Ав Жуковский
Элла Алекс

1. Лежа на работе, сидя на диване.

Легкий перестук клавиш в кабинете с поролоновой звукоизоляцией звучал то лениво и почти замирал, то становился надсадным и остервенелым, как пулеметная очередь. «До выборов в парламент остается два месяца…» «Рубль отвязался от нефтяных котировок…» «Греческий консул обещает долгосрочные визы для российских туристов…» «Лето 2016 года стало самым жарким за всю историю метеонаблюдений…» Горячий июльский воздух едва шевелился в открытом настежь окне кабинета. Солнце за стеной вовсю пропекало городской асфальт.

Я делал новости на радио, и не был в отпуске уже больше года. Хотя в радиостудии приходилось бывать только два-три дня в неделю, и помимо других дел, связанных с телевидением, сценой и торгами на бирже, у меня оставалась куча свободного времени, все равно это уже давно превратилось в рутину. И как любая рутина, она раздражала и озлобляла. Она проезжала по мне дорожным катком. Попытки развлекаться в барах или коротких загородных поездках не приносили удовольствия. Мне нужна была активность.

Работы было не много, так что иногда во время смен на радио я позволял себе даже улечься на мягкий диван в комнате для переговоров и почитать что-нибудь, а то и вздремнуть. Работа на телевидении занимала не больше двух часов в неделю. Другие проекты были эпизодическими и тоже много сил не отнимали. Дома я пытался придумать себе занятие, ходил из угла в угол, курил и изводил себя упреками в том, что трачу время бесцельно, – а в итоге садился на диван и опять смотрел в телевизор. Когда-то давно я мог бы написать песню, теперь вместо этого я продолжал занимать себя изучением биржевых торгов. Если бы у меня была семья, наверняка нашлись бы затягивающие домашние дела. Но песен я больше не писал, очередной курс по опционам закончился месяц назад, семьи у меня не было, и даже без девушки в последнее время я как-то обходился. Хотелось сделать что-то важное, что имело бы больший смысл. Хотелось оставить что-нибудь стоящее после себя. Хотелось, чтобы что-нибудь стоящее случилось.

«Успешный человек не ждет возможностей. Он создает возможности сам!» – заявила мне очередная картинка-мотиватор в Фэйсбуке. Лениво пролистывая ленту соцсети, я ловил себя на нервном раскачивании ноги. В конце концов, – подумал я, – во-первых, у меня есть деньги, во-вторых, программа, которую я веду на телевидении, сейчас в отпуске, а в-третьих, заказов на проведение праздников и бизнес-презентаций (еще один род занятий) до конца месяца нет. Все в отпусках. Мне тоже надо уехать в отпуск. Отвлечься от места, от людей, поплавать в море, попробовать что-то новое. Может произойти что-нибудь интересное. Такое бывает: взять хоть предпоследний зимний трип по Испании и Португалии, когда на мысе Кабо да Рока, на самом краю Старого Света мы познакомились со стюардессой по имени Света, – ах какие стишки могли бы придумать про это подружки невесты на свадебном банкете! Света прилетала ко мне после этого несколько раз, и мы даже умудрились устроить себе пару встреч в разных странах Европы. Мы гуляли по мостам и рынкам Будапешта, целовались на качелях детской площадки на Крите, она готовила рататуй на огромной сковородке в нашем домике в Сталиде, а я кормил ее мороженым на развалинах Кносса. Мы пили чай из термоса у торца ВПП Шереметьево, пока ждали, когда очередной приземляющийся лайнер с ревом пролетит над нами, и ловили окуней в вечернем озере на Урале. Это было необычно, увлекательно и даже романтично.

– Может, мне на тебе жениться? – полушутя-полузадумчиво спрашивал я, выпуская струйку табачного дыма в открытое окно балкона, пока она смотрела на слабо колыхавшиеся ветки деревьев под нами.

– Леша шутит, Леша шутит… – как будто убеждая себя, с улыбкой повторяла она. Ее светлые волосы были самым ярким пятном в летних сумерках.

– А если нет?

Через пару месяцев Света решила вернуться к мужу, о чем сообщила через мессенджер с расстояния в две тысячи километров точнехонько накануне моего дня рождения. Это было уже не так романтично и увлекательно.

Стюардесса Света, конечно, не была главной девушкой моей жизни, – хоть мне нравилась она сама, общение с ней и ее уютное общество. Пожалуй, я действительно оценивал возможность жениться на ней. Но ту, которая иногда будит меня по ночам и отвлекает от дел днем, зовут по-другому, и род ее занятий не совсем определен. Она обошлась мне дорого, и не знаю, что бы я отдал ради того, чтобы никогда с ней не встречаться. Я все еще не могу от нее избавиться, хотя она давно избавилась от меня. Подобные потери некоторые люди замещают работой, и считают слабаком того, кто не может выбросить из головы ушедшую женщину. Я же подозреваю, что просто не всем даны такие приобретения и такие потери. Кое-кто даже считает меня счастливчиком. А кто-то – заносчивым ублюдком. «Дураки», – думал я про первых. «Легко отделались!», – про вторых.

Со временем – не знаю точно, на какой год – болезненные прикосновения воспоминаний и снов о моей la belle dame sans bon sens¹ заметно притупилась. Ее исчезновение стоило мне доброй трети последующей жизни, появления познаний о ядах, трех месяцев в Таиланде, двух написанных песен и приобретения новых друзей. А надо сказать, я с трудом завожу друзей. Люди мне часто нравятся, и со многими я с удовольствием болтаю, но обсуждать глубинные темы почему-то кажется возможным лишь с единицами, а настоящие действия, развлечения, помощь, сколько-нибудь долгое время вместе – вообще почти ни с кем. Я завидовал тем, кто мог, не долго думая, выбрать себе компанию на вечер или выходные. Для меня такая возможность была редкой, и пользовался ей я не всегда.

Всегда было только желание чего-то большего. Конечно, амбиций с юности поубавилось, но в мечтах я по-прежнему был едва ли не рок-звездой или кем-то в этом роде. Что-то большое, яркое и значительное хотелось делать в жизни. Что-то важное для людей, что-то славное для себя самого. Попытки добиться этого пока не срабатывали. И в моей повседневности хоть и бывали чрезвычайно яркие моменты (грех лукавить), но преобладала все же скука и недостаток эмоций. Любимое когда-то дело – написание музыки – было заброшено, потому что никто ей не интересовался кроме некоторых знакомых. Она была недоработанной и совершенно out of time. Что-то должно было заместить музыку, и я пошел учиться торговать на бирже, куда перевел часть своих накоплений. Биржевой торговлей я занимался пока как новичок, скромно, но совсем не безуспешно, и, по отзывам знающих людей, погрузился в тему поглубже некоторых «специалистов». Поэтому о бирже не было нужды переживать. Что-то должно было появиться еще. Что-то произойти. Что-то, что дало бы смысл и заполнило бы глубокую яму в повседневной жизни.

Жаркий июльский воздух совсем перестал шевелить жалюзи. Я закрыл Фэйсбук и кликнул в браузере, чтобы открыть новую вкладку. «Туризм 2016 интересные направления» – вбили пальцы привычной пулеметной очередью в строку поиска. Первый же сайт выдал пятнадцать самых популярных, по его мнению, направлений для отдыха в этом году: «Вместо родных для россиян, но закрывшихся курортов Турции и Египта, самое время посмотреть на другие страны». Турция и Египет и так больше не рассматривались как варианты, поэтому я просто прокрутил страницу вниз до списка: «Черногория, Болгария, Кипр». Угу. «Шри-Ланка, Мальдивы, Бельгия». Какой разброс! «Япония, Канада, Литва». Интересный набор. «Камбоджа, Румыния, Иран». Эмм… «Знаете, – бормочу про себя, – что-то я опять хочу в южную Европу, и по возможности недорого». Лететь в Канаду только чтобы разогнать тоску – это как-то непрактично, а чтобы собрать документы для Японии, надо сильно потрудиться. Не время. Может, посмотреть Черногорию? Она наверняка интересна, я там еще не был.

Следующие полчаса я разглядывал картинки, фотографии, читал статьи и отзывы о Черногории, рассматривал варианты, где остановиться и куда поехать в этой стране. Выйдя на улицу, чтобы выкурить сигарету, и не найдя подходящей тени, чтобы спрятаться от солнца, я прокрутил в голове все, что сейчас узнал в интернете. Почему-то к Черногории пока душа не лежала. Не мой вариант этим летом. Не в этот раз. Хочется чего-то красочного, живого, глубокого, соленого. Больше моря, чем церквей. Больше жизни, чем старых камней. Конечно, я мог быть неправ, но Черногория ассоциировалась со стариной и традициями, а не с купанием и гулянием…

Покажите же мне что-нибудь удивительное, интересное, чего я никогда не видел, что принесет радость, восторг, захватит дух и заставит эмоции скакать в тональности мажор! Куда поехать, что попробовать, чтобы наслаждаться жизнью, а не пережидать, когда наконец пройдет очередной пустой день, и не пересыпать очередную одинокую ночь?

Вообще это странно: быть одиноким на планете с населением в семь с лишним миллиардов человек. Вокруг себя почти все время видишь людей. И почти все время хочется, чтобы кто-то подходящий был с тобой. Кто-то из них. Девушка. Иногда даже замечаешь подходящую. Но…

Когда такие мысли становятся постоянными, когда превращаются в единственного спутника-мучителя, который никак не отстанет, а если бы отстал, то и поговорить было бы не с кем, – тогда многие садятся писать книгу. У некоторых из некоторых получается. А те, у кого нет? Какими никчемными они чувствуют себя, когда понимают, что даже книгу написать не в состоянии? Ведь вроде и мысли в голове роятся, и воображение наличествует, и словарный запас у них не самый скромный. Так почему же не получается выдать больше пары страниц связного текста? Лень? Или тему не видят? То есть, о чем именно писать и, главное, что писать?

Но в то же время я улыбнулся парадоксу: чтобы много грустить в таком духе, надо все-таки немало и довольно успешно работать. Ну то есть, деньги нужны даже чтобы тосковать. Ведь надо умудриться, чтобы холодильник был полон, пока ты целыми днями слоняешься по дому или лежишь на диване, скрюченный от жалости к себе. И это священная необходимость, чтобы ты мог позволить себе без оглядки купить билет на самолет и забронировать отель у моря, чтобы убедиться, что даже в пляжном кафе не в состоянии найти подружку, отвечающую кое-каким намеренно преувеличенным критериям. А во-вторых, надо иметь мозг, должным образом подготовленный к грусти природой и образованием – и университетским, и домашним. Для страдания надо обладать кругозором, черт возьми!

И, отвлекаемый такими мыслями, я снова возвращался к поиску поездки, которая должна растрясти кошелек и расширить кругозор.

Вообще был бы идеальным вариант, если бы я приехал в одну страну, а уехал обратно совсем из другой. Было бы здорово, если бы за одну поездку я мог проехать по нескольким городам и странам, а не сидеть на одном месте. Но пока у меня не было шенгенской визы. А такие путешествия возможны, только если на руках уже есть полный набор документов. Получить визу, показав в консульстве план длинного путешествия по нескольким странам, как минимум весьма проблематично. Но было бы неплохо обзавестись такой свободой. Было бы неплохо иметь визу, которая открывает все направления в Европе. И тут что-то смутно шевельнулось в голове. Кажется, я совсем недавно видел что-то про это? Вернувшись в звукоизолированный кабинет с распахнутым настежь окном, я пробежал глазами текст недавних новостей. Вот оно, сообщение на четвертом месте в выпуске: «Греческий консул обещает долгосрочные визы для российских туристов». Может и правда, подать документы на длинную греческую визу и съездить ради ее получения на один из греческих островов? После этого я смогу говорить «привет!» любой европейской стране, какой пожелаю.

Я снова полез в интернет проверять туристические форумы: действительно ли греки дают длинные визы? Комментарии обнадеживали: кому-то давали пятилетнюю, кому-то трехлетнюю визу, кто-то жаловался, что запрашивал долгосрочную, а ему дали всего на две недели. Тогда я решил проверить цены на билеты. Вбил в поиск первое пришедшее в голову греческое название: Крит. Цена оказалась приемлемой, но на Крите я уже бывал, а хотелось увидеть что-то новое. Полететь в Афины? И провести неделю или две на жарище в столице страны, которую раздирает кризис? Наверное, лица греков, которые я увижу, будут не очень счастливыми. Куда можно поехать еще? – спросил я у интернета. Он предложил мне Родос, Корфу, Санторини, другие острова. Чем они интересны? – уточнил я у интернета. Перед глазами появился целый список местных достопримечательностей, красочных описаний пляжей, ресторанов, местной кухни и традиций.

Планирование путешествия – увлекательная штука, она затягивает на долгие часы, которые проносятся незаметно, пока ты не обнаруживаешь, что вечер сменила глубокая ночь. Поиск мест и составление планов похоже на развлечение, – которого я так хотел. Так что лазить по сайтам и вписывать в отдельный вордовский документ возможные маршруты и остановки – само по себе на некоторое время стало удовольствием.

Следующие два дня я периодически отвлекался от работы, чтобы посмотреть очередную статью или отзыв. Прикинул смету. Получилось, что на поездку нужно отдать денег больше, чем я думал. Но так бывает постоянно: инфляция, «сегодня всегда дороже, чем вчера» (что бы ни говорили господа из госстатистики), и завтра цена опять подрастет. Еще через день, проходя мимо туристического агентства, я увидел приклеенные скотчем к окну скромные листочки бумаги с предложениями купить туры на Крит и Санторини. Решил зайти, чтобы сравнить найденные мной цены для самостоятельного путешествия с ценами на готовые туры. Последние оказались еще выше. Я все-таки попросил девушку-агента подготовить для меня предложения, и через пару часов на электронную почту пришло письмо с детальным описанием возможных поездок. Но это готовые туры! Они меня больше не устраивают. Олл инклюзив, пляж битком и перелеты чартером для меня уже давно не вариант.

В двух последних путешествиях мне много рассказывали и активно нахваливали сервис AirBnB, который позволяет снимать жилье напрямую у хозяев. Я им до сих пор не пользовался, и начал из любопытства проверять предложения в подходящих местах. Многие оказались вполне симпатичными. И как-то само собой получилось, что внимание сконцентрировалось на Родосе. Через день я уже представлял себе его географию, автобусные маршруты, расположение достопримечательностей, самые подходящие места, где остановиться. Послал запросы нескольким хозяевам квартир. Параллельно прикинул, в какие дни лучше прилететь и улететь. Начинала вырисовываться поездка в первые две недели августа. В ожидании ответов арендодателей и в изучении деталей прошло еще несколько дней. Хозяева двух самых удачных, на мой взгляд, квартир наконец подтвердили, что могут принять меня в запрошенные дни. Довольный, что паззл складывается, я собрался было оплатить выбранные билеты. Но тут вдруг неприятный сюрприз: за несколько дней цены выросли. Что происходит? – спросил я у сайта авиакомпании. А просто пока я уточнял планы, все дешевые билеты оказались распроданы, и остались только более высокие тарифы. Но само предположение, что я заплачу больше, чем можно было бы, портило настроение. Так что, немного разочарованный и подавленный тем, что так тщательно спланированная поездка уходит из-под носа, я начал искать другие варианты. А в итоге плюнул и решил, что раз уж столько узнал про Родос, то полечу именно туда, пусть и немного позже. Подходящие цены нашлись лишь на третью неделю августа. Значит, пусть будет третья неделя, какая разница?

Чтобы не упускать больше дешевые авиабилеты, я быстро направил новые запросы хозяевам выбранных раньше квартир. Но на вторую половину августа у них уже были заказы, и пришлось опять выбирать, где поселиться. Это как кошки-мышки: выберешь билеты – не сложится с жильем, подберешь жилье – уйдут дешевые билеты… Такие догонялки лишь добавляют увлекательности.

В конце концов, в тот момент мне нужен был просто пляж и дорога к нему. Может, меня устроило бы на первое время обычное туристическое место с чередой отелей и уличных баров. Самым туристическим местом на Родосе казалось местечко Фалираки, и я быстро вновь нашел там место, где собирался стартовать и провести первую неделю на острове.

Фотографии обещали вполне симпатичную комнату на вилле, которая находилась чуть на отшибе, в стороне от отелей, но с которой, как показывала карта, можно было с легкостью дошагать до любого места в Фалираки. Хозяйка, которую звали Анн-Софи, подтвердила, что нужные мне даты у нее свободны, и мы оформили резервирование. Следующим шагом было определить, что делать во вторую неделю. Ее хотелось провести в месте, где идет настоящая жизнь, – чтобы было близко и к старым камням, как я привык называть славные дворцы и руины, так и к местам обычной жизни, где ходят, едят и разговаривают местные, коренные греки, которые занимаются своими повседневными делами. Хотелось хотя бы чувствовать себя не совсем туристом. Самую дешевую комнату для этой цели я нашел в Новом городе Родоса недалеко от самого северного пляжа, – места, где, как уверяли путеводители, встречаются Эгейское и Средиземное моря. На фотках были видны простое окно и простая дверь, четыре стены, не особо прикрытые мебелью. Маленькая комната в относительно новой квартире, оформленная дешево, но все-таки интересно и со вкусом. Один из углов комнаты декорировало засушенное дерево, которое, судя по фотографии, можно было использовать как сушилку для одежды. А на стене красовалась замысловатая композиция из хаотично вбитых гвоздей и натянутых между ними разноцветных веревочек, к которым скрепками или скотчем были прикреплены небольшие фотографии в картонных рамочках. Смотрелось бедно, но симпатично. Креативизм, стесненный в средствах. Хозяин – молодой парень – обещал быть интересным человеком. И у него была собака – с одной из фоток на меня смотрел роскошный черный ретривер! Я уже представлял, как знакомлюсь с псом, и может быть мы даже вместе с хозяином выводим его на прогулку – сервис предусматривает дружеское общение постояльцев и владельцев жилья. Но тут на интерактивной карте я обнаружил еще одно предложение, от которого захватило дух. Место в Старом городе. Комната в очень-очень древнем здании. В доме, как гордо сообщала хозяйка, даже есть маленький сад! Самым интригующим было то, что дом расположен внутри крепостных стен. Мне уже доводилось пару раз жить в старых кварталах Толедо и Братиславы, и я живо представлял себе узкие каменные улочки, по которым не всегда может даже проехать машина; представлял, какими темными и влекущими они становятся по вечерам. Но внутри настоящей крепости до сих пор я не жил никогда. А одна из фотографий с Родоса даже изображала уходящую вдаль узкую каменную улицу в обрамлении многовековых домов Старого города, и в дальнем ее конце, в просвете, между балкончиков и потрескавшихся деревянных вывесок возвышался огромный белоснежный круизный лайнер, пришвартованный в порту. Такой шанс нельзя упускать! Я связался с хозяйкой и вскоре также получил от нее согласие принять меня в последнюю неделю месяца. Клаудия ждала меня в четверг, 25 августа.

Так я и пришел к выбору места на Родосе, которое впоследствии решило всё. Отмены и замены времени, мест и рейсов стали первым звеном в цепи совпадений, сложившихся в удивительные дни, которые перевернули меня всего вверх дном. Такие совпадения случаются очень редко, но зато после них даже самые упертые рационалисты начинают верить в волшебную силу случая и наконец-то допускают мысль, что их жизнью хотя бы иногда действительно может управлять какая-то внешняя сила. Слишком спрессованными во времени были эти совпадения, слишком яркими были люди, слишком чувствительным оказался я. Но пока всего этого я не знал, и ничего особенного от отдыха на море не ждал.

Когда приготовления были сделаны, я, наконец, оплатил авиабилеты, а на следующий день сел в машину и отправился в консульство Греции в Екатеринбурге подавать документы на визу. Обычное путешествие. Никаких ожиданий.

Три дня после этого я ждал паспорт, лежа на работе, сидя на диване. Меня вновь захватила рутина и апатия. Планируя поездку, я уже развлекся, но никаких ожиданий от нее самой у меня еще не было. Так что когда ко мне явился курьер с пакетом из консульства, я даже не сразу вспомнил, о чем идет речь.

2. Фалираки. Первая неделя.

– Привет! Не подскажете, где бы мне поймать автобус в город?

Женщина за информационной стойкой в аэропорту острова Родос улыбнулась приветливо, как будто совсем даже не дежурно, и уточнила:

– Вам нужен местный автобус, не туристический?

– Да, местный. В Родос².

Я задал вопрос, потому что, выйдя из зала прилетов и повертев головой, не увидел автобусной остановки – только места для парковки такси у тротуара и вереницу автобусов с яркими логотипами туроператоров. Но они служат для перевозки прямиком в отели обладателей путевок – то есть семей с орущими малышами и гигантскими чемоданами, активных компаний парней и девчонок с чемоданами еще большего размера, парочек без обручальных колец, но с серьезными намерениями – безошибочно угадываемых белокожих славян в неизменных соломенных шляпах или бейсболках – таких модных и уродливых одновременно. Я же приехал сам по себе, с рюкзаком и уже неплохим загаром. Мне добираться обычным транспортом.

– Выйдите из терминала, поверните налево и пройдите приблизительно двадцать метров.

Именно так и сказала: «Приблизительно». Я вышел, повернул, прошел двадцать метров. Прошел еще двадцать, миновал здание зала вылетов, дошагал до забора летного поля, но так и не нашел ни павильона, ни посадочных платформ или хотя бы знака автобусной остановки. Ничего не понимая, вернулся назад, и, проходя мимо столиков кафе под открытым небом, заметил одиноко стоящую лавочку и торчащий рядом металлический столбик. В отсутствие более заметных ориентиров, это, возможно, и была автобусная остановка. Только тут я разглядел на столбике маленькую потертую табличку с расписанием автобусов. Стоявший рядом мужчина в линялых шортах спросил девушку в коротком розовом платье, которая сидела на видавшей виды лавочке и расслабленно тыкала длинными ногтями в свой айфон:

– Что-то автобусов нет. Они ходят?

– Ага.

– По расписанию уже должен бы прийти.

– Забудьте про расписание. Это Греция. – Девушка немного подумала и добавила: – С главной станции в Родосе ходят, конечно, по расписанию, но в остальных местах – как придется.

Автобус вскоре подошел – большой, синий, кондиционированный – и повез нас со всеми остановками на центральную автостанцию Родоса. Там, у людного городского рынка, я пересел на другой автобус до Фалираки, и, насмотревшись по дороге на почти забывшуюся красоту средиземноморского мира, через час оказался в конечной точке моего маршрута. Послеполуденное солнце поддерживало на достойном уровне жару, ставшую в последние месяцы привычной еще на родине, но близость моря наполняла воздух влагой, тягучей духотой и свежестью одновременно. И солью. Я вышел из автобуса на маленькую площадь с кольцевым движением, у дальней кромки которой начинался пляж. Но ни рюкзак на плечах со всеми вещами, деньгами и документами, ни настроение, в котором по-прежнему не было места особым ожиданиям, не позволяли сразу раздеться и нырнуть в любимое Медитерранео. Оглянувшись вокруг и упоенно вдохнув, я развернулся и зашагал вверх по улице в сторону виллы. Идти надо было полкилометра. Всего через час, вытащив в номере все вещи из рюкзака, я снова проделал этот путь в обратную сторону – уже в шортах и в самой легкой из своих футболок, от которых избавился с удовольствием, едва ступив на горячий песок пляжа.

Море всегда воздействует двояко. Хоть сидя на палубе яхты или парома, хоть разгребая плотную соленую воду собственными руками, нельзя не заметить, как море успокаивает и волнует одновременно. Успокаивает тем, что отвлекает от будничных забот. Волнует тем, что на освобожденное от них место пускает фантазии.

– Эй, о чем думаешь? – девушка, купавшаяся в море, тихо спросила своего бойфренда, а я невольно подслушал вопрос, пока проплывал мимо. Ответ был уже неразборчив: я плаваю довольно быстро. Но ее вопрос, обращенный к другому, заставил попробовать понять, о чем же думаю я сам, плавая в море. О новом месте под солнцем, о возможности жить здесь, на Средиземном. О том, чем бы я мог тут зарабатывать на жизнь, о разных путях моей карьеры, которые могли бы или еще могут сложиться по-другому. О девушках на берегу, одна из которых могла бы стать моей подругой, а может даже женой. Еще лет пять назад возможная подруга виделась мне в каждой десятой девчонке, загорающей на пляже, и на каждую двадцать пятую я мог даже примерять издали роль жены. В конце концов, в мире с населением больше семи миллиардов почему бы не повыбирать жену даже на пляже? Но со временем все меньше девушек на берегу казались подходящими. Хотя сама мысль об этой возможности все еще не давала навсегда отвернуть взгляд от берега и направить его на спокойную, простую, далекую и мудрую линию горизонта, которая была более близкой и реальной, чем жена, и широко тянулась передо мной в обрамлении двух мысов с домиками, будто намалеванными белой краской на их склонах.

Я плавал добрых полчаса, потом с перерывами еще пару раз до самого заката, а когда пляж почти опустел и стало прохладно, встал под щедрый пляжный душ, вытерся своим тонким синим полотенцем, собрал вещи и, не торопясь, направился в сторону виллы. Зазывалы из баров уговаривали зайти поужинать или хотя бы освежиться, магазинчики лезли в глаза магнитиками, футболками и сандалиями, развешанными повсюду. В моих планах пока не было места сидению в ресторанах или покупке сувениров. Я дошел до большого супермаркета, выбрал простые продукты на ужин и завтрак, побаловал себя половиной арбуза и в придачу прихватил бутылку рицины – самого дешевого вина, которым, как мне рассказывали, частенько не брезгуют местные греки. Прибытие в рай хотелось отпраздновать наедине с собой.

На следующее утро, когда я в комнате, еще не почистив зубы, полуголым готовил себе на маленькой электроплите яичницу с беконом и жевал арбуз, чтобы избавиться от последствий вчерашней рицины во рту, в дверь постучали.

– Минуточку! – прокричал я, и бросился натягивать шорты и футболку. Успев в три приема убрать самый ужасный бардак на голове и придать ему подобие нормальной прически, я повернул ключ и открыл входную дверь. На пороге стояла немного полная женщина в легком белом повседневном наряде, с сильным самодостаточным лицом и сияющей улыбкой.

– Алексей? Доброе утро! – на чистейшем русском воскликнула она.

– Доброе утро. Вы Анн-Софи? – немного оторопев, улыбнулся я в ответ.

– Да! Добро пожаловать на виллу! – во второй фразе хозяйки дома, наконец, проявился легкий акцент. Убедившись, что она все же не моя соотечественница, я перешел на английский.

– Как мило устроить такой сюрприз с русским языком! Вы прекрасно говорите по-русски! Прошу, входите. Так откуда вы знаете русский?

Хозяйка виллы вошла в мои, а вернее в свои апартаменты. В день моего приезда я не видел ни ее, ни кого бы то ни было из персонала, которого здесь, похоже, и не было. Я лишь звонил ей по приезду, и она объяснила по телефону, под каким из цветочных горшков во дворе найти ключ от комнаты. Вот и весь ресепшн. Теперь, почти сутки спустя, она стояла и излучала гостеприимство, а глаза при этом не забывали оценивать меня самого и то, как я обходился с ее собственностью. Сковородка с яичницей продолжала потрескивать на плите. Я передвинул ее на холодную конфорку.

– Хотите чего-нибудь выпить? Холодного чаю? Воды?

– Спасибо, все в порядке. Как вам тут нравится, все хорошо?

Обмен любезностями неминуемо завершился, и она наконец объяснила, что в молодости три года училась в Санкт-Петербурге, сама из Финляндии, муж из Норвегии, а жить они решили в Греции. Говорит на пяти языках, управляет строительной компанией в городе Родос и организует особые поездки для иностранных художников, которые хотят увидеть необычные уголки острова, недоступные пляжным туристам. Наше знакомство могло бы на этом и закончиться, но в какой-то момент мы оба вдруг решили, что разговор становится увлекательным, а яичница подождет, и она сказала:

– Элла, Алексей, я покажу тебе виллу.

Анн-Софи показала мне все: начиная с веранды с грилем, которую она использовала как конференц-зал для вечерних встреч со своими художниками; аллеи, обрамленной побегами винограда, – и вплоть до кладовки, зарослей лаванды и последнего кактуса, затерявшегося между огромных старых амфор, наполовину вкопанных в красноватую землю на заднем дворе у забора. После получасовой экскурсии хозяйка вспомнила, что ей пора в город, и на прощанье сказала:

– Алексей, пользуйся всем, чем хочешь. Попробуй виноград, попробуй плоды кактуса – они как раз поспели. Пока что ты тут единственный жилец. Еще одна пара постояльцев приедет только в конце недели.

Так я и поступал: ел ее виноград, гладил футболки ее утюгом из кладовки, даже кактус попробовал – и как ни осторожничал, этот ярко-желтый плод, казалось бы, аккуратно очищенный от кожуры ножом и вилкой, всадил мне в язык несколько злобных незаметных колючек. Фотка этого эксперимента уже через пару дней затерялась в моем инстаграме, а вот ранки от колючек еще долго напоминали о себе, как я ни полоскал рот морской водой днем и рициной по вечерам.

Рицина – ярко-желтое, довольно крепкое вино из бутылки-чебурашки за 97 центов – направляла взгляд в небо, а мысли в прошлое. В небе такая же ярко-желтая, как рицина, полная луна соседствовала с огромным пятизвездием Кассиопеи, выпершимся на передний план на ярко-чернильном небе. На какое непривычно высокое место ты здесь забралась, Кассиопеюшка! А в какое нежданное место забрался ты сам, Алексеюшка? Еще месяц назад ты и знать не знал о существовании этой виллы, о тени этого балкона над твоей комнатой, о вкусе чертовой рицины и вообще о том, что скоро снова вытащишь для новой поездки свой старый рюкзак, который носит следы стольких пляжей и придорожных камней, полит дождями в стольких городах и порыжел от солнца стольких стран, пошоркан ковролином в стольких самолетах и отелях. Рюкзак многократно усовершенствованный и настолько знаменитый, что стал даже героем эссе. Я написал его здесь же, на террасе виллы, в качестве развлечения и пробы пера. Глядя на рюкзак, я внезапно почувствовал к нему некое одухотворенное уважение, а потому, обложившись фруктами, сигаретами и антимоскитными дымилками вокруг ноутбука, написал следующее:

«Рюкзак и Полотенце,
или говоря книжно, старомодно и трактатно, «О родственных связях предметов экипировки путешественника».

Одним вещам на свете суждена прозаичная жизнь в среде привычной ежедневной рутины, в монотонном служении людям, которое оценивается лишь суммой, уплаченной за эти вещи в магазине, и скоро забывающейся. Еще существуют вещи, вроде бы сделанные добротно и со смыслом, но едва только попадут в круговорот человеческих жизней, как тут же оказываются ненужными, и продолжают существование на обочине, незадействованные, брошенные, – и счастье, если их заметит какой-нибудь фотограф с художественными задатками и не до конца убитым офисной работой подсознанием поэта. Хоть так на них взглянут.

А бывают вещи другого сорта, которым повезло быть задуманными для жизни яркой, полной перемен и впечатлений. Вещам-то самим, конечно, до лампочки. Но если у вещи есть история, то флёр воспоминаний  и ассоциаций, которые она способна пробудить, как будто насыщает ее некоей гордой (или робкой) самостью. Как будто эта аура, отчетливый тонкий запах истории, свидетельствует, что у вещи даже может быть душа.

Черный рюкзак, вышедший из-под швейных машин санкт-петербургской фабрики году в 2005-ом, не был состряпан для таскания школьных учебников или для ежедневной тряски в метро в час пик среди ароматов уставших человеческих тел. По нему сразу было видно: он неплохо продуман, добротно скроен, прочно сшит, так что его судьба – путешествия. А после некоторых усовершенствований, постепенно внесенных хозяином, он стал даже уникальным в своем роде: сначала на правой лямке появился маленький подсумок для мобильника и сигарет, потом на левой лямке добавился подсумок побольше – его использовали для ношения бумажника, паспортов и посадочных талонов, и он был достаточно вместителен даже для туристических карт. И в заключение к самому верху присобачили хитрую конструкцию из металлических полупетель и широкой прочной резинки, которая при переизбытке вещей в поездке могла удерживать довольно увесистый сверток с одеждой или едой – когда путешествия проходили по земным или водным дорогам и над хозяином не довлели ограничения авиационной ручной клади.

В разное время рюкзак стоял на мраморе площади Св.Петра в Ватикане и на граните Невы в Петербурге, на красном ковре отеля в Памуккале и на белом дощатом подоконнике в Праге, на песчаных пляжах Остии и Тарифы, на серой гальке Ниццы и черной пемзе Этны, на бастионах Валетты и Кадиса, он водружался на парапеты Будапешта и надгробные камни Братиславы, на обломок колонны Карнака и на крышу Александрийской библиотеки, вдыхал испарения бензина и гниющего мусора в Бангкоке, пивные выдохи Кельна и Брюсселя, его лямки много месяцев трепались по ветру на байке в городках и джунглях Пхукета, а клапан обгорал на солнце Севильи, Ларнаки и Перпиньяна, пористая спинка вдыхала ночной воздух Лиссабона и Фессалоник, материал промокал под дождями Вены и Толедо и впитывал такие разные снега Сеговии и Москвы.

Самое губительное для рюкзака – влага, песок и трава. Так что рюкзак давно бы износился, если бы его по возможности не ставили бережно на чистое полотенце.

Полотенце было старшим братом рюкзака. Несмотря на свою продуманную функциональность и даже почти идеальное строение, рюкзак был лишь младшим в этой паре. Полотенце и рюкзак. При всем послужном списке рюкзака, при всех его звездах на фюзеляже, полотенце начало карьеру гораздо раньше. В самой первой заграничной поездке хозяина оно уже было в его багаже, и удивительно, почему его с тех пор ни разу не заменяли. Бело-голубое, почти как греческая таверна, с изображением играющего в мяч дельфина, оно отметило то место на пляже Антальи, куда хозяин в первый раз поставил свою сумку в чужой стране. Сумку он именно ставил, не бросал. И прикрывал ее полотенцем, так что этот маленький бело-голубой бугорок на песке было видно с моря. Ставить сумку, а потом и рюкзак, и набрасывать сверху полотенце хозяин с тех пор взял в привычку. Это был ориентир, и в то же время мера предосторожности. Ориентир – чтобы вернуться из моря к видной издалека исходной точке, месту бивуака. Мера предосторожности – потому что кто покусится на гордо торчащий валун рюкзака, так укрытый полотенцем, когда вокруг него столько отдыхающих, заметивших, как хозяин возводил и укутывал свое место под солнцем? До сих пор не покушался никто. А хозяин спокойно разгребал волны или мерил шагами песок, высматривая иногда крабов, иногда – девушек.

Однажды полотенце должно бы истрепаться. И рюкзак должен бы продырявиться. Никто заранее не может сказать, какое из этих двух событий произойдет раньше. Потому что, как ни удивительно, ни рюкзак, ни полотенце до сих пор не проявляют серьезных признаков износа. Рюкзак носит в себе полотенце, помогая сохранить ему форму. Полотенце оберегает рюкзак от вредных соприкосновений с песком. Заботятся друг о друге как братья. И когда после возращения из очередной поездки они разносятся по разным углам в квартире хозяина – поблекшее полотенце в ящик комода, порыжевший рюкзак в темный шкаф, – они просто ждут нового часа. Ни у кого не возникает сомнений, что эти двое будут неразлучны. Их делает неразлучными общее предназначение – путешествия. Как общие интересы делают неразлучными людей… в идеале.»

Отправив этот опус на просторы интернета, я отсалютовал ноутбуку бокалом белого, и наконец-то лег спать, чтобы начать следующее утро очередным походом на пляж. Так прошло больше половины недели.

Про рицину я забыл, лишь когда решил арендовать машину и поехал исследовать остров. Так мне открылись его горы и деревеньки – нарядно-кукольные и потрепанно-колхозные одновременно, – открылась церковь Тсамбика на холме над пляжем, вкопавшаяся стенами в такой высокий утес, что мой белый «поло», взбираясь на него, покраснел от натуги и пыли. Открылись панорамы на подступах к Линдосу с медленно бредущим по дороге фотографом, нагруженным штативами-объективами, но отказавшимся от предложения его подвезти; сами развалины Линдоса, по которым группы туристов водит девушка-экскурсовод с лицом, прической и повадками античной нимфы; замки Монолитос и Критиния, настойчиво продуваемые ветрами со всех сторон и не оставляющие шанса спуститься с их башен без ярко-красного загара.

И конечно пляжи. Если вы привыкли, что пляж – это просто полоса песка вдоль берега с грядками шезлонгов и полотенец, вам надо на Прассониси. Тут-то шаблон и сломается. Огромный треугольник песка, которым заканчивается Родос на юге, выпирает в море на добрый километр и продувается сильнейшим ветром, который так любят кайтеры и виндсерферы. Их парусами покрыто здесь небо и завален песок. Спортсмены перетаскивают их с одной стороны пляжа на другую, что само по себе нехилый бодибилдинг. А простые смертные не рискуют отплывать дальше чем на двадцать метров от берега, потому что кайты режут волны стремительно и непредсказуемо, а сами волны круты и холодны.

Наслаждаясь первыми струями прохладного воздуха из кондиционера в машине, которые так приятно расслабляли натянутую от соли и солнца кожу, я чуть не врезался в девушку. Она так настойчиво голосовала на выезде с парковки, что уперлась руками мне в капот.

– Ты же подбросишь меня с пляжа? Тут недалеко, плиииз! По глазам сразу поняла, что подбросишь! – затараторила она, всунув голову в окно машины.

Блондинка из Польши, так и не назвавшая своего имени, была инструктором по виндсерфингу и жила в соседней деревне вместе с сотней других серферов и кайтеров. Они устроили тут свой лагерь.

– Нормальный русский, нормальный русский! – кричала она, тыча в меня пальцем, когда машина поравнялась с группой ее… студентов? Подопечных? Как их назвать, этих новых бородатых хиппи с огромными кайтерскими кофрами, бредущих по деревне к своим бунгало? С чего она провозглашала, что я нормальный русский, после того как оттопырила руками футболку и подставила грудь соплам кондиционера, я так и не понял. Высадил трескушку перед воротами, хотя она уверяла, что знает тут все вкусные ресторанчики.

А вот воспользоваться ее наводкой стоило. Указанный ресторан, вдобавок к тому, что предлагал маринованности и варенья собственного приготовления в баночках на вынос, еще и имел собственный музей деревенского быта – с плугами и вилами, сарафанами и рушниками, амбарными книгами и всякими лодочными веслами-якорями. А из каждого закопченного окошка, – чего уж про веранду говорить, – горы и крыши, горы и крыши. И небо, и земля, и много вкусного вокруг.

А на обратной дороге были доты. Нормальные такие бетонные пулеметные доты на западном берегу. Видимо, со времен второй мировой. Таращатся пустыми амбразурами на море и галечный пляж вдоль дачных участков – совсем как в СНТ в России, – с фанерными домиками и теплицами для огурцов. На пляже никто не купался. Разве что я. Лежал на воде и смотрел, как один за одним самолеты взлетали прямо надо мной из аэропорта, – смотрел, как они убирают шасси, будто прячут лапки в пушистых животиках, и читал надписи на крыльях и брюхах.

Планомерное исследование острова на машине заняло два дня, – последних из той недели, что я жил на вилле в Фалираки. Машину забрали прямо с виллы. Приехавший за ней парень из конторы говорил по-русски и поблагодарил за аккуратное вождение. На следующее утро я привычно собрал рюкзак, закрыл дверь, оставил ключ, как и было оговорено с Анн-Софи, под цветочным горшком. Сорвал гроздь винограда в саду и, отрывая чернильные ягоды, зашагал к автобусной остановке.

3. Олд-таун

³

.

Я покинул Фалираки без особого сожаления. Перед тем как сесть в автобус, только оглянулся по сторонам, чтобы отложить в памяти картинку места, в которое, как думал, уже вряд ли вернусь. Теперь предстояла неделя в старом городе. По плану, составленному еще дома, я собирался не торопясь осматривать «старые камни» Родоса, ходить на городские пляжи, ужинать в тавернах, и гулять по набережным в порту.

Автобус доехал до той же главной станции, где у меня была пересадка в первый день после прилета. Разноцветный базарчик торчащими тут и там стендами и стоечками так же празднично предлагал сувениры и пляжные шмотки, киоски мороженого и пекарни обещали вкусные сочные перерывы тем, кто устал шагать под солнцепеком. Через дорогу начинался порт с лесом качающихся мачт, а на дальнем молу торчали башни трех ветряных мельниц, которые, как я узнал позже, украшают многие сувенирные открытки Родоса. Теперь надо было войти в старый город – Олд-таун, – древние крепостные стены которого, полускрытые от глаз зеленью небольшого сквера, замыкали пространство площади перед портом и рынком. Мой первый вход в Олд-таун состоялся через ворота Элефтерии⁴.

С рюкзаком за плечами, в летних джинсах и поло я пробирался мимо групп туристов, сновавших среди сувенирных, ювелирных, художественных, обувных и одежных лавок, пекарен, таверн, ресторанов старого города. Над всеми нами возвышалась многовековая кладка каменных стен, безразличная к жаре, а в арках и проулках пестрели рекламные вывески и музейные проспекты. Без особой шустроты слонялись мальчишки с гармошками и маленькими гитарами, на бордюрах, ступенях и мусорных баках дремали в затененных уголках сытые кошки. Булыжники мостовой при каждом шаге массировали ступни сквозь мягкие резиновые подошвы, рюкзак тянул назад, заставляя клониться вперед. Должно быть, так же чувствовали себя путники, прибывавшие столетия назад в город Родос, заканчивая здесь свои долгие путешествия, – так же они проходили внутрь гигантской крепости под этими арками городских ворот, вдоль этих вьющихся улиц, по этим пятачкам площадей. Здесь, внутри, им надо было еще умудриться не заблудиться и добраться до постоялого двора, что предстояло и мне. Но тут разница уже была существенной: у них был только язык, чтобы спросить дорогу, у меня же был смартфон с джи-пи-эсом. Он вывел меня через весь город прямиком на южную окраину, на такую же мощеную булыжником улицу, с одной стороны которой тянулась крепостная стена, отделявшая старые камни от новых кварталов. С другой стороны улицы – нагромождение домов, домишек, живописных развалюх разной высоты, старины и сохранности. Кое-где над стенами торчали обломанные стропила, где-то виднелись кондиционеры и добротные оконные рамы, сушилась одежда, сохла трава на обочине. Табличек на дверях почти не было, так что поиски нужного дома затянулись. Даже когда я нашел тот самый адрес и оказался перед крепкими красными воротами в высокой оштукатуренной ограде, все равно нажимал кнопку звонка с сомнением. Но буквально через пару секунд по ту сторону послышались шаги, и значит, здесь ждали визитеров. Дверь отворила белокурая женщина чуть более чем средних лет в свободном пестром сарафане. Ее черты были отчетливо негреческими, лицо несло сияющую улыбку. По такой улыбке невозможно определить, ждала она больше гостя или клиента. Но окажись я хоть тем, хоть другим, стало ясно, что нужная дверь найдена. Улыбнувшись пошире, я воскликнул:

– Клаудия?

– Дааа!

– Привееет! Я Алексей из России! Как вы умудрились добыть себе такое роскошное местечко для жизни?

– Спасибо, вы очень добры! Если чего-то очень хотеть, иногда можно это получить – почти процитировала она «Роллинг Стоунз». – Проходите-проходите!

Я шагнул в проем ворот и оказался в небольшом дворике размером примерно пять на восемь метров. На большей части пространства расположились разнокалиберные кадки и горшки с разнообразными растениями – их уместилось там десятка полтора-два. На редких тротуарных плитках у дома стоял стол, несколько плетеных стульев, сушилка для белья с цветными полотенцами. Под окном первого этажа изогнулся новый гамак. Половину двора прикрывал от солнца большущий кусок парусины, растянутый веревками между домом и каменной оградой. Он напоминал тент над корабельной палубой в знойный тропический штиль. Только пепельниц на старых парусниках не было, а тут – вот она: посреди стола лежит половинка скорлупы какого-то большущего ореха со свежими окурками. Короткая бетонированная дорожка заканчивалась у тяжелой современной входной двери в дом, в правой части дворика было еще две двери. Одна из них, как оказалось позже, позволяла войти в кухню прямо со двора, другая – пластиковая раздвижная загородка – прикрывала простую нишу с душем и унитазом. Иногда неохота после пляжа заходить в дом, – объяснила Клаудия. Кроме того бывает, что входная дверь закрыта, а вернувшиеся с прогулки постояльцы очень хотят пи-пи, и некогда ждать, пока им отопрут замок.

– Пойдемте сначала в вашу комнату. Там можно положить вещи, а потом я покажу весь дом. Он очень старый, в средние века здесь был еврейский квартал. – Хозяйка дома продолжала ровно улыбаться, говорила спокойно и уверенно, и было понятно, что приглашать гостей в собственный дом для нее давно стало обычным делом, почти рутиной, необходимым разнообразием и неизбежным развлечением. «Мало ли что оно принесет, я готова к любому повороту» – говорила ее повадка. Она присматривалась к гостю-постояльцу, но ни на минуту не переставала быть гостеприимной хозяйкой:

– Здесь у меня живет кошка, но в дом я ее не пускаю, кормлю снаружи. Вы увидите, черная такая. Правда, из ее миски повадился есть еще один кот, рыжий, небольшой, но резвый. Иногда устраивает здесь беспорядок, но выгнать его не получается, а с моей черной они ладят. В общем, катастрофа. Я зову его Талибан. Знаете, что такое Талибан?

«Террористическая организация, запрещенная в России» – как рефлекс у собаки Павлова, мелькнуло в мозгу профессиональное клише. Я уверил, что название мне знакомо, и дал понять, что оценил смелый юмор Клаудии. В ее произношении отчетливо слышались германские нотки, и я начинал понимать, что когда-то она перебралась в страну жаркого солнца и теплого моря из благополучной, но наверняка скучной для нее центральной Европы. А значит, была целеустремленной женщиной весьма свободного духа. В молодости наверняка своенравной красавицей. Вокруг не было ни намека на присутствие мужчины. Вероятно, Клаудия давно привыкла жить сама по себе. И по своим правилам. Бывают люди, которым даже не надо носить футболку или татуировку с надписью «Плевать Мне На Все» – их кредо ясно и без транспарантов. Их двери открыты, но бастионы неприступны. Они готовы на компромиссы, но никогда не предадут себя. Они говорят что думают, и лучше откусят себе язык, чем будут давиться трусливой политкорректностью.

За дверью с черной москитной сеткой начиналась комната, которая служила одновременно гостиной и прихожей. На это указывали удобный, видавший виды угловой диван, телевизор, музыкальный центр на каминной полке. Выкрашенные в желтый охряный цвет стены прикрывали немаленькие книжные стеллажи и несколько крупных непритязательных картин в таких же желтых тонах с намеком на солнечность, но их краски были для этого слишком тяжелы. Каждая из картин говорила как о наличии у автора артистического замысла, так и о досадном недостатке мастерства. Выставлять такие вещи на обозрение я бы постеснялся, но картины были личными, и явно согревали владелице душу самим своим существованием. Все они были подписаны одним и тем же именем.

Длинную комнату делила надвое стена, за которой поднималась наверх небольшая деревянная лестница, а оставшееся пространство со стеклянным столом, компьютером, принтером, телефоном и сваленными кипами журналов, брошюр, туристических проспектов, очевидно, служило рабочим кабинетом. В дальнем торце импровизированного кабинета темнел проход под каменной аркой, – такой низкой, что не пригибаясь под ней мог бы пройти разве что подросток.

– Там у нас кухня. Прошу прощения за запах, я готовила блюдо с чесноком.

– У вас пахнет лучше, чем от меня с дороги, все чудесно.

Поднимаясь по узкой лестнице на второй этаж, Клаудия предупредила:

– Берегите голову. – Перекрытие второго этажа нависало слишком низко над ступенями лестницы. Древний дом требовал от постояльцев уважительных поклонов.

Второй этаж занимали две спальные комнаты, разнесенные по разным концам маленькой галереи, посреди которой была дверь в просторную светлую ванную с окном и душевой кабиной. Гостевая спальня оказалась справа: это была обширная комната с тремя окнами и высоченным потолком над балками и стропилами. Над половиной комнаты нависала антресоль – жилая! – с небольшой кроватью и грудой старых чемоданов, на нее вела аккуратная белая лесенка. Это придавало жилью особый антураж, но никакой практической нужды подниматься на антресоль не было: все нужное легко размещалось внизу. Большая двуспальная кровать, платяной шкаф, длинный невысокий стеллаж с полками для всяких мелочей, который можно было использовать как стол – мебель была распределена по комнате очень удобно. Единственную глухую стену комнаты украшал широкий, но неглубокий камин. На его каменной полке красовалось несколько подсвечников и венецианских масок. Напротив кровати бросалось в глаза круглое зеркало над туалетным столиком, обрамленное огромными стразами. Это была комната девушки.

– Моя дочь сейчас учится в Копенгагене, в этом году получает степень магистра по фэшн-менеджменту. Скоро она приедет сюда перед тем, как перебраться в Милан.

– Сколько ей?

– Двадцать один.

– Она родилась и выросла здесь?

– Ага, это ее комната, – подтвердила Клаудия очевидное.

Одна из картин на стене пыталась изобразить то ли вакханалию, то ли пубертатное баловство в школьном альбоме. Здесь были голые и не очень девицы в разных позах – сидя на метле, скрестив ноги на полотенце, распустив руки в танце; реже присутствовали самого разнообразного вида мужчины – в пиджаках и шортах, атлеты и старики, в очках и с бородами. Никакой композиции, но и ничего особо фривольного. Надпись-посвящение гласила: «Моему дорогому другу и любимой модели Роксане». И подпись того же автора, что и на других полотнах. Дочка, должно быть, была красавицей.

Показав в доме все, что предписано для приема постояльцев, Клаудия подвела итог:

– В унитаз ничего не бросать, кондиционер при открытых окнах не включать. Можете пользоваться всем – от холодильника и посудомоечной машины до телевизора и музыкального центра, а по утрам вас будет ждать свежесваренный кофе. Я люблю пить кофе по утрам – зафиналила разговор улыбкой Клаудия. – Теперь располагайтесь, а я пойду в душ, смою морскую соль, потому что до вашего приезда я ходила купаться на пляж, и соль на коже – это не очень приятно.

– А где у вас тут ближайший пляж? Судя по карте, пляжи есть на севере и на юге от города, до каждого километра два-три?

– До пляжа всего двести метров, – снисходительно улыбнулась Клаудия. – Надо только выйти за крепостную стену, пройти метров пятьдесят до берега, и там будет пляж.

Клаудия скрылась в ванной, и вскоре оттуда донесся шум мощного водопада. Теперь, когда никто не отвлекал, я быстро разобрал рюкзак, разложил вещи по тем местам, где они не будут мешать ни мне, ни хозяйке, надел плавки под шорты, взял полотенце и бутылку воды. Через десять минут я уже спускался с набережной на песчаный пляжик рядом с портом. Здесь не было ставшего уже привычным в Греции душа на берегу – только пара кабинок для переодевания, едва ли пользовавшихся большим спросом, – и песок перед синей соленой водой, которая кому-то могла бы показаться не самой чистой, – ну как же, здесь ведь порт! Но пять десятков человек на песке дружно проголосовали за то, чтобы считать место вполне пригодным. «Купаться запрещено», – предупреждали красным таблички на пляже. Полуголые люди в воде, ясное дело, плевать на них хотели. Они весело плескались в спокойной синей бухте. Буквально в трехстах метрах у пирса ожидали отплытия два огромных парома, левее темнел на приколе военный сторожевой корабль.

На берегу чуть в стороне девушка лежа читает книгу. Стайка малолетних хулиганов носится взад-вперед у волейбольной площадки, не обращая внимания на редкие окрики отцов, которые лениво переговариваются и почесывают волосатые животы. Две матроны громко обсуждают что-то, стоя по пояс в воде, и оглашают пляж жизнерадостным хохотом. Даже чайки к ним не приближались.

Я погрузился по самый нос в соленую плотную воду, окруженный кораблями, пирсами, каменными набережными – всем тем, чего так не хватает в обычной жизни за Уралом. «Как же многого мне не хватает. Если начать перечислять – целый список получится! Что-то надо с этим делать. Как-то надо избавляться от всех этих нехваток». Но намеренно искать приключений, пожалуй, будет слишком.

Впервые за целую неделю я возвращался домой с запекшейся солью на теле. Ее зудящее покалывание как будто подначивало шевелиться пошустрее, и в то же время оправдывало медлительность движений. Соль как будто предупреждала: «Аккуратнее, если не хочешь получить по коже наждаком!».

Дома без особого удовольствия я смыл с себя соленые разводы, вытерся насухо, запустил компьютер, чтобы проверить, как дела на бирже. Надел самую немятую футболку, и когда снова выбрался на улицу, солнце уже давно исчезло за крышами старого города. Хотелось есть. Самое время попробовать что-то новое в греческих ресторанах. В меню ближайшего из них я наткнулся на аппетитную картинку, изображавшую рулетики, завернутые в виноградные листья. «Долмадес» – гласило меню. Помня, каким вкусным был обед в ресторане горной деревни, я приготовился к новому сочному вкусно-соленому празднику во рту. Но меня ждало разочарование. Маленькие, едва ли толще пальца рулетики оказались миниатюрной копией фаршированных перцев с мясом и рисом, но только без самого перца. Скудная еда казалась пресной. Из вежливости ее можно было бы назвать разве что «освежающей». Когда хозяин спросил мое мнение, я извернулся и похвалил их шефа, но не стряпню. Он остался доволен отзывом, я избежал прямой лжи. Больше меня здесь не будет, но к чему портить настроение незнакомым людям?

4. Клаудия.

Вышагивать по улицам вечернего города в день приезда не хотелось. Впереди целая неделя, и я еще успею поскучать в старых кварталах. Сегодня же предстояло сделать важный стратегический ход. Я зашел в маленький магазин, и спросил у продавца какого-нибудь местного приличного вина. На выбор оказалось лишь три бутылки, одну из которых тот протянул со словами: «Твоей девушке понравится». Уже стояла плотная южная ночь. Хмыкнув, я расплатился и отправился устанавливать дружеские отношения с хозяйкой дома.

Клаудия полулежала на диване с бутылкой пива в руке и смотрела телевизор. Он разговаривал с ней на немецком и показывал новости с бегущей строкой. Гостиную приглушенно освещал торшер.

– Привет, Клаудия! Разделите со мной эту бутылку, если не сильно заняты?

– Конечно, почему нет?

– Чудесно! Где тут можно добыть бокалы?

– Попробуйте посмотреть на кухне в шкафу.

Открыв одно за другим несколько отделений старого серванта, я нашел пару стеклянных бокалов с ножками разных цветов и штопор. Смахнул пыль с посуды, негромко вытащил пробку, и с открытой бутылкой в одной руке и небрежно скрещенными бокалами в другой вернулся в гостиную.

– Какую пилюлю выбираете, красную или синюю?

– Конечно красную, – белозубо улыбнулась Клаудия. Я в очередной раз позавидовал отсутствию досадного провала в истории европейской стоматологии и уселся рядом на угол дивана.

– Хотите что-нибудь съесть? – вежливо осведомилась хозяйка.

– Нет, спасибо. Я только что заходил в соседний ресторан в попытке узнать, что такое долмадес.

– Как все прошло?

– Не слишком познавательно. Я быстро все съел.

– Хаха. Значит все-таки голодный.

– Нет-нет, все в порядке. – Я разлил вино по бокалам, протянул ей тот, что с красной ножкой, и поднял свой: – Во-первых, хочу сказать спасибо за вашу вражду.

– Наверное, вы хотели сказать «гостеприимство».

– О. Мой чертов английский, конечно я имел в виду гостеприимство! – Слова «hostility» и «hospitality» так созвучны, что я их перепутал. – Мне надо больше практиковаться: целый год почти не с кем было поговорить по-английски.

– Ничего, хорошая шутка получилась! – рассмеялась Клаудия. – Вообще-то ваш английский вполне неплох.

– Спасибо, но можно я вам не поверю? – улыбнулся я.

– Уж точно лучше, чем у многих немцев и греков.

– Мне трудно о них судить.

– Так расскажите, Алексей, кто вы? Чем занимаетесь? – начала она вежливое знакомство.

Я коротко рассказал о работе и о городе, в котором год назад упал метеорит, о том как множество людей остались без стекол в окнах и как я рассказывал в об этом в новостях. Добавил, что неженат, чаще всего путешествую один, и рассказал, чем именно больше всего интересуюсь в поездках. Клаудия часто прерывала меня короткими вопросами, которые были всегда точны, емки, уместны, и выводили рассказ на новую тропинку, но в то же время не выплескивались из заданных мной берегов. Ни разу она не спросила о том, чего я не коснулся до сих пор в своих описаниях. Чувствовалось, что ей действительно интересно слушать, и слушать она умеет: делает это с живым участием, и в то же время с тактом; посматривает на собеседника, но не упирает глаза в глаза. При этом я готов был биться об заклад, что те вопросы, которые задавала эта женщина, действительно ее интересовали. Все остальное она просто оставляла в стороне. Изредка Клаудия поворачивала голову к телевизору и по нескольку секунд смотрела в экран.

– В Италии сильное землетрясение, – пояснила она, – Там разрушен целый город, говорят, что многие погибли. Ужасно, просто ужасно.

– Действительно. У вас есть там знакомые?

– Кажется нет, но моя дочь собирается жить в Милане.

– Землетрясение было где-то рядом?

– Нет, в центре сапога, к востоку от Рима.

– Ну, это довольно далеко, вашей дочери вряд ли будет угрожать что-то подобное.

– Да, но как подумаешь…

– Поэтому я стараюсь меньше думать о новостях, хоть и занимаюсь ими на радио. Чаще всего они говорят о том, что нас совсем не касается, но преподносят это так, будто каждый день в нашей жизни – новая трагедия, и не одна.

– Это точно. Неужели нельзя в новостях говорить о хороших вещах?

– Можно. Но разве их будут тогда слушать? Новости – это всегда что-то из ряда вон. Хорошо, если рекорд или научное открытие. Но чаще всего это кровь, грабеж и катастрофы.

– Так вы не любите свою работу?

– Не очень. Но, к сожалению, она интересна и держит в тонусе. И к счастью, – сделал я акцент, – это не единственная моя профессия. Так что есть на чем успокаивать нервы и перезаряжать батареи… А чем занимаетесь вы, Клаудия? Как я понимаю, сдавать свой дом в аренду – не единственная ваша работа?

– Вообще-то три дома: два соседних здания тоже мои. И кроме этого, я менеджер: сдаю в аренду чужие дома, виллы и апартаменты. Всего у меня в управлении двадцать восемь таких мест.

– Ничего себе!

– Как раз сейчас готовлюсь принять большую группу из Австралии – она приедет в начале сентября. Там будет двадцать четыре человека. И подготовить для них всю эту фигню … ну вы знаете: полотенца, простыни, мусорные пакеты, помыть полы… моя уборщица не успевает иногда даже мой дом подмести! Уфф, куча работы, – выдохнула Клаудия и отпила вина. Потом она отставила бокал, сославшись на проблемы с желудком:

– Давайте дальше я буду свое пиво, ладно?

– Как пожелаете.

Мелодично пикнул ее телефон, и хозяйка дома отвлеклась, чтобы лениво посмотреть пришедшее сообщение. Я продолжил болтать:

– Это же, наверное, интересно – видеть столько людей из стольких стран, все время узнавать от них что-то новое. Нет нужды постоянно общаться только со своим кругом знакомых…

– Ну, клиенты бывают разные. Приезжают и не самые приятные гости. Да вы знаете: попадаются какие-нибудь умники-засранцы, и все с ними идет со скрипом. Кроме того, в этом деле ведь не только общаешься с людьми. Много работы с самими домами. Иногда это просто изматывает. Надо готовить кучу рекламных материалов, выкладывать их в интернет, готовить проспекты… Но вы правы, со многими гостями интересно. Вот, кстати, один из постоянных клиентов только что прислал сообщение, хочет зайти сегодня. Он жил в соседнем доме пару недель назад, сейчас переехал в другой дом, но оставил тут кое-что из одежды, вот собирается забрать. Так он как раз – приятный парень, с ним интересно было общаться. Знаете, – картинно понизив голос, сказала Клаудия, как будто хотела поделиться сплетней – он жил тут неделю. И каждый вечер к нему приходила новая девушка. Каждый вечер новая, – нараспев повторила она и шутливо закатила глаза. Я покивал с нейтральной улыбкой.

– О, как я устала от работы. Наверное, тоже стоит отвлечься и провести хотя бы день на пляже, – просто лежать, загорать, плавать, болтать со знакомыми. Это было бы здорово. Надо будет выкроить для этого какую-нибудь субботу.

– Почему бы нет? У вас есть для этого все возможности.

– В смысле?

– До любого хорошего пляжа тут максимум двадцать минут.

– Но работы так много! Целый день проводишь в делах, из-за них никуда ехать неохота.

– Как человек, которому до ближайшего моря надо лететь три тысячи километров, я бы посадил вас за такие мысли в тюрьму.

– Что, звучит настолько странно?

– Знаете, когда я жил в Таиланде, по вечерам мы играли в шахматы с сыном хозяйки дома, у которой я снимал квартиру. Однажды я спросил его: «Слушай, я никогда не вижу тебя на пляже. Ты туда ходишь вообще?» – «Не особо. А зачем?», говорит. – «Как, неужели ты не любишь купаться в море?» – «Нет, мы тут не очень любим пляжи, что нам там делать?». – Мне хотелось запустить в него арбузной коркой. Я думал: «Ты живешь на одном из лучших курортов мира, люди из других стран мечтают попасть сюда и платят за это немаленькие деньги, – а ты, имея все это рядом с домом, не пользуешься своим счастьем?»

– Ну да, когда море рядом, оно становится как часть дома, предмет обстановки. А много ли внимания мы обращаем на стены, в которых живем годами?

– Иногда не лишне вспоминать об их ценности.

– Тогда за тех, кто иногда нам о ней напоминает! – подняла бутылку Клаудия и сделала большой глоток. – Хорошо, через пару дней я точно поеду на пляж и проведу там весь день. Договорюсь с друзьями, чтобы и они присоединились. В местечке Стегна хороший пляж, и там как раз живут мои знакомые, одна британская пара. Если хотите, можем поехать туда вместе, – я вас познакомлю. Заодно попрактикуетесь в английском с настоящими британцами. Как вам идея, Алекс?

– Это было бы здорово. Спасибо, Клаудия, с удовольствием составлю вам компанию.

– Тогда договорились. За отдых! – она удовлетворенно проглотила еще пива. Помолчав, Клаудия заговорила снова:

– Вообще-то я от всего этого устала. Я имею в виду, от Родоса, от Греции. – Этой блондинке в годах удавалось менять тему разговора совершенно непринужденно. – Хочу убраться отсюда подальше. Подумываю о Португалии. Вы бывали в Португалии?

– Да, был разок…

– Вам понравилось?

Я развернуто описал, что именно думаю про Португалию и Лиссабон в частности.

– Да? А мне понравилось, – тряхнула Клаудия головой. – Я была там дважды, но не в Лиссабоне. Может, вам просто не повезло с погодой, или вообще…

– А чем Греция не нравится?

– Ну, я живу здесь уже двадцать пять лет. Со стороны кажется, что все хорошо: море, солнце, все такое. Но это в глазах туристов. Здесь тяжело. Я имею в виду, психологически, иностранке, здесь, в старом городе. Плюс этот дурацкий кризис, который непонятно когда кончится. – Говоря это, Клаудия смотрела в потолок. Потом повернулась к моему углу: – Поймите правильно: здесь есть хорошие, замечательные люди, у меня есть друзья. Но самое грустное, что большинство греков именно здесь, в Олд-тауне, не хотят развиваться. – Клаудия отхлебнула из бутылки, и прибавила оборотов. Ее будто прорвало:

– Многие из тех, что живут здесь, плохо образованы, они неактивны, им достаточно того, что они унаследовали, – но посмотрите вокруг: ведь живут как в руинах! Те, кто поактивнее, еще молодыми выбираются отсюда, потому что здесь нет развития. Тут, в старом городе, просто нельзя ничего менять: можно только сувенирами торговать. А те, кто остается, ревнивы к чужим успехам, но сами как-то улучшать свое положение не готовы. Чувствовать ревность соседей неприятно, тем более иностранке.

– Так какой план? Продать свои дома и уехать?

– Я уже выставила их на продажу.

– А что думает Роксана? Ведь вашу дочь зовут Роксана?

– Да, как вы узнали?

– Это имя на половине картин в доме.

– Я сразу поняла, что вы умный, Алекс, – неожиданно произнесла Клаудия бронебойный комплимент, как будто гвоздь забила. Но ее улыбка сгладила тяжеловесное впечатление, и я решил проглотить эту лесть, или сарказм, или что бы там ни было. – Роксана не будет жить здесь, она переезжает в Милан. Мы говорили с ней об этом. Я спросила: «Я хочу продать дом, ты не против?» – «Против, против! У нас такой классный дом! Я хочу приезжать сюда летом, привозить друзей!» – «Да, но я хочу переехать. А хочешь ли ты вместо Милана или Рима когда-нибудь вернуться и постоянно жить здесь?» – «Нет», ответила Рокси. Вот и весь разговор, о чем еще говорить?

– Понятно. – Я добавил вина в свой бокал, вопросительно посмотрел на Клаудию, но она так же молча помотала головой и приподняла пивную бутылку, подтверждая свой выбор. Кажется, мы начинали ладить и даже понимать друг друга без слов. На телевизор хозяйка уже не отвлекалась.

Я собрался было продолжить копаться в ее мнениях о странах и европейском кризисе. Но тут вдруг раздался звук дверного звонка – мелодичный, наподобие церковного колокола, который извещает о начале мессы. Я сжал открывшийся было для следующей фразы рот, а Клаудия проворно обернулась в сторону двери и громко крикнула: «Входите, открыто!», и, полуобернувшись ко мне, быстро проговорила:

– Думаю, это Эли. Тот парень, о котором я говорила.

Ворота во дворе громыхнули, впуская нового гостя. По дорожке размеренно прошлепали пляжные тапочки, и через несколько секунд в проеме двери за москитной сеткой нарисовалась высокая фигура в коротких шортах и белой футболке. Фигура отодвинула москитную сетку рукой, и в дом, чуть пригнувшись на входе, вошел здоровенный загорелый парень с немного растрепанными темно-русыми волосами и легкой улыбкой на по-модному небритой правильной европейской физиономии – разве что с широковатым носом.

– Элиии! Привееет!

5. Эли и его рубашки.

Вошедший сделал несколько шагов от порога, слегка кивнул нам, оценивая обстановку. Мне было удобно на диване с бокалом в руке, и я вежливо улыбнулся. После секундного разглядывания Эли склонился к Клаудии, мягко возложил руки на ее плечи и поцеловал в подставленную щеку.

–Клаудия, бэлла, как дела? – загорелый атлет заполнил комнату разливистым, требующим всеобщего внимания баритоном. Пока длилось это представление, я прикидывал, сколько времени он проводит в спортзале. Вряд ли сейчас много, а раньше явно тренировался. Но несмотря на свои внушительные габариты, на охранника или обычного спортсмена Эли не был похож. Мешала легкая вальяжность движений, подходящая скорее завсегдатаю ночных клубов, и слишком естественная улыбка разбивателя сердец, – та, что соблазняет незаметно.

– Алекс, знакомьтесь! Это Эли, мой клиент и хороший друг. Он из Ливана, – соблюла формальности Клаудия. – Эли, это Алекс, Алексей. Он из России. Только сегодня приехал и поселился в комнате моей дочери Роксаны наверху.

Мы открыто глянули друг на друга, обменялись кивками. Я предложил гостю присоединиться и спросил, не желает ли он вина из моей бутылки. Парень отрицательно помахал руками и уверил, что у него все в порядке, а после обратился к Клаудии с весело гудящими вопросами: «Как твой день? Как бизнес? Что слышно от дочери?». У него был заметный ближневосточный акцент: подобно славянам, он не заглатывал гласные в себя и не гундосил как какой-нибудь натуральный кокни, произносил все звуки близко к зубам, так что слова были очень разборчивыми; английские «р» ливанец не огрублял, они звучали вполне по-британски, но «с» и «з» получались звонкими и самыми отчетливыми, даже нарочитыми звуками его речи. Я поудобнее устроился в своем углу и приготовился слушать треп двух старых знакомых.

Клаудия вкратце пересказала планы Роксаны переехать в Милан, и поинтересовалась, как дела у Эли. Его дела были, разумеется, в порядке. Даже очень хорошо. Он был доволен своим загаром, своим новым жильем и девушками в ночных клубах здесь на Родосе, о чем высказался подробнее всего. Это длилось минут десять. Потом спросил, как бы ему получить обратно свою одежду, оставленную перед переездом.

– Я сложила вещи в кухне рядом со стиральной машиной. Они ждут тебя, Эли-Пирелли.

Загорелый ливанец удалился в указанном направлении.

– Очень классный парень! Такой легкий и приятный в общении! – делилась со мной Клаудия, как будто в магазине расхваливала дорогую удобную пижаму. Я пижамы не ношу, но отметил убедительность ее рекомендаций. Парень вернулся со стопкой футболок, шорт и рубашек:

– Будет очень нагло, если я попрошусь их погладить тут? Где здесь утюг?

Клаудия тут же дала нужные инструкции, и после небольшого грохота из глубины кухни Эли притащил гладильную доску и хороший утюг. Доску он расставил рядом с диваном, где продолжала возлежать Клаудия, и принялся раскладывать свои вещи на соседнем столике поверх огромных стопок старых журналов.

– Как там в России, Алекс? – обратился ко мне ливанец, готовя гладильную доску.

– Довольно неплохо, но здесь мне нравится больше.

– Как поживает Путин? – хохотнул Эли.

– Наверняка гораздо лучше. А ты из Ливана, сказала Клаудия? Извини, ни одного ливанского лидера не знаю.

– Нэээ, о них и говорить незачем. Не люблю политиков. – Он проверил, нагрелся ли утюг. Я попробовал упростить болтовню:

– Ты давно на Родосе?

– Уже дней двадцать. Сейчас поживу еще пару дней, и собираюсь переехать на Миконос.

– Миконос?

– Да, другой греческий остров. Меня там ждут друзья.

– Так ты на отдыхе здесь? Ничего связанного с бизнесом?

– Почти ничего. Это мои каникулы: я преподаю в университете, ну и еще у меня маленькая доля в ресторане в Бейруте. Летом перерыв в учебе, так что обычно я провожу время в таких местах, как это. Правда, тут есть и деловой интерес: мы с друзьями хотим открыть на Родосе ресторан, и я ищу место, которое можно арендовать. Но в основном отдыхаю. Получаю удовольствие от жизни, – ритмично, будто рекламный слоган чуть ли не пропел Эли. – А ты? Один здесь? Ездишь сам по себе?

– Ага.

– Только что с самолета?

– Нет, я на острове уже неделю. Сначала жил в Фалираки, теперь вот перебрался сюда.

– А, Фалираки, – скептически покивал он и снял с доски первую поглаженную футболку. – Вообще-то в таких местах на отдыхе я иногда даже не глажу одежду. В таком климате все быстро разглаживается само. Но все равно лучше выглядеть хорошо. Особенно на это обращают внимание русские, да, Алекс? Тут встречаются такие классные русские девушки! И они всегда выглядят реааально классно, так следят за своим видом! Что тут скажешь? Браво… – продолжал балагурить мистер большой парень.

– Эли у нас специалист по девушкам, – правда, Эли? – посмеялась Клаудия. – Я рассказала Алексу, как ты водил гостей в мой дом целую неделю.

– А что? Я люблю хорошую компанию, мне нравится общаться с приятными людьми…

– … все время новыми, – ехидно вставила Клаудия.

– Ха! Я открытый и беззаботный человек! Разве кому-то от этого плохо?

Я отсалютовал ему бокалом и продолжил слушать его треп. Накачанный говорун время от времени позволял нам с Клаудией вставлять реплики, так что комната не превращалась совсем уж в театр одного актера. Он закончил наглаживать футболки и задумчиво развернул над доской следующий предмет одежды – рубашку с длинными рукавами. Повертел ее так и эдак, и проговорил:

– А вот что делать с этой штукой, я как-то не представляю. Клаудия, может тут есть какая-нибудь леди, которая возьмет недорого за то, чтобы погладить пару рубашек? Не знаю, как это правильно делается, боюсь испортить…

Пока Клаудия бормотала что-то насчет того, что не доверила бы свою одежду никому в Олд-тауне, я решил, что хватит позволять гостю занимать центр вселенной. Отставив бокал, я поднялся с дивана со словами:

– Дай-ка я тебе помогу. – Обогнул столик и забрал у него утюг. – Смотри, как это делается!

Смена мизансцены вызвала маленький веселый ажиотаж. Клаудия удивленно смотрела с дивана на происходящее. Эли, который оказался на целую голову выше меня и раза в полтора шире в плечах, пригнулся, недоуменно проверяя, не шутка ли это.

– Что? Я не понял, ты хочешь погладить мне рубашку?

– А ты против? Одна из моих работ требует носить хорошие костюмы, так что рубашки я давно умею гладить себе сам. Почему бы и нет?

– Это что, одна из ваших странных русских традиций – гладить другим рубашки? – недоверчиво усмехнулся Эли, но в его тоне мне почудилась и нотка нахальной покровительственности. Самолюбие потребовало дать ответ. Не знаю, что во мне взыграло, но я решил не мелочиться и перешибить шпильку хорошим артиллерийским залпом. С теплейшей улыбкой я выдал пролог:

– Не традиция, вовсе нет. Большинство русских посчитали бы это хулиганством. Но лет двадцать назад русские бандиты хорошо умели обращаться с утюгом. Правда, в другом смысле.

– В каком? – Клаудия не упускала ни одного слова.

Я коротко объяснил, драматичным тоном пересказав сцену из криминального сериала про девяностые. Одновременно я методично раскладывал на доске рукав белой летней рубашки из очень тонкого дорогого хлопка. Хозяйка и гость хихикнули с примесью замешательства. Вместе с веселым интересом в их глазах было заметно опасливое любопытство: не имела ли отношения пересказанная сцена к моей жизни? Главная роль полностью перешла ко мне, утюг и белая рубашка стали моим реквизитом. Удовлетворенно кивнув, я начал мастер-класс:

– Готов? Смотри и учись, мой друг! Итак, сначала всегда гладят… как это по-английски… рукава? Да, рукава. Начинают с манжет… Потом следи, чтобы не оставалось заломов на нижнем слое.

– Ага, – с интересом пробормотал Эли.

– Потом основную часть. Лучше гладить с изнанки, чтобы было меньше шансов оставить пятна, а то мало ли что…

– Дивно, – продолжал проглатывать урок владелец рубашки.

– В самом конце на краю доски гладишь плечи. И наконец, воротник – сначала с изнанки, потом сверху. Но эта рубашка тонкая, можно не проглаживать дважды… Вот и все. Усвоил?

– Круто! – воодушевленно воскликнул атлет. Клаудия с широкой белозубой улыбкой картинно поаплодировала мне со своего места. Ливанец встряхнул головой: – Как ты умудрился сделать все так быстро? Так вот за что они в прачечных берут деньги? Наверное, я должен заплатить тебе? – Эли со смехом достал из кармана маленькое портмоне и, выудив оттуда пятерку, помахал ей в воздухе.

– Хочешь, чтобы я погладил еще и твою наличку? Я слышал только, как деньги отмывают, но не отглаживают.

Это вызвало дружный хохот Эли и Клаудии, я от души смеялся вместе с ними. Мы смеялись так долго, что начало сводить щеки, с какой-то непривычной беззаботностью, которой я не испытывал уже давно. Черная кошка просунула морду в щель москитной сетки и во все глаза – не тревога ли? – наблюдал за комедией.

– На, теперь твоя очередь, – всучил я в руку Эли горячий утюг и, указав на вторую, черную рубашку, сделал пару шагов к своему бокалу.

– Так, сначала рукава, как учит маэстро Алекс. – Эли провел по черному рукаву утюгом.

– Нет-нет-нет, не так! Черт, ты прогладил стрелку! – Я снова отставил бокал и опять забрал утюг у спортсмена. Клаудия хохотала без остановки:

– Вы двое такие смешные! Классная парочка!

Мы с Эли переглянулись:

– Мы – парочка? Ты мог бы быть геем?

– А ты бы этого хотел? – мы начали откровенно придуриваться.

– Что-то не представляю.

– У меня есть друзья-геи, с ними всегда весело, но я – нет. Не в этой жизни, мой русский друг. – Эли хлопнул меня по плечу.

– Следи за руками!

Клаудия залилась еще пуще. Я снова показал, как правильно гладить рукава, не оставляя стрелок:

– Как будто ведешь машину, всегда прямо по дороге, на обочины не съезжать. Потом надо повернуть рукав вокруг оси и повторить движение.

– Слушайте, никогда бы не подумала, что получу столько удовольствия, если увижу, как в моем доме один мужчина будет гладить одежду другому. Особенно не ожидала от вас, Алекс.

– Ну, мы все полны сюрпризов.

– Ты художник утюга! Человек-утюг! – в деланном восхищении заявил Эли. По-английски это звучало как каламбур, калька с названия комиксов: Человек-утюг, Iron Man, Железный Человек. Это окончательно привело в восторг Клаудию:

– В моем доме Колосс Родосский и Железный Человек! Ааа-ха-ха-ха-ха!

Мы с Эли тоже расхохотались.

– Вы двое должны стать друзьями! – сквозь смех заявила Клаудия. Эли состроил гримасу итальянского гангстера:

– Я не против новых друзей, тем более таких мастеров утюга. Алекс, какие у тебя планы на завтра?

– Особо никаких. Туристический набор: поплавать в море, посмотреть старые камни, съесть что-нибудь приличное.

– Звучит очень интересно, – покивал Эли. Скрытая за его вежливостью ирония была очевиднее яичницы. Конечно, мы тут цивилизованные люди, знакомы меньше дня, и нормы приличия предписывают согласно кивать. Тем контрастнее прозвучало следующее предложение ливанца:

– Я собираюсь завтра на нудистский пляж. Если ты не занят, можем пойти вместе. Ты бывал на нудистских пляжах?

– Нет…

Предложение меня огорошило. Нудистский пляж был одним из последних мест, на которых я думал оказаться в сознательной жизни. Идея побыть голым вовсе не претит мне: с точки зрения природы человек – единственное создание, которое в ребяческом снобизме заигралось настолько, что вечно что-то напяливает, разукрашивает себя всеми способами, и при этом считает, будто не делать этого – несомненный признак как минимум дикости и непристойности, а то и – о ужас! – бунтарского радикализма. Какими бы ни были мои комплексы, они не запрещают заниматься сексом без одеяла или подставлять тело солнцу без остатка, – но когда это никого не шокирует. А вот намеренно раздеваться на людях никогда не входило в список моих желаний. Стриптиз и нудизм, как мне казалось, объединяются под знаменами провокации, интриги или эпатажа, – а лично мне для удовлетворения таких потребностей вполне хватает сцены.

– Это интересное место! Можно избавиться от белой полосы посреди тела. У меня там есть друзья, мы проведем хороший день на пляже. Если ты вдруг стесняешься, то вовсе не обязательно быть голым: можно оставаться в плавках, это нормально. – Эли так разводил руками, будто развеивал скептицизм аллергика насчет сомнительного блюда.

Я убедил его, что мое отношение к нудизму не имеет ничего общего со стеснением, и ничто не восстает во мне против идеи позагорать голым, но что большую роль играют сомнения: хочу ли я оказаться среди сисек и писек, а тем более посвящать этому целый день. То были колебания новичка. Точно такие же я испытывал в день моего первого вылета в кабине «Як-52», где вместо мягкого кресла под задом – парашют, а под ним – три тысячи метров пустоты; или в финале жутко алкогольной студенческой вечеринки в темном закутке наедине с горячо готовой ко всему новой знакомой. Вопрос всегда один и тот же: «А надо ли?» Ответ никогда не был одинаковым.

– Во сколько ты хочешь идти? – спросил я у Эли.

– А ты во сколько встаешь? В восемь? В десять? В двенадцать? – Надежда, что спортсмен зовет с собой только из вежливости или рассчитывает на отказ от слишком радикального предложения, таяла на глазах. – Я зайду, когда тебе удобно. У меня весь день свободен.

– Ну хорошо, – сдался я. – Часов в десять буду готов.

– Окей! Значит, я приду сюда часов в десять. Да, Алекс, ты в курсе про средиземноморское время?

– А что с ним?

– Оно, эээ, немного отличается от того, что показывают часы… Предупреждаю, чтоб ты не обижался, – без намека на сожаление пояснил ливанец.

– А, ты об этом, – усмехнулся я. – Да, я уже знаком с расписанием местных автобусов.

Эли ушел со стопкой свежевыглаженной одежды около полуночи. Он так и не прикоснулся к предложенному вину, продолжала отказываться от него и Клаудия. Бутылку ждала бесславная отставка в холодильник. Но пока она продолжала стойко торчать посреди журнального столика.

– Ну, Алекс, что ты думаешь о предложении Эли про пляж? – После веселья и смеха, последствия которого все еще чувствовались в моих легких и мышцах лица, я решил считать, что отныне Клаудия обращается ко мне на «ты». И мысленно стал обращаться к ней так же. Ведь в английском разницы не слышно.

– Эмм… предложение неожиданное. У меня действительно нет особых планов на завтра. Да и ты ведь слышала: я уже согласился…

– Ааа, похоже, у меня в доме человек слова! – вставила хозяйка. Я улыбнулся и закончил фразу:

– …но если честно, не знаю что сказать, и тем более чего ожидать.

– Именно поскольку нет особых планов, я и думаю, что тебе стоит согласиться. Эли славный парень, веселый компаньон, ничего плохого не случится, и я уверена, вы проведете отличный день на пляже. Даже на нудистском.

– Сам туда я вряд ли пошел бы. Но с такой компанией, да при такой внешней поддержке было бы ошибкой не пойти. – Я шутливо подмигнул Клаудии. Она отхлебнула пива и подтвердила:

– Наслаждайся новым в жизни, мой друг! Поверь мне, Родос – отличное место для экспериментов.

6. Готовлюсь быть голым.

В своей комнате наверху, стаскивая через голову футболку после первого дня в Олд-тауне, я засомневался: а всего ли только один день прошел? Слишком много событий. Слишком необычно для моих путешествий. По личной статистике, познакомиться за один день сразу с двумя интересными людьми – это вчетверо, вдесятеро больше среднеарифметической нормы. А получить в путешествии за день сразу пару приглашений, одно из которых откровенно обескураживало – это уж явный перехлест.

Я продолжал сомневаться в идее поездки на нудистский пляж. Быть голым – не мое, а голым в компании с незнакомым человеком – это как типа «чоо?». Да и что делать на пляже целый день? Как по мне, так три часа там – уже скучно. Конечно, в этот раз будет с кем пообщаться, ведь двое – уже компания. Но никто не гарантирует, что она будет интересной. Первый контакт с Эли, весь этот смех и веселье, могли создать просто обманчивый образ. А вдруг Эли способен говорить только о бабах, спорте и еде? Это ж придется терпеть его весь день, и из вежливости никуда не денешься с подводной лодки. Плюс весь день перед глазами будут маячить неприбранные нудистские стати. Ну и в чем интерес? Дать подрумяниться своему бледному заду? Не больше ли минусов? На что я подписался?

С этой мыслью я улегся на ровную жесткую широкую кровать Роксаны. Попробовал отвлечься чтением, но на этот раз оно оказало эффект снотворного: через три минуты, не заметив, как закрылись глаза, я едва не уронил «Киндл» себе на грудь, и последним осознанным движением отложил читалку на тумбочку. Потом – подушка и темнота. Мне снились чайки с утюгами.

Наутро, стоя в ванной перед аккуратной дизайнерской раковиной, я сонно водил взад-вперед зубной щеткой и думал все о том же. Череда мыслей лениво повторялась и повторялась, как поезд игрушечной железной дороги ползает по своему скучному неизменному кругу. Вариаций в мыслях было минимум. Их не стало больше и когда я спустился вниз, и нашел в кухне обещанный горячий кофе: Клаудия уже встала, но ее нигде не было слышно. Новых мыслей не прибавилось и с первой сигаретой, выкуренной с кружкой кофе в саду за столиком под растянутым тентом. Было около десяти, солнце начинало раскалять воздух.

Все так же сонно и лениво я проверил, высохли ли плавки и полотенце, вывешенные накануне во дворике. Разумеется высохли. И тут до меня дошло. Какого черта? Чего я сомневаюсь? Вчерашний новый знакомый – такой же живой человек. Если что-то пойдет не так, остров настолько же мой, как и его. Что до нудизма, то чьих тут взглядов избегать? Нет ни одного человека в округе, с кем есть шанс встретиться снова в ближайшие лет тридцать. В то же время мне предлагают попробовать то, чего я не делал раньше. И если бы не предложение Эли, неизвестно когда еще я решил бы примерить костюм нудиста. Так почему бы и не сейчас? Почему не подставить себя солнцу без остатка, и не прятаться ради этого, уезжая и уплывая, черт знает куда? Здесь, на острове, где-то под боком – территория договора и свободы: свободы побыть без тряпок в натуральной среде моря и песка, и договора не нарушать в этой среде неприкосновенность друг друга. Так почему бы не оказаться под ультрафиолетом без лишних преград, и не предпочесть раз в кои-то веки псевдоцеломудренным остаткам древних социальных предписаний еще более древние предписания природы, которым десятки тысяч лет назад следовали сотни поколений первобытных предков, и которым продолжают следовать все без исключения остальные биологические виды на планете?

Так получи же удовольствие! – сказал я себе. Правда, оставался шанс, что Эли не появится. Жизнь учит, что чем детальнее представляешь будущее, тем меньше будет реальность похожа на фантазии. Поэтому на день был готов и план Б: я налил в термос холодной воды, развернул в интернете карту старого города и наметил места, которые собирался обязательно посетить. В десять часов открывался день на бирже, и, взглянув на графики, я прикинул также варианты действий для начала торгов.

Торги стартовали. Акции ТГК-1 подскочили на полтора процента, ФСК ЕЭС притормозила начавшийся было рост, Мосбиржа приближалась к верхушке ценового коридора, скоро надо будет закрывать сделку. Интер РАО колебался ниже уровня открытия моей позиции, Сбербанк продолжал невнятный боковик. Обычное утро без взлетов и падений. Надо было подождать и последить, что будет дальше. Ближайший час – время принятия решений на первую половину дня…

– Алекс! – раздался с первого этажа звонкий голос Клаудии.

– Я наверху!

– Пришел Эли, он ждет тебя внизу!

Я чертыхнулся про себя. «Соседский мальчик зовет поиграть в песочнице, давай живее сынок!» Вот что это напоминало. Я проверил торговые ордера и со вздохом выключил ноутбук. Через пару минут спустился во двор с рюкзаком, заполненным лишь на треть.

Эли стоял посреди двора, запрокинув голову, и жадно вливал в себя воду из большой пластиковой бутылки, не касаясь ее губами. Вода лилась из горлышка прямо в открытый рот. Покосившись уголком глаза в мою сторону, он заглотил еще добрую треть литра, потом шумно выдохнул и торжественно произнес:

– Доброе утро, Алекс! Ты готов?

– Привет, Эли. Да, все дела успел закончить. Теперь весь день свободен. – Часы на мобильнике показывали без четверти одиннадцать.

– Тогда давай скажем чао Клаудии, и пошли?

– Конечно, только в доме ее нет.

– Она в кухне.

Я сделал несколько шагов в указанном направлении, и громко протянул:

– Клаудия! Мы собираемся уходить!

– Хорошо проведите время, мальчики! Счастливого дня! – донеслось из кухни.

– И тебе хорошего дня! – прогудел Эли.

– Не знаю, во сколько буду дома, – добавил я в открытую дверь.

– Это неважно. – послышалось в ответ. – Лишь бы у вас все получилось!

Подобные шуточки никогда меня не раздражали, так что я лишь еще раз пожелал хорошего дня, и двинулся к воротам вслед за ливанцем.

За оградой нас ждал припаркованный у самой стены маленький красный двухдверный «Фиат». Сбоку на капоте красовался огромный желтый скорпион. Я обрадовался, что хотя бы не придется ехать на автобусе. В какой-то момент в путешествиях от них начинаешь уставать, к тому же поездки в европейских автобусах по российским меркам стоят уйму денег. Эли пикнул брелоком и кивнул головой:

– Залазь внутрь.

– Хорошая машина, – вежливо похвалил я, усаживаясь на далеко отодвинутое назад сиденье. Наконец-то в Греции я увидел машину, у которой ремень безопасности уже был протянут через сиденье и защелкнут в замке, так что пассажиру остается сесть поверх него и не придется чувствовать себя скованным, чего я в машине очень не люблю. Тут уважают правила, поэтому все ездят пристегнутыми. Почти все, – поправил я себя, надежно устанавливая рюкзак на полу между ног.

– Да, неплохая машина. Маленькая, но быстрая, и красивая, – девушкам нравится. Только обходится дороговато. Я хочу найти вариант подешевле. Может быть, арендовать у какого-нибудь местного грека его личную машину, чтобы не через фирму. На пляже, куда мы едем, у меня есть друзья, может сегодня спрошу их об этом. Ну что, готов ехать? – во второй раз глянул на меня Эли и завел мотор.

– Да, конечно, почему бы нет? – ответил я стандартной английской фразой.

– Элла, Алекс. Погнали на нудистский пляж!

Эли вывернул руль, и «Фиат-500» покатил по брусчатке старого города мимо крепостной стены к высоким башням замковых ворот Акандии. Нырнув в их тень, и тут же вынырнув с другой стороны, мы остановились перед столбиком, который загораживал проезд автомобилям.

– Калимера!⁵ – помахал рукой Эли охраннику в униформе. Тот ответил на утреннее приветствие, нажал кнопочку на карманном пульте, и столбик медленно опустился в мостовую, давая нам дорогу. Машина выехала с мостовой на асфальт, только прибавила скорости, и тут же затормозила на кольцевом перекрестке.

– Если ты не против, сначала заедем в порт, – полувопросительно сказал мой новый знакомый. – Мне надо узнать расписание паромов на Миконос, и может быть, сразу купить билет.

– Конечно, почему нет? Делай что тебе нужно, мы никуда не торопимся. – Эли кивнул и свернул налево, на набережную. – Так когда ты собираешься ехать на Миконос?

– Завтра или послезавтра. Там мои друзья отдыхают. С ними проводить время всегда весело.

Я никак не могу привыкнуть к этой особенности современного английского: невозможно точно сказать, кого собеседник имеет в виду, когда говорит «друзья»: кто они, мальчики или девочки? В случае с Эли подозреваю, что это почти всегда вторые, если он не называет имен.

Как раз туда, где днем раньше я видел готовившиеся к отправлению огромные паромы, мы и подъехали. Эли совсем не позаботился припарковаться там, где предписывала разметка, а остановился прямо напротив длинной будки с окошками, за которыми с индифферентным видом сидели два грека средних лет в одинаковых голубых рубашках. Широченный бетонный пирс заканчивался прямо перед нами ограждением из колючей проволоки, за которым начинались наваленные друг на друга глыбы волнолома. Чуть в стороне маячил шлагбаум перед воротами на паром. Слабый морской ветерок еле обдувал порт. Солнце подобралось к зениту. Вся картинка за окном машины – грязно-белый бетон пирса, белые отблески на воде и пронзительно синее небо, настолько однородное, что не разглядишь, глубокое оно или плоское – все это сияло перед глазами цветами греческого флага.

Эли выключил двигатель, и даже не захлопнув дверь, подошел к будке. Подогнув ногу, облокотился на высокую деревянную стойку, едва не всунул голову в окошко, и, приняв эту крайне непринужденную позу, начал беседу с клерками. По его виду можно было решить, что он болтает со старыми приятелями. Я чувствовал, как мое настороженное внимание к этому незнакомцу понемногу уступает место легкой уважительной зависти. Ее наступление при этом я вполне контролировал, и значит позволял. С какой легкостью этот здоровяк сближается с людьми! Об этой легкости сигналил даже непринужденно отставленный зад в коротких черных шортах. С какой свободой он распоряжается своим отпуском! Как он может, не планируя ничего заранее, просто взять и сесть на паром, – возможно даже на машине! – чтобы переехать на другой остров, когда этот хоть чуть-чуть начнет надоедать!

Однако разговор затягивался, Эли временами отворачивался от окошка и задумчиво посматривал на бухту. Судя по замешательству на его лице, появилась проблема. Так продолжалось добрых десять минут: по радио успело смениться три песни, я не торопясь выкурил сигарету и уже давно выбросил окурок. Наконец ливанец вернулся в машину и пробормотал:

– Похоже, на пароме мне отсюда не выбраться.

– А что с ним? Утонул?

– Паромы ходят, но свободных мест нет. Может, будут только через неделю, если покупать билет прямо сейчас.

– А через неделю ехать будет уже поздно?

– Кто знает? Слишком долго ждать. Вот ты знаешь, что будет через неделю?

– Знаю. Я улечу обратно в Россию. Ровно через неделю.

– Ха. Ну а я пока не знаю…

Помолчав, я спросил:

– Окей, а другие варианты? Самолет?

– Может быть. Но по морю было бы удобнее: тут не так далеко. Ладно, потом посмотрим. А сейчас нас ждут пляжи! – жизнерадостно провозгласил Эли. Завел машину, пригладил растрепавшиеся волосы и поехал с пирса обратно на дорогу. – Перед пляжем мы заедем в булочную, возьмем с собой что-нибудь поесть. Я знаю отличное место, как раз по дороге. Ты завтракал?

Я уверил, что завтракал, спасибо, все в порядке, но что план меня устраивает. Через пять минут мы остановились в пригороде у обширного павильона с террасой. И внутри и снаружи стояло множество столиков, половина была занята свободно одетыми людьми средних лет, большинство казались местными. Две девушки за прилавком – таких принято называть интересными – широко улыбнулись спортсмену как родному.

– Привет, девочки! Мне кофе как обычно, и какую-нибудь булку с собой типа сэндвича, – перегнулся Эли через прилавок. – Алекс, любишь кофе по-гречески?

– Да, составлю тебе компанию, – отозвался я, не имея ни малейшего понятия, чем греческий кофе отличается от любого другого.

– Тогда два кофе как обычно. Алекс, ты можешь выбрать себе какой-нибудь бутерброд, можешь съесть его здесь или взять с собой, – Эли начал тыкать пальцем в разложенные за стеклом прилавка сэндвичи, не забывая подмигивать продавщицам.

«А то я без тебя не знаю, что могу взять или не взять», – огрызнулся я про себя. На приготовление сэндвичей с индейкой, овощами, зеленью и чем-то там еще ушла целая вечность. Крепкое пойло с кофейным осадком из бумажного стаканчика уже дважды обожгло мне язык.

– Хэй, Алекс, хочешь покажу классное видео? – Эли протянул телефон со словами: – Мы его сняли с подружкой на пляже. Смотри, мистер классный парень, тебе понравится:

На экране на фоне моря и песка показалась девушка крупным планом. Молодая брюнетка с длинными волнистыми волосами, в каплевидных дымчатых очках, растягивала в замедленной съемке губы в улыбке. Вдруг в кадр медленно (съемка-то замедленная) вплывает большая рука – мужская, мускулистая. Открытая ладонь тянется к лицу брюнетки. Улыбка девушки никуда не девается. Рука наотмашь хлопает ладонью по щеке, закрывая собой половину головы. Лицо от пощечины медленно поворачивается, волосы взлетают вслед за ним, очки срываются с носа и кувыркаясь, по дуге летят в сторону. Когда волосы закончили взбаламученный свой танец, брюнетка медленно поворачивает голову обратно. Остатки улыбки сползают с лица, теперь она уже без очков. В камеру смотрят глаза красивой девушки того ближневосточного типа, у которого по выражению лица так трудно определить: она просто спокойно рассматривает тебя, или задумывает мировую войну? Никакой агрессии, просто вечно обжигающий, многообещающий огонь мести. Вот что ты видишь в ее глазах. Так она смотрит в камеру, пока минутный ролик не заканчивается и плеер не выключается.

– А, Алекс? Что скажешь, круто, правда?

– Ндааа… Да ты художник, Эли. Твоя рука?

– Конечно! И очки мои, – видишь, вот эти самые! Мы так с ней и познакомились: Просто сидели рядом, кажется на остановке. Она посмотрела на меня, мы поулыбались. А потом мне вдруг так захотелось ее шлепнуть! Я влепил ей пощечину – несильно конечно. Она сначала опешила, а потом засмеялась. И этого уже я не ожидал: она сказала «давай еще!» Так мы и познакомились!

– Интересная девушка, – вежливо согласился я.

– Ну тебе правда понравилось видео? Я выложил его на ютьюб, оно уже собрало много-много лайков.

– Без комментариев, мой друг. Без комментариев…

– Что, не понравилось?

– Видео красиво снято, ты молодец…

Ливанец просиял.

– Даа! Пойдем теперь в магазин, купим что-нибудь с собой – напитки, орешки… Что ты любишь на пляже? Пиво, сок, тоник, воду?

– Да, в общем, ничего не надо, у меня все есть.

Я держал в руке свежий огромный сэндвич из пекарни, которого хватило бы и для обеда и ужина, и пытался не давать волю подозрениям: уж не собирается ли ливанец сегодня жарить барбекю или, может, взять с собой торт с шампанским? Начало сборов говорило, что наши привычки отличаются кардинально. Мне хватает десяти минут на сборы, бутылки воды и бутерброда в рюкзаке. Он же, кажется, не успокоится, пока не набьет доверху багажник своего красного «Фиата». Так что я не избежал и посещения соседнего супермаркета, в котором мы застряли еще минут на двадцать, потому что еще на пороге Эли увидел другую знакомую девушку. Она была в офисной блузке и строгой серой юбке, и, как и продавщицы в пекарне, начала улыбаться едва заметила Эли. Тот игриво подошел к ней как к старой потерявшейся подруге, нежно обнял, прицелился поцеловать в губы, но в последний момент попал только в щеку: девушка увернулась, хотя не отстранилась, и по-прежнему не могла справиться с улыбкой. Я ушел дальше смотреть на сыр и ветчину.

Прихватив со стеллажа апельсиновый сок, я направился к кассе и стал ждать. Ливанец показался нескоро. Он катил перед собой тележку, наполовину забитую пакетами и свертками.

– Ты собираешься поселиться на пляже?

– А что? Мы же там проведем весь день! – поднял брови Эли. – Тут все, что нам понадобится, – указал он в тележку. Упаковка бутылок с водой, банки с пивом, пакеты с соком, фрукты, мягкий сыр, ветчина, листья салата, огромный пакет с колотым льдом. Хоть предполагалось, что это должен быть обычный пляжный день, было похоже, что на свои пикники Эли собирался как на последнее путешествие в жизни. Я полез за деньгами и протянул десятку, но бугай отодвинул мою руку.

– Эй, – сказал я. – Давай делить расходы пополам.

– Зачем делить? Я заплачу.

– С чего бы?

– Мы же друзья. Сегодня заплачу я, завтра ты, какая разница? – Увидев мой скептический взгляд, Эли добавил: – Кроме того, в тележке куча продуктов, на пляже все не съесть, мне придется что-то забрать домой.

И хоть я удивился заявлению, что мы друзья, и едва удержался, чтобы его не подкорректировать, последний аргумент все же заставил меня согласиться. Так что со словами «Окей, до следующего раза», я убрал деньги в бумажник, пообещав себе, что следующая покупка будет за мной. Придется ждать. Кажется, быстро мы не разойдемся.

7. Голый

Вырулив с парковки перед супермаркетом на дорогу, Эли принялся хвастаться:

– Эта девушка в магазине… Ооочень классная. Мы познакомились прошлым летом. Какая добрая, какая смышленая! Какая классная в постели! Такая красивая, что сначала я думал, что она русская. Но на самом деле из Словакии. Этим летом мы, правда, вместе не спали. У нее какие-то проблемы с бойфрендом, и она поменяла работу… Видимо, не хочет, чтобы кто-то заметил и распустил слухи, – сделал неожиданный вывод герой-любовник. Я уж открыл было рот, чтобы предложить альтернативную разгадку, но взглянул, как непринужденно и вальяжно он рулит, как органично смотрится в водительском кресле небольшой машины, выбранной со вкусом даже для каникул. Я осознал, что другой вариант решения загадки ему просто не приходит в голову. А может, он его туда не хочет пускать?

– А давай перед нудистским пляжем заедем посмотреть другие места? Что скажешь, Алекс?

– Я только за! Я первый раз на Родосе, смотреть места – главная задача путешественника.

– Я тоже не все места еще тут видел. Но говорят, что вот как раз где-то здесь… – он притормозил и свернул с трассы влево на одну из скромных дорожек-ответвлений, – …есть ооочень классное место.

Под крутым склоном скалистого холма в маленькой бухте приютился труднодоступный пляж. Берег почти сплошь был завален крупными камнями, оставляя редким островкам песка считанные квадратные метры. Шезлонги тут и там ютились вразнобой прямо на глыбах, иногда наполовину в воде. Над берегом нависла желтая скала в добрых пару десятков метров высотой, на вершине которой мы оставили «Фиат», а в основании скалы темнела пещера, достаточно обширная, чтобы в ней поместилась барная стойка со всеми запасами. Бармены едва успевали продавать напитки. Два самых больших и ровных каменных языка на берегу превращены в пирсы. В воду с них вели железные лесенки. Я не стал бы нырять с этих языков: под поверхностью воды отчетливо видны острые темные камни на глубине меньше половины человеческого роста. Заход в воду здесь сам по себе мог стать приключением. Люди плавали, осторожно огибая глыбы. Солнечный свет, легко проникающий в море до дна, отзывался в нем синими, зелеными, фиолетовыми пятнами. Цветные переливы заставляли хотеть назвать море лазурным. Хотя лазурный был не основным цветом, – мне просто нравилось, как соответствует месту звучание этого слова. Последовательность звуков лучше всего передавала настроение картинки: открытый светлый слог «ла» сменяется искрящимся, завлекающим пестротой и тенью слогом «зур», а из заполненной темнотой впадины выводит на яркий свет, простор и еще куда-то ввысь слог «ный».

– Действительно классное место. Здесь проводят оупен-эйры?

– Не знаю.

– Потому что место напрашивается на красивые прибрежные вечеринки, – делился я прикидками, стоя с Эли на каменном языке после купания. – Поставить хороший звук у пещеры, немного подходящего света под навесом. Сбить шезлонги в кучу, из них получатся отличные мягкие зоны. В России я иногда организую вечеринки. Думаю, что если бы переехал куда-нибудь сюда, мог бы заниматься тем же.

– Почему бы нет? – рассеянно отозвался Эли. Он посматривал по сторонам. Грудь колесом и вальяжная манера подсказывали, что он тоже специалист по вечеринкам, только в другом смысле. Истинная цель приезда на незнакомый пляж была понятной: донжуан охотился, расширял угодья и высматривал добычу. Я гнул свое, пытаясь отвлечь его от мыслей о девушках:

– Ресторан, который вы хотите открыть здесь с друзьями… Вы могли бы устраивать выездные вечеринки на берегу. Был бы отличный рекламный ход.

– Может быть. Мы хотим открыть его в старом городе рядом с университетом, чтобы летом обслуживать туристов, а зимой студентов. Если все пойдет как надо, можно будет подумать и о кейтеринге, о выездных вечеринках…

– О свадьбах на пляже, например. Вот, уже нашли отличное место – обвел я пляж рукой.

– Да, отличное место, – подтвердил вердикт Эли.

Через пятнадцать минут, смыв с себя соль под пляжным душем, мы снова уселись в машину. Но, – чего я ожидал? – Эли заметил на дороге двух девушек, шагающих в сторону пляжа. Ничего выдающегося, просто симпатичные девушки. Но ему этого было достаточно. Он притормозил прямо около них и принялся махать рукой, улыбаться и говорить все эти «Привет! Как дела?». Такие попытки съема из машины всегда казались мне жутко пошлыми, но на этот раз я сам оказался именно в такой машине. Что мне оставалось делать? Я только с усмешкой отвел глаза на приборную панель.

– Алекс, смотри какие девчонки! – подтолкнул меня локтем ливанец. – Алекс, скажи что-нибудь!

Ну что тут поделаешь? Машина двигалась задним ходом рядом с девушками, которые упорно не смотрели в нашу сторону. Я вздохнул и высунулся из окна:

– Мой друг любопытен. Он думает, что вы, наверное, русские.

Одна из девушек глянула на меня, и через пару секунд все-таки проговорила:

– Почему он так думает?

– Может, потому что вы красивы. А может, потому что не отвечаете на английскую речь.

Она улыбнулась:

– А что, только русские красивы?

– Нет конечно. Но он думает, что раз я из России, то я эксперт, поэтому и попросил поинтересоваться. Так что, пожалуйста, не подводите меня.

Теперь девушка уже рассмеялась.

– Нет, мы не русские. Мы просто идем на пляж. Вдвоем, – со значением добавила она.

– Эли, у них все хорошо без нас. Девушки, хорошего дня!

– Так она тебе ответила? – сообщническим тоном осведомился спортсмен. – Почему ж ты попрощался?

– Ах, мой друг, мы с ней не созданы друг для друга, – театральным тоном ответил я. Эли расхохотался.

– Окей, Алекс! Поехали уже на нудистский пляж!

Подъезжая к Фалираки, куда, как я думал, уже не вернусь, мне пришлось выслушать от Эли краткий инструктаж о том, как там у нудистов все устроено:

– Приезжаешь на пляж. Как обычно, выбираешь место. Раздеваешься или не раздеваешься – это как тебе угодно, никто ничего не скажет, если останешься в плавках. Смотришь вокруг. Есть те, кто просто загорает. Есть, кто ищет общения. Некоторые озабоченные сидят в сторонке и играют со своими приборами, но они нас не касаются, да? Если нравится какая-нибудь компания, подходишь, общаешься. Мол, как дела, откуда вы? Тут это в порядке вещей. Выясняешь, не хотят ли они поиграть. Некоторые пары ищут тут сексуальных приключений, чтобы разнообразить семейную жизнь. Если видишь, что они настроены на это, предлагаешь себя в компанию. Там дальше на пляже, у склона, растут большие кусты. Идете туда, с кем понравится. Презервативы у меня есть. Наслаждайся!

Нет, он это серьезно? Я глянул на чичероне. Небритое лицо, но выбритые ноги и даже руки. Похоже все-таки, что серьезно. Про себя я покатывался со смеху.

Ну вот, а ведь скоро стало не до смеха! На пляже мы прошагали мимо десятков голых тел, многие из которых отличались от тюленей только наличием шевелюры. Если вы, глядя порнушку, думаете, что все голые люди – это красиво, – то избавьтесь от заблуждения и сходите-ка в общественную баню или на нудистский пляж. Ваше чувство прекрасного навсегда потеряет невинность. Может, именно поэтому нудисты в основном и не глазеют друг на друга?

Эли расстелил огромное покрывало, я – свое синее полотенце с дельфином, которое по сравнению с его ложем было похоже скорее на подушку или дверной коврик. Я поставил рюкзак и сбросил одежду. Он сбросил одежду и принялся потрошить свои сумки. Я положил очки и собрался плавать. Он положил очки и вслед за какими-то тряпками, несессером, телефоном, чипсами, бананами, вытянул из сумки маску и трубку для плавания.

– Любишь сноркелинг, Алекс?

– Чего?

– Ну, хочешь поплавать с маской?

– А, да, мне нравится плавать с маской.

– На, бери!

– А ты?

– Я уже наплавался.

– А зачем взял с собой?

– Для тебя. Она у меня в машине всегда валяется.

– Спасибо, поплаваю…

И вот неожиданно я в маске, плаваю и впервые вижу глубокое дно Средиземного так же, как его обитатель. И всех его рыб, рыбин и рыбешек – совсем не таких ярких, как в Красном море, не таких частых, гораздо более пугливых. А переведя взгляд от дна чуть в сторону, чтобы не наткнуться случайно на пловца, упираюсь глазами не просто в гребущие тела, а в чьи-то болтающиеся съеженные причиндалы. Да и мой собственный чувствует непривычную свободу передвижения и обтекание прохладной воды вокруг каждого волоска. Плавки остались на берегу! А дай-ка я поплаваю на спине? Ха, у меня есть перископ! Можно скрыть под водой все тело, и оставить загорать только лицо и то, что обычно не загорает! Прикольно! А как это смотрится со стороны? Хм, да вот так же, как у того парня в десяти метрах справа. А у вон той девчонки никакого перископа нет – зато издалека заметно, что за кессоны держат ее плаву.

Возвращаясь к полотенцам, я заметил, что Эли уже в компании – стоит, почесывая подживотие, и разговаривает с двумя такими же голыми мужиками. Один из них с седым ежиком волос и жесткими чертами лица, ему лет пятьдесят. Второй – в ковбойской шляпе и с серебряными побрякушками на шее и запястьях.

– Алекс, знакомься, это Закис и Дэнис, мои друзья, они тут знают все. Это Алекс из России – недавно приехал.

– Калимера. Найс ту мит ю.

– Найс ту мит ю ту.

Пока обсыхал, я послушал, как они обсуждают загорающих. И свои перспективы на день.

– Вон та парочка, – говорил Закис приглушенно, – ребята из Голландии. Приехали пару дней назад, не знают чем заняться. Я предложил им травы, они придут сегодня вечером. А там под скалой, в тени, видите? Играет со своей штукой. Кажется, турок. Приходит сюда уже неделю. С ним живут несколько мальчиков, но их он сюда не водит. Устраивает вечеринки с кальяном и пахлавой. Дэнис, давай сходим к нему в гости?

Голый ковбой таким же одержимым полушепотом поддержал предложение своего озабоченного товарища. Съеженный Голлум из «Властелина колец», который повторял «Моя прееелесць» – вот какая картинка пришла на ум, пока я наблюдал за их высматриванием, выбиранием и вышептыванием плана действий. Загоревшие до цвета прогорклого масла голые греки водили глазами из-под бровей и не замечали, как они озабочены. Тело голое – можно трахать, думали они. Просто решим, когда и как. Ну что тут скажешь… Стратеги – это ведь греческое слово.

Я снова пошел купаться. Когда вернулся, Закис и Дэнис уже отошли в конец пляжа и разговаривали с какой-то компанией студентов, только что спустившихся с парковки. Эли же, в чем родился, прохаживался вдоль вереницы шезлонгов. Там в этот момент были лишь двое светловолосых скандинавов, игравших в карты и потрепывавших друг друга по голым задам, дремала стройная девушка, чей купальник сушился на спинке шезлонга, и пила коктейли пожилая пара немцев, стриженных одинаково коротко и баюкавших одинаковое количество жира на теле. Кем интересовался загорелый спортсмен, было ясно. Я достал сигарету и нацепил солнечные очки. Увидев меня, Эли вернулся к покрывалу, залез в сумку, достал кучу разных свертков, уселся с ними на покрывало, и принялся размазывать сыр по булкам.

– Не пора ли подкрепиться, Алекс? Бери овощи, ветчину, что хочешь! Элла!

Я сел рядом и он протянул мне будущий бутерброд. Я последовал его примеру и стал накладывать на булку салат, дольки помидоров, ветчину… Ливанец кивнул в сторону своих знакомых-греков:

– Не обращай внимания на этих парней. Они больные. Закис приходит сюда каждый день, чтобы познакомиться с такими же как он.

– А чем они занимаются? Хотя бы работают?

Эли пожал плечами:

– Понятия не имею. Эти местные вообще мало работают. Если есть дом и сыр с вином, им больше и не надо. Вот и сидят вечно перед домом или слоняются по улицам и пляжам.

– А ты с ними зачем общаешься?

– Ну, они могут вывести на интересные знакомства. Они местные, в конце концов.

– Понятно.

– Я люблю знакомиться с людьми, ты уже заметил. И да, мой русский друг, я знал тысячи женщин, среди них было много-много прекрасных, реально классных женщин. Но была одна, – внезапно начал говорить мачо-мэн, – была одна, которая разбила мне сердце, и я бы лучше был с ней.

– А что случилось? – подтолкнул я, видя, что ливанец хочет дорассказать свою историю.

– Она замужем. Я знал об этом, но все равно хотел быть с ней. А вот когда она узнала о других моих подругах, сразу прекратила нашу связь. Сказала: или я, или они. Вот и все.

Я уточнил:

– То есть она изменяла с тобой мужу, но требовала, чтобы ты, неженатый мужчина, не изменял ей?

– Да, именно так мой друг.

– И она не думала, как странно ее требование?

Эли пожал плечами:

– Женщины – собственницы, она ревновала.

– А сама она не думала развестись, раз хотела быть с тобой?

– Нееет, я был для нее другом, любовником, развлечением, но не мужем.

– А если бы она все же развелась? Ты бы захотел жениться на ней?

– Не думаю, – косо глянул на меня Эли и перевел взгляд на горизонт. – Вряд ли. В любом случае, это было уже давно. Ну а ты, герой-любовник? Ты был женат?

Я ответил, что нет, и следующие полчаса мы задавали друг другу вопросы и отвечали о семье, работе, друзьях, потом о наших странах и о том, что мы знали о странах друг друга. Познания наши были, как обычно бывает, очень поверхностными, основанными на слухах, легендах и публикациях СМИ. В представлениях Эли о России, конечно, не было медведей в сарафанах, лакающих на Красной площади водку из матрешек. Эли горячо восхищался Путиным, говорил, какой тот молодец, что противостоит Америке и как блестяще превратил Турцию в союзника после того как турецкая ракета сбила российский лайнер. «Вот бы нам такого президента!» – восклицал Эли. Я отвечал, что иностранцы слышат о внешней политике России, но мало знают о внутренней, а внутри проблемы есть, как и у других стран. Эли зажегся и начал рассказывать о внутренних проблемах Ливана – про то, как хрупок мир в этой стране, нашпигованной группами людей разных национальностей и исповеданий, и что ливанцы давно перерезали бы друг друга, если бы религиозные общины не жили отдельно друг от друга, и не придерживались своих районов со строгостью, достойной древних племен. Оказалось, что в Ливане даже есть закон, который точно предписывает, человеку какой веры следует занимать ту или иную должность в государственном аппарате. К примеру, президент – всегда христианин-маронит, во главе правительства – мусульманин-суннит, а парламент возглавляет мусульманин-шиит, и это не может быть по-другому. Иначе будет вечная гражданская война – то есть в данном случае этническая резня.

С удивлениям я узнал, что в Ливане больше всего христиан на Ближнем Востоке, причем христиан православных. Православным оказался и сам Эли, а его имя, которое я сначала принял за уменьшительную форму какого-то другого, – арабская калька библейского имени Или, то есть по-русски Илья. Не меньше удивления вызвали уверения моего нового приятеля, что Ливан – вовсе не полуразрушенная бедностью и терактами земля, а одно из богатейших государств региона, Швейцария Ближнего востока. И что чуть ли не половина жителей там ездит на Лексусах и БМВ. Может и преувеличение, потому что я-то слышал о толпах беженцев из Сирии и о мусульманских селениях в горах Ливана, где люди ходят в сандалиях даже зимой под присмотром бородачей из Хезболлы с калашами на плечах. А может, это наоборот мои представления были ничем иным как мифом, сложенным из кусков новостной ленты и непонятно уже чьей пропаганды. Оказывается, почти все ливанцы с детства говорят на трех языках – арабском, французском и английском. Пришло в голову, что мозги у них должны быть развиты получше, чем у многих. Ведь известно, что изучение любого иностранного языка – лучшая таблетка от Альцгеймера и тренажер IQ. А они с детства говорят одновременно на трех языках!

Я огорчился, но совсем не удивился, когда Эли вдруг выпалил, что ненавидит Израиль. С южным соседом у ливанцев вражда, – как, впрочем, у всех арабов. Особенно после недавней полномасштабной войны. То был не просто «вооруженный конфликт» или «боевые столкновения», как выражаются дипломаты и журналисты. Это была война – с самолетами, танками и артобстрелами, которые достигали столицы, – а дальше вы можете представить, или посмотреть в интернете. О, как Эли не любит Израиль! Когда ливанец начал заменять слово «Израиль» словом «евреи», я сказал, что знаю много хороших евреев, сам от них недалек по происхождению, и что евреи живут не только в Израиле.

– Ты там живешь, и твое мнение объяснимо, твои чувства понятны. Но путать национальность и государство – это… как-то неумно.

Ох, что тут началось. Я выслушал и про Ротшильдов, и про сионский заговор… Обычно я ржу в голос, когда слышу всю эту чушь от незнакомых людей. Но Эли-то был мне уже знаком! Мы с ним сидели голыми на одном покрывале и ели одинаковые будерброды, я уже курил самокрутку из ливанского табака, а он – сигарету из России. Поэтому пока обсуждение не дошло до поедания младенцев, я сказал:

– Эли, ты горяч. Но не прав. Сейчас спорить бессмысленно, это дурной тон. Так что лучше пошли поплаваем, пока солнце не зашло…

– Да почему не прав? Докажи!

Но я, зная с детства, чем заканчиваются кухонные споры о политике, где каждый прав и все в итоге злы, – я не желал такого завершения едва начавшегося знакомства, а потому остановил разговор предложением:

– Потом можем еще поговорить об этом. А сейчас я собираюсь плавать. Как ты говоришь, элла!

8. Звон над старыми камнями.

До вечера на нудистском пляже не произошло больше ничего примечательного: с одинокой гологрудой девушкой на шезлонге, которая так заинтересовала Эли (чего мой приятель старался не показывать), он все же не познакомился. А я, искупавшись еще пару раз в море и полежав полчасика в скальных нишах у берега, не открыл больше никаких новых ощущений от пребывания голым под солнцем.

Когда солнце, наконец, устало созерцать наши неприкрытости и окончательно скрылось за нависшей над бухтой скалой, мы засобирались обратно в город. Эли на дорожку потрепался о чем-то со смотрительницей туалета, – именно так выглядела пожилая гречанка, сидевшая у обшарпанной будки рядом с бетонным помостом пляжного душа, и закутавшаяся по самые горло и запястья в старые полотенца. А на парковке из озорства он сфотографировал голого парня, который весело позировал своему другу на фоне знака «Нудистский пляж». Парень был так воодушевлен, что даже откликнулся на призыв незнакомого ему ливанца подскочить вверх, опереться на этот самый знак руками и животом, и таким образом прикрыть табличкой свое серединное хозяйство. Нудист проделал это с глупейше-залихватской сияющей физиономией.

В машине по пути домой я посвятил Эли в значение огромных вывесок «МЕХА», тут и там встречающихся в Греции на дорогах. Он сам спросил, догадываясь, что под фотографией блондинки в шубе написано именно по-русски:

– Алекс, это же по-русски? Что значит «МЕКСА»?

– Это «меха», Эли. Fur.

Он был любознательным, а я любил сносить языковые барьеры.

По дороге в Олд-таун мой приятель снова озаботился своими планами поехать на Миконос. Он спросил, не буду ли я против, если мы заедем в туристическое агентство в Новом городе. А какая разница? Поехали в Новый город.

С трудом припарковавшись на одной из улиц рядом с университетским кварталом, мы пошли искать агентство путешествий. Внимание ливанца привлекла контора респектабельного вида, за стеклами витрин которой были видны фотографии океанских лайнеров и больших самолетов – все в солидных рамах. За массивной тусклой стойкой орехового дерева восседали две женщины средних лет – обе в очках и в одинаковых белых блузках. Пока я разглядывал фотографии и рекламные проспекты, Эли облокотился на стойку и углубился в беседу с дамами.

Прошло не меньше четверти часа. Вид у ливанца был разочарованный и растерянный. Было заметно, что он отчаянно пытается заставить сотрудниц бюро найти для него подходящую возможность перебраться на Миконос. Но так же очевидно было и то, что никакой возможности нет. Выражение лиц обеих женщин в очках было извиняющимся, доброжелательным, но непреклонным.

– Похоже, совсем никаких шансов уехать на Миконос. Только через неделю, – говорил эли, шагая с понурой головой к машине за углом.

– Сочувствую, – я помедлил. – Но знаешь, одна моя знакомая говорила так: «Если что-то невозможно, значит тебе это не нужно». Наверное, она бы расценила это как астральный знак, подсказку судьбы, что может, тебе и не надо на Миконос. – Я пытался шутить и нарочно говорил с театральными интонациями. По печальной усмешке было видно, что мой приятель это понимает. – Может, стоит попробовать так и отнестись? «Пращи и стрелы яростной судьбы» вовсе не обязательно «сражать противоборством». Непротивление. Такая индийская штука, знаешь? – Я улыбнулся. Эли покосился. Я подтвердил: – Говорят, иногда помогает правильно относиться к жизни.

– Ты так и делаешь?

– Я не эксперт. Только учусь. Можно почерпнуть кое-что полезное, слушая людей.

– Ну-ну…

Настроение у ливанца явно было приопущенное. Так что еще в машине я начал прикидывать, чем могу заняться вечером, когда Эли оставит меня одного и уйдет поправлять настроение своими плэйбойскими делами. Но въехав под массивные башни Старого города как к себе домой, мой новый знакомый вновь меня удивил:

– Если у тебя нет планов, мой русский друг, я предлагаю прогуляться по центру. Хочешь есть?

Я уверил, что не особо голоден, но не стал отказываться от компании. В конце концов, было бы невежливо не ответить на приглашение такого радушного чичероне, только что устроившего экскурсию в одно из самых неожиданных мест за время моих путешествий.

Сумерки сменились теплой южной темнотой, которую здесь, на улицах Олд-тауна, щедро раскрашивали подсветки шумных торговых лавок и баров. И вот я снова очутился на небольшой площади, окруженной ресторанами, мечетью Сулеймана с грудеобразными куполами и высокой толстой башней с часами. Теперь я был тут уже не как турист-одиночка, а в компании с другом, которого многие местные принимали за туземца. Эли сказал, что у него здесь назначена встреча. И действительно: из-за столика на углу у ресторана ему махал крепкий грек почтенных лет.

– Сергио, как дела? Как твой день?

– Здравствуй Эли, мой друг! Все просто отлично, хороший день. Чему нам не радоваться? Есть солнце, есть клиенты, есть сыр и вино, – улыбнулся мужчина, приподняв стаканчик.

– Найссс. А это Алекс, он из России.

– Привет Алекс, приятно познакомиться. Вы давно на Родосе?

– И мне приятно, Сергио. Вторую неделю.

– Как там Путин?

– Путин далеко, ничего про него сказать не могу. Но не думаю, что у него что-то изменилось, пока меня не было.

Сергио довольно покивал. Они с Эли начали неспешную беседу о совершенно неделовых вещах. По-видимому, назначенная встреча если и относилась к бизнесу, то как-то очень неочевидно. Сергио кликнул мальчика из ресторана и предложил нам напитки. Стало ясно, что он тут босс. Вероятно, в подобных встречах Эли просто заводил полезные знакомства для своего будущего дела.

Во время разговора ливанец то и дело поглядывал по сторонам, а паузы в их беседе становились все длиннее. И тогда Сергио переключился на меня.

– Что вы успели посмотреть на Родосе, Алекс?

– Много мест, которые туристы называют достопримечательностями, но явно еще не все. Самые интересные места могут показать только местные. К счастью, вчера мне повезло встретить того, кто знаком с Родосом. – Я кивнул в сторону спортсмена. – И сегодня он показал мне нудистский пляж.

– Да? Ха-ха-ха! Вот, оказывается, чем может удивить наш остров русского!

– Я никогда раньше не был в таких местах.

– Ну и как? – живо поинтересовался ресторатор.

– Эмм… Неожиданно. Это будет памятный день.

– А что вас обычно интересует в путешествиях?

– Пожалуй, старые камни. Я имею в виду исторические места. Мне нравится история, и я люблю трогать ее свидетельства.

– Тогда вы в правильном месте. Тут вокруг одна сплошная история. Иногда сомнительно, что у этих мест есть настоящее или будущее. Мы живем на руинах и ими питаемся.

– Многие вам позавидуют.

– И я их понимаю. В нашей жизни есть стиль!

– Меня всегда тянуло в такие места, хотя понятно, что и тут жизнь не без проблем. Она наверняка не похожа на рекламный ролик Баунти, тем более что у вас в Греции сейчас кризис. Но весь этот дух средиземноморской жизни, очарование моря, старых камней и многовекового уклада… Наверное, о людях южной Европы написано больше всего книг в мире. Так что я один из тех, кто завидует. – Я легонько отсалютовал, подняв стаканчик.

– Очень мило с вашей стороны, очень вежливо. Похоже, вы поэт. – Седовласый мужчина в красно-синем полосатом поло совсем не выглядел излишне впечатленным, – наверняка на своем месте он и не к таким любезностям привык. Тем не менее, Сергио казался заинтересованным беседой. Дружелюбно прищурив глаза, он мотнул головой в сторону высокой башни с часами, торчавшей над площадью:

– Знаете историю этой башни, мой друг?

– Увы, я даже не знаю, что это за башня.

– Это очень древняя башня. На самом деле она новая, но это потому, что ее пришлось

строить заново. Старую башню греки построили еще в седьмом веке. Но потом – гораздо позже – на Родосе случилось землетрясение, а в подвале башни тогда был арсенал и пороховой склад. Внутри произошел большой взрыв, и башня обрушилась. Но на ее месте решили построить новую башню. И конечно, сделали всё не так, как было раньше. Она выглядит не так, как старая, византийская.

– Да, я вижу. Кажется, это барокко?

– Или неоклассицизм, я в этом не силен. В любом случае: вот, пожалуйста! Башня снова появилась, и люди ее полюбили еще больше прежней. Она стала одной из главных достопримечательностей старого Родоса. Интересно, не правда ли?

– Да, и поучительно.

– Новое порой бывает лучше старого, даже в таком древнем месте. – Это подал голос Эли. Он оторвался от телефона и сказал:

– Алекс, у меня еще одна встреча. Если ты закончил свой напиток, пойдем?

Мы вежливо и многословно поблагодарили Сергио за угощение и беседу. Ясно, что для него это был короткий эпизод общения с приезжими туристами, а для Эли – обычное общение с одним из легко приобретаемых знакомых. Для себя же я нашел в этом очередной неожиданный случай, добавивший неординарности к и так выходящему из ряда вон дню. Ну вот когда в последний раз я сидел на живописной площади за стаканчиком в компании с неожиданно встретившимся местным обитателем, который непринужденно, на примере первой попавшейся достопримечательности описал мне так символически и кратко всю суть средиземноморской истории?

После того, как мы попрощались с Сергио, и Эли договорился с ним о новом рандеву, мы медленно двинулись по площади мимо старинной башни с часами. Насколько я услышал краем уха, ресторатор приглашал ливанца посмотреть один из местных отелей, кажется, тоже ему принадлежащий. Эли упомянул об этом, пока мы шагали по истертой брусчатке Старого города. К удивлению, и его тронула история про башню. Может даже больше, чем меня. Достаточно было услышать его бормотание:

– Вот это история, а? Про башню с часами. Пороховой склад, взрыв, и тут же новое строительство… Изумительно, а?

Что именно его изумило, я не успел услышать, так как в этот момент Эли вдруг на ходу обхватил за плечи шедшую впереди девушку. Я не успел даже опешить, как девушка обернулась, и даже не вздрогнув, расцвела в улыбке и впилась ливанцу в губы – он вовремя наклонился. Она была черноволоса, в джинсах, босоножках с высокими каблуками и в дорогой темной блузке, очень подходящей для вечерней ходьбы по барам и клубам. Когда поцелуй и басовитые комплименты ливанца («Оуааа, мон амууур, белииииссимаааа бэйби») были закончены, он провозгласил:

– А теперь знакомьтесь: это Алекс, он из России. Мистер классный парень!

– Я Джорджия. – Девушка протянула руку, я легко ее пожал, и тут же узнал яркую брюнетку из видеоролика, который Эли показывал в кофейне – те же ближневосточно-арабские черты лица и глаза, которые могут быть завлекающими и жестокими одновременно. Она выглядела жизнерадостной и опасной.

– Эли много о тебе рассказывал, – заявила Джорджия. («Вот тебе раз!» – удивился я.) Вы сегодня были на нудистском пляже? («Ну ничего себе!»)

– Да, так получилось. Когда это он успел рассказать?

– Мы переписывались весь день в мессенджере.

– О тебе он тоже рассказывал. Это ты звезда его видеоролика? Кажется, тебе пришлось немного пострадать от него.

Джорджия только расхохоталась.

– Тебе понравилось, да? Прикольный ролик получился, да? Эли хочет выложить его в Фэйсбук. Мне пришлось взять с него слово, что он хотя бы имя мое там не напишет.

Эли опять обхватил ее за плечи:

– Ты будешь знаменитостью интернета, дорогая! Тебе будут ставить лайки, а мне – писать: «Врежь ей еще!»

Джорджия только опять прыснула. Эли спросил:

– Итак, что ты хочешь делать, мон амур? Куда хочешь пойти? В ресторан, в бар, на танцы? В какое-то особое место? Ты так шикарно выглядишь!

– Нет-нет, давайте просто погуляем по Олд-тауну. Вечер такой классный!

– Окей, – удовлетворенно промурлыкал ливанец, и мы зашагали дальше по мостовой мимо зазывал ресторанов, настойчиво интересовавшихся, не желаем ли мы подкрепиться сегодняшними специалитетами или освежиться расчудеснейшими коктейлями в их заведениях. Бары тут и там врезались своими столиками, шатрами и оградками в шумную веселую толпу праздно гуляющих туристов. Джорджия начала рассказывать своему бойфренду, как прошел ее день – так быстро, что я не понял половины слов. По тому же, что удалось выхватить из ее болтовни, я пришел к выводу, что она где-то здесь работает в туристический сезон.

– Эй, Джорджия, так кем ты работаешь и откуда ты? – вклинился я вопросом, когда дождался, как она вывалила ливанцу самое главное о сегодняшнем дне и сделала маленькую паузу, чтобы набрать воздуха.

– Я массажистка в «Шератоне», это на той стороне острова, – махнула она рукой. – Я из Греции – с материка, – и приезжаю сюда, на Родос, летом. Я делаю разные виды массажа: расслабляющий, лечебный, косметический, тонизирующий… – Брюнетка говорила с интонациями, как на собеседовании в HR-агентстве, и умудрялась строчить словами как из пулемета.

– Тебе это нравится? – спросил я.

– Очень нравится, Алекс, я люблю свою работу. Так много клиентов приходит, столько разных интересных людей, у нас с ними быстро складываются прекрасные отношения, и с ними, то есть с этими людьми, так интересно разговаривать, они рассказывают столько интересных вещей!

– И ты не устаешь?

– А как же! Очень устаю! Вот сегодня я совсем устала! – Ага, по ее жизнерадостному лицу было видно, как она нечеловечески измождена. – А ты, Алекс? Чем занимаешься? Я имею в виду, что ты делаешь, кем работаешь?

Я ответил простым перечислением мест своей работы, как будто заполнил графы анкеты, и решил, что этого хватило, чтобы избавить ее любопытство от вакуума на мой счет. Ведь понятно же, что подробности ее не интересуют, а если она захочет узнать что-то особенное, непременно спросит. В то же время мне почему-то показалось, что даже если она и захочет узнать о чем-то, чего я не сказал, то возможно, пока повременит спрашивать. Что-то выдавало в ней и присутствие деликатности тоже, которое трудно было предположить с первого взгляда. Она была более мягкой и дружелюбной, чем заставляла думать ее внешность.

За спиной приглушенно ударил колокол. Когда я смотрел на башню, думал, что звук ее колокола совсем не такой. Но даже башня в этом городе смогла оказаться неожиданной. Так чего же удивляться, что удивить тут смогли и люди. Эти девушки Европы…

9. Донжон.

Новая подруга Эли – молодая гречанка Джорджия, работавшая в летний сезон массажисткой в одном из отелей Родоса, – продолжала без остановки болтать посреди гомона яркой туристической ночи в самом сердце Старого города.

– Так вы сегодня были на пляже?

– На нудистском пляже, моя любовь, – поднял палец Эли, – на нудистском пляже.

– Нашли там что-нибудь интересненькое?

– Не особо. Просто загорали. Я встретил пару приятелей.

– Ну-ну. Надо будет, чтобы ты как-нибудь взял меня с собой.

– Надо будет, – невнятно пробормотал Эли. Через пару секунд он добавил громче и с располагающей улыбкой: – Но ведь как тебя возьмешь на пляж, если ты все время занята? – Он потрепал Джорджию по щеке.

– Совсем скоро у меня будет выходной. Через день! И тогда бы можем поехать на пляж. На весь день! Можно даже большой компанией. Я возьму свое новое фиолетовое парео!

Пока они болтали, я улучил момент и сфоткал их пару раз на телефон. Несмотря на то, что я уже узнал о полигамии Эли, сейчас я бы ни за что не сказал, что Джорджия для него – одна из многих. Увидь я их в толпе туристов и не будь я с ними знаком, то подумал бы, что это одна из пар, весело проводящих совместный отпуск.

Проходя мимо одного из ресторанов, гречанка оставила нас ненадолго и скрылась в помещении – очевидно в поисках туалета.

– А знаешь, ты выглядишь с ней счастливым, – сказал я ливанцу. Он оценил мой задумчивый вид, и наверняка понял подтекст. Ведь это он сам несколько часов назад рассказывал мне на пляже о множестве своих женщин и о переживаниях по поводу той самой, одной-единственной. Эли хмыкнул в ответ что-то неопределенное, и я не стал развивать тему. Он наслаждался вечером, я тоже по-своему. А вот и брюнетка Джорджия вернулась – всё такая же двоякая: жизнерадостная, болтливая, и в то же время внушающая опаску своим выражением лица, когда оно было спокойным.

Лавировка втроем сквозь толпу гуляющих туристов становилась проще по мере того, как мы удалялись от площадей с ресторанами. Вскоре я вновь увидел крепостные стены и понял, что мы очутились у одних из восточных ворот. Здесь пролегала тихая дорожка, которую местные и приезжие использовали, чтобы выйти из Олд-тауна, но не задержаться на ней: за стеной, я знал, был небольшой парк с красивым видом на подсвеченные бастионы. Поэтому здесь, на ведущей к воротам дорожке, даже скамейки были сейчас пустыми. В одном месте булыжный тротуар сужался, чтобы просочиться под арку из темных неровных камней. Арка служила опорой старому массивному зданию из крупных темных камней – и в этой части постройки даже не было окон, хотя судя по ширине свода, над нами могла находиться целая комната. Сооружение было явно далеко не нынешнего века. Сразу за аркой справа была небольшая железная калитка, от которой вниз вели ступеньки. Они упирались в старую крепкую дощатую дверь, которая, тем не менее, не выглядела заброшенной. Никакой запрещающей таблички ни на калитке, ни на двери не было. Эли с интересом разглядывал железные прутья и даже потрогал дверцу.

– Алекс, ты ведь любишь старые камни. Что скажешь, вот эти очень старые?

– Не особо, кто ж поймет в темноте? Входом вроде бы часто пользуются.

– А куда, по-твоему, он ведет?

– Это же ты знаток Родоса, а я в Олд-тауне второй день. Понятия не имею. Похоже на пристрой к крепостной башне.

– Двери кажутся таинственными. – Эли спустился на несколько ступенек вниз и осторожно взялся за дверную ручку.

– А ну-ка… Дверь не заперта! И там никого нет. Какой-то подвал, кажется. Люблю такие места. Дух авантюризма! Роро, не хочешь обследовать локацию? – хитро подмигнул он девушке. Та с сомнением улыбнулась. Я не обратил внимания на имя, которым он назвал Джорджию, потому что более интересным было, что, снова поднявшись к калитке, он взял гречанку за руку и тихонько потянул к ступеням. Неужели он?..

– Алекс, мы сходим вниз, ладно? Ты не будешь скучать?

Теперь в улыбке Джорджии появилось немного смущения.

Ах, вот оно что. То есть Эли действительно собирался забраться за старую дверь, чтобы развлечься с подружкой. Сама идея нормальная, кто же будет против экзотики? Но ведь тут еще есть я! Не вежливо, ребята. Могли бы подождать немного, пока не разойдемся, или попрощаться и уйти по своим делам. Но вот так: «Алекс, подожди чуть-чуть, мы тут потрахаемся…»? Он думает, что я присяду вон на эту лавочку и буду разглядывать камушки под ногами, пока мимо шляются туристы, а они с Джорджией разнообразят историю своих взаимоотношений?

Никакого намека на пристыженность в улыбке Джорджии больше не было. Она скорее ждала спуска вниз с удовольствием.

Нет, мон шер, это слишком. Развлекайтесь без меня.

Вслух же я произнес:

– Скучать я не буду. Не торопитесь.

– Отлично, мистер классный парень! Я тебе говорил, он классный парень, – Эли потянул брюнетку дальше по ступенькам вниз, пока на дорожке не было других людей и никто их не видел.

Дождавшись, пока они скроются в темноте за дверью, я развернулся, и пошагал от дома, похожего на замок, дальше к воротам, на выход из Старого города. Сильного возмущения внутри не чувствовалось. Просто легкая грусть, что время в компании с дружелюбным незнакомцем кончилось. Как бы мне ни хотелось не оставаться снова одному, гордость не позволяла терпеливо пережидать, пока ливанец с гречанкой ублажат друг друга, и потом опять, как ни в чем не бывало идти с ними в ногу по мостовой. Раз так, – окей. Снова буду сам по себе. Хоть я и чувствовал себя обязанным Эли за сегодняшний день, но такие штуки терпеть не собирался. Авось поймет, если умный.

Дорога вывела меня из Олд-тауна, веселые огни туристического вечера скрылись за толстыми каменными стенами, и вокруг остались лишь обыденные уличные лампы, да подсветка вывесок закрытых на ночь лавок и магазинов. Истертые и скругленные булыжники мостовой сменились асфальтом, покрытым трещинами и пятнами от оброненных фруктов, машинного масла и прогулявшихся собак.

Вот большой крытый рынок рядом с автовокзалом – такой темный и неживой ночью. Всего день назад я пробирался здесь мимо покупателей и продавцов, пешеходов и мотоциклистов. Вот рядом с рынком желтые приземистые здания суда и портового управления – такие же неживые, как днем. А вот и темные глыбы ворот гавани – с одной стороны церковь, с другой – башня средневекового форта – возвышаются над дальним концом дороги и закрывают собой горизонт. И между ними – маленькая полоска воды, в которую с обеих сторон врезаются невысокие молы. Вход с моря в эту старую гавань очень узкий, да и сама она совсем невелика – настолько, что сейчас ей нет другого применения, кроме как служить мариной для яхт.

Я сел на скамейку перед самой горловиной гавани и принялся представлять, как тысячелетия назад через нее входили в ограду порта греческие, финикийские и египетские корабли. Для них-то размер гавани был в самый раз. Здесь могло поместиться несколько десятков торговых судов и военных трирем. Фантазия вовсе не рисовала суету портового люда и моряков вдоль этих стен – никаких грузчиков с тюками и корзинами, нет. Но я проникался сдержанным благоговением от того, что может, вот именно здесь или совсем рядом на двух каменных пьедесталах, ограничивающих вход в марину, возвышалось над водой, широко расставив ноги, одно из чудес света – знаменитый Колосс Родосский. Легендарное место, о котором с детства читал в книгах – всего в десятке метров от меня, сидящего сейчас на лавочке с ароматной сигаретой в руке. Сидя, я чувствовал, как будто меня покачивает на волнах – видимо, давал себя знать день на солнцепеке. Очевидно, слишком много тепла я хватил на свою голову.

От огромной статуи давно ничего не осталось, но сомневаться в ее существовании невозможно: слишком много было свидетельств. Только самые невежественные туристы считают ее выдумкой для вывесок и картинок на пляжных полотенцах. Конечно, теперь на тех камнях, в которые предположительно упирались ступни 60-метрового гиганта, стоят лишь тоненькие колонны с изящными фигурками оленей, теперь именно это – символ Родоса. И теперь это совсем другая картинка. Мирная, спокойная. Но представить только, что тут было раньше! Вот и сегодняшний день тоже был. Но остался в прошлом. Не ахти какое, но все же стечение обстоятельств неожиданно обернулось приключением, которое вполне можно назвать интересным и увлекательным, и которое так же неожиданно закончилось в подворотнях Олд-тауна у стены с темной дверью в темное каменное подземелье.

В любом путешествии по средиземноморским странам увлекает мысль, что земля, по которой я иду, и камни, которые вижу, несли до меня вес сотен тысяч других людей и их историй. А каждый клочок почвы полит кровью, потом, вином и мочой целых орд предков, лишь единицы из которых упомянуты в хрониках. И бог весть, сколько деяний, историй и простейших телодвижений скрывает обширное море, не пускающее в себя этот кусочек суши.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Прекрасная дама без здравого смысла (фр.)

Вернуться

2

Остров Родос и его главный город носят одно название. Говоря на острове «поехать в Родос», люди имеют в виду «поехать в город Родос»

Вернуться

3

«Старый город» – кварталы внутри крепостных стен города Родоса.

Вернуться

4

Ворота Свободы (греч.)

Вернуться

5

Доброе утро! (греч.)

Вернуться