомился с ней, когда однажды, по просьбе Али, завез Инге забытые ею ключи.

Боб тогда впервые явился к ней на работу, как-то просочился сквозь вахтерский кордон – а он это умел! – и восседал на Ингином месте, с любопытством глазея по сторонам. В этот момент и появилась Людочка Ельцова, вернувшаяся со станции переливания крови с экспериментальным материалом.

Инга в одном из своих исследований использовала эритроцитарную массу, остающуюся после получения плазмы из донорской крови. Эту массу ей выдавали на станции переливания крови, за ней-то обычно и приходилось посылать лаборантов.

Людочка смутилась, увидев незнакомого молодого человека, а у Боба сразу загорелись глаза. Правда, он слегка побледнел, когда лаборантка стала перекладывать из сумки в холодильник пластиковый пакет с темно-красным содержимым – Боб с детства боялся крови. Но как только холодильник захлопнулся, он сразу воспрянул духом.

Инга ненадолго убежала по делам, оставив гостя на Люду, а когда вернулась, Людочка уже поила Боба кофе, тот что-то рассказывал, а она смотрела ему в рот, улыбаясь, краснея и повторяя время от времени:

– Супчик!

Это было ее любимое словечко, уменьшительно-ласкательное от «супер»…

Увидев Ингу, Боб быстренько подхватился и убежал, но по некоторым признакам она поняла, что между ним и Людой завязались отношения. Как-то она увидела в телефоне у Боба Людочкин номер и рядом имя – Лютик. Инга поразилась – толстокожий Боб и такие нежности! Надо же, какой романтик!

Так что Ангелише не судьба стать Ингиной свекровью, хотя от нее Инга как раз бы не отказалась…

– Девушка, вы что-нибудь выбрали? Что вам подать?

Инга вздрогнула и очнулась. Оказалось, что она стоит у киоска с мороженым и тупо рассматривает витрину. А согнувшаяся в три погибели продавщица с надеждой смотрит на нее сквозь низенькое оконце.

Чтобы не разочаровывать продавщицу, Инга не глядя ткнула пальцем в какую-то картинку в витрине и получила холодный твердый брикет в яркой упаковке. Развернув его, она поморщилась – фу, крем-брюле в вафлях, а она любит эскимо…

Выбросить продукт в ближайшую урну рука не поднялась, не так Инга была воспитана. Откусив большой кусок холодной массы, она пошла дальше, держа руку с мороженым на отлете, чтобы не заляпать пиджак.

Хороший сегодня день. Солнечный, с ярким небом, жаркий. Скинуть бы чертов пиджак, да руки заняты мороженым. Зачем она его купила? Ведет себя как маленькая послушная девочка, которая боится огорчить взрослых. Не захотела разочаровывать продавщицу, надо же! Вот и давись теперь этой дрянью!

Мороженое все-таки потекло. Инга с отвращением проглотила последний кусок, бросила в урну смятую обертку, кое-как вытерла руки бумажным платком. Она уже подходила к Театральной площади. Вот и хорошо, там есть кафе, можно зайти, помыть руки и выпить кофе, а то во рту противно-сладко…

В кафе играла тихая музыка и было малолюдно – час пик еще не наступил. Инга вымыла руки и подошла к стойке.

– Ин-га! – услышала она чей-то возглас и оглянулась.

За столиком у окна сидела ее бывшая однокурсница Наташка Земляникина, которую она сегодня вспоминала, стягивая колготки. Наташка улыбалась во весь рот, показывая знакомую щербинку между передними зубами, и махала ей рукой. Инга взяла кофе и подошла к ее столику.

– Ягодка! Ты как здесь очутилась? Сто лет тебя не видела! Я думала, ты где-нибудь на Багамах-Сейшелах зависаешь…

Земляникину в их группе все звали Ягодкой, но не только из-за фамилии. Наташка, первая красавица на их курсе, не знала отбоя от поклонников и была эпицентром бешеных любовных страстей. Кроме того, она была дочкой богатых родителей, ни в чем не знала отказа, одевалась в модные шмотки и посещала крутые салоны. Словом, была соблазнительной «ягодкой». Сразу после защиты диплома Наташка выскочила замуж за Клима Халилова, сына таких же богатых родителей, и с тех пор о ней мало что было слышно…

И вот теперь эта звезда сидела за столиком в обыкновенной недорогой кафешке, над чашкой кофе и тарелочкой с двумя пирожными – это зрелище вызывало ощущение диссонанса, как вид яркой бабочки, нечаянно присевшей на сухой, уродливый сучок.

На вопрос Инги Наташка только махнула рукой и скорчила неопределенную гримасу. Она явно не собиралась делиться подробностями своей жизни, а Инга не стала допытываться дальше. Какое ей дело до них! Она стащила с себя надоевший пиджак и бросила его на спинку стула.

– Ты чего это так вырядилась? – спросила Наташка. – Жарища, а ты в офисном прикиде!

На самой Наташке было что-то легкое, яркое, умопомрачительно элегантное, не скрывавшее «мяса нижних и верхних конечностей»…

– Зачет принимала у студентов, – пояснила Инга. – Ну ты же знаешь Каримову? Это я еще колготки сняла!

– Лютует Алия Ахметовна? – подмигнула Наташка. – Ну хоть что-то в этом мире стабильно. Помнишь: «Земляникина, здесь не ВДНХ, вымя выставлять не надо!»

Они разом захохотали и долго не могли остановиться, досмеявшись до слез.

– Кого-нибудь из наших видишь? – спросила Инга, отсмеявшись наконец и осторожно отхлебывая горячий кофе.

– Ай! – Наташка досадливо махнула рукой с зажатой в ней ложечкой. – Никого не видела! Три дня назад прилетела с Кипра и сижу у себя за городом. И у самой у меня ни фига хорошего. С мужем поругалась, папенька с маменькой мне из-за этого объявили бойкот и денежную блокаду. Все меня кинули! Скитаюсь вот по городу и пирожные жру! Словом, трагедь с комедью!

Она вытащила из сумочки длинную пачку сигарет и золотую зажигалку, но, видимо вспомнив, что сейчас в кафе не курят, досадливо поморщилась и бросила их обратно.

Инга сочувственно помычала, прихлебывая кофе. На самом деле горести Ягодки тронули ее мало. Ничего, помирится и с родителями, и с мужем. Она и раньше постоянно с ними ссорилась. Просто стиль отношений такой, родственно-скандальный…

Инга рассеянно поглядывала в окно. Ей вдруг стало скучно. Сейчас она допьет кофе и пойдет дальше – пешком, не спеша, до самого дома. Это будет долгая прогулка, она устанет до чертиков и, оказавшись в квартире, примет душ и рухнет в постель. Будет спать, спа-а‐ать… Часов двенадцать, пока в ее организме не иссякнет весь мелатонин!

– Завидую я тебе, – вдруг сказала Наташка, и Инга с удивлением подняла глаза. Таких ноток горечи она никогда не слышала в ее голосе. – Все у тебя просто и скучно – работа, студенты… А я вот ищу приключений и нахожу на свою задницу! Допрыгалась, доигралась, стала дриадой какой-то, и ведь уже не убежишь, не вернешься!

– Кем? – не поняла Инга. – Кем ты стала? Дриадой? А что это значит?

В глазах у Наташки вдруг мелькнул страх. Она замолкла на мгновение, а потом рассмеялась, но как-то неуверенно.

– Ой! Чего несу-то! Забудь! Забудь-забудь-забудь! Это я на нервной почве! С мужем поругалась, с родаками полаялась, вот и не в себе. Не бери в голову! Забудь-забудь-забудь!

– Да ладно, забудь так забудь, – пожала плечами Инга. – Я никому в душу не лезу.

Но странное слово неприятно царапнуло ее. Дриада! Какая-то сказочная фигня… Интересно, откуда это слово запрыгнуло в Наташкин лексикон? Она всегда была человеком простым, без затей, никаких странных высказываний и поступков за ней не водилось. Что это ее вдруг повело в какие-то дебри?

– Слушай, у меня идея! – прервала ее размышления Наташка. – У тебя какие планы на уик-энд?

Инга пожала плечами:

– Да никаких особенных планов. Выспаться, отдохнуть…

– Приезжай завтра ко мне, а? У нас хорошо – лес, речка! А не хочешь на речку – у нас бассейн есть, теннисный корт! Приезжай, а? И выспишься, и отдохнешь! Винца попьем, потреплемся, киношку посмотрим! У нас домашний кинотеатр, такие фильмецы есть! Вот приезжай, и все, никаких возражений не принимаю!

– Ой нет, Наташ! – начала отказываться Инга, но та не дала ей сказать ни слова.

– Все-все-все! Ничего не хочу слушать! Жду тебя завтра. Ой, наша Настя такие пироги печет! Закажу ей завтра с яблоками! Пожрешь хоть, а то худющая, как жердь! Мужики таких не любят. У тебя есть мужик?

Ну нарвалась, подумала Инга. У нее не было никакого желания ехать за город, в элитный поселок, где жила Наташка, купаться в бассейне и играть в теннис, чего она, кстати, не умеет. И развлекать Наташку, делясь с ней подробностями своей личной жизни, она не собиралась…

– Вызовешь утром такси, дашь таксисту мою визитку с адресом, вот возьми! К нам и автобус ходит, но на тачке быстрее и удобнее. Такси я оплачу…

Не давая ей раскрыть рта, Наташка сунула свою визитку. Инга собиралась с силами, готовясь дать ей решительный отпор, но не успела.

– Ой, гля-янь! – вдруг оживилась Наташка, устремив взгляд куда-то поверх ее головы. – Да тут сегодня просто сбор нашей группы! Лешенька Баженов собственной персоной, ну на-а‐до же!

Инга оглянулась. Возле стойки маячила знакомая долговязая фигура. Точно, Баженов, их одногруппник. Перегнувшись через стойку и опираясь на нее локтями, он что-то говорил девушке, готовившей кофе. Та весело смеялась.

Настроение у Инги испортилось еще больше. Вот только этого красавчика и бабника еще здесь не хватало! Сейчас Баженов и Ягодка начнут исполнять дуэт «встреча старых друзей»… Инга подозревала, что еще и «старых любовников»… Начнут чмокаться, строить друг другу глазки. А она будет сидеть дура-дурой и мечтать провалиться сквозь землю…

– Лешенька-а! – громко позвала Наташка, не дожидаясь, пока тот кончит флиртовать с девушкой за стойкой.

Баженов оглянулся, увидел их и помахал рукой. Потом сказал что-то напоследок девушке за стойкой, отчего та опять рассмеялась, и, прихватив свой кофе, двинулся к их столику.

– Натали! Какая встреча! – широко улыбаясь, он нагнулся, клюнул Наташку куда-то в ухо, потянул носом и восхитился: – Ка-кой парфюм!

Инга мгновенно вспомнила, как однажды Наташка учила их, девчонок-одногруппниц, пользоваться духами.

– Это для себя, любимой, – говорила она, распыляя облачко парфюма над головой. – А это для нахалов! – и, оттянув ворот, прыскала духами за пазуху.

И напоследок, со словами:

– А это для супернахалов! – пшикала духами себе под юбку.

Инга прикусила губу, сдерживая смех. Интересно, к какому разряду принадлежит Баженов: к просто нахалам или к «супер»? И тут же одернула себя – какое ей дело и до Баженова, и до Наташки, и до их любовных игрищ?

Наташка между тем довольно засмеялась и нежно провела рукой по щеке Баженова. Инге стало неловко. Парень оглянулся на нее и небрежно кивнул:

– Привет, Гусь!

Инга поморщилась. Баженов никогда не звал ее по имени, только так – Гусь! Видимо, считал, что красивое имя Инга не подходит такой, как она! И сейчас даже не посмотрел, ответила она ему или нет. Его это не волновало.

Баженов сел за их столик, и они с Наташкой оживленно заговорили, смеясь и прихлебывая кофе. Инга осталась «за кадром». В принципе ей было наплевать, это не те люди, чье внимание или невнимание имело для нее значение. Она даже не слушала, о чем они там ворковали. У нее вдруг мелькнула спасительная мысль: пока эти двое заняты друг другом, встать и быстренько слинять, пробормотав извинения и сославшись на ужасную занятость. И непременно упомянуть, что завтра не сможет, ну никак, и так далее и тому подобное… Услышат они ее или нет – их проблемы!

Но стоило ей зашевелиться, как Наташка встрепенулась.

– Стой-стой-стой! – заверещала она и обратилась к Баженову: – Лешенька, мы с Ингой завтра встречаемся у меня. Ты непременно тоже должен приехать! Не приедешь – обижусь насмерть!

Баженов заметно растерялся:

– Ну, мать, а что я у тебя там делать буду? А муж твой?..

– А‐а! – раздраженно махнула рукой Наташка. – Климка на Кипре! А мы потусим, винца попьем, покупаемся, хочешь – в речке, хочешь – в бассейне! В теннис постучим! А еще у нас сауна есть, можно попариться!

Баженов растерянно переводил взгляд с Наташки на Ингу. На его щеках медленно проступала краска. Он явно представил себя в сауне с двумя девицами… Инга сидела с каменным лицом. Наташка, видимо, почувствовала, что перегнула палку.

– Шутка, шутка! В сауне париться не будем! А все остальное – да! Инга, скажи Леше свой адрес, он за тобой завтра заедет! Инга! Ну не ломай компанию! Ну Инга!!!

– Улица Беринга, семнадцать, – выдавила из себя Инга. Ладно, завтра она что-нибудь придумает, как-нибудь отвертится, а сейчас ей уже невмоготу! Она одним глотком допила кофе и встала. – Ладно, я пойду, ребята.

– Где это – Беринга? – недовольно пробурчал Баженов. – Это второй микрорайон, что ли? У черта на куличках?

– Прости, что не подумала о твоих удобствах и поселилась так далеко, – с преувеличенной кротостью, но испытывая огромное мстительное удовольствие, сказала Инга.

Она повесила сумку на плечо, сняла со спинки стула пиджак и пошла к выходу. Настроение у нее было испорчено окончательно.


Инга стояла у подъезда своего дома, одетая по-походному, в джинсах и клетчатой рубахе навыпуск, с закатанными рукавами. В руках она держала небольшой рюкзак. Она была невыспавшаяся и злая. Хуже всего, что злиться и досадовать не на кого, кроме себя самой.

Вчера, уже поздно вечером, ей позвонил Баженов и предупредил, что Наташка ждет их к десяти утра, а так как путь до загородного поселка неблизкий, то он заедет за ней в половине восьмого. Голос у Баженова был недовольный. Понятно, что ехать ему не хочется, но отвертеться он не сумел, Наташка уломала его, вынудила привезти Ингу и всучила номер ее телефона. Наташка умела строить парней…

Инга и сама не смогла ничего придумать, чтобы отвертеться от поездки, и перспектива провести целый день в компании Баженова и Ягодки раздражала ее. Потерять целый день! Чудесный летний день! С чужими людьми, с которыми не знаешь даже, о чем говорить!

Ну и что, если с Баженовым и Наташкой она проучилась вместе пять лет? Да, сидели рядом в аудиториях, делились конспектами и шпаргалками, подсказывали на экзаменах и зачетах, да, все это было. Но никогда не дружили, не говорили по душам, не испытывали интереса друг к другу.

У Инги были в университете друзья-подружки, но, к сожалению, все иногородние. После окончания они разъехались по родным местам и теперь держали связь только через соцсети. В Тайгинске осталось всего трое из их группы – она и эти двое, Баженов и Ягодка, общаться с которыми у нее не имелось никакого желания. И надо же было вчера нарваться именно на них!

Теплилась слабенькая надежда, что Баженов и Ягодка передумали, она постоит тут, постоит да и пойдет домой, никого не дождавшись… займется своими делами…

Но тут из-за угла вынырнуло такси и медленно подвалило к подъезду. Инга обреченно вздохнула и двинулась навстречу, закидывая на плечо рюкзачок. Вот всегда с ней так. Уж если не везет, так надолго!


Инга уныло покачивалась на заднем сиденье такси. Баженов сидел впереди, время от времени перекидываясь короткими репликами с водителем. На Ингу он не смотрел, и это было хорошо – под лениво‐безразличным взглядом Баженова она чувствовала себя неловкой и еще более невзрачной, чем обычно. Она тоже на него не смотрела, вернее старалась, отводя взгляд от маячившего перед ней его коротко стриженного темно-русого затылка – так он был ей неприятен…

Такси долго петляло по городским улицам, потом наконец выбралось на загородное шоссе и резко увеличило скорость. За окнами замелькали поля, перелески, речушки, придорожные кафешки и остановочные павильончики. Инга с интересом рассматривала окрестности. Здесь она еще ни разу не бывала. Ангелишина дача, куда она время от времени ездила с Алей, находилась совсем в другой стороне.

Лиственный лес сменился хвойным, справа мелькнул указатель «Сосновый рай», и машина свернула на боковое шоссе. Скоро она уже катила по центральной улице коттеджного поселка. Инга, забыв о своих настроениях, смотрела во все глаза. Ничего себе, как живут в этом «раю»!

По обеим сторонам широкой, идеально ровной дороги просторно, на большом расстоянии друг от друга, стояли двух- и трехэтажные особняки из светлого кирпича. Они были разные – попроще и позатейливей, с башенками, балконами, террасами, но все вызывающе красивые. Некоторые прятались за плотными высокими заборами, давая разглядеть лишь крыши и верхние этажи, другие были окружены ажурными оградами, выставляя напоказ всю свою горделивую красоту, окруженную лужайками, дорожками, выложенными узорчатой плиткой, фонтанчиками, цветниками…

Такси остановилось как раз напротив такого особняка. Баженов расплатился с водителем, они вышли и направились к высоким кованым воротам. Инга мимоходом вспомнила, что Ягодка собиралась сама оплатить такси. Интересно, вернет ли она деньги Баженову? Если нет, тогда она, Инга, отдаст ему половину суммы. Не будет она пользоваться благодеяниями человека, который демонстративно игнорировал ее столько времени, – за всю дорогу слова не сказал, будто не человек рядом ехал, а пустое место!

Сквозь узорчатую решетку ограды была видна зеленая ухоженная лужайка и цветник. Запах цветов доносился даже сюда, за ворота. В цветнике копалась какая-то женщина в рабочей одежде и соломенной широкополой шляпе.

Баженов нажал кнопку домофона, но на звонок никто не отвечал. Он повернулся к Инге и вопросительно взглянул на нее, но она стояла, полуотвернувшись, и не смотрела на него, хотя и видела его движение краем глаза. Пусть что хочет, то и делает, она ни во что вмешиваться не будет…

Баженов потоптался несколько мгновений, потом решительно потряс створку ворот.

– Эй! – крикнул он. – Эй, аллё!

Женщина, возившаяся в цветнике, выпрямилась и, устало потирая спину, двинулась к воротам.

– Вам кого? – спросила она, подходя. – Ищете кого?

– Нам Наталью, – хмуро ответил Баженов. – Она нас ждет.

– Дак нет Натальи Борисовны, – удивленно проговорила женщина. – Никого из хозяев нет…

– То есть как нет? – взревел Баженов. – Она нас вчера в гости пригласила! Мы встречались с ней в городе!

– Дак она вчера из города так и не вернулась. – Женщина развела руками и посмотрела на них с сочувствием. – На городской квартире осталась ночевать…

Инга покосилась на Баженова и увидела, как багровеет его лицо. Он вытащил телефон, нашел нужный номер и, держа трубку возле уха, слушал гудки, а потом и механический голос, сказавший, что абонент недоступен. Инга, стоя рядом, отчетливо слышала этот голос…

Баженов засопел, стиснул кулаки, а потом вдруг резко повернулся и пошел прочь. Инга посмотрела на женщину за забором. Та развела руками – что, мол, я могу поделать? Инга тоже повернулась и пошла вслед за Баженовым. Она понимала его и тоже была возмущена. Ну изменились у Наташки планы, так неужели нельзя было позвонить, отменить встречу? Ну, Ягодка!

И в то же время она была рада, почти счастлива. Ее как будто выпустили на волю из клетки! Сейчас она сядет в автобус и поедет домой. А этот буржуинский «рай» с его хамоватыми обитателями пусть катится к черту. Ноги ее больше здесь не будет!

Она достала кошелек, вынула из него две бумажки и догнала ушагавшего вперед Баженова.

– Леша, возьми, это за такси, моя доля!

Баженов обернулся.

– Че-го? – спросил он. Его лицо, уже успевшее принять нормальную окраску, опять начало багроветь. Он увидел протянутые деньги и заорал: – Пошла ты со своими деньгами знаешь куда? Вот почему вы все такие, а? С вами вообще можно иметь дело? Договариваться о чем-то нормально? Чтобы не получать от ворот поворот?