Николай Старинщиков
Томление духа

Глава 1
РАЗВОД – НЕ СПОСОБ К ПРИМИРЕНИЮ

Ножовкин сидел на скамье у вокзала. Между ног – дорожная сумка, в голове – каша. Подавая иск, он надеялся, что судебный процесс хоть чему-то научит супругу. Однако их быстренько развели: судье не было дела до чужих детей… Короче, воспитал жену, чтоб меньше орала. А та в последнее время и вовсе спятила – твердит на каждом углу, что Ножовкин теперь ей не муж, а всего лишь сожитель. Это при двух-то сыновьях! Взять хотя бы сегодняшний день. Собрал сумку, подступил к супруге, собираясь сказать, что всё будет хорошо. При этом надеялся, что жена положит в дорогу хоть пару сухарей. Ничего подобного! Она забрала даже таблетки, что берут обычно в дорогу.

– Возвращаться будешь – сразу к себе в конуру! А к нам ни ногой! – кричала она. – К нам сюда больше не надо! И пасту мою положи обратно!

Ножовкин присел к столу. Сыновья стояли рядом. Обнимали на прощание. И говорили тихонько, что всё ерунда, что мать успокоится. Потом принесли ему пасту и кое-какие таблетки – от головной боли и для живота. И даже проводили до автобусной остановки. Хорошие у него сыновья.

Теперь можно было вообще ни о чем не думать. Трое суток – и ты в Сибири. Погода бы только не подвела.

Над станцией вдруг загремело, женский голос объявил о скором прибытии поезда. Ножовкин подхватил сумку – и на переходный мост. Оттуда щербатыми степенями книзу, бегом, поскольку поезд стоит всего три минуты.

Вагоны – с проводниками в распахнутых тамбурах – пролетели мимо, со скрежетом остановились.

Ножовкин кинулся к своему вагону.

– Билетики приготовили! – орала проводница. – Паспорта! Или документ, его заменяющий! Проходим! И ноги! Ноги, говорю, вытирайте!

Пассажиры вломились в вагон и копались теперь по своим местам. Проводница пошла вдоль вагона, собирая билеты, а поезд уже катил от города. Ту-ту, пассажир Ножовкин! Скоро ты будешь у мамы.

Он сидел на боковом месте плацкартного вагона. Наискосок от него оказалась пожилая дама-блондинка. Сидя в постели, она достала вязальные иглы и принялась за рукоделье. Это был какой-то длинный чулок.       Соседка оказалась словоохотливой, и вскоре стало известно, что женщина едет до Новосибирска, что у нее там был когда-то большой дом на окраине города, а сама она работала водителем в аэропорту. Муж, по ее словам, (она называла его мужиком) оказался никудышник, и она бросила его лет двадцать назад. В городе у нее оставалась многочисленная родня, другая ее часть, как и сама пассажирка, обитала теперь в Германии: попутчица оказалась российской немкой по рождению. За границей у нее было денежное пособие и крыша над головой – на чердаке двухэтажного дома со всеми удобствами.

– Чердак здесь и чердак там – это совершенно разные вещи. – Женщина блеснула ровными зубами. – Кроме того, я пользуюсь помещением для сушки белья. Остальные немцы ими не пользуются, так что жизненного пространства мне хватает. А средства… как видите, их достаточно, чтобы съездить в Россию.

– В детстве у меня тоже был друг-немец. В деревне. Ромка Шварцкопф…

– Нас много жило в Сибири. И в Казахстане. И в здешних местах – на Волге. У меня брат до сих пор здесь живет. Он главный инженер, строил реактор.

Она вновь улыбнулась. Вероятно, у нее были искусственные зубы. Лицо между тем казалось грустным. В далеком городе ее ожидала родня, затем – перелет в Тюмень, где тоже была родня. Попутчица говорила, а сама всё косилась на девушку с парнем – те завалились вдвоем на верхнюю полку, едва уместившись, и вроде как спали.

Попутчица, отложив вязанье, вынула из сумочки фотоснимки и стала показывать их Ножовкину. Попутно она говорила про то, как хорошо ей живется в небольшом городке, как им там весело и, главное, как они обеспечены.

– Федеральное правительство заботится о нас. У нас всё есть. Абсолютно всё.

Там было всё, однако она ехала в Сибирь, где оставался в том числе бывший зять. Будучи в браке, дочь уехала вместе с матерью, тайком, и теперь тосковала о муже. Но какой это брак, если муж здесь, а жена – за границей.

– Надеется, что он приедет к ней, – продолжала немка. – А ведь он издевался над ней, пил, изменял всю дорогу. Работал на машине и с женщиной со своей работы связался, как будто моя дочь хуже той. Теперь живет один в большом доме.

– Женился, может…

– Да нет. Наши пишут, звонят – не все же уехали. Живет, говорят, Эмма Ивановна, как бирюк… Но бог с ним. Одна у меня беда, – вздыхала попутчица, – как я с вещами буду карабкаться.

– Не беспокойтесь. Вдвоем перетащимся.

– Вот и ладненько. Я буду на вас надеяться.

В Новосибирск они прибыли затемно. Выгрузив немку с вещами, Ножовкин сунул ей визитку на всякий случай, после чего бросился вдоль состава – надлежало успеть в прицепной вагон, что шел до Тайги. Ему повезло: в вагоне оказалось много свободных мест. Доплатив за проезд, он сел к окну и смотрел теперь вдоль пустынного перрона. Попутчица стояла возле вещей, и какой-то мужик укладывал их на тележку.

В Тайге среди ночи Ножовкин вышел из вагона и плюнул с досады – рельсы белели в инее, а ведь он рассчитывал на хорошую погоду.

Переходный мост был в другой стороне, и Ножовкин двинулся через рельсы к вокзалу. Купил билет до Томска, присел на скамейку. Холод в нетопленном помещении пробирал до лопаток. Однако вскоре объявили о посадке на проходящий поезд, и Ножовкин кинулся на перрон. Состав оказался на дальних путях, так что пришлось нырять под вагонами – лишь бы успеть. Вот и нужный вагон – и снова тепло. Минута, и поезд пошел, набирая скорость.

Ножовкин едва дышал после недавнего бега. Господи, что за жизнь такая – то стоим, то бег с препятствиями среди ночи. Взгляд у Ножовкина прилип к окну. Только бы потеплело. Недельки хотя бы на две.

Тайга в редких огнях уплывала в темноту.

Ближе к Томску поезд временами едва тащился. И под конец встал. Ножовкин, не торопясь, поднял сумку и пошел из вагона. Осталось обогнуть площадь, чтобы снова продолжить путь – теперь на автобусе. Автовокзал за прошедшее время сильно изменился. Новые сиденья. Цветы в кадушках. Киоски, ларьки, платный туалет. И здесь вдруг пришла на память попутчица-немка – Эмма Ивановна. Интересно, а в германских вокзалах – платные туалеты?

Ножовкин купил пачку сигарет и выбросил пустую, что выкурил за время пути. Подошел автобус. Ножовкин, пропуская бодреньких стариков и старушек (в руках у них были пустые корзины), поднялся в автобус, однако его место оказалось занятым – на сиденье, словно пень, сидел упитанный мужик в годах.

– Садись, где найдешь, – сказал «пень». – Мы тут все так.

Свободно оказалось лишь в самом заду, на длинном сиденье, – среди пыли и масляных пятен. И Ножовкин сел в эту грязь меж двух мужиков.

Автобус взревел, дернулся и пошел от вокзала. Ножовкин во все глаза смотрел по сторонам.

– Выходит, вы пока что без снега, – радовался он, обернувшись к соседу.

– Выпадал. Какие теперь грибы…

– Сегодня опять надеетесь?

– Вчера тащили старухи, а мне не попался.

Сосед замолчал. Ножовкин тем временем рассматривал город, запинаясь глазами в рекламных щитах. Автобус тем временем торопился к мосту.

– Что за чудо?!

Ножовкин не узнал реку. Внизу рябило бурунами множество отмелей.

– У нас же гравий тут черпали. Короче, дочерпались! Ушла водичка! – бормотал дед.

Миновав мост, автобус остановился на обочине. В него, блестя лысиной, торопливо поднялся толстый мужик и тут же разинул глотку:

– Опять пионеры! Ваши билетики!

Старики ощетинились. Имеем право!

– В гробу я вас видел с вашими правами! – ерошился толстый.

Ножовкин дёрнулся к мужику:

– А ну постой!

Но лысый, бросив документы на колени водителю, выпрыгнул вон.

– Что за сволочь?! – крикнул Ножовкин.

– Наш это! Контролер! – Водитель со скрежетом врубил передачу. – Он всегда такой, как ошпаренный!

Ножовкин вернулся на место. За хамство надо бы плюнуть в харю этому, а потом спросить, почему автобус грязный. Вовремя выскочил.

Грибники между тем бормотали теперь про погоду, забыв про мужика. Потянулись пригородные дачи, и грибники на первой же остановке, прихватив тару, освободили автобус. В салоне осталось с десяток пассажиров. Ножовкин пересел ближе к выходу и теперь любовался дорогой. Вот автобус проскочил мимо старой лесной дороги, по которой когда-то пришлось брести в зимнюю стужу. Хорошо вспоминать, когда сидишь в теплом автобусе. Он мчит тебя ближе к дому и, если не сломается, то скоро уж встреча…

В восемь утра Ножовкин выбрался из автобуса, огляделся вокруг. Тот же вокзал среди улицы, приземистый, из белого кирпича, те же бараки в два этажа вдоль дороги, те же тополя – в зеленой листве. Выходит, мороз здесь пока что не буйствовал.

Раньше у матушки был здесь дом, пока не случилось несчастье. Мать в ту ночь сторожила торговую базу. Огонь сожрал начисто дом, а мать осталась в том, в чем ушла на дежурство. Ей предоставили временное жилище – в двухэтажном бараке, а позже, в связи со сносом барака, переселили в другую квартиру – в деревянном доме в один этаж. Хорошая теперь у матери квартира – с водой, центральным отоплением, огородом и соседями по углам.

Ножовкин, шагая наискосок среди бараков, подошел к материнскому углу и встал у ворот. Правильно мать писала – завалинку надо менять, стены конопатить. Он постучал кулаком в ворота. Мать любила поспать под утро – из-за астмы.

В сенях послышался шум. Громыхнула цепь. Раздался знакомый, с надрывом, радостный плач.

– Сыночка мой! Золотиночка!

– Мама…

Ножовкин обнял старуху, целуя дорогое лицо. Вот и встретились. Мать радёхонька, торопится.

– Слышу, кто-то стучит. Думаю, Карась скребётся. Они, чуть что, бегут, похмелиться просят. Бывает, налью иной раз… Телеграммку не дал вот. Я бы знала… Вдруг, думаю, Оля отговорит.

– Мы опять разбежались…

– Боженька, неужели опять?! А как же дети?!

– В том-то и дело…

Ножовкин стоял теперь на кухне. После шаткого вагона из-под ног уходил временами пол.

– Ты-то как, мама?

– С божьей помощью. Как ты уехал тот раз, так я стала болеть и болеть. Из больницы не вылезала… Картошку вот надо с полей привезти – с Иваном Гуськовым договорилась.

Мать принялась готовить на стол, а Ножовкин, отнеся дорожную сумку в зал, вернулся на кухню. Над столом здесь висели Георгий Жуков, Георгий Победоносец, вырезки из библейских журналов и фотокарточки разных лет.

Хозяйка и гость присели к столу, выпили за встречу и закусили. Разговор тянулся долгий – с пятого на десятое. Мать вспомнила про соседку с другого угла: накрыв стол, та ушла приглашать гостей и не вернулась – ее квартиру потом прибрал к рукам Шурка Карась, увеличив владенье ровно в два раза. Расширил и двор. В нем хоть футбол гоняй. И огородик присвоил. Ничего не поделаешь – хозяин…

– Сынок. Я не успела тебе написать.

Ножовкин насторожился. Что-нибудь с бабушкой? Но всё оказалось намного проще – с Алтая вернулась Манька. С семьей из семи человек.

Мать возбужденно рассказывала:

– Бабуля с Натолий Егорычем давно планы строили, чтобы переманить. Вот и сманили на свою голову. Манька приехали, пожили у бабушки с недельку, потом подогнали машину и отвезли ее к Натолию. Так что бабушка теперь у братца живет моего. Со снохой…

– Ну, Кутузов! Ну, полководец!

– А на Варвару они наплевали. Вроде слова теперь не имеет. Но не в том дело. Я хотела про соседа сказать.

– Про Карася, что ли?

– Про другого. Про Николая. – Она указала в сторону входной двери. – У нас же с ним целая война тут была.

Мать сплющила губы, соображая, потом продолжила:

– Он недавно тут появился. Не успели они с матерью переехать – он и давай переть, и давай. Она в Шанхае сначала жила. Я же там сторожила на базе, не помнишь, что ли?

– Как же…

– В общем, они развелись в женой. Она его попёрла из квартиры. Такая же история, как у тебя. Не работаешь, говорит, денег мало ей, видите ли. И ему, этому Коле, теперь понадобилась моя земля – спорил из-за каждого сантиметра. Вот такой он человек. Но я ему спуску не дала – не на ту напал! Он даже притащил сюда землемера, и с этим землемером они тут без меня командовали. А что они тут намерили – кто их знает. Потом оставили мне бумажку, что я должна вроде как подписать. Я им говорю: почему без меня мерили, почему со старухой так обошлись?! Вы молодые, грамотные, а я чурбак неотесанный. Значит, со мной можно мудровать?! В общем, я никакую бумагу подписывать не стала. Так что займись этим барином, а то он совсем обнаглел, распоясался.

– Попробую…

– Ему Карасев сказал про тебя. Услышал, что у нас шум идет в огороде – и за меня! «Ты, говорит, знаешь, кто у нее сын?! Он прокурором работает. Так что, говорит, прижми хвост». Вот он теперь ждет, что ты приехал и станешь сарай переносить, загородку… Но ты его припугни. Обязательно. Его матери ничё не надо. Она спокойная женщина, а сын буйный…

– Разберемся…

– Прибавкин ему фамилия, – продолжала мать. – А то он сараем замучил. На его территории оказался.

– Поговорю. Обязательно.

– Карась сказал, чтобы мы его пригласили, как только приедешь. Вы же с ним друзья детства были. «Я, говорит, помогу, как он приедет. И с ремонтом помогу. Только позовите…»

Ножовкин качнул головой. С ремонтом надо в первую очередь. И спросил про снег.

– Был маленько, – сказала мать, – но сразу растаял.

– Я пораньше мечтал, да не смог. Из-за дачи.

– А книга?

– Сяду писать – орет: «Иди в свою квартиру и долби там!»

– Ребятишки потом поймут. Ты же не бросил их. Помогаешь.

– Уроки делаю. Деньги отдаю до копейки… – Ножовкин задумался. – А что же с соседкой-то. Накрыла, говоришь, на стол и ушла приглашать подруг?

– Интересная женщина. Говорят, учительницей раньше была. Ушла. Её, по-моему, и не ищет теперь никто…

Глава 2

МАРТА

Эмма Ивановна, поднявшись на площадь из вокзальной низины, наняла такси и направилась к брату – на окраину города в районе аэропорта. Личные вещи лежали теперь в багажнике, мимо неслись дома с темными окнами, город давно спал. И братец, должно быть, спал, несмотря на уговор.

Яркий город под конец ушел в бок, уступив место темноте. Эмма смотрела по сторонам, узнавая окрестности. Вот поворот, где они познакомились с мужем. Причиной знакомства оказалось переднее колесо. Пришлось тормозить у обочины и голосовать. И вскоре запаска стояла на месте. Эмма кинулась было за руль, но добровольный помощник вдруг прилип – не желаете ли проездиться на танцы. Потом была совместная жизнь, рождение дочери и тяжелый развод в конце. А позже – переезд в Германию вместе с дочерью. Тяжёлым оказался переезд. Она дал материальное благополучие, забрав что-то важное, ценное, иначе не было бы этой тоски. Здесь всё родное, каждый куст, каждый поворот на дороге. Не зря остальные остались в России…

Вот и поселок. От перекрестка до дома всего метров сто. Кнопка звонка на косяке у ворот, собачий лай у соседей. Как это всё знакомо!

Брат, в одних трусах, вылупился как из яичка. Сеструха! Наконец-то…

– Феденька!

Эмма бросилась брату на грудь. А тот, обняв, подхватил от земли.

Сноха стояла сбоку и тоже тянула руки.

– Дай хоть я обниму. Эммочка! Родная моя!

– Фрида!

Слёзы текли у женщин ручьями. Таксист стоял у машины и не торопил. И даже помог занести Эммины чемоданы. Замечательно. Эмма теперь вроде как дома.

Братец кинулся к холодильнику – хорошо, что хоть завтра не на работу. Втроем они присели к столу на кухне. Двое взрослых детей, дочка и сын, спали в дальних комнатах просторного дома.

Федя распечатал бутылку, коньяк побежал по рюмкам.

– С прибытием, дорогая… Мы так ждали тебя, что, извини, просчитались.

Эмма, ополоснув руки под краном, присела к столу:

– Меня интересует Марта. Что с ней? Она почему-то не пишет…

Глава 3

ОНА ЗИМОЙ ЛЮБИТЬ НАС БУДЕТ

День у Ножовкина, прошел в разговорах. После ужина он отправился в зал – на кровать с панцирной сеткой. Кровать просела под тяжестью тела. Господи, как можно спать в таком гамаке?

Назавтра он долго лежал в постели. Поясницу ломило в изогнутом положении, и с этим надо было что-нибудь делать – щит подложить или доску.

Опустив ноги на половик, он сел в кровати. Вот и первая ночёвка…

Оставаясь в кровати, он разглядывал комнату. У противоположной стены стояла еще одна кровать, маленькая, словно бы для подростка. Слева был шкаф и пара стульев, у окна – накрытый светлой клеенкой круглый стол. Здесь же, в углу, расположился телевизор, а в противоположном углу – иконы. Пол устлан дорожками. Из-под них проглядывал золотистый палас. С потолка смотрела рогатая люстра – ее в прошлый раз удалось подключить, как и переделать проводку в сенях, врезать новый замок. На остальное не хватило времени – у сыновей кончились зимние каникулы. Такова жизнь. Что тут поделаешь… На этот раз должно бы хватить – и времени, и сил. Погода бы только не подвела.

В зал вошла мать.

– Встал, сынок? С добрым утром…

– С добрым… Надо к делам приступать.

– Успеешь еще, не спеши…

Ножовкин умылся, присел к столу.

Мать говорила:

– Я к Карасевым утрам ходила – хотела пригласить на сегодня. Но никто не открыл. На рыбалку, видно, уехал. Машка у него пила на неделе, так что теперь не откроет…

– Потом пригласишь…

Позавтракав, Ножовкин пошел ко двору – посмотреть, что к чему. Напротив соседнего крыльца, у городьбы, кучерявый мужик перекладывал поленья с места на место. Должно быть, это и был Прибавкин, и Ножовкин с ним поздоровался.

Мужик вроде как обрадовался:

– Надо дела тоже делать, а тут холода. Мы с вашей мамой маленько поцапались – по поводу земли. Перемерили землю, акт составили, но Анна Егоровна не хочет подписывать. Мне хотя бы сарай убрать. Я сам хотел разобрать, – он махнул рукой в сторону огорода, – она ни в какую. «Приедет, говорит, сын и сам распланирует, потому что он тоже хозяин…» Ну, думаю, надо ждать… Я с ней спокойно говорил. Она меня по-всякому, но я стерпел. В поссовете сказали: «Ты с этой бабушкой не связывайся!»

– Понятно…

– А я и не связывался. Зачем мне скандал заводить. Мне потихоньку надо…У меня у самого вон тоже матушка – замучился. Потом как-нибудь расскажу. Не обижайся, сосед.

– А я и не думал.

– Баньку хочу протопить. Пойдешь с дороги?

– Не откажусь.

Ножовкин достал пачку сигарет, предложил новому знакомому.

– А я тебя так и представлял. – Улыбка скользнула по лицу Прибавкина. – Но ты сильно изменился. Ты в какой школе учился? В курятнике? Карась говорит, что вы учились в одном классе.

– С его братом…

– Не спорю, – согласился Прибавкин. – Я не общался с Карасями…

Докурив сигарету, Ножовкин пошел в дом. Они собирались с матушкой двигаться в поле, где у той спрятана была под ботвой картошка. Туда должен был подъехать дядя Ваня Гуськов. Мать достала из кофточки аэрозольный баллончик. Брызнув в рот и глубоко вдохнув, задержала дыхание.

– Никак без этой штуки не могу, – вздохнула она. – Если идти, сначала проверю карманы – там ли моя дыхалка. Теофедрин давно уж не помогает. Слабый.

Они собрались, вышли из дома и тихонько направились в сторону парка, что остался от прежнего дикого леса. Было солнечно и тепло. Меж сосновых крон синело небо, и на земле, усыпанной шишками и палой хвоей, играли светлые пятна. Когда-то здешний парк был обычным лесом. Лет, может, сто назад. Поселок устроился вокруг зеленого острова, и сам этот «остров» покрылся сетью тропинок.

Мать едва тащилась за сыном, так что Ножовкин теперь притормаживал, поджидая.

Миновав парк, с остановками, они вновь оказались в поселке – среди частных домов. Впереди маячила дюжина двухэтажных брусчатых домов со всеми удобствами. Ножовкин всё так же шагал впереди. Мать шагала за ним тяжело, со свистом гоняя воздух:

– «Шанхай» видишь? За ним поля…

Добравшись до огородов, мать открыла калитку в заборе и повела за собой через участки, кое-как огороженные. Она норовила теперь шагать впереди. Под конец они перелезли через трухлявые жерди – и вот он участок.

Мать подошла и стала разбирать ворох ботвы. Под ботвой оказался кусок рубероида, под ним картошка россыпью.

На соседнем участке какой-то мужик крыл крышу новой бани.

– Я у вас кусочек взяла! – призналась мать. – Картошку прикрыть! Может, ругаться будете?!

– Не беспокойтесь! – крикнул мужик. – Раз взяли, значит, надо было!

– Я всегда так оставляю, – шепнула мать. – Не на себе же ее тащить. А так я зарою ботвой, а потом привезу. Мне Иван Гуськов возит. Привезет и скажет: «Вот и приехали, а ты боялась…» А я говорю: сколько возьмешь!? «А нисколько, говорит, не надо! Коню на овес – и хватит!»

Материн голос звенел.

– Постарел, наверно?

– Не мало-то! Какой был, такой и остался!

С дороги вдруг донеслось знакомое «тпру-у», и старый возница в светлой изношенной робе слез с телеги.

Ножовкин подошел к нему. Они обнялись. Дед пыхтел в ухо:

– Приехал всё-таки, Сережка! А мать не верила. Опять, говорит, обманет.

Вдвоем они убрали жерди, и лошадь потащила пустую телегу по рыхлому огороду. Возле картошки она встала, потянулась мордой к траве у забора.

Ножовкин с матерью теперь набирали картошку в ведра и высыпали в мешки.

Гуськов ворчал, улыбаясь:

– Сказал, что подъеду, а они тут копаются…

Мать оборонялась:

– Ты раньше приехал, чем обещал.

– Ничё не раньше. Как раз, – говорил тот.

Он поднял с земли картофелину и бросил в ведро. На другой руке у него не хватало нескольких пальцев: в детстве он подсказал старшему брату, где надо рубить топором.

Мешки вскоре наполнили, Ножовкин закинул их в телегу. Лошадь напряглась и пошла к дороге. Городьбу привели в прежний вид, и дядя Ваня, заставив всех сесть в телегу, забрался сам и тронул коня. Чё тут везти-то. Пять мешков всего.

Мать сидела с ним впереди. Конь равнодушно тянул телегу, а Ножовкин, примостившись сзади, смотрел, как тянется от телеги дорога.

Они свернули в парк и колотились теперь колесами на сморщенных корневищах. На пути попадались лужи. Вода стекала с блестящих ободьев. Ножовкин давно не ездил на лошади и теперь удивлялся, как журчит вода, как они клонятся в разные стороны, как скрепит телега, как ворчат о чем-то дядя Ваня с матерью. Хорошо им тут!

– Ну, давай, Сережка! Таскай материн урожай! Вон ты какой сильный!

Дядя Ваня подпятил к воротам телегу, и Ножовкин принялся бегать туда и обратно, таская мешки на терраску. Пять раз сбегал. Разбежался в шестой, но нести уже было нечего – в телеге лежал лишь клок соломы для мягкости, прикрытый куском брезента.

– Дядя Ваня, ты так и не пьешь? – спросил Ножовкин, утираясь платком от пота.

– Как бросил, так и не пью, – щурился дядя Ваня.

– И не куришь?

– Так я не курил никогда. А ты разве куришь?

– Начал недавно…

– Зря. Брось.

Из дома вышла мать и согнулась вопросительным знаком перед Гуськовым:

– Сколько с меня?

– Малышу на овес, – ответил тот, но по лицу было видно, что он и больше возьмет – только предложи. Мать вынула из кошелька две бумажки и протянула. Тот скомкал их и сунул за пазуху, ближе к сердцу.

– Ну, я поехал.

– Может, чайку? – гоношилась мать.

Но двоюродный брат уже теребил вожжи:

– Сами приходите! – Подпрыгнув, он сел в телегу, устроился на брезенте. – Вера обещалась приехать – посидим. Все-таки сестра тебе тоже приходится… – Он мигнул Ножовкину хитрым глазом. – Только обязательно. В бане помоешься…

Ножовкин проводил глазами повозку, пока та не скрылась за поворотом, вернулся в дом. Вдвоем они опустили картошку в подполье. Всего и дел-то пятнадцать минут.

– Хватит мне, – рассуждала мать.

Она поднялась из подполья, опустила крышку.

– Вот тут вот, – она чиркнула ногтем по углу крышки, – сделаешь мне дырку побольше.

Ножовкин удивился. Куда еще-то! Здесь же есть уж одна.

Оказалось, дырка для кошки маленькая – хребтом задевает. Нога передняя не гнется – вот ей и тяжело.

– Её девчонки крутили за лапки и вывернули одну…

Мать показала пальцами, как кошку вращают через голову, словно гимнаста, держа за передние лапы.

– Она когда пьет из черепушки, то лапу назад вытягивает, чтоб нагнуться…

На улице раздался рёв «Запорожца», собачий лай. Ножовкин вдруг насторожился.

– Шарик наш лает, – сказала мать. – Я не знала, когда брала, и назвала Шариком. Потом смотрю, а это сучка.

– На того Шарика походит, когда я маленький был.

– Точно, походит…

Мать подмела пол, ополоснула под краном руки, подступили к газовой плите:

– Я на газу разогрею. Хорошая плита. Удалось после пожара купить. Та-то плита, что раньше была, сгорела. Баллон как взорвётся – и улетел через крышу – в чужой огород…

– Печку сложить бы. Вдруг зимой отопление отключат…

– Электрическую включу.

– А если электричество отключат?

Мать задумалась:

– Ну, такого пока что не было. Переднюю стену подделаешь – и хорошо будет. И это – тополь совсем замучил. Ребятишки пух жгут, а кругом дерево. Но это потом. Сарайку сначала…

Ножовкин думал вслух о своем. Нужна роба, сапоги, рукавицы. Однако на все его «надо» у матушки был один ответ – Карась предоставит. Обещал. У него всё есть.

Ножовкин встрепенулся:

– Ванну для раствора! В чем месить-то я буду?!

– Обещали помочь…

Ножовкин усмехнулся. Под горячую руку не то обещают.

– Мой руки, сынок, обедать будем.

Они присели к столу. Само собой, на столе появилась бутылка.

После обеда Ножовкин сделался как сонная муха.

– Отдохни, сынок, – говорила мать. – Полежи.

– Стену посмотреть надо…

Вместо этого Ножовкин прошел в зал, улегся в «гамак» и закрыл глаза. Отдохнуть немного – самое то…

«Ну, ты и гусь! – ругался Ножовкин, просыпаясь под вечер. – Второй день на исходе, а ты всё в кровати!»

Шел десятый час, но было еще светло. Матери дома не было. Ножовкин вышел на крыльцо и закурил, четко соображая, что надо бы бросить это занятие – ведь до этого он не курил.

Он бросил сигарету возле крыльца, не докурив.

Мать бродила по огороду, потом подошла к крыльцу:

– Смотрела, куда нам сарайку поставить. Может, там? – Она указала рукой в сторону забора. – Или, может, вот тут.

Она развела руки, глядя в землю.

– Я бы к дому пристроил, – решил Ножовкин. – Вышел на крыльцо – и вот он, сарай.

Мать обрадовалась:

– Правильно! Почему я в огороде-то хотела. Это меня Прибавкин с ума свел. Орет: «Давай переносить, пока зима не застала!»

Ножовкин стал прикидывать. Здесь вот можно под крышу подвести, вплотную к дому. Слеги продлить к воротам – и получится дворик. Или хотя бы навес…

– Опять тебе тяжести таскать, – вздыхала мать.

По тропинке от своего крыльца подошел Прибавкин – с самокруткой в зубах.

– Поставил хлеб печь, – сказал. – Баня готова. Иди, пока жарко…

Мать вновь развела руками:

– Вот, Николай Иванович, думаем, где нам сарайку поставить. Может, вот здесь?

Она взглянула на него в ожидании ответа, а тот улыбался.

– Ты хоть не против будешь, – продолжала мать.

– Вы хозяева – вам и решать, – ответил тот. – Я хотел вам предложить это же место, но вы опередили.

Втроем они стояли и обсуждали предстоящий ремонт, переброску сарая. Осматривали площадку под возведение. Говорили, что дело это не займет больше двух дней, что это даст даже экономию, поскольку надо построить всего три стены, и что погода еще постоит хоть немного.

– Должна, но бывает, что не обязана, – сомневался Ножовкин.

– Не должно так рано снегу ложиться.

– Бетон бы залить…

Ножовкин подался в дом собирать белье. Мать принесла из кладовой березовый веник и зеленый пластмассовый тазик.

Около бани его встретил Прибавкин. Баня вдоль стен оказалась привалена сучьями вперемешку с истлевшими досками.

– Из стайки переделал, – хвалился Прибавкин. – Здесь же вообще ничего не было, а мыться надо. Сам-то я в двухэтажке жил. – Он показал рукой через дорогу. – Там у меня квартира, но с женой не живем…

Он приоткрыл банную дверь, оттуда валил пар.

– Вот здесь выключатель, если темно будет. Иди, мойся…

Ножовкин вошел в предбанник. Виднелись свежие пропилы, протёсы. Доски – одно гнильё, пол сырой. Под потолком, касаясь головы, горела лампочка без абажура.

Ножовкин стал раздеваться, стараясь не задевать головой лампочку.

В бане, напротив двери, оказался полок. Всё верно. Так и должно быть. Печка, водяной бак и отсек для камней.

Ножовкин взял ковш, зачерпнул кипятка и плеснул на каменку. Привычно обдало паром, но пар как-то быстро рассеялся, словно его и не было. Распарив веник, Ножовкин слегка похлестал себя, вымылся, вышел в предбанник и здесь присел, глядя в половые доски. Сердце стучало, собираясь выпрыгнуть вон. Пахло свинарником.

Придя в себя, он оделся и тропкой пошел к дому. Солнце спряталось. На свежем воздухе дышалось легко.

– Сосед! – позвал он Прибавкина у крыльца.

– Намылся? – откликнулся тот, открывая дверь.

– Спасибо.

– За баню спасибо не говорят. С легким паром…

– Прилягу пойду. Видать, перепарился.

Ножовкин, мокрый от бани, ходил теперь в зале, прикладывая полотенце то к лицу, то к спине, то к животу. Потом лег в кровать и лежал, уставясь в потолок и думая о своем. Жизнь, можно сказать, шла к закату, а если быть точным – совсем уж прошла. Дети выросли, мать стала старухой – забор утыкала ветками, словно это угодья бабы-яги. Надо их выдернуть, изрубить, а забор поднять выше.

И тут подступила тоска. Непонятная. Сосало из-под ложечки. Ушел на срочную – и не вернулся, а жизнь здесь текла, изменялась. Клуб «Водник» после пожара сломали. Серебристый рабочий, что стоял возле клуба, – в кепке и с ломом в руках, – лежит среди листьев, под забором. Когда-то у него в насмешку украли лом. Теперь самого шмякнули о землю, сломав пополам, без жалости.

«Рабочего» Ножовкин заметил еще в прошлый приезд, бегая на почту отбивать телеграмму. Бывшему вождю, впрочем, тоже не повезло: от Владимира Ильича на пьедестале остались лишь ноги.

– Вот как у нас, – бурчал один дед, толкая песком детскую коляску с пустыми мешками. – Нагадили и сбежали.

Он покачал головой и добавил, глядя в лицо Ножовкину:

– Теперича у нас так…

Дед указал головой в сторону металлических гаражей на месте бывшего клуба…

Голос Прибавкина вывел Ножовкина из дремоты:

– Сосед, а сосед! Ты где?!

Ножовкин поднялся, хотя вставать совсем не хотелось.

– Тут я. Прилег маленько…

Прибавкин стоял в прихожей и с ожиданием смотрел:

– Слушай, приходи ко мне. Посидим. У меня брат только что приходил – бутылку оставил. Он сам не пьет. «Выпьешь, говорит, без меня».

– Дурно мне что-то. Кажись, угорел…

– Не мог ты угореть. Дрова, как порох, а трубу я не закрывал – ведь печка еще топилась, когда ты пошел. Короче, приходи. Я тоже ополоснусь. Потом посидим…

Вскоре Ножовкин оказался на половине у Прибавкиных – это была точно такая же по размеру квартира, как у матери. Здесь был деревянный некрашеный пол, обшарпанный добела, пустые беленые стены и пара стальных кроватей, покрытых суконными одеялами.

Они присели на кухне к голому дощатому столу. Прибавкин разлил водку по граненым рюмкам, они чокнулись за знакомство и выпили.

– Закусывай, – велел хозяин, указывая на сковороду с вермишелью. Хлебные крошки лежали здесь, верно, с прошлой недели, зато пол был выметен: в углу стоял обтрепанный березовый веник, прижимая собой аккуратную горку сорной земли.

– Я лучше пивком запью, – решил Ножовкин. Он взял со стола принесенную с собой бутылку, распечатал и налил себе полстакана. Налил и своей матушке. Она пришла за ним следом, хотя ее никто не приглашал, и сидела теперь возле печки.

И тут на кухню к гостям вышла тетка Елена, действительная хозяйка квартиры, кудрявая, темно-русая.

– Это куда мы?! – вслух удивился Прибавкин. – И чего нам здесь надо?!

– А? – старуху заклинило.

– Водку почуяла?! А ну пошла отсюда! Давай-давай! Проваливай…

Мать шевельнулась у печки:

– Может, выпьешь, Лена, хоть пива?

– Ссать будет криво! – кудахтал сынок.

– Да чё я, – мямлила Лена. – Я так зашла…

– Вот и шагай, куда шла!

– Пойду.

– Уж сделай милость…

Хозяйка развернулась и вышла в зал.

Ножовкин притих, удивляясь услышанному.

– Ладно… – Прибавкин уцепился в бутылку. – Не будем расстраиваться. Она знает, за что ей почет. Тетя Аня, ты помнишь историю… Вот и пусть там сидит. В комнате. И не вылазит оттуда. – И к матери: – Ты ходила в туалет?!

Не дождавшись ответа, Прибавкин бросился в зал.

– Я тебя второй раз спрашиваю: ты ходила в уборную или нет?!

– Ходила, – донесся ответ.

Прибавкин вернулся на свое место и, протянув руку, взял с печки стеклянную банку, наполненную окурками. Выбрал из них несколько штук, размял пальцами и принялся крутить цигарку. Руки у него заметно тряслись.

– Почуяла, – ворчал он. – Хватит. Отпила свое…

– Неудобно всё же, – сказал Ножовкин.

Однако Прибавкин был неумолим:

– Пусть благодарит, что хоть слежу за окаянной… И ведь не дура. Просто ленивая. Представь, сидит перед телевизором: иди, говорю, в туалет. «Не хочу-у-у, чё ты меня гонишь». Секунда прошла: «Ну, говорит, я пошла – на двор», – а у самой струя из-под капота. – Прибавкин затянулся дымом. – Ночью-то терпит! Ничего не происходит! А перед телевизором засидится. Стирать замучился, варить. Ничего не хочет делать по дому. Лень-матушка. В «Шанхае» квартиру уделала, если б ты видел… На полу слой грязи в палец. Побелку сквозь грязь не видно…

– А с головой у нее как? – спросил Ножовкин.

– Такую голову поискать надо.

– Она там сидит, а мы тут.

– Привыкла. Потому что бессовестная. Сидит и телевизор там смотрит. Думаешь, она расстроилась?

– Она еще крепкая, – вмешалась в разговор Ножовкина. – Крепше меня. Старше, а весь организм крепкий. Она вон кудри распустит и ходит. Волосы короткие носит, как молодая… А тело у нее всё крепкое – хоть сейчас замуж отдавай. Ей богу…

– А я о чем говорю, Анна Егоровна?! – поддержал Прибавкин. – Хватит! Попила свое! С мужичками побегала! Покурила! А теперь достаточно… Она и сейчас вон: чуть что – по соседям пошла. Или по подружкам своим. Смотришь: под мухой пришла. Пенсию теперь сам получаю, а то получит – и просадит за неделю. Ну, как я должен ее жалеть?!

– Все-таки мать, – вздохнула Егоровна, глядя жалобными глазами.

– В том-то и дело, – пыхтел Прибавкин. – А мне обидно. Она как раньше-то поступала: напьется и про нас забудет. Пропадай моя телега все четыре колеса. На земснаряде всю жизнь проплавала, а мы – по детским садам, интернатам болтались, мать по полгода не видели. Думаю, она зимой любить нас будет, потому что времени будет достаточно. Ничего подобного! Опять с кем-нибудь, но не с нами!.. Она и курить-то бросила лишь потому, что хирург сказал, что скоро подохнет. Так прямо и сказал: «Скоро сдохнешь». Вот она и бросила. Сразу же.

– Давно? – спросил Ножовкин.

– Да уж прилично, – надул щеки Прибавкин. – Лет двадцать будет…

– А я бы никогда не подумала, что Елена Матвевна курила, – дивилась Егоровна. Она развернулась на стуле, поднялась. – Ну, мне пора. Вы тут сидите, поговорите маленько, а я пойду. Посудёнку надо помыть, сготовить чего…

Она вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

– Вот, Сергей Александрович, какая у тебя мать! – продолжал Прибавкин. – Она все лето на огороде. Трудится. Мы хоть и поссорились до этого, но я ничего плохого не могу сказать про нее. Что хороший человек, то хороший! Огурцов насажала, помидоров, картошки. Навозу привезла. А эта! – Взгляд у него уперся в стену. – Елозит с кровати на кровать перед своим телевизором. Да ладно бы хоть не гадила. Думаю, нарошно делает…

Допив бутылку, они распрощались. Ножовкин зашел к себе домой, закурил и вышел ко двору. Стояли уж сумерки. Розовел закат, на востоке висела над лесом сизая полоса, а прямо над огородом, в вышине, горела одинокая звезда. День закончился, наступил вечер. Завтра настанет такой же день. Странно, что человек к этому привык и принимает как данность. Но ведь это особенное – хотя бы вон та сизая полоса.

Ножовкин докурил сигарету, бросил окурок и закурил другую. Затем отворил калитку и вышел на улицу. От перекрестка смотрела вдоль двухэтажных домов тоскливая пустота – вплоть до завода. Где-то там, не доходя, лежал в старых листьях серебристый рабочий, разбитый пополам.

«Мерзость запустения», – шевельнулись в голове чьи-то мысли. Однако Ножовкин тут же отбросил их. Не мерзость, не запустение, а всего лишь обычная тишина. А он, Ножовкин, отвык от такой тишины, живя в далеком городе – в муравьиной кочке… Надо бы проще жить. Жить среди этих улиц, никуда не выезжая? Тогда не будет тоски. Жизнь – вот она где! Она здесь! Среди этих вот старых домов!

Глава 4

И НИКАКИХ БАТАЛИЙ

Утро и день прошли у Эммы в одних разговорах – про то, как живется ей с дочерью за границей, какие там цены и, главное, какая там пенсия. Слава богу, не спросили – каково на чужбине. Дочь сразу привыкала, влилась, как говорится, в поток, работает переводчиком в Русско-немецком культурном центре. Ей это вроде с руки. Другое дело – старушка Эмма, с ее водительским стажем. Вам не требуется русскоязычный водитель?! Из Сибири?! С медвежьими привычками?..

– Не знаю, не знаю, – бормотала Эмма, – как она дальше будет… Без мужика, с двумя детьми… И этот, сволочь, совсем спятил. Молчит, не пишет. И трубку не берет. Может, нашел себе и кувыркается, сказал мне попутчик в поезде… Тот, что помог выгрузиться…

Федя больше молчал, глядя в окно, а тут взорвался. Далась вам Германия! Уедем, поедем! Там марки кругом валяются! И что?! Уехали?! А мужика бросили…

– Надо сходить, навестить, – опомнилась Эмма. – Может, одумается…

Фрида шевельнулась на диване:

– Это едва ли. Сказал: «Родился здесь – здесь и умру. Даже не уговаривайте!» Но ладно об этом. Что же с Мартой случилось? Ушла на пенсию и молчит.

Феденька усмехнулся:

– Нашли чему удивляться, если человек всю жизнь таким был. Даже замуж толком не вышла.

Эмма потянулась к сумочке, вынула визитку. Ножовкин Сергей Александрович. Дела уголовные и гражданские. Позвонить, что ли? Хотя бы узнать, как в таких случаях следует поступать… А потом ехать. Надо бы только определиться.

Подумала и тут же забыла, потому что опять зашел разговор про Германию – про то, как живется там русским немцам, – там же Европа, политика. И снова пришлось рассказывать, как приехали, как жили в пункте временного размещения, пытаясь соображать на советский манер: «Всё у нас родное, всё общее…»

– Мы там вроде как в стороне живем – никаких политических баталий.

– А правительство?

– Как вам сказать… Оно не придает нам особого значения. Им бы своих умять, бывшую ГДР. А с нами они не считаются… С нашими культурными особенностями, с нашим наследием в головах. По паспорту мы немцы, значит, и по духу должны быть немцами. Короче, бултыхаемся своими силами, и многие так и остались советскими. Сначала даже не знала, как на трамвае проехать…

– Вот даже как…

– А как бы вы думали! Гельмут Коль предложил – мы и кинулись… на историческую родину. С деньгами там, правда, лучше, чем здесь. Кто нас там знал, кто мы такие, немцы из России! Меня лично связывает лишь графа в паспорте – национальность. Остальное как было русским, так и осталось. Так что пришлось мне там хреново. Это ж другая вселенная. Ты приезжаешь в чужую страну без знания языка, с парой чемоданов – и не знаешь, как на трамвае проехать. Бред, конечно, но так было. Именно так.

Глава 5

АХ, МУХА, – БУДЬ ТЫ НЕЛАДНА!

Под утро Ножовкина разбудил чей-то стук. Кто-то долго и нудно долбил на кухне в окно. Однако Ножовкин оставался в постели, не желая ступать по холодному полу. Надоест – уйдут. В такую рань только и спать.

– Ну что тебе надо?! – послышался материн голос. – Михалыч, ты что ли?

За окном кто-то невнятно бубнил.

Мать загремела кованым крючком (открыла дверь) и пошла в сени. Затем вернулась, и Ножовкин понял, что стучал Санька Карасев.

– Анна Егоровна, – бубнил Карась. – Сетки проверить надо, а силы нету. Рыба передохнет. Налей, а?

– Ить нету…

– Рыбки закопчу…

– К вам стучалась вчера, а вас не было никого. Может, вы спали с Марией. Сам же говорил, чтоб сразу сказала, как мой приедет…

– Загудели… – Наступила тишина, затем – чавканье. – Ну, я пошел, тетя Аня. Спасибо. Ты меня знаешь….

Вновь тихо хлопнула дверь, и наступила тишина.

– Какая ему рыба! – подал голос Ножовкин. – Навернётся из обласка!

– Ничего не поделаешь – просит, – отозвалась мать и раскашлялась. – Не могу отказать – ведь он же теперь мой сосед… Надо крепиться. В баню зовут всё время. Они хорошие с Маней. А запьют – близко не подходи. Вот опять облик потеряли…

– Приносит хоть рыбу-то?

– С прошлого раза в сенях лежит – почистить надо.

– Протухла, поди.

– Там же холодно. Сегодня почищу и пожарю… Или уху сварю. Чё лучше?

Ножовкин ответил уклончиво:

– Как хочешь…

– Ну, тогда я пожарю сковородочку. И уху сварю, – планировала мать.

– Вставать надо, – решил Ножовкин .

– Еще рано. Часы вперед чешут на целый час. Спи. Я тоже еще посплю…

Ножовкин удивился. Действительно, с чего это вдруг? Повернулся на другой бок и сразу заснул.

Через какое-то время с горы, тарахтя, пролетел мимо окон «Запорожец», и Ножовкин очухался ото сна. Беленая стена магазина ярко светилась – день был в разгаре. В голове метались тяжелые мысли: «Приехал помочь и валяюсь…»

Ножовкин встал, оделся и вышел в огород. Собака привычно бросилась в ноги и завиляла хвостом. Хорошая собачка. Она ни разу его не видела до этого, однако даже не тявкнула в первый день, признав за родню. Чудеса! Никого не пропустит мимо, чтоб не облаять, а ему улыбается. Эх, душа ты собачья…

Стукнула калитка, с улицы вошла мать.

– За хлебом ходила, а то у нас кончился.

– Пора за дела. – Ножовкин огляделся по сторонам. – Время не ждет…

– Успеешь еще. Наработаешься…

Мать вкладывала в эти слова особый смысл: начнет сынок торопиться – готовь чемодан.

– Успеешь, – повторяла она. – Приехал – и сразу за дела…

– Думал, здесь всего лишь стена, а тут и тополь, и стайка и провод… Изоляция истрепалась. Замкнет – и пожар!

– А мне сказали, что так надо. Электрик говорил.

Ножовкин усмехнулся:

– У тебя квартира другим концом запитана, а от этого провода – одна лишь лампочка во дворе…

Он показал на фонарь, висевший над дверью, и шагнул к дому, полагая, что тема исчерпана.

Матушка сплющила губы.

– Не знаю, про чё ты говоришь. Этот столб никакой роли не играет…

От подобного разворота Ножовкин подпрыгнул. Как не играет! И стал развивать историю: дует ветер, провода бултыхаются, трутся друг о друга. Короткое замыкание – и кирдык. Или провода оборвутся. И будут лежать с напряжением… И тут на них наступают голой пяткой. Или промокшим ботинком…

Мать при этом стояла на своем:

– Они говорили, что им так и надо висеть.

– Придумали…

На соседнем крыльце показался Прибавкин, спустился к тропинки, подошел к Ножовкину и поздоровался за руку.

– Хоть ты ей скажи! – выходил из себя Ножовкин. – Нормально это или нет, когда провода перехлёстнутые?!

Прибавкин поднял голову, переспросил:

– Провода?

– Они же могут замкнуть!

– Запросто… Они вообще на одних махрах держатся.

– А лампочка? – опомнилась мать.

– Изнутри подключим, – говорил сын.

– На столб лезть надо, а я не медведь с когтями, – цеплялась мать.

Прибавкин вдруг рассмеялся:

– У нас же служба своя в поселке. У меня все телефоны записаны – куда и кому. Идите, звоните…

Втроем они еще какое-то время стояли, ведя хозяйские разговоры с пятого на десятое. Ножовкин поворачивал к главному – в чем раствор месить, гравий таскать… Тележку бы надо для этого…

– Тележка имеется, – оживилась мать.

Она подошла к погребу, сняла сверху ворох клеёнчатых обрезков – под ними оказались небольшие колеса.

– Вот и тележка наша. – Она взялась за ручку. – Пойдет такая?

– Замечательно. А раствор перемешивать?

– У Карася надо спросить.

– А я ведь писал, что надо бы подготовиться. Штаны, сапоги. Надо было из дома с собой прихватить…

– На себе тащить? – Мать вынула из кармана аэрозольный баллончик и поднесла к губам. – Как будто мы штанов не найдем… Сашка Карасев обещал. Они всю жизнь строятся… У них всё есть. И ванну дадут для раствора.

Ножовкин успокоился: всё собиралось в один узел. Только бы мороз не грянул.

Прибавкин, жмурясь, поглядывал в небо:

– Вон как солнышко жарит. Пойду-ка дела я делать, пока тепло стоит.

Он направился вдоль забора в сторону бани, косясь на свои владения.

Ножовкин, а за ним и Егоровна, вернулись в дом. Мать принялась было чистить рыбу, но сынок остановил ее. Потом с этой рыбой.

– Ты же ухи хотел…

– Когда она будет! Давай перекусим чем-нибудь побыстрее…

– Ну, чего тогда? Может, колбаски?

– А помидоры есть?

– И помидорки, и огурчики. Всё пока, слава богу…

Накрыв на стол, она позвала сына из зала, и они сели завтракать.

Егоровна вздохнула и посмотрела на сына.

– Что, мама?

– Может, похмелишься?

Тот пристально посмотрел ей в глаза, потом на стол. Опять выпить?

– А ты немножко, чтоб не болеть… Рюмочку выпьешь и больше не пей.

На том и решили.

Егоровна сказала, что и сама при этом выпьет, потому что надо же поддержать компанию. Но где одна рюмка пришла, там и вторая, а там… Егоровна отпивала из рюмки понемногу, а сынок опрокидывал рюмку полностью. Хорошо сыну у мамки. Давно не виделись.

– Спасибо, мама!

– Еще рюмочку…

Однако Ножовкин отказался и встал из-за стола. Не успел отойти, как в дверь постучали, и в проеме образовалась лохматая голова Саньки Карася.

– Можно, тетя Аня? – спросила голова.

– Ну, канешно, Михалыч, проходи…

Карась крякнул и, растянув губы в улыбку, перевалил тело через порог. Его качнуло, он едва удержал равновесие. Голова обросла волосом, под глазами обвислые полукружья.

– Прости, тетя Аня…

Взгляд у него скользнул к комоду, возле которого теперь находился Ножовкин.

– Серега! – устало воскликнул он. Шагнул навстречу, протянул руку, сжал ладонь, и Ножовкину показалось, что тот даже всхлипнул.

Отступив назад, Карась повернулся к матери и махнул ладонью:

– Никуда я не поехал сегодня… Ну, хоть расстреляй меня. Куда я такой в обласок?!

– А я еще утром подумал, – вставил Ножовкин.

– Вот именно… Сегодня я опять не рыбак… Жалко, рыба подохнет. – Он подступил к матери и вдруг зашептал, словно боясь, что его кто-то может услышать. – Налей нам с Серёгой по семь капель. Мы же с ним так долго не виделись. Серёж, сколько мы с тобой не виделись?!

– Больше двадцати…

– Вот видишь! – Он с голосом выдохнул. – Какой у тебя сын! Помнит, а я забыл. Всё начисто позабыл… Налей нам, а…

Мать придвинула гостю стул:

– Садись, Михалыч.

А сама, нагнувшись, стала шарить рукой между шкафом и холодильником.

– Хорошая ты женщина, Анна Егоровна…

Карась, сидя, закинул ногу на ногу и сцепил на колене пальцы.

– Как живешь, Саня? – спросил Ножовкин.

– Колочусь потихоньку, как рак на мели. Пацаны подросли. Младший с нами не живет – уехал в Красноярск. Учится в военном училище. С ним всё нормально, а старший с нами – не могу укатать…

Он повернулся лицом к хозяйке:

– Ну что, Анна Егоровна, есть надежда?

– Не найду, однако, – бормотала та, продолжая шарить теперь за шкафом.

– Может, тебе помочь?

– Сама найду! – проговорила она строго. – Хозяйка да не найдет! Было бы чего искать. Думаю, мы вчера последнюю выпили…

– Ну, вы даете, – обиделся Карась. – Куда в вас только полезло…

– Нету, Саня…

– Ты еще поищи. Не могу, голова трещит. Ну к кому я теперь пойду… Сама знаешь: в долг никто не верит.

– Вот те лопни глаза у пня!

– Куда пойти теперь… – устало бормотал Карасев.

Мать прекратила поиски и встала перед ним, глядя в лицо.

– А ты ведь давно пьешь, Михалыч, – заметила она однозначно. – С Марьей оба вы…

– Вторую неделю…

– А говоришь – на рыбалку собрался. Какая вам рыбалка! Какие удочки!

– Удочками не рыбачим…

– Ну, сетками!

– Егоровна…

– Сидите пока. – Мать облокотилась о комод, переводя дыхание. – Куда я кошелек-то засунула…

Накинув плюшевую жакетку, она ушла в магазин и вскоре вернулась.

– Ты это вот что, Михалыч, – она остановилась перед соседом, – ванну обещал, а сам не даешь!

– Кто не дает?!

– Вот и давай! Прямо сейчас, пока не совсем еще! Чтоб сейчас же она была здесь!

– Где?

– А вот перед этими окнами! – ответила мать, впиваясь глазами Карасю в лицо.

– Айда, Ножовкин! – Карась поднялся со стула, дрожа и захлебываясь от нетерпения. – Сейчас перетащим под окна. Сюда, что ли?

Он показал пальцем в окно.

– Сюда.

– Ну, тогда пошли быстрее.

На улице они увидели Прибавкина, кликнули с собой и втроем пошли на половину Карася – в просторный двор. Во дворе им попался сын Карасевых – того тоже привлекли к работе.

На огороде они оторвала от земли ванну и, сгибаясь под тяжестью, потащили в палисадник к Ножовкиных. Емкость обросла бетонной шубой, тянула книзу.

– Всего и делов-то! – пыхтел Карась. – Каких-то пять секунд…

Мать встретила их у ворот. Вот и слава богу, будет в чем месить.

– А гравий – вон он. – Карась ткнул ладонью Ножовкину в плечо. – Видишь кучу у моих ворот? Бери хоть весь. Это остатки. Мне он теперь не нужен. Я всё забетонировал, что надо было. Знаешь, сколько он стоит?

Ножовкин не знал.

– Я тоже сейчас не знаю. Но много, – говорил Карась, поднимаясь в квартиру.

Мать уже накрывала на стол.

Пригладив косматую голову, Карась тут же нырнул к столу.

– Давай, выпьем, а то трубы горят, – гудел он треснутым голосом. – Егоровна, извини ради бога.

– Ничего. Вы друзья, в школе вместе учились…

– Со средним… – уточнил Ножовкин.

Карась поднял рюмку:

– Выпьем за встречу и за наше здоровье. Нет, лучше за здоровье наших матерей – отцов у нас нет, так выпьем за мамок!

Он зажмурил один глаз, поднес к губам рюмку и, запрокидывая голову, стал тихонько цедить водку сквозь зубы. Когда рюмка оказалась на столе, второй глаз отворился.

– Интересно ты пьешь, – удивился Ножовкин.

– Пока глаз не зажмурю – не выпью. Не могу обоими смотреть на нее, проклятую…

Он хихикнул и тут же икнул.

Ножовкин вставил меж губ рюмочное стекло и резким движением, запрокинув голову, в два глотка выпил содержимое. У него тоже был свой способ расправы с напитком.

Стали закусывать. Ножовкин ел свежие помидоры, огурчики. Карась между тем сразу как будто бы сник, губы у него потянуло книзу. Отломив кусочек хлеба, он понюхал его и вернул на край стола, словно это был не хлеб, а что-то несъедобное.

– Закусывай, Санька!– строжилась мать. – Тебя же опять развезет!

Тот мотнул головой:

– Я ем, ем. Не беспокойся…

– Вижу, как ты ешь!

– Я всегда так ем…

Губы у Карася распластались в пьяной улыбке.

– Мне бы робу и сапоги, – вспомнил Ножовкин.

– Это будет, сейчас…

Карась поднялся, двинул плечами, точно проверяя невидимые крылья, и скрылся за дверью.

Вскоре он вновь стоял на кухне, держа за голенища резиновые сапоги. В другой руке оказалась спецовка.

– Какой размер носишь, Сережа?

– Сорок третий…

– Как раз твой размер. У меня сын в них работал. И куртка с брюками. Но ты особо не торопись. Мы поможем… Нас двое мужиков, а ты один.

Опустив сапоги и спецовку на пол, Карась присел к столу.

– Мама, а ты что с нами не выпьешь? – спросил Ножовкин.

– Голова что-то шумит – видать, от обогревателя. Хоть бы отопление дали скорей.

Карась чмокнул губами:

– Скоро дадут… ремонт у них. Ох, Егоровна, полегчало как сразу…

– Закусывай!

Ножовкин наполнил рюмки, выпили, закусили. Карась стал расспрашивать Ножовкина – кем работаешь? Прокурором?

– Я в милиции был… Теперь на пенсии по выслуге лет.

– И работаешь?

– Адвокатом…

– Короче, в суде. Нам всё равно – прокурор ты или судья. Я этого пса, который у тебя там живет… – он покосился в сторону умывальника, – сразу предупредил, когда скандал у вас вышел. У нее, говорю, сын прокурором работает…

– Адвокатом…

– Не вижу разницы. В суде… Он, говорю, тебя приедет и размажет по стенке. Ты его, говорю, пока что не знаешь…

Карась принялся было мастерить цигарку, Ножовкин предложил сигареты. Они закурили, вышли на крыльцо.

– На табак перешли, на самокрутки, – продолжал Карась. – На сигареты денег нет. Скоро самосад разводить будем с этой жизнью. Но ладно об этом. Ты этого козла… – Карась косился в сторону бродящего по огороду Прибавкина. – Если что скажет, прижми сразу. Тебя учить не надо. Ты прокурор. Сделай ему по ушам, чтоб не крякал… – Карась икнул, выпустил дым. – Если что, мы его сами прижмем…

Взор у него вдруг помутнел, и тело, как видно, совсем размякло. Вот и поговорили.

– Давай-ка я тебя домой отведу, – решил Ножовкин, пытаясь удержать вдруг потерявшее упругость тело соседа.

– Я сам, – встрепенулся тот. – Давай, Серый. Поплыл я…

Ножовкин закрыл за ним калитку и вернулся в дом. Матушка, свернувшись калачиком, лежала теперь на постели поверх одеяла.

– Проводил? – спросила она.

– Давай, говорю, доведу до дому – не хочет.

– Дойдет. Не маленький…

– Постарел…

– Я думала, вы друзья.

– Мои друзья все в деревне жили. А с этими я здесь познакомился, в школе…

– Ничё не помню…

Они замолчали. У Ножовкина не выходил из головы ремонт. Надо бы то, надо бы это. Вспомнился ремонт бабкиного двора, случившийся давным-давно – лет пятнадцать назад. Дворовая стенка вместе с крышей сдвинулась в чужой огород, а времени было в обрез. Что делать? Билеты уж куплены – ехать завтра! И бабку жалко! Но без разбора крыши не обойтись. Удалось правда обойтись без тягомотины, поскольку под дровами оставался от дяди здоровенный домкрат. В соседнем огороде Ножовкин выкопал углубление, чтобы можно было поставить в него домкрат – под углом к забору. Одним концом упёр в него брус, другую часть установил под карниз к забору. Получился треугольник. Заплот двигался к прежнему месту. Трещала крыша, щелкали старые уплотнения. Но вот винт у домкрата дошел до предела, а забор пока не вернулся в исходное положение. Ножовкин подпер его другим брусом, освободил домкрат, подложил под него чурку и продолжил крутить винт.

Раздался грохот, Ножовкину показалось, что случилось непоправимое. Но всё оказалось замечательно: поперечное бревно встало на место. Рубероид, когда-то положенный на ушедшую в сторону крышу, порвало под досками на полосы. Пришлось отрывать доски, сбрасывать с крыши остатки рванья, потом стелить новый рубероид и укладывать доски. Под конец, наложив брус, он сшил воедино обе слеги, чтобы вновь не ушли в чужой огород.

С опаской он ослабил домкрат – будет ли стоять крыша?! Ведь сдвинут весь двор, включая поленницы дров. Но страх оказался напрасными: крыша с забором стояли надежно.

Потом, приезжая в гости, он спрашивал – стоит ли двор, не повело ли опять в огород…

– А чё ему сдеется? – отвечала бабка. – Стоит…

Ножовкина теперь мучил главный вопрос: жив ли домкрат? Ведь столько лет миновало…

– Мама, – подал он голос, – нам бы домкрат раздобыть.

– Для чего?

– Дом поднимать.

– О господи! Для чего его поднимать-то?! Пусть так стоит.

– А если он даст осадку? Начнем копать – и того…

– Теперь поняла. Может, поспрашивать у кого?

– У бабушки был. Я баней у тебя тогда занимался – на Пушкина… Может, помнишь: она пришла и давай плакать, что двор к соседям уполз. Домкрат хороший, поднимал замечательно…

– У неё-то откуда взялся?

– Так это… Егорыч припёр откуда-то. Потом переехал с семьей, а домкрат остался.

Мать тяжко вздохнула. Опять заботы.

Ножовкин меж тем продолжал планировать:

– Всё равно к нему собирался. Бабоньку заодно навещу…

– Ну, сходит, сынок. А я не пойду… Вот как так можно? Два дитя, две кровинки… Одного любит, другого – нет.

– Навестить охота.

– Тяжелый он, наверно, домкрат.

– Было б чего нести…

Близился вечер. Ножовкин, накинув куртку, взялся за дверную ручку.

– Смотри там, не напивайся, – учила мать. – Лужи кругом.

– Доберусь как-нибудь. Не беспокойся.

– Заночуешь, может…

– Вернусь.

– Бутылку с собой не бери – пусть они угощают.

– Не буду…

Ножовкин вышел из дома, постоял у ворот с минуту. Потом, обогнув магазин с другой стороны, вошел в него и купил бутылку водки и пару шоколадок. Одну – для бабушки, вторую – для дядиной жены. Не с пустыми же руками идти в гости…

Смеркалось. Сергей Александрович шел улицами поселка, огибая громадные лужи и стараясь не испачкать начищенные ботинки. Он думал про дядю – тому доходил седьмой десяток. Ножовкин помнил его с раннего детства и звал попервости Лёлькой. Тогда это был молодой парень. Временами он появлялся в бабкином доме – в Нагорном Иштане, и делалось весело. Ножовкина щекотали какие-то девки, целуя в щеки и губы, и он украдкой утирался. А то кидали под потолок дядькины друзья.

Потом Лёльки совсем не стало. С парохода, на котором он ходил по Чулыму, его пригласили повесткой в военкомат и назад уже не отпустили. В результате той акции одним военным строителем в Алтайских горах стало больше. Четыре долгих года он строил казармы в районе Бийска, бетонировал гигантские подземелья, получая взамен скудный паек. Особенно тяжело ему было, как видно, в начале службы. Он рассказал об этом в своих письмах. Бабушка, уливалась слезами, слушала, как соседка по слогам читает бумагу, и быстро сообразила, в чем дело, и бросилась отправлять посылки – одну за другой. Чего в них только не было. Особенно хороши были банки с малиновым вареньем.

На третьем году службы стройбатовец вдруг женился, сменив при этом фамилию. Из Ножовкина он превратился в Кутузова, и это сильно ударило по материнскому самолюбию. Одно время бабка даже перестала слать сыну посылки, однако, получив письмо с извинениями, принялась за старое.

– Они помойками бегали, солдатня, – плакала бабушка. – Вот и попался Кутузовым на крючок… Они его подкормили там, а потом он женился…

Обзаведясь в Бийске дочерью, молодые приехали к матери на постоянное жительство в Нагорный Иштан. В первый же день сноха Галина (она оказалась на четыре года старше мужа) положила на стол пачку «Беломора», вынула папиросу, присела к столу нога на ногу и закурила, пустив дым из ноздрей. Удар оказался ниже талии, но бабка опять стерпела. Она и теперь терпит ради любимого сына…

Дядя поступил на работу в Моряковский поселок, за двенадцать километров, поселившись у дяди по отцовской линии, и по субботам возвращался с Галиной в деревню к матери. Куда они определяли дочку Ирину, Ножовкин не помнил. Возможно, она оставалась у дяди, или ее привозили с собой на санках. Как бы то ни было, скоро им надоело такое житье, и Кутузовы вернулись в деревню. Анатолий поступил в подсобное хозяйство, потом уехал в училище, где целую зиму учился на тракториста. Через год ему вручили аттестат, и он стал работать механизатором – то на тракторе, то на комбайне.

Было начало сентября. Комбайн, пахнущий хлебной пылью и машинным маслом, ночами стоял перед окнами дома. Казалось, молодая семья пустила здесь сильные корни, но счастье оказалось хлипким: в одну из ночей дом сгорел дотла. Дядя в ту ночь крепко спал, а когда проснулся, то подумал, что это комбайн трещит в голове – от усталости. Дядя повернулся на другой бок, но уснуть не смог. Что-то уж слишком сильно шумит комбайн. Он встал, подошел к двери и, подняв крючок, приоткрыл. Сноп огня ворвался в проем. Захлопнув дверь, он подошел к матери и тихо сказал:

– Вставай, мама. Горим…

Та вскочила, побежала по комнатам, собирая в потемках вещи, – электричества в то время в деревне не было. Проснулись сноха и внучки.

– Не выходить! – кричал Кутузов.

Подняв табурет, он с разбегу высадил раму. Затем принялся за остальные.

Горело со стороны сеней, где-то сзади, от огорода. В доме напротив светились от пожара окна.

Они кричали пустынной улице:

– Караул! Горим!

И бросали в палисадник всё, что попало под руку.

Сбежался народ. Мужики кинулись за конями – те паслись за деревней, будучи спутанными. Пока нашли лошадей, пока запрягли, а пожар уж разросся. На конях не успевали подвозить в бочках воду. Народ поливал из ведер соседские крыши. К огню подойти теперь было уж невозможно. Пожар возник в начале третьего, а к рассвету от дома остались одни столбы от ворот.

Ножовкин учился тогда в пятом классе – в соседнем селе Козюлино. По целой неделе он жил в интернате, как и все остальные, кто окончил четырехлетку. Ранним утром повариха разбудила его и сказала, что у бабушки был пожар. Ножовкин заплакал: «Бабонька, милая бабонька! Если б я был рядом с тобой, не допустил бы такого несчастья!»

Дождавшись субботы, он кинулся лесом домой. Не верилось, что дома нет и в помине. Он летел сломя голову, переходя временами на бег. Вот и кедрач – когда из него выходишь, то видно почти всю деревню. И видно крышу дома. Но всё оказалось напрасным – из кедрача теперь не было видно просторной крыши. Обойдя болотце, он двинулся проулком. Шел третий день после пожара, от пепелища навевало теплом. Холодными казались лишь обугленные столбы…

Бабка сидела на собственном сундуке в доме у матери. Увидев Ножовкина, она заплакала.

– Вот, внучек, что со мной стало…

Она потрогала припаленные огнем русые волосы…

Через неделю она купила в Моряковке дом и переехала вместе с семьей – в один раз, на новое жительство.

…Пробираясь меж луж, Ножовкин мотал головой в изумлении. Был некий субъект, кто решил пустить петуха. Он был на виду, во всей наготе, но, к сожалению, на него не обратили тогда никакого внимания. А ведь именно его дом оставался нетронутым в случае пожара, поскольку стоял на отшибе. Это был дом матери и ее нового мужа Кузьмы. Потом, через множество лет, вспыхнул материн дом в Моряковке.

Ножовкин опять мотнул головой, удивляясь прилившим вдруг чувствам. Всего-то и надо было, что сопоставить поступки Кузьмы. Потом взять за яйца и шмякнуть о стенку, чтоб поплыло. Ведь были ж события, был сруб и пламя – от горевшего мха! И были затем другие поджоги. Короче, был известен виновник… Интересно, живой он теперь или нет?!

…Дом у бабки Марии оказался в Моряковке огромным. В нем для всех места хватило, так что Серёжка Ножовкин в период учебы стал жить у нее, как и прежде, – иначе ступай в Козюлинский интернат. Он жил у нее несколько зим, пока мать не купила дом здесь же.

Пришел однажды из школы – бабка сидит на кухне, вид подавленный.

– Видал, что сделала, сучка… – Бабушка заплакала. – Волосья выдрала мне… – Она показала пучок волос на раскрытой ладони. – За то, что вожусь с её кривоссачками…

После битвы со снохой Галиной дом разделили. Кутузов пристроил с другой стороны кухню. Дверь между залом и спальней закрыли, поставили с обеих сторон по шкафу, после чего наступило затишье. Временами сноха костерила свекровь, но до рукопашной дело не доходило.

У Кутузовых родилась потом третья дочь, Ножовкин ушел в армию, а после службы вернулся к бабушке – под ручку с молодой женой. Ближе к весне, однако, молодые уехали жить на Волгу. А дядя Кутузов, прожив еще лет пять в бабкином доме, переехал в отдельный дом, где и живет до сих пор. У него все замечательно: дочери замужем, живут отдельно – в городе. Младшая, что вернулась только что, жила здесь раньше в трехкомнатной квартире, но с началом перестройки ей вдруг показалось, что надо строить новую жизнь. Она снялась с семьей на Алтай. Но оказалось, что школы там нет, а за хлебом надо ездить на моторной лодке. От идеи заняться фермерством остался лишь дым. Бабка с отцом капали на мозги. Не пора ли, понимаешь, одуматься. И младшенькая вернулась. Всемером. И тут же прилипла к бабкиному дому, поскольку бывшая квартира была сдана в ЖЭК.

…Такова жизнь. Течет по капельке, как вода из рукомойника. Схоронил дядя первую жену, что волосы драла у матери из головы, – женился на второй. Та оказалась немка местного разлива. Хорошая, говорят, была женщина. Дядю с ней познакомил сродный брат Степан.

Немка тут же взяла быка за рога: мебель сменила на новую, современную, стены заново побелила, а новому мужу вставила недостающие зубы. Кроме того, ему была куплена шляпа с полуботинками (до этого дядя рыскал в кирзовых сапогах), и началась у них новая жизнь. Однако тянулась она недолго. Года через три немки тоже не стало. Анатолий Егорович поплакал, погрустил с годок и женился в третий раз. Эта женщина была теперь русская, Варвара. С ней жениха тоже знакомил Степан. У него словно на роду было написано – знакомить и женить, потому что не выносил пустоты.

Варвара жила раньше в дальней деревне и работала на ферме. Муж к тому времени у нее умер. Детей никогда не было. Расписавшись и продав дом, она переехала на жительство в поселок к новому мужу. Варвара, правда, оказалась женщина с норовом: своих детей нет – и этих не надо.

…Бабушка, перевалив за девяносто годов, до сих пор оставалась в здравом уме и твердой памяти, хотя дед, погибший на фронте и неизвестно где похороненный, лупил ее до войны, говорят, частенько… Впрочем, как не лупить, если та, судя по ее же рассказам, сама на кулак просилась. «Мы, говорит, колхозом дрова пилили как-то в лесу… Обед. Сели в траву – отдохнуть да пожрать хоть чего. А устала!.. Прижалась спиной к одному мужиком – вроде как отдохнуть, а Егор Михалыч заметил – и давай, и давай ворчать!.. Домой едва добралась: он верхом на коне, а я чащей стараюсь… Он бичём норовил огреть. А за что? Мы ведь шуткой сидели – спиной друг к другу…»

Ножовкина передернуло от минутного видения. Интересное оправдание. У мамки, впрочем, мужиков после отца тоже было не мало. Их нельзя позабыть, плохих и хороших. Нельзя позабыть перекат бабкиного дома, а также конфету в обертке, что лежала тогда поверх сосновой коры. Надо лишь поднять ее и развернуть – пахучую свежесть. Отец стоял рядом. Тот самый, близкий, родной.

Серёжка поднял конфету, развернул и тут же заплакал: в обёртке был обычный кусок коры, что лежала кругом в изобилии.

Бабка живо откликнулась:

– Эх ты, Шурка! Нашел чем шутить! Да неужели ж тебе не стыдно?!

– Коринка! – ревел Серёнька, держа в руках бумажку.

Бабушка подошла, забрала у него обертку, и отец продолжил свой путь, затравленно улыбаясь. Пошутил, называется.

Мужики, что рубили сруб, тихо бубнили. Нашел чем шутить.

Потом были другие встречи с отцом – мимолетные либо долгие. Отец целовал Ножовкина в щеку, а тот утирался украдкой. Он любил отца, но слюни – это уж слишком. У отца была теперь другая семья. Семья… А была ли семья? Перебравшись в поселок, отец иногда получал по ребрам печной клюкой. А потом и вовсе сделался инвалидом, как и мать, перейдя на баллончик с аэрозолем. Виной тому, как видно, была их работа на пилораме, зимой и летом, на сквозняке.

Матушка прожила с отцом не так много, так что Ножовкин не помнил ни их совместной жизни, ни развода. Помнил лишь отца, что возникал в его жизни – как чирей на ровном месте: только что не было – и вдруг появился.

Разведясь, матушка не очень тужила. Да и какой это брак – без росписи.

…Ножовкин обошел канаву, продолжая копаться в памяти. Там было напихано всякого. Теперь там были Мельничные, Кузьма и все остальные, без которых была бы неполной мамкина жизнь. Без Кузьмы – вне сомнений. Мельничные появились в деревне, и Сережкина жизнь изменилась в одночасье: от чужих мужиков теперь не было в доме проходу – они спали на полу и в сенях, во дворе стояли под навесом коробки с запчастями, а по улице временами ворчали грузовики. Мужикам нужен был лес – для городской мельницы, потому и прицепились они к деревенской артели. И тут появился у матушки ухажёр по имени Николай. Появился на лето, а позже пропал вместе с машиной, поскольку оказался женат и с ребенком, так что Кузьма появился чуть позже – в солдатской гимнастерке, с блестящими пуговицами и рыжими волосами. Они с матерью сняли просторный высокий дом на задней улице, сыграли свадьбу. На свадьбе Кузьма рассказывал про то, как служил в армии, как стукнулся танковой башней в шлагбаум.

После свадьбы Сережка не пошел жить с Кузьмой, остался у бабки. Потом мать приступила с Кузьмой к строительству дома на задней улице – на отшибе. Здесь же распахали в тот год себе участок земли.

Ножовкин помнил то время, словно это случилось только что. В доме еще не было пола (лежала лишь пара досок вдоль стен), в пазах между бревнами торчал мох. Серёжка заглянул с крыльца в дом – и остолбенел: справа, держа в руке зажженную спичку, стоял Кузьма. Он двинул спичку ко мху, и пламя тут же дернулось кверху. Сережка закричал, испугавшись огня, но Кузьма тут же сбил пламя ладонью. И вышел из дома, словно это был обычный поступок. В итоге вышло так, что жизнь у матери не заладилась. Кузьма напивался до чертиков, его вязали подручными средствами – в виде распятия меж дужек кровати либо усадив во дворе у бабушки, на комарах. Кузьма, завидев пасынка, нудливо канючил, прося о пощаде:

– Развяжи, Серёженька. Ну, пожалуйста… Я больше не буду, обещаю…

Стало жаль человека, Ножовкин побежал к матери и стал ее уговаривать , та шла к брату. Вдвоем они освобождали Кузьму, после чего история повторялась:

– А, суки! Сейчас я вам покажу…

Потом была попытка у Кузьмы покончить с собой. Сев на пол, Кузьма, как видно, накинул петлю, однако ремень не выдержал тушу.

Позже Кузьма снова решил показать, кто в доме хозяин, но мать убежала. Недолго думая, тот направился к теще. Прыг в окно, рукой на стол, а там нож. Кутузов дернул Кузьму на себя и с разворота направил зубами в железный обвод печи. В результате меж губ стала блестеть потом нержавейка.

Позже, к концу зимы, дядю направили за сеном на дальнее поле – на гусеничном тракторе. В помощниках оказался тот же Кузьма. В сугробах при развороте трактор слетел с гусениц. Стали вдвоем «обуваться», но тяжелая гусеница не поддавалась. Кузьма поддерживал ее. Дядя дернул бортовой передачей, и кисть руки у Кузьмы оказалась измята.

Из больницы он вернулся лишь к маю. В ладони – вмятина. Величиной с яйцо. Врачи велели ему упражнять пальцы, используя детский мячик. Сережка принес ему от бабушки свой, и Кузьма теперь каждый день мял его, сидя в кровати.

Он мял тихо, понурив голову, и думал о чем-то своем. Матушка Анна Егоровна при этом ворчала, поминая братишку:

– Даже не пришел ни разу, не проведал…

Кузьма соглашался, молча. Ему словно нечего было сказать.

Потом, ближе к осени, когда Кутузов уж пересел на комбайн, полыхнул среди ночи бабушкин дом. Погорельцы подозревали в поджоге Шадрина Леонида, поскольку тот подъезжал к комбайнёру на лошади и просил отсыпать зерна. Но Кутузов отказал. Дай одному – другие приедут…

Шадрин сел в телегу, зло ощерился:

– Ну, смотри. Еще, может, встретимся…

Выходит, рассуждала бабуля, кроме Лёни некому было поджечь. По версии пожарного инспектора, впрочем, выходило, что причиной пожара оказалась просушка погреба – он же рядом, и в нем на ночь остался небольшой костерок. Так себе, одни угли. Но этого, говорят, бывает достаточно…

Ножовкин пробирался теперь вдоль забора, стараясь обойти просторную лужу. Старая история не выходила из памяти. Ясно, допустим, что погреб решили просушить – как и в прошлые годы. И дознание решило на этом сыграть – лишь бы не искать злоумышленника. Нашли, на что свалить! На затухшие угли! Несмотря на то, что в картофельной ботве оказался пустой огнетушитель, что использовали в те времена вместо канистры, – от него вели чьи-то следы – вдоль городьбы, на заднюю улицу. Забыли также про то, что Шадрин жил рядом с пожаром и мог пострадать в первую очередь. Выходит, что Лёня Шадрин не тянет на поджигателя. А кто в таком случае тянет? Тянет тот, безусловно, кому пожар не страшен! Тот, кто не связан с деревней! Кузьма Архипыч! Пришелец с Оби… Его дом стоял на отшибе. На задней улице… Он, как видно, давно вынашивал планы в отношении шурина – за выбитые зубы, за травму руки. К тому же – это уж точно! – он имел нездоровую тягу к огню, о которой почему-то никто не помнил. Как это называется? Точно! Пиромания! Неодолимое влечение к поджогам…

Ножовкин в удивлении выкатил глаза и даже сбавил ход. Странно, что сразу до этого не додумался. Он, обремененный опытом и юридическими знаниями, только сейчас понял, кого в таком случае надо брать в разработку. И плюнул под ноги, продолжая копаться в памяти. Зимой Ножовкин бывал у матери лишь с субботы на воскресенье. Кузьма жил теперь на широкую ногу: теща с шурином живут теперь в Моряковке, пожаловаться некому. Нажрётся – и в русскую печь, с головой. А, суки, сидите тут… Лампу со стола – и туда же. Со стеклом, керосином… Короче, гонял чертей.

Мать плачет, Серёжка трясется:

– Может, Вовку позвать Куклина. Он же сильный, работает.

– Ну, сбегай…

Вовка, слава богу, был лет восемнадцати. Придет к Кузьме – и в разговор.

– Успокойся, Кузьма. Ты же мужик.

Потом это стало не помогать, так что дело дошло до применения силы. Последний раз Ножовкин сбегал опять за помощью, а уж стыдно стало – сколько можно по одному и тому же вопросу. И выхода нет, хоть убивай эту сволочь. Однако Вовка безо всякого опять прибежал. Кузьма тут же бросился на него, однако был сразу повален на пол. Вовка сидел на нем сверху, в ватных рабочих брюках, и Кузьма пытался укусить его за колено.

– Жри, сука! Жри! – совал Вовка колено в харю зверю.

Толстые брюки спасали его, и это радовало Сережку. Вдвоем они, связав, оставили Кузьму отдыхать на полу – меж столом и кроватью.

Спросить бы, как оно было ему – жечь дома. В начале марта, набравшись до краёв, Кузьма вновь забуянил и, когда мать убежала из дома, принес из сеней канистру, сложил в шкаф одеяла, одежду, плеснул керосину, сунул спичку и закрыл дверцу. Дверь дома была на крючке, так что ворваться снаружи никто не мог.

Соседи сбежался к дому, изнутри доносилось пение:

– Гори моя лучинушка, сгорю и я с тобой!

Мужики сразу сообразили: если дом разгорится, то остальным жутко не повезет. Метнулись с лопатами к окнам, разбили стекла и закидали жилище снегом. Подступили к двери – Кузьма на них с топором. Топор вырвали, самого – по зубам.

Ничего этого Ножовкин не видел. Он услышал об этом от бабушки, когда пришел из школы. Учился он тогда уж в седьмом классе.

Что делать? Собрались и пошли с бабкой в деревню. Лесная дорога была укатанной, твердой. Месяц март светился на солнце. Сережка не выдержал вдруг:

– Убью сволочь…

И напугался собственных слов, косясь на бабку. Но та почему-то молчала.

К счастью, Кузьмы в деревне не оказалось – арестовали. Стены в доме – как в угольной шахте. Обугленный шкаф лежит у ворот в сугробе, горелые вещи валяются возле ворот.

На этот раз попал Кузьма за решетку на целых пять лет. От него, помнится, приходили письма. «Здравствуй, дорогая Анюта. В первых строках своего небольшого письма спешу сообщить, что жизнь моя идет без изменений… И скоро надеюсь попасть на стройки народного хозяйства – на «химию», условно-досрочно…»

Слава богу, всё это в прошлом. Ножовкин добрался до последнего лога и на другой стороне увидел дядюшкин дом. Та же высокая крыша – под железом и суриком, те же наличники на окнах, то же крыльцо по фасаду и створки глухих ворот, а также черемуха перед окнами – за оградой.

Маменькин муж между тем не выходил из головы. Отбыв свое, дядя Кузя, по словам матери, уехал куда-то, однако потом появился в Моряковке наездом и даже ходил возле дома.

Оп-па! Если ходил, так не он ли пустил «петуха» среди ночи – с его-то опытом поджигателя?»

На этот раз причину пожара списали на кирпичную трубу – щели, прогар и тому подобное. Инспектор подобрался к трубе по дымящимся углям и обвалил ее в довершение.

Мать потом говорила, вспоминая историю:

– Сказали, что так и надо – трубу свалить после пожара…

Довод для ненормальных. И снова подумалось про Кузьму. Жив, вероятно, подлюга. Вот бы спросить у кого – как поджигалось, как бежалось картофельной ботвой в сентябре шестьдесят второго?..

Ножовкин закурил у крыльца и стоял теперь, наслаждаясь моментом. Войти всегда можно успеть, а вот такого момента может не быть. Однако за дверью раздался шорох, и на крыльцо выскочил дядя. Он нисколько не изменился. Даже лысина оказалась тех же размеров.

– А чё не заходишь? – спросил он обыденным голосом.

– Да вот, курю.

Ножовкин поднялся на крыльцо, они обнялись.

– Здравствуй, мой Лёлька.

– Айда, а то лысина простынет, хе-хе…

Дядя прикрыл блестящую голову широкой ладонью.

В прихожей Ножовкин разулся, повесил куртку и стал оглядывать стены: всё вроде то же, да немного не то. Навалено. Вещи какие-то по углам… Может, бабкины. Ведь только что переехала…

– Бабуля! – позвал он старуху.

– А-а, – донеслось из спальни.

– Это я! Внучок твой приехал!

Он прошел в комнату. Бабушка сидела на кровати и улыбалась, глядя на внука.

– Сережа, – она собралась подняться, однако Ножовкин опередил, сел рядом, обнял за плечи, поцеловал в щеку.

– Как ты, бабуля?

Старушка теребила руками подол халата:

– Вот я теперь какая… Зубов совсем нету…

– Помнишь, мы в бондарках с тобой убирались? Посадишь меня в кошевку и везешь, а я потом стружками играю, чурочками…

Бабка обрадовалась:

– Всё помнишь?

– До капли.

– И я помню…

Глаза мокро блеснули у нее.

– Не плачь, бабуля. Все старимся…

– Все, – согласилась она и сразу добавила: – А умирать-то не охота….

Они помолчали.

– Я тебе шоколадку принес, – вспомнил Ножовкин.

– Зубов нету…

– Ее не надо грызть. Отломил – и в рот.

– Ну, ладно тогда…

Ножовкин вынул из кармана плитку, положил бабушке в руку и вышел на кухню.

Кутузов, склонившись над ведром, чистил картошку.

– А где супруга?

– К брату поехала – картошку докапывать…

Ножовкин присел к столу. Дядя убрал очистки, достал из буфета пару стопок. Тем временем бабушка вышла из спальни, присела возле печи на низенький стульчик. Сидит и поглядывает – то на одного, то на другого. Слушает разговор. Слова в разговор вставляет. Выходит, дела у нее не так плохи.

Дядя с племянником выпили, начался промеж них разговор – когда приехал, с кем приехал, надолго ли, как дети и, главное, какая там жизнь – на Волге.

Ножовкин тихонько рассказывал. Потом вспомнил про мать, заговорил про ремонт дома. И посмотрел с надеждой дяде в глаза:

– Карась сделал – и ей охота. Может, поможешь?

– Не-е-е… – Губы у дяди сплющились. – Ни под каким градусом. Она меня знает. Зачем она туда пошла после пожара… Надо было хороший дом купить – и жила бы!

– Понятно, меж вами кошка давно пробежала…

– Эта, что ли? – дядя нагнулся, подхватил с пола кошку, погладил по голове. – Машка, ты бегала?

– Я серьезно.

– Ни под каким соусом. Я же не угорел… – Дядя продолжал гладить кошку. – Не обижайся, племянничек. Она мне столько пакостей сделала, так что не будем… Давай-ка лучше моей выпьем…

Он выпустил из рук кошку и, нагнувшись, достал из-под стола трехлитровую банку.

– Вообще-то я что хотел спросить, – продолжал Ножовкин. – Мне домкрат нужен…

И стал рассказывать дяде про инструмент, которым пользовался при ремонте бабкиного двора. А когда рассказал о старой истории, спросил:

– Может, дашь?

– Так нет у меня.

– Есть, – оживилась бабуля.

Дядя уставился в ее сторону и спросил иронично:

– Где же он есть-то?

– Он им двор подпирал. Забыл, что ли?

– И где он теперь? – улыбался дядя.

– Под дровами, в углу…

– Не помню…

Он уставился, не мигая, на матушку и так смотрел, словно удав на кролика, пока старушка не встала и, поправив халат, не двинулась в спальню.

– Пойду я, – тихо сказала она, – голова кружится.

– Посиди еще, бабуля, – попросил Ножовкин, но та лишь махнула ладонью от бедра и удалилась. Ей не нравился ответ сына по поводу домкрата. Сидела себе – и вдруг голова закружилась. Но это она хорошо про домкрат ввернула.

– Может, сходим с утра? – продолжал Ножовкин. – А то одному могут не дать.

В ответ Кутузов сморщил лицо. Потом взялся за бутылку, наполнил рюмки.

Они выпили, и Ножовкин решил тут, что пора уж ему домой.

– Давай, ага, – встрепенулся дядя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.