Рахиль Гуревич
Тайный покупатель

Благодарю Антона Гарныка за ценные замечания

«Часто она прерывала чтение и начинала

бранить всех теперешних девушек –

словно перед ней сидела древняя старуха.

И лицо её делалось при этом такое злое, такое злое».

Влас Дорошевич «Очаровательное горе».

Пролог, рассказанный Тохой

− Тоха! Приехал? Надолго?

В полуподвальном помещении дома быта за четыре года, что я отсутствовал в родном Мирошеве, ничегошеньки не изменилось: направо − ремонт одежды, налево – парикмахерская, прямо – ремонт техники, компов, ноутов, телефонов. Даня, Дан, Данёк бывший одноклассник, возмужавший и повзрослевший и заматеревший, осмотрел телефон, зыркнул как умный проницательный ворон:

− Годно. Нашёл?

− Нашёл! – ответил я без вызова, устало-недовольно-оскорбительного вида так свойственного обманщикам. В таком деле главное не переиграть. На самом деле что-то среднее: я сидел в парке на лавке, а девчонка, страшненькая такая, плотненькая, самбистка наверное, оставила на лавке айфон…

− И что? Не звонили?

− Нет, − соврал я.

− Брешешь.

− Клянусь – зачем мне чужой айфон.

− Ок. На запчасти. – Дан крутил телефон в руках. − Айфон новый, Тоха, но старая модель, извини. − Данёк молниеносно, как счётчик купюр в банке, отсчитал четыре пятихатки. − Больше не могу, Тох. Даже по дружбе.

− Даже в честь нашей встречи спустя годы? – пафоснул я.

− Не напоминай. Стареем. Четыре года как день, не считая армейских мук. Ты откосил?

− У нас военная кафедра.

− Впервые слышу, что на очно-заочном военная кафедра. – Смотри ты: всё знает, все за мною пристально и ревностно следят, радуются наверное каждому моему неуспеху.

− Ну если тебя это так волнует, я же моложе. В шестнадцать поступил. Вызвали в военкомат, сдал все справки, что очусь, и на третьем курсе справки им отвёз, я учился отлично, мне дали отсрочку.

− Но при чём тут военная кафедра?

− Так это… − я специально помолчал, чтобы помучить и огорошил: − Я в магистратуру поступил!

Телефон исчез с прилавка, Данёк в сердцах бросил его в один из плоских широких ящиков, аккуратно расставленных на стеллаже. Ура! Ура! В голове перестало шуметь, трясучки рук и ног как не бывало. Я услышал приятный глухой звук фена и рокот швейной машинки: справа и слева − ремонт одежды и цирюльня. Избавился от злосчастного телефона и пришёл в себя.

− Стой! Не уходи!

Чёрт! И смыться, сделав вид, что временно оглох из-за внезапной контузии, нельзя – мин и взрывов поблизости не наблюдалось, лишь дед проскрипел по лестнице – дом быта в подвале. Данила принял у деда в ремонт убитый планшет − я стоял, изучал витрину с батарейками, адаптерами, аккумуляторами и прочим цифровым мусором – дежурным набором всех точек ремонта. За четыре года не очень-то всё изменилось, разве что дисков не стало… Заметил краем глаза: Даня мило общается, улыбается. Впервые я видел, что он улыбается людям, не мажорным, а вполне себе поберушечного вида. Когда дед застучал палкой вверх по лестнице, я сказал:

− Ты прям профи стал.

− Зарабатывать хочешь, станешь профи.

− Я бы только к тебе ходил. – Я прикалывался конечно. Уж я-то хорошо знал Данька и его жизненные ориентиры. Когда о чём-то постоянно думаешь, другое не замечаешь, Дан всегда думал о железках.

− Знаешь, Тоха… − Данёк снова зыркнул, он и раньше всегда взвешивал слова, не трепался по пустякам, но мы четыре года не виделись, я по себе знаю, как иногда невыносимо хочется поделиться, тем более с тем, с кем дружил с пелёнок. – Знаешь, Антонтий… Пока летом был прОдых, читал тут, в смысле в сети. И знаешь, умные мысли люди пишут. Ну что толку бодаться и показывать, что ты крут, а они – дно? Себя потешить, вот я какой! Человек пришёл ремонтировать. У челика внучок доиграл планшет. Сложно что ли вежливо поговорить? Сначала, рил, тяжко давалось. Но втянулся. Главное, Тоха, начать. Это даже как-то называется. То ли визуализация, то ли…

− Лицо фирмы? Технологии продаж? Профессиональная подготовка? Заряжение эмоциями?

− Заряжение эмоциями? Надо запомнить. Откуда дровишки? – то есть: откуда я знаю.

Я молчал. Не хотел говорить о себе. Я понимал: надо валить.

− Теперь пока не вспомню, не успокоюсь, − Данёк копался в телефоне. Вот в закладках. Ща скажу. Это… Правило ровного отношения…

− Отл,—продолжил я «светский разговор». − Но тогда скажи: а если дебил приходит или бабка скандальная?

− Я тоже дебила включаю. Милого улыбчивого дебила, няшку.

− А если оскорбляет, угрожает жалобами?

− Антон! Веришь: руки целую, на коленях ползаю. − Он противно хихикал, по другому не умел, у великого писателя написано, что это от плохого характера. Данёк в бешенстве опасен, не завидую тем, кто его выведет.

Даня опомнился на полухике, вылупился и спросил:

− А ты чё, Тох, − тоже за прилавком?

Я молчал, стал укладывать деньги в сумку-пояс. Сумка у меня годная, купил вместе со скейтом по совету продавца.

− Ну ты чё, Тон! Чё случилось-то, колись!

− Да. Я тоже за прилавком. – спокойный безразличный тон.

− Но с учёбой то совмещаешь?

− Надеюсь получится. Пока испытательный срок прошёл.

− Всё-таки жалко, что я учёбу профукал.

− Ничё ты не профукал. Двадцать два года – жизнь только начинается.

− Нет, Тоха. Время упущено, да и лениво. Я – не ты. Слышал? Староверов из школы свалил.

Староверов – это наш директор школы.

Я выразил недоумение. Пожал руку на прощание через прилавок. Срочно валить, чтобы не выдать себя.

− Да стой ты, Антон!

− Я пойду, Дан, пойду я. В другой раз зайду. У тебя клиент.

Из парикмахерской вышла полная дама с идеальной причёской как у Гоголя цвета «мой папа летал с Икаром», и сделала шаг в сторону ремонта, а не лестницы.

− Антоний! – кричал Дан мне в спину, напрочь забыв о ровном отношении к покупателю. – Из бесед ты удаляешься, сообщения не читаешь, на стене не пишешь, сториз не выкладываешь…

Антоний, как вы догадались – это я. Но редко кто меня так зовёт, кроме директора. Я родился в день святого Антония, сента-Антони. Почему мама решила так назвать, ума не приложу. Католичкой маму не назовёшь. Странный бзик. Ну что уж тут. Бывают имена и похуже. А так Антоном все кличут и Тохой, Антонтием − мне не нравится. Тоха – простецки как-то, лубок, но привык.

− Я никогда не выкладывал сториз, Данис! Никогда!

− Я вспомнил! – хлопнул себя Дан по лбу. – Вспомнил! Это называется клиентоориентированность.

− Ну да. Уважительная реакция на собеседника. – Я взбесился, что забыл главный термин продаж, написанный во всех вакансиях.

Что за чёртова крутая лестница! Недолго навернуться. Как слепые бабки и дедки ходят сюда?

И вот я на улице. Пасмурное первое сентября. Первое в этом году перенесли на третье. Из-за субботы. И я приехал навестить маму в городе и бабушку в посёлке. Я не иду сегодня никуда, а может быть иду вникуда. Вчера закидали сообщениями: ты придёшь вечером в кафе? Староверов устраивает праздник в память о… Нет! Я не приду.

Часть первая, рассказанная Тохой

Глава первая. От крючков к уставу

Во всём виноваты учителя. Они меня захвалили. С первых уроков чистописания я обратил на себя внимание. Опытная учительница, многое и многих повидавшая на своём веку, просто раззявила рот на мои идеальные крючочки и прочие элементы строчных букв: «Ах, ах, дети, берите пример с Антона Червякова! Он так аккуратно выполняет задания по «письму»!» По паспорту я Антоний, но учителя стеснялись так говорить, все, кроме физика, он ещё и прикалывался интонационно, надо мной, и над Иоанном – тоже, вот, угораздило его родителей так скреативничать.

В школе я сразу стал писать почти идеально, от образца не отличить, знаете: такие примеры задания в начале строк в прописях… До школы-то я не блистал умом, однако рос самостоятельным. Мама работала, да и сейчас работает преподом в художественном колледже, ведёт спецкурс по шрифтовым композициям, черчение у неё основная специализация, а шрифты – в нагрузку, но черчение в колледже гнилое, художники его не секут, мама даёт им самый примитив, они даже архитектурный шрифт не тянут, как курицы лапой. В приёмке, в приёмной комиссии, мама каждое лето, там же рисуют при поступлении, называется «внутренние испытания» − ВИ. Бабушка и дедушка у нас недалеко от Мирошева, они круглый год в посёлке живут, вокруг Мирошева множество посёлков и даже деревни есть, они все вошли теперь в черту города – огромное такое городское поселение. Мама обожает свой родной мирошевский посёлок, школу поселковую, кирпичную, красную, но выбирается редко, а я всё детство с бабушкой и дедушкой жил летом, и мне не очень у них нравилось, скучно. Отцом записан у меня в свидетельстве о рождении дедушка. Про прошлое, про отца и про себя, мама ничего и никогда не рассказывала. Но «двушка», в которой мы с мамой живём – мой настоящий отец маме эту квартиру подарил, и на работу маму устроил тоже он; о нём я никогда у мамы не спрашивал, на вопросы любопытствующих персон отвечал − «у него другая семья», мама научила так отвечать. Я знаю одно: отец всегда помогал нам деньгами, связь у мамы с ним была, жили мы не бедно.

Так вот: с рождения я был самостоятельный, с двух лет клал грязное в стиралку, с трёх сам выбирал, во что нужно одеться по погоде, с пяти мыл посуду, стоя на табуретке-приступочке, с шести лет мог подогреть себе еду. Дома сидел один, но мама конечно же звонила. В пять лет со мной случился казус. Я решил остановить время. Снял со стены часы в прихожей, затем часы с холодильника. Везде мне приходилось таскать стул и вставать на него, а кое-где на стул ещё приступочку ставить. Хорошо, что не грохнулся, приходилось-то тянуться. Вынул батарейки из часов, будильник у мамы на тумбочке стоял, он тикал как ненормальный, а батарейка круглая и плоская, мини-диск для лилипутских сорев по метанию диска – тоже вынул. Ещё из пультов от телевизора и магнитолы вынул батарейки, отключил мобильник. Пульты, часы и будильник застегнул в сумку, и сел такой довольный на ковёр посреди комнаты. Время не существует. Я в том временном месте, где перестали тикать часы… Такой радости, торжества, чувства победителя я не испытывал больше никогда. Ну тупой был. Дурил я так редко. Обыкновенно же от нечего делать листал мамины книги, просто смотрел буковки – в мыслях не было перерисовывать, просто смотрел. Мне было хорошо дома. Мама после работы часто читала мне сказки. Я и сам потихоньку учился читать по азбуке Льва Толстого. В детстве я думал, что эту азбуку написал волшебный лев Аслан из «Хроник Нарнии». Вот такая у меня была путаница в голове до школы. Да я сказки и нелюбил, мне больше нравились истории из жизни, про филипка или огородников. Я не чувствовал себя одиноким, со мной были истории из книг, их герои. Помню, слово «дети» очень долго мне не давалось, не мог его прочесть. А спросить некого – мамы нет дома. То есть, я ревел часа два, и даже выл и кусал диван от злости – буквы-то знакомые, но не читается, а потом вдруг понял, что «д» надо читать мягко, и успокоился.

В школе произошёл, что называется скачок. Задания, которые я выполнял, казались лёгкими. Ну конечно: когда самостоятельно научился читать «дети», то всё остальное ерунда. Я скучал в первом классе, по всем предметам я был лучший, и даже по физре пятым. В конце первого триместра, когда многие пыхтят над наклоном и элементами соединения, мне, шестилетнему, по требованию учительницы, с одобрения завуча и с разрешения директора, позволили перейти во второй класс. Там я писал в тетрадях в обычную линейку. У меня и в новом классе оказался лучший почерк. Переверните тетрадь для первого класса – там присутствует образец алфавита. Так вот. Образцы алфавита на карточках для новой своей учительницы, молодой, и, как я понимаю сейчас, ленивой − я писал, и слова на доске «такое-то число – классная работа» − я писал, стоя на стуле. Всю началку меня ставили на стул писать шапку на доске, и ставили в пример, хвалили по русскому. Я ж ещё мало ошибок делал, не только почерк.

С пятого класса я стал пробовать разные стили, лигатуры, виньетки и вензеля – их я находил в книгах, в текстовых программах у мамы на компе, а с шестого я стал учиться писать буквицы древнерусского алфавита и вязь, кириллическое письмо. Для этого мне приходилось идти в библиотеку − сидел в читальном зале. Все девчонки просили, чтобы я в их блокнотиках написал вязью приблизительно следующие строки: «Люби меня как я тебя, и будем мы с тобой друзья», «Мой секрет всегда со мной, его узнаешь в выходной», «Вселенная – навсегда, я − на короткое время», «Предательство не повод для крыши», «Я умиляюсь, и ты не умирай», «Извинения не нужны, если в тебе душа сатаны» − много всякой ерунды писал именно вязью, без наклона и разной высоты в одном слове. Девчонки они какие-то странные. Сами злые, а дневники их почитаешь, прям такие все приятные светлые няшки, «тёмные силы добра» − как хотите так и понимайте этот перл. Рисунки, фразы… В беседах столько грязи на друг друга вывалят. После сплетен пролистают ленту, начитаются псевдо-изречений, и стащат фразочку в скетчбук. Сфоткают страницу, мною написанную, и выкладывают на стене.

В пятом классе меня стала хвалить и по литре учительница. Сочинения там, стиль. А с седьмого у нас директор стал вести. Староверов Леонид Львович. Он появился как-то резко, вдруг первого сентября – новый директор. Он был лыс, высок, ему дали кличку «противогаз» − нос шнобель, глаза навыкате, губы шлёпают – всё фактурное и вперёд, как у противогаза. Он всех завуалировано унижал. Никто ж почти ничего не читает по программе, все завёрнуты на другом: английский, ай-ти, матан. Но директор заставлял. Мне, честно, было тоскливо многие книги читать, но я читал, я его боялся. Он меня в пример ставить стал. И почерк, и содержание, и грамотность – всё у меня было прекрасно. Когда Староверов в школе только появился, дал нам зверский диктант, и, выдавая работы, велел мне выйти к доске и выписать орфограммы и пунктуацию − доски не хватило. После этого он поинтересовался все ли всё поняли при разборе и быстро стёр мною написанное, а мою тетрадь как-то испуганно, по-воровски, сунул в сумку.

После урока он попросил остаться и сказал, что диктант заберёт навсегда, такой почерк – это карьера. Я кивнул: ну да, почерк норм, даже отл. «А толку? – сказал я. − Кому это надо теперь? Ни-ко-му. Когда-то я грамоты всей школе подписывал». (Если принтер грамоты печатал, буквы все осыпались со временем. А я писал линером. Помогал, в общем, секретарю. А потом грамоты стали на цветном принтере печатать с шаблона, именные, ничего заполнять не нужно.) «А ты приходи ко мне на факультатив, − предложил он, − это очень важно, что ты так пишешь, понимаешь?» − И посмотрел на меня так, что я понял: мы с ним подружимся. В общем, Староверов умеет произвести впечатление.

Факультатив по литературе желающих посещать немного и одни девочки; когда они не приходили, мы с директором часто болтали за жизнь, и скатывались на какие-нибудь подвиги Святослава или «Сказания о Дракуле-воеводе». Когда я ещё не сёк в древнерусской, я пожаловался директору, что «Слово о полку Игореве» я терпеть не могу и возмутился, почему его включают в обязательный список. «Если достанется на огэ, я сразу повешусь», − сказал я. Староверов пристыдил меня (но без оскорблений, аккуратно так) и заметил, что это от необразованности, заинтриговал нераскрытыми загадками «Слова», рассказал о печатном поединке Лихачёва с каким-то ноунеймом, утверждающим, что «Слово» поздняя подделка. Увлекать Староверов умел, он так захватывающе рассказывал о разрозненности, гордыне, самомнении князей и князьков, объяснил, что гибель летела страшной птицей предзнаменования, а никто даже в ус не дул, почивая на лаврах, захлёбываясь от своей значимости, а на самом деле находясь на пороге краха, на обрыве смерти… Учитель посоветовал кое-какие лекции глянуть в сети и именно тогда − мне двенадцать стукнуло − сходил со мной впервые в церковную библиотеку. И я подсел именно с этого момента на старые книги, на жёлтые страницы, на кириллицу и всю историю письменности, Кирилл и Мефодий до сих пор мои кумиры, особенно Кирилл. Но был и затык – в церкви и музеях города почти все рукописные книги были церковные. Я церковное не любил, мне было неинтересно старославянское, я Библию знал только по роману «Мастер и Маргарита», а на картины великих художников пялился, не въезжая в сюжет, ни в библейский, ни в античный, и с детства всё непонятное спрашивал у мамы, мама знала много по искусствоведению. А летописи, то есть хроники, то есть жития, хранились в библиотеках и музеях кремля и никому не показывались, даже Староверову. Староверов говорил, что по слухам у них есть даже канон четырнадцатого века, но это стоит дороже, чем Рембрандт. Я не верил. Это нереально, чтобы в нашем Мирошеве и вдруг – канон старославянский. Староверов говорил, что может быть это копия более поздняя, но это всё равно очень дорого, и все такие вещи у палиославистов под учётом, но никто не гарантирует, что где-то есть неучтённые памятники. Наш злобный словесник очень любил Русь, историю до крещения Руси, ну и после тоже обожал, и просил меня иногда старым русским шрифтом тексты писать. Он приносил мне сканы или фотографии удивительных незнакомых мне знаков и букв, и я просто переписывал на ватманский лист – это к неделе русского языка или ко дню славянской письменности и культуры. Я карандашом намечал, а дальше девчонки трудились, красками обводили, заставки раскрашивали. Многие шрифты, из тех, что приносил директор, я знал по библиотеке, когда ходил в читальный зал, но я не понимал, зачем он просит меня писать глаголицей, предположил: просто украшение. Были шрифты и незнакомые… Оригинальные, чаще латинскими графемами, Староверов говорил, что это сканы из европейских библиотек. Он каждый год ездил в Европу, но это он сообщил только мне. Впервые попробовал я под его руководством устав, полуустав и скоропись! Зачем, недоумевал я, мне несложно конечно, но зачем мне канон родом из греческого. То есть Русь-то Староверов любил, но – как продолжателей традиций. Староверов производил впечатление очень обеспеченного человека, одевался неброско, но костюм дорогой, в дорогих вещах всегда какая-нибудь фишка, петелька дополнительная, подкладка белая. Он скрывал, что богат, но по реакции его знакомых, всё духовного сословия, видел, что он в фаворе. В нашем Мирошеве памятники архитектуры, древний кремль, церкви и в пригороде монастыри действующие − туризм процветает. К Староверову в кремле относились с ещё большим почтением. При том, что он вообще ни разу не верующий. Даже не крестится для приличия, когда к святым книгам смотритель нас подводит, и в церкви никогда не крестился, вообще морщился и, когда выходили с ним в притвор, всегда повторял с презрением еле слышно: «церковщина». А тем временем смотритель, затворник такой с белым измождённым лицом без единой кровинки, или саны в чёрных рясах прям юлили перед Староверовым. Он никогда не подавал нигде нищим, но с церковниками на должностях у него были какие-то дела. Староверов выпрашивал у них летописи посмотреть, «чтобы отрок глянул», указывая на меня. Они не давали ни в какую, блеяли что-то, оправдывались. В церквах свой мир, объяснял Староверов, там в летописях жестокости много, наказаний, может пытки какие в миниатюрах, вот и не дают. Я смеялся насчёт пыток. Я вообще конечно восхищался миниатюрами и заставками, но это всё художества, это не для меня, мне нравился шрифт, понимаете? Староверов иногда сокрушался, что я не воцерквлён. Я не смел ему заметить, что и он-то церковников поносит, на чём свет стоит. Но Староверов всё прекрасно понял по моему молчанию сказал, что можно было бы и прикинуться для такого дела, показать заинтересованность, чтобы проникнуть в секретные архивы. А я хожу с короной голове – снова пристыдил меня директор. Ну я обиделся, и не ходил к нему на факультатив месяц, а после скучно стало. И прочитал-таки Новый завет − осилил, Ветхий – не смог, он дикий, жестокий. На этом моё приобщение к церкви закончилось. Ну не верю я, хоть ты тресни. Староверов тогда впервые сказал, что зря я с таким норовом, характер по жизни только мешает, а христианство оно для спасения души. Переписчик с утра помолится, выпьет воды, нарежет перья, разбавит чернила, подготовит пергамен… и год книгу переписывает, и не жужжит. Я удивился, и сказал, что я переписчиком не собираюсь быть и сидеть в келье, тем более на воде; сейчас время цифровое вообще-то, если он вдруг запамятовал, если затмение на него нашло; я на самом деле очень покладистый, мама на меня не нарадуется. «А отец?» − поинтересовался директор. «У отца другая семья, я его не знаю», − ответил я.

Я ужасно привязался к Староверову. Оказалось, что директор знал меня заочно. Я участвовал в школьных и районных олимпиадах в пятом и в шестом классах. Случайно это получилось; обязательно надо было записаться на проектную деятельность, я и сделал проекты по шрифтам и заставкам. Участвовал в областных олимпиадах, но на регион не проходил. А Староверов прочитывал все работы по литре и русскому, начиная с областных, жюрил на регионе. Он обязал меня участвовать в восьмом классе в олимпиаде. Думаю, он подмухлевал с жюри на регионе, он со всеми может договориться, а может действительно проект был такой сильный. Я победил, и Староверов перед моим отъездом на заключительный очный всероссийский тур вручил подарок перед всем классом – ручку с золотым пером. Не ручка, господа присяжные, а золото просто. Сама пишет! То есть, он проявил ко мне почти отеческую заботу. Староверов… Я книжку о происхождении фамилий читал. В древности давали фамилии по прозвищам (внешности, профессиям, характеру, жизненному кредо) или по названию деревень и местности. Значит, предки у него должны были быть староверами… Ручку Староверов подарил с такими словами:

− Ты, Антоний, самородок. Мы всей школой на тебя надеемся. – То есть на похвалы он не скупился. Он меня ставил в неловкое положение, редко когда он выказывал такое воодушевление и одобрение. Многие стали считать меня подлизой.

Староверов конечно же сглазил. Ну какой я самородок. Просто пишу красиво. Интересуюсь шрифтами, ну и читаю конечно же. Моя работа с презентацией вошла в десять и была выложена на сайте олимпиад на главной странице, много просмотров. Спасибо Даньку помог сделать трейлер – так бы я в десятку ни за что не вошёл. Всероссийская − дело чести для города, для школы – так Староверов говорил. До него учительница за счёт моих олимпиад категорию повышала, но у Староверова и так была высшая. Сложилось такое впечатление, что он для меня всё же старался, а не для какой-то там чести Мирошева. Если бы я оказался в призах, то имел бы право пройти без конкурса куда-нибудь на филологию. Но не срослось, увы. Поездка понравилась. Жили бесплатно три дня и две ночи, кормили, в театр сводили в Мариинский, и ещё в другой театр, на «Ревизора» очень странного, текст порезали – свой добавили. Но зрителям зашло, они пьесу и не читали, вообще люди сейчас не читают, тем более пьесы, даже если они в программе, я это давно заметил. Когда сдавал ЕГЭ, когда распечатали задания, двое девушек сразу побежали к врачу, чтобы в дополнительный день сдать, а одна шлёпнулась в обморок и её увезли по «скорой», а всё потому, что на экзамене «На дне» Горького присутствовало. Ну кто её читал, пьесу эту? Да никто − думали, пронесёт. Все мучили «Тихий Дон» – слух шёл, что «Тихий Дон» обязательно будет, а он Сибири попался, наш Центральный регион как всегда топят сложностью. Так вот. Всероссийская олимпиада. Ещё экскурсия обзорная по городу. Все были ужасно умные, все, кроме меня в очёчках − просто до противности; мой сосед по номеру такой ботанский чел, боялся опоздать − на завтрак, на автобус, на защиту, поэтому везде мы с ним приходили первые и всех ждали. Защищали мы исследовательские работы в школе, которая больше походила на дворец, а не на школу. Здание огромное, потолки высокие, лестницы и колонны, лепнина повсюду. Везде бюсты расставлены и скульптуры… А комиссия, ребя, это вам не на отборочном этапе или на области – не дундуки сидят, к каждой точке придирались, а валили по теме – ужас просто, еле выкрутился, никому не посоветую секции по искусству, там жюристы − шизоиды, старые калоши, тухлые перечницы и перечники, книжные черви, откуда они так глубоко знали столько тем и направлений, спрашивали меня даже о клинописи, совсем рехнулись, я ничего не знал, мне вот честно плевать на шумеров и Персию, это к моей работе совсем не относится, но они считали по другому. Единственное, что им всем понравилось сразу, с первого слайда – так это моя фамилия. Будь у меня фамилия какая-нибудь другая, вряд ли стал дипломантом. Все такие: О! Червяков! Типа, клёво. Типа книжный червь. И тему-то какую выбрал – вывески и плакаты конца 19 века, элементы графем, лигатура, вязи, устава, полуустава и скорописи. О! Круто! Оригинальная тема.

Когда вернулся, с трагической миной поплёлся к директору – благодарить за поездку. Староверов находился в праздничном настроении, хотя Сретение было только назавтра, а мой дэ рэ полсезавтра, он сказал, что я понравился комиссии, и успокоил: проиграть сильным – не позорно, тем более, что челик, который победил, не только письменный анализ какой-то проблемы сделал, а сам иллюстрации рисовал – то есть ещё талант художника. Староверов сказал, я всё равно самородок, просто каллиграфия хоть и используется в современном обществе, но, увы, не ценится, как талант графика или живописца. Я ответил, что с графикой и у меня норм. А он такой: откуда ты это знаешь? Ты уверен? Естественно, отвечаю, уверен, мама так сказала, а она сечёт. Староверов пошевелил губами – вообще его лицо – это что-то странное, он как маски менял, просто мимика такая. Особенно ему удавалась маска презрения, когда он на уроке всех гнобил. Выпятит вперёд губы, всё лицо как-то сразу осунется, опустится – типа: я вами недоволен, вы все уроды, дайте мне материал вам дать и не заниматься посторонними делами в унисон. Староверов плавно закруглился про графику и подвёл: пора думать, куда поступать. И так мне исподволь намекает – можно пробовать в полиграфию, в дизайн. Я киваю: угу, у мамы спрошу, она же в этой отрасли. А он: в Москву ехать надо, а не в мамин, прости господи, колледж. Я вновь: угу, я в мамин и не собирался, там художники. А он: и тебе придётся учиться рисовать, без этого нигде не возьмут. А я тут не угукаю больше, надоело мне угукать и говорю: не хочу учиться рисовать. А Староверов мне: ты самородок, у тебя рисование получится, раз графика получется. Угу, самородок. Я поверил. Во дурак был. Сейчас я знаю: чтобы чела уничтожить, надо его захвалить. И меня захвалили. Я повёлся, как лошок. А что такое школа? Это маленький мирок. Все внутри здания что-то строят из себя, самоутверждаются. А зря. Школа рано или поздно закончится, и шансы утвердиться по жизни, а не в маленьком мирке, могут быть вполне себе норм как раз у отстойных. Это я к тем челикам обращаюсь, которые прыгать с крыш раздумывают: родители не понимают, сверстники обижают и предают, и порог по ЕГЭ не пройден, и так далее. Забейте! Просто советую в школу пореже ходить, но уроки не запускать, конечно.

Весь такой великолепный я пошёл на курсы по рисованию, они в мамином колледже были. И ходил два года, до последнего класса, то есть. Уверен: на курсы отец подкинул денег. Мамины-то зарплату мы всю проедали и пронашивали. И тут оказалось, что у меня нет способностей – я не чувствую цвет – сказал мне педагог по живописи, бородатый дядька со слезящимися глазами, а рисунок у меня «сухой» − так выразилась педагог по рисунку, старая тощая бабуля с удивительным именем Альбина, она маму очень любила, но бабулям, вообще возрастным, терять нечего, вот они и режут правду-матку. Ещё занимались композицией. Композиция у меня шла норм, это графичные такие работы, я вставлял в работы элементы шрифтов. То есть, графика у меня была на уровне, особенно прикладная и абстрактная – как раз то, что надо для компьютерного дизайн-макета. Нет, чтобы бросить эти чёртовы курсы, я же неважно рисовал. Но занимались и те, кто рисовал намного хуже меня. И я подумал: они тоже на что-то надеются. Правда, все почти шли в этот самый колледж, конкурс там приличный. Ещё почему остался: я как-то на курсах сразу прижился, ко мне хорошо относились. Может, потому что я мамин сын, ну и занимался добросовестно. То есть реально и в школе, и тут ко мне сразу относились хорошо. Это было удивительно всегда для меня, потому что я часто видел, как людей обижают например в нашей школе, и, главное, непонятно почему сразу начинали хорошо относиться ко мне. Я видел, как многих сразу, вот, бесит человек. А я всегда производил отличное, а иногда блестящее впечатление, на некоторых девочек так вообще − неизгладимое. В школе авторитет я порастерял. В началке я одним из лучших был и все со мной хотели затимиться, хоть я был младше, а к 11 классу совсем всё не то стало. Какой-то я был, знаете, одиночка. Может, потому, что Староверов со мной хорошо, а других принижал и высмеивал − всех это настораживало, кроме Данька. Дан мой талант по шрифтам всегда ценил. Данёк радовался, когда я на Олимпиаде в десятку вошёл, а не хэйтил и не напоминал: это, мол, моя презентация, мой трейлер, я тебе помог, ты мне обязан. Он искренне радовался. Ему было наплевать, кому достались лавры, я его дружбу всегда ценил. И родня Данька довольна была, что он со мной общается. С остальными в школе я общался ровно, я в классе ещё старостой был. Но не в этом дело. Все привыкли, что я с учителями договариваюсь, с директором, что всех организую. Ну там в группы инфу кидаю, рассылками занимаюсь, тексты для сайта школы пишу.

Мама принесла список московских универов – там, где поближе к шрифтам образование и, главное, на вступительных нет живописи, а рисунок был почти везде, но кое-где вместо рисунка – черчение, и матушка стала со мной заниматься черчением. Ещё матушка нарыла, она сама это и не знала, что на промышленный дизайн кое-где нужно ЕГЭ-математика, а не ЕГЭ-литература. Из-за этого в десятом я выбрал математический и икт класс с лёгким сердцем, надеясь, что Леонид Львович отстанет, он порядком мне стал надоедать на факультативе перед ОГЭ, он навязывал своё мнение, всё время читал нравоучения о жизни. Затеплилась надежда, что не он будет преподавать в нашем инженерном «А». Но я ошибся. Он стал вести в нашем математическом, а гуманитарии выдохнули, у них вела учительница абсолютно не чувствующая литературу, зато она феноменально готовила к ЕГЭ. Староверов на первом же факультативе, который теперь посещал у него только я − остальные перебежали к той другой учительнице − сразу взял быка за рога и стал пытать, почему это я решил сбежать. Матан и информатика важнее, говорю. В «технологиях» деньги можно заработать, продолжаю. А у меня с компьютером много проблем. То есть, презентации я могу делать стандартные, а вот, что посложнее, трейлер или клип зачётный с мультом, а не простецкий – тяжеловато идёт, не всё же Данька напрягать. Про сборку компа я не стал проговаривать. У нас пацаны досконально всё знали, из запчастей старых конфетку собирали мощную, под игры – Даня первый в этом деле. Я сказал Староверову: сборка и программирование – для меня тёмный лес. А моей мечтой было сделать классический клип с разными шрифтами, но с шрифтами необычными, с элементами устава, но мною нарисованными, вроде как трансформация шрифта. Чтобы буквы как живые, то есть буквы – персонажи. К тому времени я уже и сам придумывал шрифты. Придумать новое нереально, сказал Староверов (а вообще он молчал и как-то внимательно смотрел на меня, напялив маску «внимание болванчик» − глаза вытаращены, голова кивает в такт твоим словам). Я ответил, что реально, что я экспериментировал с шириной букв, например, «ш» пытался делать узкой и высокой, а «с» наоборот широченной и сплющенной. Идея с трансформацией шрифтов по ширине пришла ко мне, когда я смотрел титры старых фильмов. Иногда попадаются фильмы с очень интересными титрами. Поэтому, исключительно только для пользы, я предпочёл гуманитарному классу «технарей», хотя и с тяжёлым сердцем оставляя старый класс, лицемерно подытожил я. Леонид Львович сменил маску «внимание» на маску «скептицизм» (губы поджаты и растянуты до ушей), но молчал, задумался недели на две. Я надеялся (хоть и не верил), что Староверов отстал, но он вызвал меня к себе и сказал, что всё изучил по теме выбора вузов и в принципе я прав, что компьютерный дизайн наверное необходим, и добавил тихо: нигде чистых шрифтов нет, и вкрадчиво так намекнул: не хочу ли я просто на журналистику, просто классическое филологическое образование, и что у него в этой сфере есть знакомые. Надо понять истоки, Антоний, знать историю и так далее, хорошо бы пройти античку и выучить латынь − завершил свою пламенную речь директор. При слове «латынь» меня чуть не стошнило. Ага, сказал я, а чё бы греческий-то не выучить. И тут директора прорвало: греческий – это замечательно, это основа основ. С ума он, что ли, спятил, подумал я, и сказал, что филология – не моё. Но Антоний, рисунок – тоже не твоё, но без него с лигатурами не справиться, вот ты и осваиваешь классическую школу рисунка, также и в филологии! А я ответил, что всё-таки рисунок как-то понятнее, чем латынь и греческий: сидишь себе и рисуешь, что видишь. И меня тоже прорвало. Я поделился с директором, что с лета начал бредить всякими вывесками, плакатами. Я представлял, как можно изменить шрифтом любую рекламу, любую этикетку, чтобы текст работал на букву, а не наоборот. А ведь почти никто этого не делает, шрифт однообразный и скучный, почти везде бьют смыслом слова, слоган, но не шрифт. «РЖД» исключение. В моей голове крутились и такие современные идеи вывесок – кириллица и даже глаголица, на них у потребителя одни положительные эмоции. Я чувствовал, что смогу делать макеты нового поколения, какие-нибудь модерновые и на минималках. И ещё я подумал (с подачи мамы, сам я до того бы не додумался), что шрифт может поменять сознание людей, чтобы люди запомнили букву, её форму, а не смысл слова, это для разных отсталых и солнечных людей очень подходит, а ещё для иностранцев. Хорошо, вкрадчиво сказал Староверов, он явно сменил тактику, хорошо, что ты так гуманистически и толерантно настроен по отношению к обществу (не удержался и поморщился), но хорошо бы знать каноны и памятники, пойми, уверял Староверов, должна быть основа, база, классическое образование, и выберешь себе кафедру древнерусскую на диплом, я договорюсь, обещаю. А насчёт компьютерного дизайна достаточно крусы хорошие найти или второе высшее. Но для этого надо поступить, а поступит на филологию почти нереально, отбивался я. Можно подумать на твой дизайн поступить реально, − выставил блок директор. Да уж, говорю, полегче, чем на вашу филологию. Но надо попробовать и там и там, рискнуть, не сдавался директор, есть вечерние факультеты. И я дал слабину, согласился готовиться на филологию. Ну вот давай тогда так, предложил Староверов, подумаем так сказать, взвесим. Ну окей, сказал я, давайте я буду поступать в два места, где есть эти ваши знакомые древнерусские кафедры и в три места, где есть нужный мне дизайн. А положа руку на сердце, в Москве мы с мамой всего-то три места и нашли, где реально пройти на бюджет на промышленный дизайн, поэтому я так и согласился. Тогда Староверов говорит как бы между прочим, что нужно бы обществознание на всякий случай сдать – потому что такие требования к филологам во многих вузах. Я видно поменялся лицом, обществознание ненавидел всей душой. Это такая пустая трата времени, это ж для судейских крыс, для юристов, для подлючих адвокатов, выколачивающих из убийц бабосики, для людей в системе. Полностью согласен, кивал Староверов, обществознание, кроме того, стиль портит, но в ЕГЭ редко минусуют канцелярщину, и увы… − вздохнул и тут выдал странную тираду: вот если бы у него были деньги, он отправил бы меня учиться в самые его любимые место – в МГУ. Но, увы, деньги все сейчас в бизнесе, есть задумка оригинального бизнеса, и даже не задумка, а огромные траты вовсю идут, и вот такой облом − на зарплату директора, пусть и с высшей категорией и с выслугой, на обучение не скопишь. Расходы, знаешь, у меня большие, добавил Староверов, я не один. Я честно, припух от такого заявления. Я знал, что у Староверова семья в Москве. И я вдруг понял, что Староверов реально готов на меня тратить свои деньги. На меня, на чужого в общем-то, хоть и любимого ученика. Я чуть не прослезился, а надо было прям тогда заподозрить неладное. А тогда я тоже искренне расстроился, что он не может эти тысячи, то есть сотни тысяч, на меня спустить, и надо вкалывать до умопомрачения, сдавать эти вонючие ЕГЭ и ещё вступительные внутри универа. Конечно же я надеялся где-нибудь проскочить за счёт высоких баллов именно по ЕГЭ, потому что на внутренних, сказала мама, тащат своих.

Разговоры наши на факультативе влияли на меня без вопросов, мне было приятно, что кто-то так печётся обо мне, переживает, но как ни бился Староверов, я никак не мог определить метафоры разные и синекдохи, аллитерации узнавал сразу – в прочих фигурах языка «плавал» и в теории стихосложения тоже. Для ЕГЭ по литре я прочитал всё, что нужно из основного списка. И дополнительный прочитал почти весь. И баллов заработал 90. Завалил, понятно, вопросы первой части, где любимые амфибрахии и анапесты, инверсии и оксюмороны. Вот никогда не любил стихи! По русскому набрал 94. В общем, был горд собой. И очень жалел, что не стал лауреатом на Олимпиаде, но диплом олимпиадный на всякий случай положил в чемодан. Математика ЕГЭ получилась 74 – тяжёлый был тест, у нас многие мало набрали, «общество» я сдал на 68. Если думаете, что это мало, то вы ошибаетесь. Это очень много для меня. Я думал, что и пятидесяти не наберу. Поехал я поступать один. Поселился в общаге гостиничного типа при одном из универов, Староверов посоветовал (читай – «приказал») селиться там. оплатил бронь ещё в мае. Кстати, жил я как раз при универе, где поступал на филологию. Стал жить в комнате с соседом, подавать документы, сдавать внутренние экзамены – рисовать, чертить, писать творческие эссе. А потом – ждать. В чёрный понедельник раскрыли рейтинги. В списках на дневном я был на тридцатых-пятидесятых местах, да и на очно-заочном почти так же, чуть выше. И опять надо было ждать. Сначала первую волну, после неё я поднялся в списках и в одном из дизайнерских универов появился шанс пройти, но как саранча в него донесли подлинники в последний день – видно они не проходили в более престижные универы. И я остался с носом. Я общался с мамой, высылал фотки, сделанные втихаря во время экзамена по рисунку, и писал, что увы и ах, не проскочил нигде, да и она сама следила на сайтах. Ещё я бесился: на филологии везде были вечерние отделения, а на дизайне – нет. По идее надо было собираться и возвращаться домой, потому что шанс, что пятнадцатого августа я пройду в какой-нибудь из двух универов на филологию на вечернее были минимальные, но они были. В общаге-гостинице я естественно общался с народом. И мне все советовали ждать, даже охранник. Вечерний – не дневной, шансы оставались. И я оплатил ещё полмесяца и стал вместе с собратьями по несчастью скитаться по жаркой столице, потягивать пиво в Сокольниках и пялиться по сторонам – на здания, на прохожих, на рекламные щиты. В один из таких однообразных дней я вернулся в общагу, а в номере меня ждал Староверов. Общага, повторюсь, была гостиничного типа, стоила дорого для общаги, комендант в ней был не зверь, в других местах мне рассказывали, что коменданты – монстры-чудища. В общем, Леонид Львович ожидал меня прямо в моём номере – сосед прошёл на бюджет, и уехал домой, провести счастливый для него август в кругу семьи, друзей и девушки. На его кровати стоял чёрный мусорный мешок с вещами и ночью мне казалось, что это боровик замер и смотрит. Но сейчас мешок стоял в углу – Староверов его снял и оттащил.

− Леонид Львович! – я очень обрадовался учителю. Мне было одиноко в Москве, да ещё эта нервотрёпка с экзаменами, я вымотался ужасно. Осознание, что все испытания по рисунку и композиции были зря, удручало, ожидание списков на очно-заочную филологию просто добивало, если бы не пиво в Сокольниках, я бы с ума сошёл.

Староверов тоже мне обрадовался, сел напротив на кровать и стал позорить: тебе шестнадцать, растущий организм, а ты по пивку, как мужичонка Загоскина (в нашем городе был такой ресторан «Мужики Загоскина»). Я замахал на него руками, всё рассказывал, а он всё кивал и успокаивал: мол, пройду я на этот факультет очно-заочный, пройду. И дальше Леонид Львович стал интересоваться, как я собираюсь жить и что делать.

− Рано планировать, − говорю. – Не поступлю же.

− Поступишь.

− Не верю, Леонид Львович. Не поступлю. Самое обидное, что в конкурсном списке первый за бюджетным местом.

− Поступишь.

− Вернусь в город, буду у мамы подрабатывать лаборантом в колледже, она договорилась.

− Я тебе открою секрет, − произнёс Староверов после пристального взгляда на меня. Вообще он был очень мне рад и маска «отеческое благодушие» (глаза вытаращены, лоб и уголки рта мимикрируют) не сходила с его лица. Он загорел, отдохнул и стал ещё больше похож на противогаз. – Я тут узнал… случайно так прозондировал почву… (Подмигнул.) Одна абитуриентка из твоего конкурсного очно-заочного списка скорее всего заберёт подлинник.

− Посмотрим, − мне перестал нравиться этот разговор, он был о больном, о мучительном, он был сослагательным, но в глубине души я надеялся именно на такой случай.

− Она съезжает, я тебя уверяю. Тут этажом ниже скандал случился. Мать боится её одну в Москве оставлять, боится разных неприятных случаев, которые часто происходят в общежитиях и в арендованных квартирах – девушка активная в этом плане, ну ты меня понимаешь. – Он подмигнул как-то воровски. – Водит ковалеров, − сказал он, увидев моё недоумение.

− Откуда вы знаете?! – почему-то возмутился я.

− Знаю, − сухо отрезал Староверов и вылупился на меня: − На то и канцелярия. Так что поздравляю. Ну?! Как планируешь жить и где?

− Не знаю. − Я сомневался, не веря ещё в свою удачу: в списке ожидания я первый, и если кто-то забирает документы, то принимают меня. − Ну днём буду работать понемногу, а с четырёх-пяти учиться. Как все.

− А жить?

− Не знаю… Здесь, наверное. Маме отец даёт деньги. Мама обещала платить за общагу. Но может, я сам смогу.

− А подлинник об образовании у тебя где?

− Так здесь и лежит, в приёмке, как вы сказали. Я его сразу и отнёс, когда доки подавал. – Мне стало обидно, что Староверов даже не глянул списки, не следил за мной, хотя в интренете все списки есть и там указано, кто куда оригинал аттестата положил.

Староверов как-то заметался. Задрожали губы, забегали глаза, это продолжалась не больше секунды-другой, а дальше маска «радость» пятиалтынным засияла на его загорелом лице.

− Знаешь Антоний, поступишь на филологию, а на первую половину дня я подыскал тебе работу.

− Какую?

− Как ты и хотел. Компьютерную. С текстами.

Я и хотел с текстами, но не по набору, я хотел освоить дизайнерские программы и научиться делать оригинальные по сюжету и тексту работы, заточенные на шрифт, а не на картинку… Но я не стал это повторять. Зачем барану что-то объяснять, когда он рогом в ворота упёрся.

− С какими текстами?

− Ну там мониторить новости, писать статейки…

− Нет. Это не моё.

− Но хорошее место. И не целый день. Стажировка для студентов. Просто навык, для жизни пригодится…

Куда-то он свернул не туда, что с ним? – подумалось мне.

− Леонид Львович я так устал от статей для школьного сайта! Нет уж!

− Место хорошее, − настаивал он спокойно.

− Какое?

И тут Староверов называет всем известный новостной интернет-портал, который ненавидела моя мама.

− Нет спасибо, − отвечаю. – Я туда ни ногой.

− Почему? – удивляется Староверов, маска «обида» (губы поджаты, переносица нахмурена). – Там хорошая команда.

− Нет. Подлый портал. Всё какие-то скандалы ради рейтинга.

− Так всё сейчас, Антоний, ради рейтинга.

− А заголовки – отстой.

− Значит, почитываешь?

− Ну в поисковике попадаются заголовки.

− Заголовки, Антоний – чума! – маска «восхищение» (глаза вытаращены, на пол-лица).

− Леонид Львович! Не думал, что вы такой двуличный.—Я решил закончить разговор, он мне надоел. Ни в какой интернет-портал я идти работать не собирался. Я сам хотел найти себе работу. Школу я закончил, не хочу больше с ним общаться. Он давит. Я ему обязан, без вопросов. Если бы не баллы за ЕГЭ по литературе и русскому, я бы сейчас свалил из столицы, а так – я всё-таки прорвался на бюджет (Леонид Львович просто болтать не станет), прыгнул даже не в последний вагон, а уцепился за буфер. Но это не значит, что я теперь по гроб жизни ему должен. Сейчас я жалел, что так обрадовался ему и его новости о любвиобильной девочке, которую мама заберёт.

− В чём же моя двуличность? – маска «недоумённость» (лицо оцепенело); всё-то он сегодня в масках, не к добру это.

− В школе вы говорите, что надо следовать классике во всём, агитируете за классику. А тут вы защищаете сомнительный сайт, распиаренный сайт, зазывая туда работать. Я учиться хочу, а не работать. Наработаюсь ещё.

− Во-первых, Антоний, я не зазываю, я предлагаю. Получше, чем «свободная касса!» кричать. Опыт бесценный, опыт. Много, очень много специалистов мечтают там работать, а тебе всё подноситься на блюдечке.

Я подумал, что он сейчас добавит про голубую каёмочку, но он продолжал:

− Новости – это современность. Есть современный язык. Пригодится.

− Я не спорю, Леонид Львович, насчёт языка. И не надо меня уверять, что качество на втором месте, а на первом – количество ссылок и заходов. Качество всегда на первом должно быть – вы сами так говорили.

− Увы, Антоний, − он с таким удовольствием произносил моё полное имя, меня это всегда раздражало, а сейчас я еле сдержался, чтобы не двинуть ему в губошлёп. – Увы, но качество текста для новостников неважно. Есть приёмы журналистские, ты их станешь проходить, ты их легко освоишь, это практика бесценная.

− Нет, я не умею, это не моё, и я не хочу быть мальчиком на побегушках.

− У тебя возраст такой, везде будут тебя поучать, от всех ты будешь зависеть. Это не самое плохое место, поверь. Они – филологи, ты − филолог.

− Нет, нет и нет, − запротестовал я. – Мне надо место, где бы я мог совершенствоваться с компьютером, хотя бы оператором цифровой печати, или приёмщиком, где копии делают, распечатывают, ещё всегда в таких местах фото на документы. Я прежде всего шрифтовик. Уж лучше оператором цифровой печати.

− Ты не забывай, Антоний. Тебе пока шестнадцать. Я не уверен, что тебя возьмут.

− В салоны связи берут и до восемнадцати. Я тогда лучше в эти салоны.

− Там копейки получать будешь и впаривать товар дня пенсам.

− Леонид Львович! – взбесился я тупости директора. − На вашей паршивой площадке придётся сидеть часами за компом и безотрывно мониторить бредятину. Я не хочу, чтобы вскипал мозг. И очки нонче дороги. Я берегу глаза.

− Ну Антоний! Ты очень уж настроен против этого портала.

− Ещё бы! – возмутился я. – У меня мама плакала.

− При чём тут это? – улыбку как рукой сняло, Староверов снова стал злым и раздражительным, нервным каким-то – маска «непонимание».

− А при том!

− При чём?!

− При том, что умер великий артист. А про него там такую статейку накропали. Я потом этого автора в соцсети нашёл, он пишет у себя в паблике обсценно.

− Ах, ты про это… − Староверов облегчённо стал гладить левую грудь, сердце у него видно заныло – такое случалось. – Главред там делает акцент на молодых. С великими артистами случаются проколы, не спорю, молодые не всегда обладают кругозором, а слог у молодых часто смелый, новаторский. Они пробуют, понимаешь, нащупывают стиль.

− Какой стиль! Я вас умоляю. Сами только что сказали, что это журналистика, у новостников приёмы. Там стиль себе испортить, как в суде присяжным посидеть.

− При чём тут суд?

− А при том, что мама была присяжной, чуть с ума там не сошла. Мама заседала прошлым летом. Сначала их держали два часа на инструктаже, отобрали паспорт и запретили что-либо писать в сети, тем более фотографировать. Дальше в зале суда тягомотина ещё три часа с жуткими странными людьми. В итоге её выбрали, и ещё месяц слушалось дело, она прокляла всё на свете.

− Но там двойное убийство слушалось!

− А вы откуда знаете? – опешил я. Мама заседала этим летом, как раз когда у меня были экзамены, писала мне иногда про заседания, мы ещё недоумевали, почему шестьсот рублей, которые ей платили за каждый день пребывания, не облагались налогом.

− Это неважно. Знаю.

− Мама рассказывала, как проходил отбор присяжных. В основном все отказывались. Одна чиновница, выглядящая как нимфа, отказалась в связи с важной для государства ролью – важна государству. Мама говорила, что выглядела она потрясающе.

− А мама-то почему не отказалась сразу?

− Она не могла, её на работе предупредили, что нельзя, она же бюджетница, преподаватель. Та нимфа другого полёта, просто небесной красоты, у неё важная, якобы, работа. Но с другой стороны – на первом ряду сидела женщина, полная, толстая. И она не вставала в очередь на отказ, она надеялась, что её выберут. У неё, мама говорила, и возраст подходящий – за сорок, там любят, чтобы присяжный был с опытом, видно она хотела хоть чем-то быть полезной государству, хотела стать присяжной, но скромно молчала. Но её не выбрали. А смотрели, ведь, не на внешность, они смотрели в бумаги с данными. То есть, тупорылых мужиков выбрали, а эту даму – нет. Из тех, кто не отказался, оставалось-то всего человек пятнадцать. И её не выбрали! Надо было пройти конкурс двенадцать из пятнадцати!

− Ты с темы-то не соскакивай, друг.

− Хорошо. Я вам назову ещё одну причину. Главред этого портала вообще дебил! Это ясно. Ещё… − я осёкся: Староверову как судорогой свело лицо − маска «нервный тик».

– Что с вами Леонид Львович? – я стал быстро соображать, какие у меня есть лекарства, аптечку я, как приехал, ни разу не открыл. – Я вам сейчас успокоительные накапаю.

− Накапай, дружочек, − выдохнул Староверов и я полез за аптечкой в тумбочку.

После выпитых капель он сказал медленно и отчётливо:

− Главред этого портала − мой сын и твой единокровный брат.

После этих слов капли Староверов капал мне.

Глава вторая. Ученье − свет

Не буду тут распространяться подробно, как проболтали всю ночь – Леонид Львович договорился с комендантом, он со всеми сразу мог договориться, а если не сразу, то спустя время. Суть такова. Я – его сын, но так сказать побочный. Это он всегда посылал нам с мамой деньги, посылал бы ещё больше, но у него жена, она очень недовольна, что Староверов загулял на стороне и содержит меня. Познакомился Староверов с мамой, когда заинтересовался шрифтами, она тогда была аспиранткой. Про знакомство рассказывал не очень внятно, да мне и неудобно было про это слушать, про разное там «плод любви». В отличие от своей личной жизни, о которой он поведал, перефразируя классика, подпуская тумана, Леонид Львович предельно ясно высказался о своих планах. Во-первых, он, когда узнал от мамы, что я хорошо пишу, стал хлопотать о переводе его из Департамента в нашу школу в провинциальном городке, он хотел убедиться лично насчёт меня. Во-вторых, когда стало ясно, что у меня в каллиграфии талант, он решил признаться мне, что он – отец, а потом передумал, чтобы не дай бог не волновать и не выбивать из колеи. И в-третьих, Староверов рассказал о своих планах, в которых мне доводилась ключевая роль. Всё по его мнению было предельно просто. Он придумал совершенно новый бизнес, то есть практически ничего и не придумывал. Он хотел «создать маленькое предприятие», что-то типа типографии, и производить копии старых книг. Это недешёвое дело: оклад, бумага или тряпка под пергамен, корешок, форзац, краски и позолота, и ещё всё надо «состаривать», а это только кустарно. И, главное, некоторые книги, которые изначально были рукописными, Староверов собирался так вот и копировать – вручную, но по нанесённой заранее на принтере наметке, Староверов собирался делать листы как прописи – буквы бы были намечены. От меня же требовалась просто обводка согласно оригиналу. Мне, повторюсь, отводилась роль переписчика, причём Староверов собирался делать листы как прописи – буквы бы были намечены. От меня же требовалась просто обводка согласно оригиналу. Он уверял, что, если набить руку, то вполне себе быстро можно писать даже уставом, да и заставки теперь я смогу раскрасить, и миниатюры, поэтому он и не возражал против моих рисований. Ещё Староверов планировал взять в маленький штат верстальщика, переплётчика и химика. За производство бумаги, за все эти три-дэ принтеры и термошкафы должен был отвечать какой-то суперхимик, ну и за состав спецчернил в картриджах и в баллончике моей перьевой ручки, и за краски с минералами как в древности. Староверову нужно было разработать собственный рецепт состаривания бумаги и желательно оформления патента, а может быть со временем и для производства своей бумаги (и тоже с патентом). Нюансов разных было много, я тут не буду их перечислять, я многого не понял. Он уверял, что, если набить руку, то вполне себе быстро можно писать даже уставом, да и заставки-буквицы со своим рисунком и навыком мазка я смогу раскрасить, и миниатюры. Всё это он собирался делать абсолютно легально – копии не запрещены, авторского права нет и старые книги – всеобщее достояние; на заднем форзаце обязательно стояло бы, что это копия или рукописная копия. Дело дорогое, повторял и повторял Староверов, но уверял, что заказы будут, спрос просто бешеный, конкурентов в нашей стране нет, да и по миру скрипториев − мест, где переписываются рукописи, не много. Предприятие он планировал назвать «Скрипстория», добавив одну букву в «скрипторию». Староверов обещал просто нереальные заработки. Сам Староверов отвечал за образцы текстов, которые у него все были в файлах – он увлекался этими старыми книгами давно, ездил по библиотекам мира и заказывал копии. В наших библиотеках он договаривался легко: за хорошие деньги любой работник отдела редких книг снимет копии, за границей – всё сложнее, но не фатально. А программы сейчас такие, что даже дырки прогрызанные книжным червём, возможно сделать как в оригинале. Нюансов разных просто миллион, я тут не буду их перечислять, я многие не понял. Понял только что есть спрос, особенно в кругах церковников и членов сект, есть спрос и в музеях. Понял ещё, что в музеях, в витринах, повсеместно лежат уродливые ксерокопии, музеи с госфинансированием с удовольствием пойдут на идентичные копии, приближенные к оригиналу, тем более, что Староверов собирался в музеи книги рассылать ниже себестоимости с условием, что в подписи к экспонату, то есть книге, в витрине, будет значиться информации о его предприятии. Наглядная, а не навязчивая реклама через музеи окупится, уверял Староверов. Много он говорил, объяснял. Я понял, что всё это реально глобальное и реально сулит неплохие дивиденды довольно быстро, если учесть, что Староверов лет двадцать как занимается подготовкой файлов и планированием скриптории. Я выслушал все эти планы и проекты спокойно, просто лежал, смотрел на Староверова и слушал, заснул с тяжёлой головой. А Староверов тихо ушёл под утро.

Днём я решил пошляться по Москве, перезагрузиться, продышаться в парке Сокольники, прокачаться, пиво вполне зашло. Я решил так. Прежде всего поступить, что дело почти решённое. Но в данный момент всё ещё – ожидание. Потом работа, что-нибудь на полдня, можно в едальню, а можно в мобильные сети, многие из нашей общаги там подрабатывали, работой это назвать сложно, получаешь-то копейки – в этом Староверов прав. После этих будничных суетных мыслей, я стал думать об отце. То есть, что Староверов – мой отец. И что тут говорить, я обрадовался. Я не один в Москве, сводный брат – крутой чел, пусть и портал у него гадкий, да и отец в нашем городе в авторитете, ну во всяком случае в детских и родительских кругах. Это придало мне сил и уверенности. О длинном разговоре по поводу скриптории я почти не думал. Мало ли, какие планы. Я не воспринимал это сообщение серьёзно. И зря. Поступить-то я поступил. Буквально через три дня мне позвонил Староверов сказал обыденно, без радости: смотри рейтинг. Я зашёл на сайт универа – моя фамилия поднялась и стояла выделенной зелёным цветом. Занятия у вечерников начинались в середине сентября. Я собрал вещички и уехал домой, к маме. Я не стал ей ничего лишнего рассказывать, ни во что посвящать. Насчёт личного – зачем, а насчёт задуманного предприятия – так я и не мог ничего сказать, Староверов строго настрого запретил мне об этом распространяться. Но мама всё знала насчёт того, что я знаю. Она объявила это не напрямую, а выразилась в том смысле, что деньги на житьё мне на карту будет переводить Староверов – то есть дала понять, что она в курсе насчёт эпохального ночного разговора. С мамой я старался общаться, как и раньше. Но чувствовалась какая-то неловкость с её стороны. Мне казалось, что она очень переживает за меня, мучается тем, что всё открылось. Я решил её поддержать и предложил пригласить Староверова к нам в гости. Она так испугалась и сказала, что не очень хочет его видеть. И не надо, согласился я. Думаю, мало ли, может мама до сих пор его любит. Я представил, как он обхаживает женщин. У нас в классе тоже был такой чел – Савва. С любой девчонкой мог поговорить. Это дар. Мне тоже с девчонками говорить нравится больше, чем с парнями. Но далеко не со всеми, а этот чел мог с любой болтать, непринуждённо так. Он завлекал их в свои сети, а потом бросал. Они ему просто надоедали. Все парни всегда смотрят на лицо и фигуру. Если фигуры нет, то игнор. А мне как-то всё равно. То есть я и с жиробасными мог нормально общаться. Мне нравилось, если с девчонкой можно поговорить, чтобы не тупая была. Дома, несмотря на какие-то странные, даже загадочные, взгляды мамы, я потихоньку пришёл в себя. Съездил пожить и к бабушке с дедушкой. Все радовались в округе, бабушка всем растрезвонила, что я поступил на филолога. В посёлке, в деревянном доме, я и стал думать об этом будущем предприятии, и чем больше я думал, тем меньше мне нравилась затея сделаться переписчиком, каллиграфом, скриптором – всё равно. Меня абсолютно не прельщало сидеть за столом и писать, обводить, копировать часами разные библии, псалтири, молитвословы, а может и памятники. А вдруг на сакральные книги каких-нибудь чёрных сект будет заказ? Я надеялся, что заказов на такие книги в жизни нет, но в художественных фильмах иногда попадались мне истории про эти самые чёрные книги. Конечно их писал не дьявол, люди. Позвонил Староверов и объявил, что нашёл квартиру, я конечно обрадовался, общага переполнена – так меня уверял комендант, да я и не хотел там жить. Мне было тяжело жить с кем-то, летом сосед бессовестно отвлекал, не давал подумать, постоянно бегал на кухню и притаскивал в номер вонючую жрачку из микроволновки. Меня выбешивали стаканы с присохшими к стенкам чайными пакетиками. Их можно было встретить на тумбочке, на подоконнике и даже в ванной. Иногда вечером шумел телевизор из коридора, я не смотрел телевизор, у нас его дома просто не было, это для пенсионеров, а тут тарахтит фоном. А я же ещё эссе писал, внутренний экзамен, готовился, читал по ноуту – неизвестно, какая тема бы попалась. Я понял: общага – это не для меня. Я был рад квартире, но понимал, что буду зависеть от отца. Хотя, пусть платит, замаливает свой грех. Я старался не думать о том, что теперь мой единокровный брат станет меня опекать – так сказал Староверов. В начале сентября он позвонил – познакомиться. Пока я с ним разговаривал, я прислушивался: к интонациям, паузам, пытался уловить даже дыхание. Знает ли он, кто я? И почувствовал: сто процентов знает.

У этого главреда, моего брата, фамилия была тоже Староверов. Но все его знали как Штукаря. Штукарь – объяснил он, это псевдоним, чтобы отцовскую фамилию лишний раз не позорить. Звали его Владимир, Леонидович ясное дело. Ему было двадцать пять лет, все руки в тату, места нет светлого. Я спросил:

− А у тебя спина тоже в наскальных рисунках?

Он засмеялся:

− Тоже хочешь такие?

− Нет, − говорю.

− Странно.

− Что странно.

− Во-первых странно, что ты не спрашиваешь, как меня зовут.

− Так я знаю. Архип, – это тоже был его псевдоним. Архип Штукарь.

− Староверов постарался? – улыбнулся он. Мне понравилось, что он, как и я называет Староверова Староверовым, а не папой.

− А то. Всё про тебя рассказал.

− Это зря. Как немецкий заставлял учить докладывал?

− А то.

− И китайский?

− Ну так бумага для скриптория, сырьё в смысле, китайское.

− Спалил меня папка. Значит, как зовут, то есть погонялово, знаешь. Это первое. Во-вторых странно…

− А во-вторых что странно? – я терялся с этим красивым мужиком. Он был похож на отца, и лицо, и нос, но всё сглаженное, не такое рельефное, не противогазное.

− А, ну да: во-вторых странно, что ты не хочешь тату.

− Я похож на идиота?

− Ты похож на идиота, − заметил он, не задумываясь и тут же смягчил: − Не хочешь тату, и молодец. – Он сел на кровать. – Понимаешь, Антон, я рос маменькиным сынком. Мама говорила: главное – китайский. Папа говорил: главное – немецкий. И я послушно учил китайский. Мама говорила: английский. Я учил английский. И так всю жизнь. Но я восстал и вот – такой. Староверов тебя всё в какой-то бизнес тянет секретный, а я бы организовал тату-салон, ты бы там кольщиком приличные деньги поднимал, всем нужны буковки и иероглифы.

− Нет. Я крови боюсь.

− Никакой крови, что ты! Сейчас техника на грани фантастики, скоро человека в камеру будут запихивать и пять-дэ принтер сам всё наколет.

Он был похож на отца, и лицо, и нос, но всё сглаженное, не такое рельефное, не противогазное. Одетый в косуху, энергичный, сразу как отец, куда-то тянет, всё-то они выгоду из меня хотят извлечь. Я терялся с этим красивым мужиком. − Я к тебе часто буду заходить. Считай, что я твой опекун.

Я ждал, что он скажет: ты мой брат, но он не говорил так. Да и пошёл бы он…

− Я сам справляюсь. Я с двух лет…

− Знаю, знаю. С двух лет одевался, с трёх еду подогревал, в шесть попрятал все часы, чтобы время остановить. Я всё про тебя знаю.

− В пять я читать научился. – Я перебил, неприятно знать, что посторонние всё о тебе знают.

− Да понятно всё, Антоний. Значит, у меня ты работать не хочешь.

− В тату-салоне?

− Нет. Это мечты. В офисе редакции?

− Нет.

− Я не буду тебя заставлять. На практику всё равно приползёшь. Жить, учиться и работать завещали, как видим, не тебе. Я и сам, по чесноку, не работал, когда учился, мама не разрешала.

− Я не против работы. Но пока, честно, не получается. – Я избегал называть его по имени.

Это была чистая правда. Остаток сентября в Москве выдался нервным, суетным. Группа, расписание, покупка учебников, и – чтение. Мама меня предупредила, что надо начинать читать с первого дня, иначе это несерьёзное обучение.

− Это пока. Потом легче станет, − обнадёжил он. – Я же буду по заданию папы тебя сопровождать.

− Куда?

− Походим по библиотекам, по заданию папы, в отделы редких книг – тебе интересно будет. И кружок будем посещать с тобой.

− Какой кружок?

− Древнерусской литературы. Я тебя отведу, познакомлю, а дальше сам, Антоний, сам. Я старославянский не особо.

− Так и я!

− Но Староверов сказал…

− Да мало ли, что он сказал, − отмахнулся я.

До Нового года мы и вправду с Володей ходили вместе. И в библиотеки, и на кружок. Да, он стал ходить со мной на кружок. Мы с ним подружились и он через месяц стал меня называть «брательник». После Нового года он перестал меня сопровождать, но у меня появились друзья в группе, и в кружке, появились и те, с кем сходить в библиотеку, в театр. В кино я редко ходил и только на мультики.

Не считая нервотрёпки с военной кафедрой, четыре года я жил спокойно, в согласии с собой, жил, учился и не работал, практику у Владимира, в школе и лагерях за работу не считаю. Как только я передал квалификационную работу рецензенту, ко мне приехал Староверов. Это в мае-месяце, когда у детей экзамены на носу. Староверов нисколько не изменился за эти четыре года. Его конечно же не заменил мне Владимир, но к брату я тоже очень привязался. И вот мой отец тут и у него ко мне разговор: что планируешь, как собираешься, и так далее.

− Поступать в магистратуру собираюсь, − отвечаю. Я сразу смекнул, что за дела, но включил непонимание.

− В курсе, − отец сел на кресло и вытянул ноги. – Устал что-то, всё бегаю, бегаю, ношусь, ношусь. По нашим с тобой делам. Я надеюсь, Антоний, даже уверен, что ты начнёшь думать о нашем деле.

Читай: моём, подумал я.

− То есть? Преподавать, как ты? В школе?

− Ну что ты. Ты прекрасно помнишь наш тот разговор. Почти всё готово. Можно начинать. Я надеюсь, ты не собираешься оставаться до выпускного? Когда защита?

− Защита скоро. Потом экзамены в магистратуру. И я… − я замешкался, не зная как обратиться к родному отцу. – Я собираюсь работать… с осени. И учиться. В магистратуре два раза в неделю учиться.

− Где работать? – Староверов конечно понял, что я ему сейчас откажу, но играл в непонятку.

− Ещё не нашёл. Но мне давно уже не восемнадцать, везде возьмут.

− Целых двадцать. Это вечность, − усмехнулся он (маска «снисходительность»). – Я без сарказма. Первые двадцать лет кажутся вечностью, а дальше – смерть.

Я молчал. Пусть болтает про смерть, старики любят думать о конце.

− Но, дорогой Антоний, уговор дороже денег. Ты обещал.

− Что я обещал? Я ничего не обещал. Выслушал твои бредни, это да, из учтивости выслушал.

− Не волнуйся, не кричи! Начинай здесь, в квартире, но придётся ставить свет, стол специальный.

− Какой стол?!

− Удобный, чтобы спина не затекала.

− О чём ты?

− Всё о том, дорогой Антоний… Нет! Ну как ты вырос. По фотографии не так заметно. Вот что значит не курящий, Володя всё дымит…

Он говорил ерунду. При мне Володя никогда не курил, табаком от него пахло, он сетовал, что приходится курить на работе, иногда голова отказывает, а покуришь и хорошо, свободно мыслится, искрится – яркие заголовки.

− Володя чуть ниже меня.

− Если десять сантиметров для тебя «чуть» я умываю руки, − отец был благодушен, развалился в кресле по-барски. Кресло брат купил на новый год специально для отца, он меня предупреждал, что «папа нагрянет, он любит комфорт».

− Ну так вот. Значит, будешь осваивать мастерство.

Все четыре года, чем ближе, тем сильнее, я ждал и опасался этого разговора, готовился к нему, решил давно быть резким. Я как страус, зарывал голову в песок: никто не вспоминает, значит ничего нет. В свои летние вылазки домой, я ловил взгляд мамы – она кажется всё знала! Но молчала как и я.

− Я не хочу.

Отец улыбнулся лошадиной улыбкой:

− Причина? – маска «вопрос», от благодушия не осталось и следа. Он не разваливался больше в кресле, он напряжённо сидел, впившись в резные ручки. Отеческого участия в нём совсем не чувствовалось.

− А причина простая. Ты меня всё хочешь пристроить к надобностям семьи.

− У Владимира работал и не жужжал.

– Практику проходил.

− Он сообщил, что понравилось. У меня, считай, как практика. Ты же в магистратуру на древнерусскую кафедру?

− Папа! Зачем ты спрашиваешь? Ты и так прекрасно знаешь, что я иду именно туда. У тебя же там друзья. Я буквально купаюсь во внимании. Я хочу там остаться и в аспирантуре.

− Останешься. Но поработай, попробуй, начни.

− Что значит «начни»?

− Ты вспомни, как ты взбеленился, когда я тебе предложил работу у брата. А потом работал.

− Но почему? Почему? Подумай, вдруг передумаешь, − он встал с кресла, маска «ненависть» (злющие глаза, взгляд с угрозой, рот приоткрыт, а там – я только заметил! − зубы новые).

Если бы не такое выражение лица, я бы промолчал. Это правда. Я был сначала против сидеть за компом и в редакции интернет-портала Архипа Штукаря (язык не поворачивается назвать этот крикливый контэнт Володиным именем), но потом подумал-подумал и сам попросился – мне было одиноко без брата. Я с Володей дружил, дорожил им. Он звонил по воскресениям, мы ходили на каток. Это просто чудо, мы катались на ВВЦ вокруг позолоченных скульптур. Володя не просто так главред, он командир, но со всеми может поговорить, найти подход, он тоже хитрый, но с ним свободно, он не заставляет, я рассказывал ему об учёбе, о кружке – о всём. Володя тактичный, он никогда не задавал мне вероломных вопросов простаков типа: «А почему у тебя нет девушки?» и никогда не говорил: «Хочешь я тебя с тёлочкой познакомлю». Поэтому я у него всё-таки поработал, уставал очень сильно. Но практика есть практика, и строчить на сайт новости легче, чем вести урок с балбесами и вытаскивать девочек из палаты мальчиков в лагере.

− Я практику проходил, папа! Практику! Ещё раз повторить? Прак-ти-ку!

− И тут считай, что проходишь практику.

− Заело? А по третьему кругу?

− Слушай Антоха! – сказал Староверов вдруг по-детски счастливо. – Ты даже не представляешь, как ты всем нужен.

Ну да, нужен, заскрипел я зубами, посидел бы один в квартире с остановленными часами и будильником, я бы на тебя посмотрел. Как стал писать сносно, так объявился. А до этого и нужен я тебе не был.

− Ты даже не можешь оценить всю потребность в твоём таланте, её масштабы! Тебе Бог да талант…

С каких это пор Староверов стал так рассуждать о Боге… Что-то случилось.

− Ты даже не догадываешься, − улыбался он. – службы проводят по рукописному в тетрадях! Отпевание и – с тетрадками на пружинках и с бумажками в файлах! И это в самых величественных московских храмах! Все хотят в приличном виде. И чтобы полууставом. Заказов от служащих – навалом. Пока продаю им печатное, но просят от руки как в каноне. Ты представляешь, Антоний, масштаб? Ежедневно идут отпевания, еждневно люди умирают, да и литургии, да и хоры…

− Ноты писать?

− Нет. Ноты мы печатаем. Текста много, везде читают! И неприлично даже по бумажке-то. Нельзя, Антоха, противится Божьей воле. Нужен твой труд, необходим.

Хитрый, какой хитрый. Божья воля. Бабла хочет срубить за мой счёт, а я думаю откуда это: Божья воля. Флюгер он, вертится, держит нос по ветру, нашёл нишу и голову от алчности потерял.

− Папа! Я не буду переписывать твои книги. Ищи мне замену.

− Но почему? Почему? Подумай, вдруг передумаешь, с практикой ты − он встал с кресла, маска «ненависть» (злющие глаза, взгляд с угрозой, рот приоткрыт, а там – я только заметил!—зубы новые).

Если бы не такое выражение лица, я бы промолчал, просто помолчал.

− Я не передумаю.

− Передумаешь.

− Нет. Нет!

Он было вышел в коридор, но видно ему не понравился мой тон. Он вдохнул, повёл неодобрительно и как-то страшно плечами, вернулся, стал ходить туда-обратно по ковролину. Я встал из-за стола, готовясь защищаться и нападать на этого зубра педагогики. А я и сам теперь зубр, и тоже педагогики. Я так долго ждал эту встречу и собирался с мыслями. Жаль только мысли почему-то не собирались, а разбегались… уф!

Он вперил в меня свой дежурный пучеглазый взгляд и сказал с угрозой:

− Думаешь биться со мной, ну-ну. Давай, давай. Думаешь сам поступил, в этот вуз, да?

− Да. Сам поступил. – Я опешил: я же сам поступил!

− А ты знаешь, сволочь, что ты эссе на внутренних написал безобразно.

− Откуда вы знаете? Я не мог… Я же хорошо…, − залопотал я.

− Я заплатил, чтобы тебе балл повыше поставили. Вот откуда.

− Я не верю вам. Давайте пойдём на кафедру, господин Староверов, или как там, в деканат, в архив и посмотрим мою работу.

− Там нет твоей работы, её заменили на работу Володи, чмо. В компе сканы Володи.

− Сам чмо, − ответил я. – Ты врёшь. У меня отличное эссе!

− Чмо тебе эссе переписал, и квартира съёмная, и ежемесячное содержание – всё чмо. – Он смеялся надо мной, он был совершенно спокоен, а меня трясло. − Ты думал, Антоний, ты такой подкованный, взрослый, самостоятельный. А это всё я. Я! И Владимир тебе помогал как мог. Создали тебе все условия в моральном плане. А ты очкуешь.

− Сам очкуешь, − я взбесился, я чувствовал, что он врёт насчёт эссе, и как подло он выворачивает, чтобы пристыдить меня неблагодарностью. Я не верю! Мы с Владимиром так знатно общались, дружили! Я не верю, что это всё для создания душевного уюта. Не может быть. − Боишься, что я не соглашусь. И я завтра же пойду в архив или куда ещё, и попрошу своё эссе. И если оно заменено, я … я хочу удостовериться…Да гори всё пропадом. Я… Я… Я и диплом откажусь получать. От тебя только вред, ты только вредишь!

− Послушай, дорогой Антоний! – Он подошёл ко мне вплотную и стал трясти за плечи. – Мы вовсю работаем, но требуется скриптор. Переписчик нужен. Есть заказы! Очень приличные деньги, я тебе обещаю.

− Не хочу, − упрямо сказал я. – И предательски закапали слёзы. – Не хочу. Я хотел сказать, чтобы он убирался, что я его ненавижу, не хочу с ним разговаривать, и с его Володей тоже, не хочу их видеть, но вместо этого позорно разрыдался и слился на кухню.

Я рассчитывал, что он свалит, оставит меня в покое, но я услышал звук открывающейся застёжки-молнии − он вошёл ко мне с пакетом и показал книгу, которую напечатали тиражом аж пять экземпляров.

− Вот видишь? Молитвослов восемнадцатого века, гравюры. Глянь, какого качества, вот что значит современная технология: и объём, и толщина. Было пять, это последний экземпляр. Стоит как недорогая иномарка. Есть клиенты, понимаешь ты. А вот, – он потряс другой книгой – сборник для отпеваний, тоже копия девятнадцатого века, посмотри, не упирайся. Глянь, какая красота!

Я не удержался и пролистал экземпляр.

− Вип-покойника вип-батюшка отпевает по вип-молитвослову?

− А рукописная будет стоить две иномарки, а то и четыре. И клиенты ждут. Деньги плывут к тебе. Думаешь, я нажиться хочу? Да пожалуйста: хоть пятьдесят процентов себе забирай. Я для тебя стараюсь. Для вас с Володей, для мамы, я виноват перед мамой. Ну! Ничтоже сумняшеся! Прими решение! Это же подарок судьбы!

Уговаривает, уговаривает…

− Нет.

− Антоний! Это не благородно! Это чёрная неблагодарность. Тебе всего двадцать один, для тебя всё делали, всё, а ты, − он покачал головой. – Разве так можно?

− Я не могу, − сухо ответил я. – И не спрашивайте больше, почему. Потому что не хочу.

− Буду сидеть тут и ждать, пока захочешь. − Староверов сел на табурет и отвернулся к окну, теребя оборку тюля. Он и не собирался уходить. Он решил меня дожать любыми средствами. Ему нужно, значит я должен.

Я тоже сидел и молчал. Состояние жуткое. Я теперь понимал, почему некоторые в нашем классе, кто возражал ему и не читал по программе, делал много ошибок, почему они постепенно становились забитыми и сливались из школы, переводились в другую. В школе до меня доходили разговоры, что в лагере Староверов вёл себя жестоко, давал подзатыльники. Тогда я не верил. То есть считал, что если довели, а у нас учились такие кадры, кто ставил себе задачу – довести, то и получил за дело. Я считал его порядочным. Но стоило мне начать ему хамить, он стал хамить в ответ. Так не поступают интеллигенты. А он корчил из себя интеллигента. Ещё я вспомнил случай, мне о нём Данёк написал, когда я на второй курс перешёл. Якобы Староверов довёл в школе училку, она написала заявление по собственному, а первого сентября сиганула из окна. Но многие Староверова поддерживали: он первый распознал у неё шизу и выгнал, могла бы из окна школы сигануть на глазах у детей. Ещё Данёк совсем недавно писал, что кто-то из школы пришёл домой и сказал, что повесится, если будет вести уроки Леонид Львович. И ему класс поменяли. Родители бучу подняли, и вроде слух идёт, что он скоро дела свои новому директору передаст. Я думал: а он, ведь, и меня так доведёт. Поэтому «нет» моё должно быть железным.

Он развернулся ко мне:

− Ты можешь объяснить? Хорошая работа, приятная работа, полезная работа, честная. Да ты за два года магистратуры квартиру купишь в Москве.

− Мне не нужна в Москве. Я хочу жить в Мирошеве.

− Купишь в Мирошеве.

− Нам с мамой неплохо и так.

− Машину. Ты же сдал на права?

− Сдал.

− Отстроишь коттедж. Раз в год будешь путешествовать со мной. Я тебе покажу Европу.

− Нет, Леонид Львович, − язык больше не повернётся назвать его папой, − нет. Я не хочу этим заниматься. Не-хо-чу,− отчеканил я.

− Имея талант, − не унимался Староверов. – Имея обширные знания, имея готовый молодой развивающийся бизнес и сбыт – отказываться. Нет. У меня в голове не укладывается. Почему? Причина!

− Не хочу я лучшие дни проводить в скриптории, я хочу тут, на кафедре. Я хочу…

− В голове не укладывается. Отказываешься от того, что само в руки плывёт. И не синица в руках, журавль в небе! Я уйду, дорогой мой Антоний, я уйду. Но имей в виду: больше я за тебя платить не буду. Ни копейки. Всё.

− Да не плати ты, вот испугал, − огрызнулся я.

Он вышел в коридор.

− Но вы, Леонид Львович, забыли ещё один пункт, по которому я вам должен.

− Очень интересно, какой же? – он аккуратно заворачивал книгу, шуршал пузырчатой упаковкой. Снова звук застёжки-молнии, видно чехол был у книги на молнии.

− Талант − моё проклятие, талант.

− Да ладно талант, − скорчил он презрительную мину, больше никаких масок, он весь, от макушки до подошв мокасинов одно сплошное презрение и ненависть, ненависть, ненависть. – Писарь, ну каллиграф − только и всего.

− А как же служение Богу, о которым вы талдычили?

− Так уж: захваливал тебя для общего дела и совместной пользы.

Циник до мозга костей!

− Сын ты мне, сын, вот и хотел подсобить.

− А старший сын? − съязвил я. – Такого почерка не имеет.

Он вдруг разозлился. И мне показалось, он сейчас убьёт меня. Вот абсолютно точно он слетел с катушек. Мне показалось, что эта тема самая больная для него. Я уловил какую-то трагедию, я не понял, но почувствовал что-то и выпалил:

− Сколько ты, кобелина, потратил на своего сынка, а? Репетиторы состояние стоили? А писать он так и не научился по старославянски-то, а? Поэтому я тебе и понадобился. Когда стало ясно, что старший сынок-то – без тебя абсолютный ноль. Ноль!

Дело в том, что я сам себе удивлялся. Но я, хоть и старался не вспоминать, всё-таки проговаривал разные варианты нашего с ним диалога, на всякий пожарный случай, и выдал заготовку. Я видел, что попал в десятку. Где-то больно кольнула отца моя стрела. Он побледнел лишь на миг, никак не прореагировал, с теми же интонациями попросил:

− Ты не очень-то дедукцией поблёскивай, Пинкертон, натаскался здесь в педвузе, на второсортной кафедре секреты полишинеля разгадывать.

− Из-за вас, − говорю, − училка из окна выпрыгнула и пацан хотел повеситься. – Я не знал чем крыть, вот и ответил в отместку.

Но его было не сбить. Вот кто ритор-то, похлеще Горобца. Он тогда сказал, открывая дверь:

− Был бы талант на дизайн поступил, Репин. Шушера ты, а не Репин.

− Тогда уж Малевич. – И я отдал ему ключи от квартиры.

Он посмотрел непонимающе на связку, затем кинул её на пол:

− Весь в мать. – Он хлопнул дверью.

Абсолютно не помня себя, я стал собирать вещи. Я рыдал. Больше я не хотел находиться в этой квартире, ни минуты. Защита через две недели, буду наведываться в Москву, а пока домой, к маме. Заодно и дипломные плакаты ей покажу, файлы в смысле. У них в колледже центр цифровой печати работает, хочется приличной печати на диплом, а не в желтизну. Я разослал сообщения руководителю диплома и ребятам, друзьям по группе. Написал Владимиру насчёт ключей и кресла, и Староверову − попросил прощения за грубость, тоже мне: опустился до его уровня, а может это он опустился до моего. Он не ответил, а Владимир ответил и даже с эмодзи. Вечером я был на вокзале, и ночью стучался в родную квартиру, к маме. Глаза её были заплаканы, она всё знала. Я завалился спать, но заснуть не мог. Ничего страшного не произошло, успокаивал я себя, лежа в полузабытьи. Не может быть такого, что человек не хочет, а его заставляют, я не раб.

Утром разбудила мама, она выглядела прекрасно, как во времена моего детства. Она мне говорила, что теперь колет уколы красоты.

− Антон! Папа ещё просил передать…

− Что просил?

Я подумал, что может он тоже хочет извиниться за некоторые слова, так сказать в ответ. Всё-таки разговор вышел некрасивый, откровенный базар. Не должны люди так опускаться, и что меня дёрнуло ему хамить – я сам от себя не ожидал, как я мог сказать такие слова, одно дело ответы в голове, а другое дело произнесённые вслух.

−Что просил?

− Нет. Ничего. Он предположил. Может вся проблема в девушке?

− В какой девушке?

− Ну может у тебя девушка, или наоборот, ты с ума сходишь, потому что девушки нет.

− Я схожу с ума? – я сел в кровати, я опешил, который раз за эту бесконечную канитель, плавно перешедшую в новый день. – Я? Схожу? С ума?

− Так папа уверил, что если проблема в этом, она будет моментально решена.

− Мама! Мама! Тебе не стыдно?! – возмутился я. – Я прошу: никогда не поднимай эту тему больше! Никогда!

− Ну мы с папой понимаем. Дело молодое…

− Мама! Ты как бабка на сеновале.

− Не на сеновале, а у штакетника, − грустно улыбнулась мама. Она села рядом со мной, обняла и стала причитать:

− Скрипторий был мечтой всей его жизни. Он и со мной сошёлся из-за этого. Всё тогда раздумывал, думал, но тогда ксероксы, сканеры так себе, а сейчас техника наконец стала реальностью, принтер на толщину, представляешь! Это была мечта всей его жизни.

− Мама! Но я не хочу, пойми, не хочу сидеть целый день и писать.

− Обводить, Антон, обводить.

− У меня другие планы, мама. Я не буду работать у него, не хочу и всё!

− Но почему?

− Мама! Ты спрашиваешь, как он.

− Но всё-таки?

− Понимаешь: сидеть целый день взаперти не хочу.

− Но в детстве ты с удовольствием проводил время дома.

− В детстве? Мама, дорогая! В детстве я никогда не был один. Я жил в сказке. Шкаф с книгами − защитник от злых чар. Открыл книжку, вот ты уже и там, в сказке, и никто тебя не победит. Мне надоело одиночество, мама. В школе у меня были только приятели, в институте тоже. Одно время дружил с ними, со Староверовым и с Володей.

− Не напоминай мне об этом тупице.

− Мама! Володя − серьёзный, нормальный.

− Да уж. Со своим папашкой заодно. Они лживые, Антон. Уж я-то получше их знаю.

− Они лживые, мама. А ты?

− Один псевдоним Архип Штукарь чего стоит. – Мама не отвечала как всегда на вопросы о личной жизни.

− Лживые. И ты не лучше. Молчала, ничего никогда не говорила, побудь в моём положении, − перебил я маму, не давая улизнуть с опасной для неё дорожки, скорее даже тропинки.

− Он запрещал мне говорить, я не смела… Он настоял на имени Антоний. Я всё делала, как он требовал. Как я тебя понимаю, Антон, как я понимаю, мне тоже иногда кажется, что наш папа страшный человек.

Если бы сейчас здесь был Староверов, он за словом в карман не полез, не забыл бы упомянуть о том, что когда кажется, креститься надо. Но я видел, чувствовал, маме это совсем не кажется. Она, кажется, в этом уверена.

Глава третья. Сам по себе

Я стал бояться Москвы. Город казался хищным, враждебным, мстительным и сводящим с ума. По идее я должен был бояться нашего города, ведь Староверов обитал вроде бы там, работал (пока работал) в школе. В Мирошеве я впервые радовался, что школа достаточно далеко от дома. Я переживал, сильно переживал. Когда пришлось тратить по четыре часа на поездку в универ в один конец, трястись в поезде, терпеть сквозняк в автобусе и метро, мало-помалу начал жалеть, что так гордо отдал ключи, хотя мог бы засунуть гордость куда подальше и спокойно дожить месяц. В порыве оскорблённой гордости вернул я вернул Староверову на карту остатки, которые он мне перечислял. Я даже хотел ему написать, что возвращу все потраченные на меня деньги, начиная с рождения, но очень кстати сел телефон, а после я уже пришёл в себя и на холодную голову решил таких опрометчивых сообщений не писать… У холодной головы – холодная война, как-то сказал Староверов. Как бы я отдал деньги? Да никак. Но всё равно: я ни секунды не жалел, что отказался сидеть взаперти целый день и тратить лучшие годы на духовно-шрифтовые скрепы. Но можно было схитрить, не говорить прямиком, все мы умны задним умом, можно было пообещать, но оттянуть время, тогда бы я мог ещё два года жить в квартире и на деньги Староверова. Понятно, что это не очень-то приятно для самолюбия, нечестно, как будто я содержанка какая. Так что я с одной стороны радовался своему предельно ясному поступку. Мне хотелось общения, людей вокруг, а не этой их «Скрипстории», я хотел развития, мне не улыбалось свои лучшие годы просидеть где-то в укромном месте, а Староверов сообщил, что скрипторий не на виду. Я не раз встречал таких, не знаю как помягче их назвать: в реале весь день молчит, зато в сетях наяривает. Ещё когда я поступил, мы все добавились в беседу, и те, кто больше всех писал там, в жизни оказались невзрачными и очень нелюдимыми. Но это не правило, просто наблюдение. Интернет-общение лживое. Написанное может сыграть против тебя, так мне объяснил и Володя, а уж он-то спец – на его портал все новостники ссылаются.

Я ни на секунду не пожалел, что отказался сидеть взаперти целый день и писать,.

Когда приезжал в Москву, к руководителю диплома, к рецензенту, на защиту и на экзамены в магистратуру, то вокзал стал мне казаться агрессивным − серым, грязным в дождь, в солнечную погоду – блёклым, пыльным, и всегда неприветливым, Здание института давило гигантскими размерами. Но я торжествовал. Экзамены в магистратуру сданы, я впервые буду получать стипендию и общежитие мне полагается. Я оставил заявку на отдельную комнату. Решил так: если смогу устроиться на работу, то обязательно буду жить в отдельной.

Работа… Я с улыбкой вспоминал свои планы в шестнадцать лет. Цифровая печать, салон связи. Как бы я тогда учился? Нагрузка-то была и без всякой работы невыполнимая, неподъёмная. Многие подмазывали преподов, многие покупали курсовые и дипломы. Было несколько скандалов – недобросовестные исполнители продавали что-то по сто пятому разу, тогда согруппников и вообще студентов грозились выгнать. Я понимал ребят. Им нужен диплом, без педобразования им нельзя, не возьмут на преподов, а времени нету. Но мне-то нужны были знания. За четыре года я стал своим на кафедре, где планировал остаться. Я не унывал: ещё два года учёбы. Учиться придётся меньше из-за работы. Я стал пролистывать вакансии. Можно попроситься работать в универе. Но у нас платят копейки, временная работа и очень нервная: эти студенты, эти приёмные кампании – дурдом. В библиотеку можно попроситься, я очень любил книги, но затхлый запах старых книг, царивший там, мне не нравился, не нравились и женщины, которые там работали. Все как на подбор книжные, они постоянно сидели уткнувшись в экран компьютеров, постоянно занимались электронным каталогом, были грубы и нервны. Получали совсем мало. На общежитие мне бы хватило, на еду – нет. Были у нас в группе люди, которые работали в едальнях. Но хорошо получала только одна девчонка, она выглядела как фотомодель и работала официанткой. Едальни – не вариант для меня. То же я подумал и про все эти большие маркеты. Но решил, что работать консультантом в торговле – неплохо, и желательно с техникой, мне просто нравилась разная техника, особенно цифровая. Сидеть за компьютером утомительно, а именно это придётся делать в офисах, где, впрочем, не очень-то и нужны филологи. Везде требуются айтишники, контент-дизайнеры. Я планировал заняться компьютером, программированием как раз в магистратуре, но увы, обстоятельства изменились из-за гада Староверова, это придётся отложить. Я разослал резюме и стал ходить по собеседованиям. Никого не устраивало, что я буду учится в магистратуре. Оператором цифровой печати меня брали с удовольствием, обещали научить программам, но работать я должен был ночью. Я позвонил маме и она сказала:

− Не вариант. Перебить сон днём легко. Если бы не учиться, а так – угробишь себя.

Я спорил с мамой, в итоге решил попробовать оператором цифровой техники, но когда пришёл на обучение, мне объявили, что сейчас лето, обучение отменяется, на моё место нашли оператора с опытом. Я с грустью и безысходностью начал подумывать о едальнях, и тут мне перезвонили из сети салонов связи большой четвёрки, где я проходил собеседование и где меня отфутболили. А тут вдруг сказали, что согласны будут отпускать меня учиться, но предложили полставки.

− Вы сможете заменять кого-то в свободное время, договариваться, − щебетала девушка-рекрутер. – Приходите к нам повторно. У нас в группе по обучению осталось одно свободное место.

Я удивился, озадачился, ломанулся читать отзывы о компании. Отзывы оказались ужасные. Но отзывы о трёх конкурентах были не лучше, а то и ещё ужаснее. На собеседовании я спросил:

− А если я передумаю после обучения и испытательного срока работать у вас?

Служба персонала, девчонки, похожие на мосек, рассмеялись мне в лицо:

− Антоний Павлович! У нас восемьдесят процентов после обучения не проходят экзамен.

− Да вы что? Неужели всё так запущено? – подыграл им, я не верил, думал пыль в глаза пускают. − Никто не идёт к вам, вот и перезвонили.

− Мы перезвонили, потому что ваш ответ на первом собеседовании нам понравился.

− Да я вам три слова только и сказал: что надо оплачивать общежитие, что деньги нужны, что хочу самостоятельности.

Одна из мосек стала строить мне глазки – ненавижу такое:

− Именно это и следовало отвечать. Краткость сестра таланта, слышали Антоний Павлович? Ваш папа назвал вас как писателя?

− У меня нет отца. А отцом вписан дедушка.

− Значит дедушка молодец, − это сказала начальница мосек, симпатичная девушка с чёрными волосами, она подмигнула мне и пригласила к себе.

Моськи не выразили неловкости, обычно-то люди всегда терялись, когда я так отвечал насчёт отца и дедушки, но моськи попались бессовестные, только такие дуры и могут отфутболивать людей. Если им сказать об этом, они ответят: я просто делаю свою работу. Я много раз слышал такие ответы, это оправдание сволочности и склочности не выдерживает критики. Быть подлецом – моя работа, надо же как-то зарабатывать. Пока разговаривал с Инной, начальницей по кадрам или эйчарихой, я видел через стекло кабинета, как люди уходили от мосек в слезах. Да я и сам слегка расстроился, когда неделю назад не прошёл их собеседование. Я не представляю, как люди месяцами ходят по собеседованиям, я побывал на десяти и стал чувствовать себя бесполезным чмом, (как и уверял Староверов), я стал мучиться ночными кошмарами – мне казалось, что Староверов повсюду следит за мной, купил у сайта по поиску работы мои данные, всё обо мне знает, повсюду суёт свой нос и запрещает моськам принимать меня на работу, отблагодарив конечно же незначительной (для него) суммой. Инна и ещё какая-то начальница внимательно изучали меня, и мне уже не в ночном кошмаре, а наяву стало казаться, что они предварительно получили инструкции Староверова. Я даже стал смотреть себе под ноги, на щель в ламинате и заметил: наверное стяжка некачественная или её вообще нет, лежит под досками толстая подложка.

− Не знаю, − улыбнулась Инна и посмотрела на меня каким-то странным окутывающим взглядом, − а вы внимательный.

− У нас компания развивается, – сказала другая дама, в очках. − У нас рост, перспективы. У нас зарплата больше, чем у трёх остальных конкурентов…

− Зарплату, которую вы обещаете или которую будете платить по факту?

− У нас выше, чем у конкурентов. В любое время вы можете передумать. И даже если вас примут в штат, вы всё равно на испытательном сроке ещё месяц. Так что бросайте, когда угодно, в какое угодно время. – Они явно заговаривали зубы, выдавали явную чушь.

− Ваши коллеги из службы персонала, − я тыкнул большим пальцем за спину объявили, что экзамен сдать проблематично, вы говорите: можно бросить в любой момент – где логика? Вы как-нибудь определитесь. Бросать в любой момент или всё-таки испытательный срок по договору.

Они ещё несли разную ерунду. Я даже не слушал. Что слушать-то: захотят обмануть, обманут, я права в суде качать не собираюсь из-за их невыплаченных грошей. Достали. Что зря болтать-то?

− По договору, всё по договору, − Инна встала и поднесла мне бумаги с моей стороны стола. Я обратил внимание на её не очень ухоженные руки (они были что называется натруженные, выдавая своими жилами не лёгкий труд в прошлом типа постоянных уборок-прополок) и не накрашенные ногти – я всегда так определяю нормальных девушек, цветные ногти ненавижу, особенно чёрные, синие – чересчур ненатуральные, в древности девушки разве красили когти? Да их сразу бы сожгли на костре как ведьм. Я послушно подписал согласие на профобучение, тестирование и обработку своих персональных данных и мне показалась, что Инна с интересом отнюдь не профессиональным смотрит на меня, а по-женски.

Вот тут всё и началось. Жизнь началась, и, скажу вам по секрету, жизнь без прикрас. Обучение – это, скажу я вам, тупость. То через кочки прыгать, одновременно на глупейшие вопросы отвечать. Это называлось тренинг по продажам с тренером. И тренер, скажу я вам, просто дебил. А все ему отвечают. Я же промолчал все дни. «Да ну, − думаю, − так позориться я не согласен. Если тут такой идиотизм, так что же дальше у них, когда работа начнётся…»

Но меня допустили до стажировки. Видели бы вы лица тех, кто из кожи вон лез и кого после обучения забраковали по причине коммуникативных навыков. Все стали говорить, что меня взяли из-за внешности. А я улыбался и кивал: да, мол, да… Я таких претензий ещё в школе наслушался, а уж в универе мне в лицо это часто говорили женщины-преподаватели:

− Это четыре, но за ваши глаза, Антоний, ставлю вам пять с минусом, то есть пять.

Стажировался я тяжело. Надо было очень много учить, отсылать после работы, из дома (то есть из общежития) километровые отчёты со своего ноута, а ещё принимать участие в беседах и внутренних чатах. На самом деле меня на стажировке ничему не учили. Управляющий всё куда-то убегал. А я стоял у терминала и помогал старушкам класть деньги на телефон. Когда меня принимали после стажировки, то моськи уверяли, что я прям чуть ли не единственный, кто им подошёл – то есть и тут я сразу себя зарекомендовал. Не знаю уж чем. Я им так и сказал:

− Всё это странно напоминает рассказ «Союз рыжих».

Моськи переглянулись испуганно, а эйчариха Инна, а эйчариха заметила разумно, что никому не надо, чтобы я отсутствовал дома, тем более, что я в общаге обитаю, улыбнулся я, довольный, что она тоже знает про Шерлока. Она вышла из своей стеклянной комнаты и предложила подписать трудовой договор на год, включая испытательный срок на три месяца. Там много чего я обязался не делать. Например, не сливать никому данные клиентов. В основном это касалось пожилых, людей из прошлого века, которые приходили к нам оплатить счета за газ, электричество, квартплату, отправить денежный перевод, ну и на счёт деньги положить. Правда, договор я подписал только с третьего раза. Я требовал, чтобы договор был не стандартный, что мне надо учиться, что я буду работать только до пятнадцатого сентября на ставку, а после – на пол-ставки. Тогда мне предложили написать договор до первого сентября, а после прийти ещё раз. И всё это со мной обговаривала лично Инна.

− Нет, − протестовал я. – Никаких прийти ещё раз. Тогда вы по новой испытательный срок назначите.

Моськи всё ещё смотрели на меня испуганно. Но я бодался, упирался. В итоге с третьего раза Инна оформила всё, как я хотел.

− Бог любит троицу, − сказала она и подмигнула мне, я ей нравился.

После того, как я получил первую зарплату, я взбесился и решил доработать до осени и уйти. Целый день стоишь в белой сорочке (которую, между прочим, ежедневно нужно стирать и утюжить), разговариваешь, общаешься, иногда за кассой работаешь, потому что мне уже и доступ к программам открыли, а за это получаешь – гроши. И всё время песни от менеджера: профессиональный рост и тэ дэ. Ещё процент с продаж, выполнение плана, впаривание гарантий, настроек и симки, симки, симки, но я не втюхивал ненужное старушкам. Я честно работал, жутко уставал. И, проработав месяц, я конечно сильно изменился в смысле приоритетов. Во-первых, меня не то что не уважали, а даже часто унижали. Я был винтиком, я был никем, аппаратом, который выполнял оплату, советовал, объяснял и ещё я был мальчиком для битья, потому что старухам постоянно подключали какие-нибудь услуги и снимали со счёта деньги. Я плохо ориентировался во всех этих тарифах, комбинациях подключений и опциях, а должен был знать даже архивные, меня бесили все эти товары дня, навязывание акций и чек-листы, я не особенно уважительно отчитывался перед территориальными менеджерами, за месяц я научился лавированию − если не обманывать, то заговаривать и недоговаривать. Много попадалось тёмных клиентов из возрастных мужчин. Они покупали себе крутые мобильники, и тупили по страшному. Их мне было не стыдно раскручивать на услуги. Я стал лучше относиться к женщинам. Я понял, что тётки, даже старухи, в массе своей не такие тупые, хоть и въедливые, и подозрительные, и болтливые, и скандальные, но готовые отстоять свои кирпичи и не допустить ненужных услуг. А вот если приходил какой дед, то это всё – можно сразу вешаться. Деды ничего не хотели слушать, просто орали. Хуже бабулек. Это называлось «проблемники». С ними надо было быть особенно обходительными, чтобы не написали жалобу. Нужно было сделать так, чтобы проблемник не стал претенциозником, и это у меня хорошо получалось. Меня предупреждали в отделе кадров, что есть и тайные покупатели, управляющий объяснил на месте, как их вычислить. Мне говорили, что есть и мошенники, и я должен помнить, что сливать инфу нельзя ни в коем случае. Но ни тайные покупатели, ни мошенники меня не беспокоили. Может быть потому, что лето, июль и начало августа и многие были по-летнему расслабленные и неторопливые. Салон связи находился в огромном ТРЦ. ТРЦ напоминал мне школу, в которой я защищал когда-то олимпиадный проект – не по архитектуре, а по пространству, по шуму и суете. Огромный мир не знаний, но товаров и услуг, со стандартными колоннами, стандартными методами впаривания, втюхивания, всучивания. На той олимпиаде мы соревновались в знании и подаче, презентации – здесь происходило почти то же самое, и если знание заменить «объёмом продаж» я бы обязательно получил лауреатство и допбаллы к ЕГЭ, и никакой Староверов не тыкал бы меня в якобы подменённое эссе, я бы и с небольшими баллами за эссе прошёл, следующий в конкурсном списке отставал от меня на пятнадцать баллов, а дальше, ещё ниже,шли очень плотные резы.

В смене я чаще всего работал с Оксаной. Слегка за тридцать, ребёнок и муж, сплетница, всё о всех знала. Работала на точке три года, а до этого в кинотеатре работала, в этом же ТРЦ. Оксана, когда никого не было в зале, делилась опытом, рассказывала, когда камеры не просматривают и о разных схемах, как со счёта списывают. Относилась она ко мне хорошо, я же ей не доверял. Я знал, что она может на меня доносить начальству, разным руководителям групп офисов. Оксана видела и открыла, что летом СБ (служба безопасности) не просматривает и не прослушивает ничего, ей лень, а начальство в отпусках. Работали мы с Оксаной каждый день вообще без выходных. Ещё поэтому я быстро втянулся в работу. Я поддерживал с Оксаной приветливые отношения. Я спокойно отпускал её на перекуры – Оксана объяснила мне всё по программам, а в другой смене, когда я проходил стажировку, мне ничего не объясняли, а только смеялись и закатывали глаза, не показали даже как базу чистить. В общем, Оксана, несмотря на недостатки, была отзывчивая, готовая помочь, что большая редкость. Да и работа была хоть и нервная, но близкая мне. Я любил телефоны. А в нашем салоне я просто стал их обожать. Если клиент покупал дорогую модель, я объяснял ему всё, вплоть до того, как делать напоминания. Я обожал читать инструкции. Я стал дорожить работой с такой мизерной зарплатой (Оксана уверяла, что это временно, по началу только), и перестал бояться продать «голый» телефон без всех этих допгарантий, настроек и аксессуаров. Мне было приятно продать нужное. И за это клиент высылал мне «счастье покупателя» − за счастье начисляли какие-то гроши. Оксана сообщила, что меня заметили. Я решил, что ей так сказали мне сказать, не придал этому значения.

Наконец сменщики и управляющий вышли из отпуска, а мы с Оксаной могли четыре дня отдохнуть. Я давно копил выходные и теперь мог смело отдыхать полторы недели. Я мучился, взвешивал… Если устраиваться где-то ещё, то опять проходить обучение, и везде, буквально везде зарплата мизерная. Тут же зарплату поднимали с опытом работы, Оксана получила вполне себе сносные деньги. В последний день перед долгожданными выходными днями, когда ТРЦ стал потухать – это включалось ночное аварийное электричество, я, заперев все витрины и выключив железо, вышел как всегда после смены в 22-30. По дороге к метро я столкнулся с человеком. Здоровый брутальный мужик, постарше меня лет на десять. Одет обыкновенно, но обувь дорогая. Он был в байкерских ботинках. Я знал, что это очень дорогие ботинки. У Даника такие. Сначала я обратил внимание на эти ботинки не по погоде, а потом уже на то, что человек улыбается мне. Я подумал, что он меня знает. Мне стало неудобно, и когда мы с ним почти столкнулись, я ему кивнул. Может, думаю, клиент. Дело в том, что у меня плохая память на лица. Вот Оксана всех сразу запоминает, а я – нет. Для меня многие клиенты на одно лицо, особенно если подряд идут и у терминала им надо объяснять одно и то же… Человек не прошёл мимо, он увязался за мной настырно:

− Здравствуйте, − голос у него был приятный. Он был выше меня. И с таким одухотворённым лицом.

Я кивнул.

Он сказал:

− Вы же в салоне работаете?

Я опять кивнул.

А человек сказал:

− Ну и как?

Я ответил, что ничего хорошего и ничего плохого, и ускорил шаг. А человек как мои мысли читал, он сказал:

− Вы не думайте. Я не тайный покупатель, и не подослан к вам сб-шниками.

Я пожелал всего хорошего и стал спускаться в метро. А человек не стал спускаться в метро. Отстал. Дома, когда вернулся, я рассказал об этом случае маме. Мама ужасно занервничала:

− Может, перестанешь там работать?

− Почему?

− Кто это был-то?

− Я не знаю.

Когда ехал в родной Мирошев, в полудрёме сидел на пустой лавке, сомневался: может и правда бросить эту работу к чертям собачьим? Не присесть вообще, в чате управляющий будет сливать, а в лицо мило улыбаться, из главного офиса будут чаще просматривать. Ещё больше бесили все эти правила трёх «да», обязательный рассказ об акциях и о лотереях полуглухим пенсионерам и плохо понимающим русский язык клиентам, которые пришли сделать денежный перевод себе на родину… От тренингов и тестов для оптимизации продаж меня коробило. Я до сих пор поражался, как я эти тупые упражнения и задания на учёбе вытерпел, это было какое-то издевательство.

Я так ждал выходные, чтобы вернуться в родной неторопливый город, навестить маму и бабушку с дедушкой, а тут вдруг впервые заскучал. Дедушка болел, слабо меня поприветствовал и начал говорить о скорой смерти, бабушка стала жаловаться на кадастровую палату и что у них хотят отнять полсотки земли. Тоска смертная! Я понял, что привык к Оксане, привык к ТРЦ, мне нравилось многолюдие, лёгкость, которую даёт пребывание во всех этих едальнях, кинотеатрах и бутиках. Я помог бабушке что-то вскопать-перекопать, собрать, дрова ей отдал сосед, он теперь обогревался батареями. В предыдущие годы я бездельничал в посёлке, почитывал книжки, сидел на пляже тоже с книжкой. Но на пляже меня всё стало раздражать. И я вернулся в Мирошев из посёлка. У мамы в колледже стояли напряжённые дни, она временно исполняла должность директора, а директора сняли за злоупотребления − в их колледже внутренние испытания по рисунку и живописи можно было купить. Мама принципиально не лезла в это, но ей как работнику приёмной комиссии иногда приходилось мухлевать и соглашаться с остальными. Она не спорила, послушно ставила свою подпись, так об этом и сказала следователю. В Мирошеве я пошёл прогуляться в парк, пешком это полчаса, а то и дольше. Я сел в парке на лавку и заметил недалеко, на соседней лавке необычную девчонку со стариковской сумкой на колёсиках. Она не обращала на меня внимания. К ней подошёл лысый мужик. Осанистый такой, чувствуется лоск, хоть и не в костюме. Из сумки она достала два огромных бумажных пакета, увесистых таких, они поговорили. Лысый стал давать девчонке деньги, она положила телефон на лавку и расстегнула маленькую сумочку. Сумочка вообще не гармонировала с её дачным видом. Дачников у нас навалом летом. Потом они пошли к выходу, колёсики скрипят, а злополучный телефон остался на лавке. Я его заметил, когда встал и от нечего пошёл тоже к выходу. Я хватанул телефон. Забытый телефон − хороший повод познакомиться, думал я. Обычная деваха средней комплекции в жутком спортивном костюме. Страшная, но что-то в ней было. Сноровка, молниеносность, доброжелательность и… непокорная чёлка, впрочем чёлки у неё кажется не было. Был просто хвостик. Да. Хвостик. Непокорный хвост. Что-то в нем, хвостике, и в ней было. Я разглядел как раз сумку и хвостик, я за ними и дальше собирался идти, но мужик вдруг остановился, достал откуда-то бейсболку и напялил её. Я испугался и свернул на соседнюю дорожку. Она перезвонила через час − я шёл по проспекту ждал, когда она позвонит. На экране высветилось «Бабуля». Девочка плакала, она умоляла. Я как последний гадёныш стал требовать денег за возврат. Просто по приколу, сам не знаю, зачем, я шутил, я привык, что все девчонки манерничают, заигрывают, хихикают, это же объявила:

− Мздоимец, − и отключилась.

Я стал ждать, что будет дальше. Спустя сутки, айфон садился уже, позвонила снова и стала упрашивать отдать.

− Я же вам, девушка, объявил условия. – Да6 я издевался над ней, я хотел заставить её встретиться со мной, поговорить, я бы ей отдал бесплатно.

− Ну пожалуйста, войдите в положение, − и она стала лепетать про бабашку, какие-то грядки, грибы и варенье.

Я ничего не понял и ответил:

− Вы, собственно, что от меня хотите?

− Свой телефон.

− А хлеб по пятницам не хотите?

− Какой хлеб? – она не въехала в шутку юмора. Впрочем, шутка с бородой.

− Не какой хлеб, а станция метро «Проехали».

− Что?

− Картина Репина «Приплыли» − вот что, – я сыпал присказками Старовероверова.

− Гори в аду! – и − гудки.

Странно: даже «вором» не сподобилась обозвать. Мздоимец, проныра – слова не сегодняшние, не свойственные школьникам. Явно школьница, пухлые детские щёки, чётче я не помнил её лицо. Я жалел, что так поговорил и ждал, что она перезвонит снова. Докатился. А голос у неё приятный, не писклявый и не сюси-пуси-мы-маруси. Во я дурак. Не успел я об этом подумать, как телефон пикнул, высветилось сообщение с требованием ввести код. Значит, она обратилась в службу поддержки. Спустя ещё минуту айфон был отключен навсегда. На что я надеялся? Глупо. Я и отнёс телефон Даньку – что мне оставалось делать. Да уж: последнее время ничего, кроме желчи из себя не представляю. И вот – результат, докатился. Дан идёт на встречу одноклассников, а я не иду. Как я пойду, если это Староверов всех позвал? Нет. Это исключено. Как всё-таки в школе я жил спокойно. Размеренно, привычно. Была цель – ЕГЭ, были надежды. А теперь надежды убиты, отец оказался врагом, лучше бы и не объявлялся.

Из дома быта меньше минуты до моего подъезда. Уныло я поплёлся домой, заварил чаю. Чёртов телефон! Зачем я его забрал. Чувствовал себя моральной развалиной, приехал домой отдохнуть и вообще ошизел. Шуршат в сумке четыре бумажки… Наверное она еле наскребла и купила в акции. Если бы я поступил в творческий универ на промдизайн, а не на эту занудную филологию, да меня бы и не было в этом набившем оскомину парке, я бы в это время сидел и творил свои шрифты… А сейчас я повязан магистратурой, чтением, совершенствованием старославянского, выматывающей работой в салоне связи. Почему, копался я в себе, почему я так одинок и здесь, в родном городе. Так ждал выходных, можно сказать всё лето и – взбесился от одиночества. Не с кем поговорить, поболтать. Я подумал о той девчонке, я представил, как она меня проклинает. Я вдруг подумал: была бы она ухоженая, такая как эйчариха Инна или как Оксана, я бы не посмел так разговаривать. Как всё-таки люди падки на внешность. А она не типичная. Я сразу понял, что в ней что-то есть. Но шуток не понимает.

Глава четвёртая. Конфуз на корпоративе

Я с лёгким сердцем покидал родной город и не зашёл к Даньку попрощаться. Вернувшись в Москву с радостью шёл на работу, первым делом хотел с Оксаной проконсультироваться, но посмотрел на её заспанное, бледное без косметики лицо, и решил ничего не уточнять и не спрашивать. Ещё как раз комп лаганули, он заразился вирусом. Программы и без того медленно тянули, а тут – срочно надо было программиста вызывать. Пока, размышлял я, зарплаты хватает – только на проезд, на неотложные нужды, ещё в автошколу сдуру записался. Да-а-а. С работы я решил не уходить. Если будет после испытательного срока так же мало, тогда уйду. Ещё меня напрягал тот чел, который за мной увязался у метро. Ну мало ли, что человек пристал. Я надеялся, что больше его не встречу. А если встречу, то спрошу, что ему надо, и тогда сообщу в главный офис. Стал думать, как жить дальше, чтобы деньги были хоть минимальные, чтобы как все быть с девушкой, водить её в кафе или ещё куда, на 8 марта цветы дарить, а на Новый год – духи. Да я мог бы просто подарочный сертификат ей купить, и она бы сама себе выбрала… У меня из головы не выходила та девчонка из парка. Она совсем мне не понравилась, я уговаривал и убеждал себя, что она − самбистка. Если б хотя бы чуть-чуть симпатичная, оправдывался перед самим собой, то не стал бы прикалываться, отдал бы телефон и пригласил погулять… Мне с этим жить. С этой подлостью. Никто не поможет мне, не избавит от этого. Дальше я стал себя оправдывать, что все так живут и так поступают, у всех расчёт.

Позвонила мама, она как чувствовала мои сомнения и переживания, сказала:

− Я тебе буду высылать деньги. У нас же есть немного сбережений. Работа – это неплохо. Но это не та работа, за которую надо держаться. Лучше учись, а там видно будет.

Мама была права. Но я не ушёл с работы. Мама не знала, что у меня зависимость от ТРЦ, я очаровался этим промо-раем, подсел на его иглу. Когда я не работал и не учился, то стал заезжать в ТРЦ, чтобы пообедать со знакомыми девчонками – продавщицами. В ТРЦ было кафе, где работникам делали скидки. В кафе привозили пирожные и торты. Привозила всегда такая симпатичная девушка. Оксана сказала, что у этой девушки есть муж. Но мне просто было приятно смотреть, как эта девушка идёт, а впереди неё на специальном столе катят разные коробки, а иногда и огромные торты. Я не был влюблён. Просто мне было приятно смотреть на эту девушку. Я её видел и летом. Каждое утро в выходные она привозила свои вкусности. По будням она привозила не каждый день, и могла появиться не с утра, а днём или ближе к ланчу. Оксана рассказывала, что эта девушка раньше работала в кофейне на третьем этаже.

Я упомянул, что в ТРЦ было много симпатичных девушек-продавщиц, и все со мной здоровались, некоторые даже строили глазки, были и ребята из супермаркета электроники, тоже я с ними часто разговаривал, спрашивал насчёт разных проводов и разъёмов. Всё-таки приятные люди мои ровесники работали в ТРЦ, и не было замороченных, как в универе, в универе всё-таки многие из себя строили, правда я до сих пор не знаю почему – учился-то я лучше всех в группе, но держался просто. А тут, в ТРЦ, все были современные и улыбчивые. Это всё внешнее, напускное, но всё-таки – в торговом центре жизнь кипела и я чувствовал корпоративность. Пусть я не дружил ни с кем, но я общался. Все со мной советовались, просили подсказать, болтали… К нам в салон заходили с разными просьбами, то с настройками помочь, то провод для зарядки, то чехол на планшет и плёнку наклеить, да и просто к терминалу – некоторые тупили похуже бабок, я автоматически жал на нужные окна. Инкассаторы, которые приходили забирать выручку из терминала и из касс, всегда со мной здоровались, а с Оксаной − никогда. Крики управляющего меня не трогали. Он всё время уходил по каким-то делам, а Оксана вписывала ему часы как рабочие. Оксана всё готовилась к худшему, трындела, что к ноябрю клиентов прибавиться и будет не до трепотни, но пока я всё успевал. Оксана предупреждала, что грядёт инвентаризация, а недостачу всегда выплачивают вместе, но я очень внимательно следил за подозрительными, разобрался в программах и сообщал о всех нестыковках. Я полюбил ТРЦ, его запах, я даже продукты теперь покупал только в нашем супермаркете и вёз их домой. Продуктовый кулёк пихали в метро. Но я всё равно покупал еду рядом с работой. В общаге же я запирался в своей комнате, на кухню не выходил, я перекупил у отъезжающих маленький холодильник, они же бонусом отдали пароварку. Я отдыхал в комнате и мечтал о будущем. Не таком светлом, как казалось мне раньше, но всё же и не о беспросветном, каким оно обернулось дальше.

Неожиданно стали больше платить, и почти все мамины деньги остались целы.

Где-то в середине октября зашла клиентка. Такая дама, вся надушенная, очень приятная. Она хотела планшет в подарок внуку, и чтобы со всеми нужными настройками, с симкой и аксессуарами – не клиент, а золото, с нас же требуют допуслуги. Дама сказала:

− Мне побыстрее. Мне надо быть на празднике, а я только сейчас о подарке вспомнила.

Пока я покупку оформлял, пока программы устанавливал и плёнку клеил, дама копалась в сумочке и в кошельке.

− Склероз не дремлет, склероз не дремлет, − шептала она. Наконец нашла, что искала, и перестала бурчать над ухом. Оксана пошла перекурить. Дама расплачивалась наличными, хотя, я видел: карточка в бумажнике была. А когда дама забрала покупку и попрощалась, я заметил на столике тысячную купюру. Первая реакция – я это запомнил! – хапнуть тысячу, как тот айфон, но я был на работе и поэтому крикнул даме:

− Вы потеряли тысячу!

Она вернулась, заохала и говорит:

− Ой спасибо! – Небрежно сунула в карман,.

А у меня до конца дня испортилось настроение. Я подозревал, что меня проверяют. И вот эта подозрительность (а тайных клиентов в ТРЦ боялись все!) меня удручала. Что надо, вот, мучиться: то странные люди на улице подходят, то странные дамы тысячами разбрасываются…

И сам не знаю почему, после этого дня я не то чтобы разлюбил ТРЦ − иллюзию лёгкой беззаботной жизни, но стал всё больше задумываться о том, что унизительно жить, как я живу. Работать за совсем небольшие деньги. Терпеть каких-то странных персонажей. Я мучился из-за мыслей о деньгах. Если бы у нас с мамой были деньги, то я бы учился на платке, занимался любимыми шрифтами, а не проводил весь день в ретейле, зарабатывая на общагу и продукты… И – самое главное! – я потерял интерес к учёбе. То есть, я занимался и писал курсовые, делал наброски для научных статей, но я вдруг понял, что на кафедре меня возненавидели. Можно было списать всё на упадническое настроение, все были люди в возрасте и разочаровавшиеся в жизни, многие просто ненавидели студентов, но раньше ко мне проявляли интерес именно на кафедре, где я хотел остаться работать, а теперь смотрели сквозь меня, часто не здоровались, иногда вообще отворачивались. На кафедре царила какая-то подозрительность. И теперь в универ я шёл с неохотой. Пацаны из спортивного маркета посоветовали от депрессий ездить на скейте, и я пристрастился. Снчала вокруг гостиницы, потом подальше, вдоль дороги, а потом и на работу от метро катил. В плюс понятно, чтобы безо льда. Я решил: пусть так, я общаюсь с людьми, которые живут, а не копаются в прошлом и древности, живут сиюминутным, но весело, секут во всех новинках, популярной пусть и тупой музыке и не озабочены сверхзадачами. Они просто общаются, просто живут, просто любят. И решил жить так же, то есть, как все.

Близился декабрь. На работе инвентаризация прошла на удивление спокойно, из зарплаты вычли совсем чуть-чуть. То есть, воров среди нашей смены и другой не было. Оксана говорила, что это большая редкость. В декабре продажи резко подскочили, и я стал надеяться на премиальные – мы же работали с почасовой оплатой и процентом. Управляющий с кислой миной и взглядом презрения передал нам Оксаной приглашение на новогодний вечер в главный офис. Значит, другая смена вместе с управляющим будет пахать до одиннадцати ночи – ТРЦ 31 декабря работал на час дольше. И я наконец воспрял духом. Как мало человеку нужно для настроения – просто чтобы оценили. Управляющий, видя мою радость, сообщил, что это ничего не значит, Новый год будут отмечать все сотрудники, просто связь, колл-центры, инфраструктура и регионы будут подключены к трансляциям, будут отмечать на местном уровне.

− И хавчик будет местный поприличнее, − бубнил управляющий, − девчонки в платьях покруче, чем в дивизоне центрального ритейла. Нет, я поеду куда-нить в область, там девчонки как на последний бой на корпоратив собираются. Не то что девы из центрального офиса – ни рожи-ни кожи, ногти все обкусанные, а туда же – в прислужницы к главному, тьфу.

В день приглашения снег танцевал. Бесконечные пухляши окружали прохожих и колдуют. Вокруг все шли такими дедами-морозами, кто не только что из машины вылез. Оксана впервые за последний месяц осталась со мной запирать витрины и отключать железо, сдавать инкассаторам выручку. И пошла со мной до метро. Я понял, что ей надо поговорить.

− Ты, Антон, получил же приглашение?

− Ну да, − спрашивает, будто не знает, при ней же получал.

− И я получила. Впервые, между прочим.

− У-уу, − а что я ей ещё скажу.

− Думаю, что мы на хорошем счету. Все же в нашей компании сливают других.

− Я за это место не держусь. Или ты думаешь, я стукач и поэтому меня пригласили?

Я понимал − всего полгода работаю, а уже приглашение на корпоратив – снимают огромный комплекс, приглашают звёзд эстрады, о которых я вообще ни разу не слышал, но Оксана слышала. Она сказала, хедлайнер – звёздная певица. Она запомнила из детства, как радио играет её песню, хит из ротации, а её мама, молодая, моложе чем Оксана сейчас, красится у зеркала…

− Музыка необыкновенная, опередила на десятилетие. Такая клубная, электронная. Ты не представляешь, какие были хиты! – ностальгировала Оксана. – Потом эта певица объявила, что она лесбиянка, потом родила дочь от солиста другой группы…

Я выслушал кучу подробностей из жизни певички и приуныл, но когда Оксана включила песню, я понял, что я её уже слышал, песня реально была не типичная. Если в голимой попсе что-нибудь может быть приличное о любви, так вот это песня одна из лучших. И я понял, что с удовольствием послушаю певичку. Оказалось, что на корпоративе будет очень много народу, приедут даже из регионов. Я был почти счастлив в предвкушении корпоратива, мало человеку нужно для настроения – просто чтобы оценили, накормили-напоили и пригласили не совсем отстойную группу.

− Как-то случайно вышло, что я тут стал работать. – Отвечал я на мягкий, завуалированный допрос Оксаны. − Было лето, сначала отшили, после перезвонили, на обучении попались лохи: кивали и преданно по-собачьи смотрели на чудика-тренера …

− Да, Антон. Я именно это хотела спросить: почему ты на этой работе. Ведь это вредит учёбе.

− Во-первых деньги, − ответил я совершенно искренне. – Общага – плати. Еда – плати. Хорошо, что мама курсы по вождению оплатила.

− Там в общаге копейки платить.

− Нет, Оксан. У нас не совсем копейки. У нас гостиничного типа, а не клоповник с тараканами. У меня отдельная комната.

− То есть, то же, что комнату снять?

− По деньгам то же, но соседи такие же, как я, а не непонятно кто.

− А учёба? Как ты успеваешь?

− Сплю мало, − рассмеялся я. – Вот состарюсь, тогда буду спать вдоволь.

− Лукавишь. Я даже ребёнку после работы читать не могу.

− Оксана! Я четыре года пахал, целыми днями учился. Чуть не свихнулся. Сейчас легче. Мозги отдыхают. Я как робот в салоне.

− Ну не знаю. У меня – мозг кипит. Ой, Антон. Далеко пойдёшь. Но почему именно наша сеть?

− Салоны связи всегда перед глазами, всё в них знакомо. В школе только и разговор про все эти телефоны, настройки, услуги, тарифы, игры, чехольчики и тэ дэ вот и решил пойти, попробовать – вроде как знакомое место.

Я покосился на Оксану. О настоящей причине конечно же я не стал говорить. Она старшая по смене… Мы – коллеги. Меня подмывало рассказать о том, что на самом деле держит меня здесь: о скриптории и заточении, о трц и свободе, несмотря на жёсткий контроль, о выборе между одиночеством-онлайн с большими деньгами и нищетой, но с общением офлайн. Но я ничего не сказал… Вдруг она сольёт.

– Но я не об этом. – Оксана оборвала резко, тоже понимая, что время на разговор вышло. − Просто я давно работаю, и точно тебе говорю – слышишь? − ты не простой. Я такого не слышала, чтобы на полставки и на корпоратив приглашают.

Я покосился на Оксану. О настоящей причине конечно же я не стал говорить. Она старшая по смене… Мы – коллеги. Меня подмывало рассказать о том, что на самом деле держит меня здесь: о скриптории и заточении, о трц и свободе, несмотря на жёсткий контроль, о выборе между одиночеством-онлайн с большими деньгами и нищете, но с общением офлайн. Но я ничего не сказал − вдруг она сольёт. Тогда она с двойной энергией пустилась в откровения:

− Знаешь, Антон. И я по этой же причине перевелась сюда. Телефоны – это моё. Они везде. – Оксана поверила и продолжала вроде бы искренне: − Я давно работаю. У нас с мужем ребёнок на удивление здоровый, тьфу-тьфу-тьфу. Он у нас в саду целый день. Да ещё родители мужа помогают. Так что я семьёй особо не обременена. Муж мне ужин готовит…

Ой… я ненавидел эти бабскую болтологию, которую время от времени начинала Оксана. Я не хотел слушать, хорошо, что метро как в сказке постепенно проявлялось сквозь снежную стену пухляшей…

– Но я не об этом. – Оксана оборвала резко, тоже понимая, что время на разговор вышло. − Просто я давно работаю, и точно тебе говорю – слышишь? − ты не простой. Я такого не слышала, чтобы на полставки и на корпоратив приглашают.

− Но я заменяю смены, когда нет учёбы.

− Это неофициально. Официально ты на полставки. У тебя будет рост в ближайшее время. Они подождут, пока ты закончишь свой универ и хапнут в топ-менеджеры.

− Прям уж в топ. На данный момент меня всё устраивает, я не хочу другого. Карьерный рост − это хорошо, ибо деньги. Но ответственность… − я не хотел показать торжество, это мне удалось.

Метро как в сказке постепенно проявлялось сквозь снежную стену пухляшей… Мы ехали с Оксаной и в метро какое-то время, она явно наблюдала за мной. Но я был с покер-фейсом, а в душе я не мог дождаться, когда Оксана сольётся. Наконец мы попрощались, она вышла из вагона. Мне же предстояло пилить по прямой без всяких переходов ещё долго. Освободилось место. Я плюхнулся рядом с подвыпившим мужчиной и крепко задумался. Вполне возможно, что Оксана сказала правду. Ну, что мной заинтересовались в центральном офисе. Не случайны были и тот мужчина с одухотворенным лицом, и надушенная женщина со своей якобы потерянной тысячей. Но дело в том, что я не хотел никакого карьерного роста. Во-первых, меня устраивало, что Оксана – старшая по смене. И отвечает за всё она. Мне нравилось консультировать народ. Когда я был на стажировке в другой смене, я понял, что консультировать у терминала считается дном, но не стеснялся ни разу. Мне нравилось нажимать за несчастных полуглухих-полуслепых бабулек окна меню. Вот нравилось и всё. Как продавец-консультант должен был целый день стоять. Но когда я проводил операции, оформлял покупки, я садился за кассу, и частенько я присаживался, когда касса была и не нужна – просто отдохнуть. И меня ни разу не оштрафовали. Я планировал работать ещё полтора года, до мая, в крайнем случае до июня, и уволиться. Наверняка сдача госов будет в апреле, диплом я начал писать заранее, сейчас. Мне не нужен никакой рост и карьера. Выйдя из метро и направившись к дому, я решил сходить на корпоратив, натрескаться там канапе, пиццы и ролов, а может быть даже суши, и готовиться встречать новый год с мамой… Утром первого я планировал уехать на три дня домой.

Ресторанный комплекс состоял из танцпола и нескольких банкетных залов. И я обнаружил (Оксана же не предупреждала), что есть челядь − это я, а есть баре – это люди с высоким грейдом: CEO (гендир), CFO (финансовый директор), CRO (главный рисковик). Но я и не претендую на зарплату в четыреста ка, мне такая и не снилась ни разу. Но остальных тоже «посчитали», то есть разделили по ранжиру, по зарплатам: эйчарихи, бухгалтерия и управляющие, начиная с РН (руководителей направления) и НСО (начальника сети офисов) – один зал. А рекрутеры, то есть моськи-менеджерихи по подбору персонала, сб-шники, бизнестренеры, НОПы (начальники офиса) – это челядь. Уж о ПК (о нас, многочисленных продавцах-консультантах, впаривателей-«я-могу-вам-чм-нибудь-помочь») я и не говорю, хотя от девчонок, продавцов бутиков в нашем ТРЦ, я слышал, что продавец – это элита. Может, в бутиках и элита, туда приходят люди в приподнятом настроении, а к нам ломятся дедки со скандалами по поводу списанных средств. Получилось, что на корпоративе, празднике, есть бизнес-класс или семь звёзд, есть пять звёзд, а есть три звезды и даже ниже – это я.

На корпоративе я почувствовал себя полным ничтожеством. В нашем нищебродском зале столы стояли буквой «П». В смысле сервировки столы были многолюдны, скудны и убоги − пластиковые бутылки, пластиковая посуда, невзрачные бутербродики и прочий убогий хавчик; вместо табуреток, стояли лавки. Висел в зале экран, можно было смотреть выступление, не выходя на танцпол. С одной стороны удобно, но с другой стороны ( а я прошвырнулся по всем залам комплекса) – другие залы имели выход на танцпол, мне же надо было бы пройти через чужой банкетный зал и только тогда оказаться на танцполе. Неудобно и унизительно: ты идёшь мимо столов тех, кто выше тебя по рангу, ты им мешаешь, а они смотрят на тебя и знают, что ты низшей пробы, простолюдин. Ничего такого, но настроение портит конкретно.

Началось застолье. Какие-то сотрудники, видно из чудом прорвавшихся к этой унизительной кормушке, стали выдавать отвратительнейшие панегрики. Я слушал речи и поражался холуйству нашего зала убогих – так я прозвал наше помещение с глупыми снежинками и аляповатыми пенокартонными сантами. Не любитель жрать на людях, скорее от злости (но частично и от голода) съел все три вида убогих полу-канапе: с жёстким и солёным сыром, с костлявой рыбой-кетой, косящей в свои лучшие не обветренные времена под сёмгу, схавал бутер с химической, напичканной гмо, колбасой.

− Уж лучше бы селёдку нарезали! – сказал я в сердцах, пока все сидели и хищно чавкали, набивая желудок по выражению классика «в запас».

Я бы помалкивал, если бы не спиртное. Но разговорился, так как успел махнуть вина из бумажных пакетов с краниками. Впервые в жизни я пил вино из пакета. В универе все предпочитали пиво. А тут…

− Уж лучше бы пиво разливное, чем эту лабуду, − заявил я, и челядь испуганно стала пялиться на меня. Челядь, по-видимому, радовалась любой халяве и боялась, как бы я не скомпрометировал её. От злости я выпил ещё, у меня заслезились глаза, кислое вино ударило в нос, в горло, как будто это был сидр, пунш или шампанское, я чуть не закашлялся. А все пили с удовольствием и причмокиванием. Из пол-литровых пластиковых стаканов, в которые, между прочим, обычно разливают пиво!

− У них – шампанское, а нам – шиш, я так понимаю? – послышался мужской голос. Но я не понял, кто это говорил, кто-то, кто сидел далековато.

Тут и Оксана сказала:

− Колбаса с привкусом. Обычно такой привкус у просрочки в вакууме.

После моих замечаний о селёдке и пивке в нашем секторе наметился активный трёп, тем более, что выпил не только я. С экрана пели какие-то ноунеймы и глупая мишура, свисая с потолка, щекотала волосы. Официанты несли кокотницы в соседние залы, нарочно (мне так казалось) мимо нас, а к нам не подходили. Собственно, ещё поэтому многие вслед за мной принялись шутить.

− А у них пирожки с мясом, − сказала девчонка из службы по подбору персонала, самая глупая моська, она общалась со мной во время первого собеседования.

Тут парень напротив меня вытер губы салфеткой, взял яблоко, откусил его и сказал:

− Зачем нас согнали в это, пардон муа, стойло?

Я кивнул одобряюще. Я шёл с вдохновением на корпоратив, свой первый корпоратив в жизни. Школьные сабантуи не в счёт, университетские тоже.

− Корпоратив повышает корпоративный дух, – подобострастно изрекла какая-то из pr-девчонок, они все были одинаковые, полуслепые крысы, занимающиеся SMM, перепиской с безумными или расстроенными облапошенными клиентами.

− Вот я, – поймал волну возмущения парень, ещё раз впиваясь в деревянное зелёное яблоко сорта «редли». – Ухожу на работу – жена ещё спит, прихожу – жена уже спит. Я на работе по много часов: прихожу первым − ухожу последним. Если кто-то не явился, выхожу я. Я хочу домой, к жене. А меня сюда загнали. Сейчас дождусь новогоднего сувенира, его обычно с десертом подают, и свалю.

− А какой новогодний сувенир? – спросил я.

− Да одно и то же каждый год. Пряники с символикой.

− Но каждый год разные по форме, − встряла Оксана.

− Лучше бы по бутылке шампанского подарили, – сказал парень. В тёмном свете кафе он не казался замученным. Он был приятной внешности, видно, что хороший человек. Он стал жаловаться по второму разу, что работает три года, что у него грудной ребёнок, и работает просто на износ. Я понял, что его всё достало. Мама мне рассказывала, что когда я был совсем маленький, она думала что не доживёт до того времени, когда я начну что-то соображать, так ей было тяжело.

Тут стала говорить женщина-оператор из отдела претензий – я узнал её по голосу. Она выпила залпом первый стакан, а второй смаковала. Она говорила чарующим голосом, достойным «Радио «Книга»:

− Н-нет! Почему нужно перезванивать и объяснять разную чушь?! Что перебои были со связью, технические поломки, что конкуренты вырезали кусок кабеля! Потом некоторые клиенты ушлые такие. Врут, что связь плохая или отсутствовала, чтобы им на счёт сто руб или даже двести халявных дали. Узнали о компенсации и врут. А я −извиняйся. Клиент просто псих или мошенник, а я − извиняйся. Если бы не безысходность, давно бы бросила. Какой корпоративный дух? А ты что мальчик не пьёшь? − обратилась она ко мне.

− Он несовершеннолетний, ему нельзя, – пошутила Оксана.

− Как? – все обернулись и посмотрели на меня.

− Шутка, − рассмеялась Оксана.

− Я студент, я магистр без полутора лет, но мне можно, − я запьянел, но храбрился, стал рыскать по столу, но нигде не было выпивки. Выпили всё! Те редкие бутылки, которые стояли в начале столов, тащил к себе НОП (начальник офиса продаж) и отдавал девушкам, по виду секретаршам.

− Ребзы, − возмутился я. – Где наши грибы, где наш жульен, в натуре?

− Ну а чё, − сказал парень-трудоголик, у которого всё время спала жена, когда он дома. − Некоторые с соседнего стола выглядят на шестнадцать, хотя им тридцать. – И подмигнул, указывая на Инну, которая, покачивая бёдрами, шла через наш зал, видно, в дамскую комнату или в гардероб. Инна, та чёрненькая эйчариха, которая заключала со мной договор, здесь на сабантуе, выделялась искрящимися волосами. Я не знаю, как она это сделала, но они переливались в темноте, блёстки, наверное, какие-нибудь. Инна откинула волосы и целый поток искр полетел в пол и пропал, рассеялся. Инна подошла к нашему столу, улыбнулась мне и прошла мимо.

− В этом мигающем аду не хватает княгини Ольги, − сказал я. Но шутки моей, увы, не поняли.

− Осыпала себя как снегом, фея, − заметил отец грудничка.

− Ну так, сравнил ж… с пальцем, − резко захмелевшая оператор на телефоне икнула, наверное, именно она не терялась: уж очень быстро закончилось всё вино в нашем отсеке для днища.

– Да они в тридцатник на гиалуронке, фитнес, губы подкачать, – сказала моська-рекрутер и подмигнула мне. – А руки возраст вседа выдут.

Начался долгий спор о том, есть разница в руках у девушек и не совсем молодых, вроде Инны. Спор потихоньку перешёл в сплетни об Инне. Вроде бы она из деревни, умеет, что называется, коня на скоку остановить, то есть реально знакома с лошадьми не по манежу и конюшням для богатеев – я кобы кто-то видел когда-то в её соцсети старое фото – и она сидит без седла.

− Как ковбойка! – сказала сотрудница по претензиям. Она не то чтобы завидовала, она грустила. У неё голос, у Инны манкость. Наверно почуяв мо мысли, она сказала: − Я вот рылом не вышла, только голосом. А главное сейчас по жизни – рыло.

− Нет! – запротестовал я. – Я ваш голос сразу узнаю и всегда сразу тепло на душе. Вам аудиокниги читать.

− Туда с улицы не попасть. Говорю же, повторяю: рылом не вышла, вот с голосом повезло… − отмахнулась оператор, голос её просто завораживал, я представил, как взбешённый клиент звонит, а она его гипнотизирует голосом.

Мне стало жалко эту немолодую с помятым лицом претенциозница.

− Хорошо хоть голосом, − ответила Оксана. – А когда ни того, ни другого? Как люди живут. Не-ет: мы ещё не днище…

− Мы – на газетке… − ухмыльнулся парень-трудоголик, указывая на опустевший официантский стол на колёсиках, где грудами валялись пустые пакеты винишка.

− Тётеньки-то ладно. А дяденьки из сб-шников – вон щупленький тот, – показала Оксана на мужика из главного офиса. Наверное она имела в виду, что, мол, кто на такого позарится.

− Везде в охране есть умный и щупленький, я об этом слышал, да и видел. – отозвался грудничковый отец со спящей женой. − У них какие-то свои задачи, шпионов, наверное, ловят.

− Неа, − отрицательно покачала головой претенциозница. − Он тоже на уколах кр… красоты…

Вдруг все замолчали и уставились на меня. Я – обернулся: за мной стояла Инна. Я кивнул и отвернулся с недоумением. Я конечно же должен был встать и поздороваться, но я упрямо сидел – Инна враг, она из стана сытых благополучных столов, мимо них в дамскую комнату не ходят.

− Пойдём, потанцуем, − Инна обвила руками мою грудь и шепнула: − Я хочу с тобой познакомиться поближе. Я сидел как дурак и краснел, хорошо, что этого было не видно. Оксана обиженно и презрительно поджала губы и странно посмотрела на Инну. Я запомнил тот Оксанин взгляд – мне показалось, что Оксана что-то знает и о чём-то догадывается.

Мы потопали на танцпол. Я снова проходил мимо зажиточных столов и меня обуревал гнев. «Ну я вам ещё покажу!» − храбрился я. Я так волновался, обдумывая под вой каких-то поющих трусов свои планы, что почти не помню, как мы танцевали с Инной. Помню только, что танцевали долго.

− Сколько можно терпеть этот вой?

− Антон! Это победители конкурса!

− Какого конкурса? Для тех, кому за пятьдесят?

− у нас разный возраст работает. Возраст – это опыт.

− Уж полночь близится − хэдлайнера всё нет.

− Скоро, Антон. Она проходила мимо нас тобой. Ты не видел? Будет петь до утра, как сладкоголосый соловей.

− Странное сравнение.

− Почему? – она остановилась и уставилась на меня.

Я не собирался ничего объяснить. Если человек тупой, то это навсегда. Ну что я буду ей объяснять про пьесу «Сладкоголосая птица юности» − известная актриса использует молодого человека, пока он ей необходим.

− Просто соловьи поют недолго, – отбрехался я, чтобы она отвязалась. Запах её волос дурманил меня. Но я, хоть и был пьян, чётко понимал, что Инна – коварная обольстительница, как Одиллия из сказки детства. И меня она так просто конечно уж не возьмёт.

Когда я вернулся к своим столам, наша челядь гоготала и забыть забыла обо мне. Без меня у моих друзей по «несчастью» начались какие-то непонятные игрища. подозрительный полупьяный-полутрезвый челик типа аниматора в светящемся аквагриме и белом колпаке, в каких на новый год танцевали вокруг ёлки олды, пригласил отвечать на вопросы, что-то типа викторины… Рядом с аниматором, стояла бутылка шампанского. Я победил конечно, взял бутылку и отдал нашим мученикам связи и цифры. Мы − Оксана, утомлённый продавец, оператор и моська разлили и, повторяя классика, немедленно выпили шампанское, челяди ни в коем случае не полагавшееся. Я расхрабрился.

− Кто это? − спросил я у Оксаны.

− Тамада. Конкурсы проводит

− Танцевальный поединок, − объявил тамада в шляпе; шляпа, да и сам клоун как-то плыли…

Загремела музыка. Проводился поединок танцев. Это было ужасно, зрелище не для слабонервных, наверное лавры Тарантино и Михалкова не давали тамаде покоя, он решил их переплюнуть.

− Когда же нам дадут грибы? – тихо мечтал трудоголик. Он сидел спиной к паркету. Видно у меня было странное лицо, потому что этот парень сказал:

− Это ещё ничего. Вот когда десерт подадут, тогда начнут танцевать на столах отдельные экземпляры.

Все опять засмеялись. Претенциозница, как и все престарелые тётки «под мухой», пустилась в пляс с пузатым мерчендайзером по фамилии Аджиев, он всё время рассказывал о своём героическом деде, потрет которого он носит на Бессмертный полк – Аджиев всем тыкал в нос телефон с плакатом деда. Дед выглядел и вправду колоритным, каким-то таджикско-заслуженным, в белой народной шапочке, а может это был дагестанский дед – не знаю. Этот Аджиев (его все за глаза называли Аджикой) тоже с самого начала сидел и подбухивал, не в смысле выпивал, а в смысле разбухал насчёт рабской силы и мизерной зарплаты.

Однако выиграла танец глупая моська с каким-то спаниелем, моим коллегой. Им вручили бутылку шампанского, но с другой этикеткой. И они ни с кем не поделились – вот гады. Просто моська заявила:

− Это нам, не вам.

− Во тупая дура! – сказал я ей. – Жадина-говядина!

Её спаниель полез на меня и я, расхрабрившись, стал с ним пререкаться и даже толкаться.

− Петухи! Не петушиться! − обольстительным голосом попросила претенциозница. Спаниель отошёл и стал мне снова угрожать и бубнить себе под нос оскорбления. Я же сказал:

− Урод, шампанское зажилил. А моё пил.

− Кто урод! Да я… − спаниель пошёл на меня, его глаза сверкали, отражая зелёные лампочки с потолка.

− Ты, ты… − я выругался. – сейчас принесу друзьям шампусик и разберусь с тобой, ушлёплок.

Я не собирался с ним драться – он бы конечно меня победил, я и драться-то толком не умею, так – помахаться. Мне ничего не оставалась делать, как идти и добывать шампанское. Я был разъярён и взбешён и пошёл мимо зажиточного зала. Мимо танцполы – туда, где баре с высоким грейдом, то есть топы. На танцполе уже разыгрывалась звёздная группы, солистка ходила по сцене с микрофоном, видно настраивалась. Я поразился, как она постарела, отяжелела, я помнил её по одному клипу, но это было совсем в детстве, кажется ещё до школы.

Я зашёл смело, в нос мне ударил аромат сёмги. На столике на колёсиках стоял торт – почти как в фильме «Три толстяка» − во всяком случае спьяну он мне показался точно не меньше.

В изголовье стола сидел крутой мужик в косухе и белой сорочке; под неоном белый светился, переливался тенями от вспышек, напоминал шкуру линяющего удава из мульта… Мужик внимательно смотрел на меня. Я его узнал. Это был тот челик в ботинках у метро!

− Здравствуйте, − комично поклонился я ему, как и следует кланяться челяди царю-батюшке. – Я вас сразу узнал. Вы подгребали ко мне летом, помните? У метро.

− А ты кто?

− Я – челядь, − ответил.

− То есть?

− Ну челядь я, дно на газетке.

− Не понял.

− Ну вино на столике валяется, пустое…

− Сядь, объясни.

− Меня ждут друзья. Вы не могли бы мне что-нибудь дать с вашего стола. Бутылку початую или не початую с шампанским например.

Я увидел на столе бутылку-гиганта известного бренда, косарей за двадцать. Я такую бутылку видел лишь раз в Петербурге, в магазине, куда мы зашли с моим соседом, чтобы прикупить по баночке пиваса, помню сосед резко переменился и не боялся никуда опоздать…

−А-аа, − он засмеялся. – Бери конечно. Ты, наверное, Антоний?

− Да. Я Антоний Павлович Червяков. Почти как Чехов. Я родился в девяносто шестом году.

− Очень интересно.

− И вот младенчество мое давно умерло, а я живу¹…

− Опаньки! – он засмеялся. – Августин!

Я моментально протрезвел: мужик узнал цитату!

− Ты в магистратуре учишься. У вас там средневековая? Сдал?

− Автоматом зачёт поставили.

− А на экзаменах что?

− Прикладное языкознание, русский язык и создание текста как электронной коммуникации.

− Да!.. Это тебе не Августин. Ну а нравится тебе в нашей компании?

− Нет… − отчеканил я. – Точнее – не особо.

− А что не нравится?

− Всё. Начнём с обучения. Дальше штрафы. Недостачи. Тайные клиенты. Промо. Втюхивать товар дня, менять ценники по сто-пятьсот раз, вписывать тайно страховку, дурить с кредитом.

− А начальство?

− Конкретно моё начальство – омерзительно, но вы – нет, раз Августина узнали.

− Такие мерзкие?

− Я говорю о тех, с кем работаю. Спасибо вам за выпивку. − Я смерил его презрительным взглядом сверху вниз. − Мы на них пашем, а они на Канарских дачах задницу греют… Обделили грибами.

− Какими грибами? – испугался мужик и стал дёргать замочек на кармане косухи.

− Жульен. Кокотницы.

− А-ааа.

− Вот вам и «а-аа». Низовые работники делают все продажи и прочую работу практически за бесплатно, а начальство жульены трескает вместе с кокотницами и на Мальдивах отдыхает. И торты лопает. А нам к чаю сухие рогалики с творогом?! А?!!

− Ну дружочек, заело тебя, − засмеялся мужик.

− Это вы заели. Ещё косухи носите, чтобы быть ближе к народу.

− Да я за рулём просто. Удобно. – Он улыбался мне. Ну почему, почему мне все всегда улыбаются?! − Я прибыл в Карфаген; кругом меня котлом кипела позорная любовь².

 − Да пошёл ты, байкер хренов. – Я нагло обошёл стол, выбрал бутылку получше

− Жульен сейчас поднесут. Они просто не успевают. Говорят, пармезан вот-вот подъедет, они сверху пармезан зачем-то сыплют.

− Так вкуснее, − пробасил какой-то «топ» в сером костюме, худой и похожий на диктора Левитана – тот тоже был тщедушный. А голос – ого! Бочка, а не голос.

− И торт пожалуйста. У нас девушки требуют торт.

С шампанским я потанцевал на танцполе под звёздную группу. Вживую пела солистка очень прилично, и я уже не замечал её полноту, я был поглощён песней о любви, старым хитом с новыми интонациями.

Когда я вернулся за стол, я напоминал героя рассказа «Судьба человека», как бы цинично и кощунственно это не звучало. Я поставил шампанское на стол и у сидящих вырвался возглас восхищения.

− Грибы сейчас привезут. У них пармезан закончился. Ждали, пока привезут. Обещали и десерт дамам. Дамам – посмотрел я на моську со спаниелем, а не… − Тут я плюхнулся за стол.

Спаниель сделал вид, что не замечает меня. Как я позже узнал, сним провёл работу тщедушный сб-шник. Он тоже пил «моё» шампанское и кончено же был на моей стороне.

Кокотницы и впрямь скоро привезли. Как мне нравятся эти ресторанные двух-трёхэтажные столики! И звенящая на них посуда…

Я сел за наш «скамеечный» стол. Все натанцевались, пока меня не было у экрана и были в сборе: трудоголик, претенциозница, её ковалер-мерчендайзер, Оксана, сб-шник, и даже моська посматривала в нашу сторону толсто подведёнными глазами. Видно я ей нравился всё больше и больше, а спаниель всё меньше и меньше. Все радовались шампанскому и грибам – кокотницы обжигали, пыхали паром, вся наша буква «П» напоминала что-то мистическое. Снятое с дрона – пар-то цветной от ламп. Мы распили, обсуждая, кто всё-таки Инна (все меня подкалывали и пытались выведать, как мы с ней провели время на танцполе): рекрутёр или эйчар, кто-то утверждал, что фултайм. Мнения разделились вплоть до кулачного боя на почве этимологии англосаксонских корней и производных американизмов, никто не хотел уступать – как вы понимаете кулаки готов был пустить в ход отвергнутый спаниель. Усталый и глубоко не трезвый, он ожесточённо объяснял, что эйчары – обстановка в коллективе, а мерчендайзер спорил − раз на работу принимает, то не эйчар, что он, старший по смене – вообще супервайзер, больше эйчар, чем все эйчары вместе взятые. Претенциозница утверждала авторитетным глубоким голосом, что фултайм в центральном офисе, что Инна именно такая. Я бы мог слушать эту немолодую некрасивую женщину вечно… Обстановка накалилась до предела, но градус понизила половина торта-гиганта, нам его наконец подвезли с барского плеча, и челядь жадно расхватала куски, некоторым перепало по два и три. Когда я выходил с Оксаной на перекур – просто постоять за компанию, то я видел, как от кафе отъезжала крутая тайота, за рулём я разглядел Инну, а на заднем сидении сидел «главный»в косухе.

− Легка на помине, − без эмоций сказала Оксана. – У неё с директором нашего дивизиона любовь давно, когда она ещё гиалуронку не колола. − О чём с ним болтал?

− С кем?

− Ну с ним, с дИректом? – Оксана ударила на первый слог, выпуская дым из ноздрей.

− Этот байкер – дИрект? – опешил я. – Я думал, личный охранник топов.

− Да-а, − простонала Оксана. – Он – равноправное лицо в совете директоров, наш начальник офиса подчиняется всем, и лично ему.

− Понял, − я ещё больше опешил: такой демократичный с виду, простой

− Ой, Антон. Ну понятно простой: у нас же коллегиальная система, прозрачная для акционеров, вдруг ты акции наши прикупил.

− Да что ж я? С дуба рухнул что ли? Я, слава богу, Драйзера в универе читал. Акции… Акции – это бумажки. Вся большая четвёрка торгуется на бирже в одном ценовом коридоре.

− Доиграешься Антон, выпрут тебя.

− Ну доиграюсь и ладно. Зато жульен поели.

− И шампанское не дрожжами воняет. И кажется я нашла на эту ночь себе френда.

− И торт вкусный, − я сильно расстроился, но не хотел показать виду.

− Да. И безе, и суфле. Я, если честно, хлебные торты с разными винными пропитками ненавижу, − И Оксана пьяно захохотала, прикуривая вторую сигарету.

Безусловно, я храбрился. Мне дела не было до торта, я его и не пробовал, я люблю варенье или халву, и уже не радовала звёздная группа, они стали петь какие-то новые совсем уж безобразные песни про нелепую любовь, а не как раньше о муке предательства и зову богов.

Мораль сей басни такова: надо меньше пить.

Глава пятая

. Контрольная закупка

Собственно, всё, что я рассказал, было прелюдией, предисловием. История же начинается только сейчас.

Прошёл год. Никаких последствий моего общения с дИректом не последовало, просто на следующий год ни меня, ни Оксану на корпоратив не позвали, зато счастливо подпрыгивал начальник офиса, и забыть забыл о праздниках в регионах, по которым он якобы ездил, чтобы подцепить провинциалочку, надеющуюся на чудо в перьях на белом коне. В новом году я поехал в главный офис писать заявление об уходе. Оставалось несколько месяцев, мне надо было добить выпускную квалификационную работу, которую почему-то называли магистерской диссертацией, кроме того надо сдавать госы, а я подзапустил с работой многое. Я написал заявление, стал высчитывать, сколько мне не доплатят, премию точно не дадут, так всегда с теми, кто увольняется. Но делать нечего, надо уволиться. На следующий день мне перезвонил кто-то из начальства и спросил: какие причины, я ответил:

− Я Рябковой (это Инна) всё письменно объяснил и в заявлении указал.

− Приезжайте в офис.

− Но я на работе.

− Приезжайте в офис. Вам зачтут смену.

«Ага − зачтут смену, − проворчал я, − а надбавки за продажи, пусть и копеечные, но всё же, Пушкин мне зачтёт».

Пока ехал и толкался в метро, удивлялся сам себе: увольняюсь и думаю о продажах, высчитываю, высчитываю гроши. А мама давно ругалась.Она стала получать в колледже намного больше – она теперь была не просто преподавателем, а завучем и зампредом приёмной комиссии − и стала высылать приличные деньги.

В кабинете меня ждал директор, конечно же не в косухе, а в сером офисном костюме. Я поздоровался без всякого заискивания.

− Значит, заканчиваешь магистратуру, Антоний?

− Угу… − я посмотрел вопросительно, я забыл, как зовут одного из моих главных начальников. После инцидента помнил, сейчас, спустя год, забыл. Все – «директ» да «директ».

− И чем собираешься дальше заниматься?

− Я уже как-то слышал этот вопрос в школе. Закончилось всё плачевно, даже очень.

− На кафедру не берут?

− В аспирантуру, − ответил я. − Не берут.

− Почему?

− Там все свои.

− А, может, дело в тебе?

Как меня выбешивали такие вопросы! Да ни фига дело не во мне! Кому-то везёт – кому-то нет. Нет великих, просто для кого-то благоприятно складываются обстоятельства, кто-то оказывается в нужном месте в нужное время, а другой, хоть гвозди будет грызть, землю жрать − ото всюду его выгонят, никуда не примут. Но всё это в общем и целом не имеет значение, благополучный в одночасье может стать ненужным, ну тот, кто землю жрал, тот будет уже в то время копаться как навозный жук в дерьме. В итоге всех нас ждёт в лучшем случае место два на три или три на четыре, а то и адов огонь, потому что никто из людей рая не заслуживает. Во всяком случае, я таких не встречал. Все хитрят, прогинаются, помалкивают – чтобы спокойно пожить, чтобы не портить нервы и здоровье, никто не хочет умирать, но все умрут. Единственное, что останется после человека – это знаки – картины (и фото тоже сюда же), ноты, буквы. Археологию не будем сейчас мучить, она обширнее знаков, но она больше об эпохах, в плане вещественного мира, который тоже в обобщении знак – наскальная, там, живопись, черепки, которые светят излучением и определяют вплоть до столетия возраст. Это Староверов так меня убеждал и провоцировал, я с ним согласен в плане знаков – всё знаем же по языкам, все тёмные века пытаются восстановить лингвисты, от тёмных веков-то ничего не осталось, кроме общих слов. В общем, дело кончено же не в человеке, дело в случае…

− Может и во мне, − не буду же я объяснять, что Староверов, по моим подозрениям, пустил свои загребущие щупальца и на кафедру – уж очень резко ко мне поменялось отношение. Руководитель моих научных работ об этом недвусмысленно намекнул. Все эти два года он единственный меня поддерживал морально, а раньше-то, раньше вся кафедра в один голос хвалила, души во мне не чаяла…

− Так вот, Антоний. У меня к тебе предложение. Ты из Мирошева?

− Да.

− Не хочешь после защиты диплома туда вернуться? Или планируешь остаться в Москве?

− Нет. Не планирую, − ответил я. – Но в принципе не знаю. Думаю, вот… − я глянул побитым преданным псом, за время работы научился так смотреть и на клиентов, и на начальство. Не злоупотреблял, но случалось…

− Если решишь вернуться, то я хотел бы не терять с тобой связь. Нам в регионах нужны специалисты.

− Эйчары что ли?

− Не только. Впрочем, тебе решать. Но знай: компания в тебе заинтересована.

− Спасибо. Я обязательно зайду, как защищусь… То есть защитюсь…

− Филолог, а путаешься, − рассмеялся он.

Наверное, когда я вышел из кабинета с дверью больше похожей на крышку двуместного гроба, у меня было странное лицо, потому что ослепительная секретарша, у которой морщин на лице было столько же, сколько извилин в мозгу, бросила на меня не презрительный, а заинтересованный, даже заинтригованный взгляд.

Стал я магистром без всяких приключений. Стал и стал. На кафедре мне так и не предложили остаться, а я надеялся до последнего. Я специально не пришёл на вручение, чтобы был повод зайти в деканат. Я, как и всегда, протянул декану руку − он в ответ не подал свою, мрачно поинтересовался:

− Что-то ты на вручении дипломов не был.

− В библиотеке сидел, − наврал я.

− Ну получи у секретаря диплом.

− Виктор Александрович! А в аспирантуру остаться? – плаксивым голоском промямлил я.

Декан удивлённо посмотрел на меня поверх очков в очень дорогой оправе и зашипел в том смысле, что я мало времени уделял науке в последнее время. Я ответил, что как раз в последнее время я уделял науке всё своё время. И дальше буду только учиться, больше не стану подрабатывать.

− Подработка барыгой, − декан так и сказал «барыгой»! − Антоний Павлович, не делает из молодого специалиста профессионала.

− Подработка барыгой, Виктор Александрович, даёт деньги на общежитие.

− И на автошколу тоже, − огрызнулся декан.

− Я смотрю: вы в курсе моих дел. Сами, что ли, с извозчиком?

− Топай давай, магистр хренов, − декан был зол как семь волков, он не любил шутки насчёт своей бэхи шестой модели. Декан уважал старые машины, это было его хобби – немец шестой модели мохнатых годов стоила дороже современных. По слухам у декана на даче стояла ещё «чайка». Ну икс-шесть у декана тоже имелась – такой вот коммунизм на отдельно взятом факультете.

− Угораю с вашего словаря.

− Угорай, угорай, скриптор, − бросил он мне в спину презрительно.

Я так и думал. Без Староверова не обходится ни одна неприятность. Да уж… Судя по ненависти ко мне, «Скрипстория» процветает. Мама рассказывала: перья скрипят, скрипторий начал окупаться, в последний мой приезд мама сообщила, что скрипторий окупился и если я не выйду к ним после магистратуры, мне найдут замену. «Я буду просто счастлив, мама. Отстанете вы от меня хотя бы, как замену найдут», − нервничал я. Но мама ответила, что она передаёт то, что «просит папа» – только и всего. «Спасибо, мама. Я не хочу о нём слышать, не хочу!»

В общем, Виктор Александрович обдал презрением. Все наши профессоришки удавятся, а не пустят тебя на преподавательскую деятельность (не дай бог их переплюнет молодой аспирант), обогащение не простят. «Наверное декану нужна какая-нибудь ещё старинная тачка, а Староверов его не взял», − не без злорадства решил я. И почему это декан уверен, что я работаю со Староверовым? Но откуда им знать о моём конфликте со Староверовым? Неужели Староверов наврал им? Неужели он, как и все люди, делает вид, что всё замечательно – невозмутимую мину при плохой игре.

Ситуация складывалась в общем-то плачевная. И скажу по секрету, когда я расписался в таблице, получил диплом магистра и вышел прочь из универа, слёзы просто хлынули на асфальт. Я ещё час петлял, просушиваясь и проветриваясь, прежде чем зайти в общежитие – у коменданта глаз-алмаз. Из своей комнаты я позвонил в главный офис моей единственной работы, тот попросил записаться на завтра к нему на приём. Я так и сделал – мне оставалось обитать в этой комнате всего день.

− Значит, не быть тебе аспирантом? – директор был сегодня в косухе.

− Не знаю. Может позже, спустя год, снова попрошусь.

− За год вряд ли что-то изменится.

− Не знаю, Валерий Яковлевич (я конечно же посмотрел, как его зовут и пустился в распространённые разглагольствования, почти нытьё о том, как меня прокатили с аспирантурой). − Сейчас чего только не случается. Мама в колледже работает, так там такие пертурбации за последние годы, каких за предыдущие полсотни лет не случилось.

− Так что ты намерен делать? – ой, снова… будто слышу голос Староверова. В принципе, правильный вопрос, деловой, удивительно ещё, что он столько меня слушал.

− Сегодня уезжаю домой.

− Да. И я продолжаю прошлый разговор. Думаю поставить тебя на главную точку в Мирошеве.

− То есть? По проходимости главную?

− Ну да. Управляющим салона. Смогём?

− Начальником? – испугался я, вспомнив нашего озабоченного управляющего, который радовался как ребёнок, что его пригласили на корпоратив, а нас с Оксаной нет.

− Ну сложно сказать… У нас начальники-то разные. Ну скажем, ответственным за город. Город-то маленький?

− В принципе да, небольшой.

− Четыре салона там у нас. Два салона и три можно сказать точки. У тебя будет отдельная комната с видом на вечернее солнце.

Я улыбнулся:

− Значит, на вокзале?

− Да. В ТРЦ привокзальном.

− Смогём, Валерий Яковлевич! – ответил я, а сам подумал: это ж меня все знакомые увидят, но всё-таки я управляющий, начальник и связь всем всегда нужна, симки и услуги, да и аксессуары.

− Чудненько. – Я заметил: он часто вставлял ласкательные суффиксы, это так топ-менеджеры втираются в доверие к простому народу, чтобы выжить из них по максимуму.

Он встал, вышел из-за стола и пожал мне руку:

− Ну и хватка у тебя, Антоний!

− Так военные сборы.

− Я думал, боксом занимаешься.

− Не. Я на скейтборде.

− Странное увлечение, но как и я, возишь душу, а не тело. Завтра во второй половине дня тебя ждут в нашем Мирошевском офисе.

− В ТРЦ?

− Нет, я тебе скажу адрес.

− Это у моста что ли, второй салон?

− Да… − директор посмотрел в карты. – У моста, у переезда.

− Понятно.

− Надеюсь на тебя Антоний. Верю, что конкурентов ты обскачешь. И вообще далеко пойдёшь.

Насчёт «далеко пойдёшь» − директор явно погорячился. Это было сказано неискренне, он даже не стал это скрывать, быстро нажал кнопку, чтобы вошёл следующий посетитель. Я же ретировался.

Не буду подробно рассказывать, как пролетел ещё один год. Вы чекаете: каждый раз рассказываю не подробно, а уже полтос страничек накатал… Я заматерел, оброс ненужными знакомствами, научился напускать на себя радушный вид при виде бывших одноклассников и одношкольников. Некоторые успели обзавестись семейством и детьми и почти каждый не преминул поинтересоваться: где сейчас Староверов, как он и что. Его все помнили и, как я заметил, уважали, и скучали. Да и я по нему скучал, злость на него почему-то улетучилась, по-прежнему страдал от того, что меня любили из практических целей, воспитывали и обучали, нацеливая на успех бизнеса.

Салон с визуальной и «зазывальной» рекламой на самом проходном месте – на первом этаже ТРЦ у входа, недалеко от вокзала. Я проводил обучения и тренинги, я выписывал штрафы и увольнял, я проводил расследования, когда вдруг появлялись большие недостачи, я хитрил, просматривал камеры как заправский секьюрити (да! я видел на экранах все точки сети в городе), все жалобы стекались в наш салон, я уничтожал своим интеллектом скандалистов-клиентов, я научился улыбаться всегда и забывать тут же о решённой проблеме, оставляя в голове только нерешённые; я разговаривал с центром, общался иногда и с поставщиками − я был вершителем судеб в своём зале – я зазнался и реально считал этот зал своим. Я ловил на себе взгляды умопомрачительных девушек больше похожих на леопардш, а не на покупательниц, и почему-то совершенно одинаковых на лицо, на фигуру, на весь образ, включая сумочки и сумки, рюкзаки и рюкзачочки, серёжки и колечки, татухи и пирсинг, причёски и шапочки, ногти и ногточки. Они даже телефоны брали одной версии и все как один манерно расписывались в договоре коряво: на бумаге оставались совсем не эстетичные росчерки с претензией на апломб. Они шлифовали свой внешний вид, но забывали напрочь о мозгах, а ведь письмо связано с интеллектом, почерк может рассказать о человек многое, недаром в стольких детективах описывается графологическая экспертиза. Я мечтал о машине, но весь год ездил на работу на маршрутке или на скейте, в нашем городе это удобнее, чем в Москве, хоть и опасно в смысле разных кочек и выщерблен. В Москве в метро мой скейт постоянно тыкался в ноги вокруг стоящих и сидящих, те недовольно пялились, а один возбуждённый как-то полез на мой скейт, отдубасив его ногами.

Получал я немного – не дотягивал не то что до топов, но и до среднего звена, всё время помнил, что не факт, что меня на корпоративе бы посадили в норм-зал, вспоминал тот наш протестный корпоратив и внутренне улыбался. Деньги почти всё откладывал, кредит на машину брать не решался, мало ли что – работа в принципе стабильная, но вдруг скандал какой или помрёт кто прям в офисе, или кража – кражи случались в провинции, там по-прежнему у большинства наличка, да всё, что угодно может произойти, я не смог бы спокойно жить – каждое утро было бы омрачено тем, что надо платить раз в месяц. И так несколько лет. Не люблю, когда надо мной висит дамоклов меч. Я и так всё чаще ловил себя на мысли, что живу как-то временно, не по настоящему, понарошку. Всё-таки есть занятие, авторитет, успокаивал я себя, всё-таки я не на самой плохой работе и мама в принципе довольна. За год, с того момента, как я переступил символический порог нашего мирошевского салона и до настоящего времени выручки взлетели втрое, а проходимость никто не считал, но она выросла на порядок с моим приходом. Люди знали: я всегда проконсультирую, я всем улыбаюсь и рад даже бомжу, хотя тут я погорячился, бомжу я вряд ли обрадовался, но виду не показал бы, обслужил. Впрочем, я общаюсь только с проблемными клиентами, остальных обслуживают консультанты…

Летом я решил не уходить в отпуск. В городе прибавляется туристов. Вообще город летом меняется, его окрестности заполоняются отдыхающими в количестве до миллиона – так мне кажется, в городе обнаруживаются пробки, иногда на километр, а очередь из бабушек в соломенных шляпках (в дождливые дни в шлёпках типа месим-грядки-нипочём) к терминалу «чтобы положить деньги на счёт» зашкаливает.

В один из жарких августовских дней солнце, которое всегда заглядывало в мой кабинет ближе к вечеру, померкло. Произошла странная история.

День не задался с самого утра. Расторопную, но глубоко беременную девушку-кассира с претенциозным именем Ева, забрали рожать. У неё отошли воды. Я попросил консультанта Геннадия убрать, он отказался, я не стал объяснять, что воды – это не моча, что тут объяснять-то, я просто оштрафую его и всё, без разговоров. Пришлось убирать самому. Я встал за кассу и снял контрольку. В кассе не хватало пятьсот рублей. Я составил акт, всё сфотографировал. Началась пятница, суетный табунный день. Я экономил силы, народ повалит к вечеру, утром и в бизнес-ланч я молча пробивал чеки, сквозь зубы односложно отвечая на вопросы и реплики. Я был не в настроении, ведь солнце заглянет в мой кабинет ближе к вечеру, а меня там сегодня не будет. Я привык общаться с солнцем, где-то час оно разговаривало со мной, окутывало негой, я думал о жизни, её скоротечности и смерти. С ужасом промелькнула мысль, что светило мой единственный друг. Я понимал князей из «Слова о полку Игореве!» – каждый считал, что он – солнце. В пасмурные дни я смотрел на хмурое небо и знал: оно за тучами. Сегодня будет так: лучи проходят сквозь окно с рекламной надписью прямо на стекле… лучи рыщут по кабинету, а меня нет на месте… Они волнуются, они уходят ни с чем… Я задумался, и совсем не заметил, когда вошла она. Я обратил на неё внимание, когда она на повышенных тонах разговаривала с консультантом. Я узнал её тут же. Не её даже, а этот жуткий совсем не по погоде коричневый велюровый костюм с белыми полосками-лампасами. За три года, что я его не видел, он истёрся в швах, выцвел на плечах… Это была она, та девчонка, смартфон которой я когда-то не вернул, а в шутку запросил выкуп. Она изменилась за три года, щёчек и след простыл, скулы рельефно выделялись на волевом широком повзрослевшем лице. Всё тот же хвост, та же чёлка, впрочем, чёлки три года назад вроде не было, но сейчас была. Я пытался понять, что она говорит консультанту Геннадию, но не мог разобрать ни слова, в это время я оформлял покупку. До прихода этой девчонки я смог впарить клиентше пакет программ и страховку, а сейчас приклеивал защитную плёнку, что требует аккуратности. Клиентша трещала с пулемётной скоростью, рассказывала о внуке. Приходилось поддерживать «светскую беседу». Это было даже хорошо.

− А вот скажите, молодой человек, − суетилась покупательница. − Страхуете телефон? Написано водонепроницаемый, значит с ним и плавать можно?

− В принципе я бы не рисковал. Плавать можете за сто тысяч и выше. И то бы не советовал.

− Как так?

− Не стоит проливать ничего на аппарат. Осторожнее с влагой. В принципе, ничего страшного, но если долго на спине телефон будет лежать в луже, то после сушить придётся – где-нибудь да замкнёт. Прошивать придётся.

− Может другой тогда, хотелось бы водонипроницаемый.

− Все модели в этой ценовом коридоре водонипроницаемые, но с осторожностью. Я же вам сказал – другая цена у самых надёжных от влаги.

− А я видела под проливным дождём снимали. На палку телефон насаживали и снимали.

− Уверен, что зонтик вы не заметили.

− Ой да-да, − щебетала женщина. – Зонтик был, был. Но ведь сейчас все на море под водой снимают! Я такие видео видела – рыбки, рыбки… И ещё раз медузы…

− Да, снимают, − согласился я. – Но цена-то какая? За сто и дальше.

Я приступил к установке приложений. Делал всё на автомате, учтиво отвечал междометиями. А девушка в коричневом костюме тем временем всё что-то выпытывала у Геника. Она ни разу не посмотрела на меня. Такие клиенты попадались и даже часто. Люди по-разному себя ведут в зале. Кто-то говорит с консультантом и никого больше не замечает, как правило, это касается серьёзной для клиента покупки, но чаще клиенты осматриваются, люди не хотят, чтобы рядом кто-то стоял, а когда в салоне другие, назовём их «зеваками», то персоналу необходимо сделать так, чтобы клиент оставался на позитиве, надо мягко отвести его от зевак. Так вот. Рядом с девчонкой стояли двое, а она никак не реагировала! Бывает клиент как Карлсон продолжает разговор, решает свою проблему, но мне, например, заметно, что клиент напрягается, если кто-то рядом. Если женщина, так всегда за сумку схватится и прижмёт к себе, если мужчина, то достаточно часто случается, что обернётся и выразительно так посмотрит. В принципе люди ведут себя одинаково, всё описано в учебниках. Так вот эта девчонка вела себя странно. Пока загружал настройки, я всё украдкой смотрел на неё. Неужели тайный клиент? Нет. Я не верил этому. Ведёт себе как тайник, сумку свою убогую не сторожит. Я вспомнил как она её придерживала тогда в парке. Но, успокаивал я себя, бывает ведь, что мы подозреваем кого-то зря. Салон связи не супермаркет, здесь не продают водку и табак и контент восемнадцать плюс тоже не продают, дети его сами скачивают…

− А игры скачаете? – прочитала мысли клиентка. Я впервые посмотрел внимательно на неё: серая незаметная дама в морщинах, худая, даже чересчур, такая подбородкоострая, востренькая. Она не засуетилась, не отвела глаза.

Бан! Мы попали в жестокий бан. Заказали конкуренты – молнией промелькнуло. Ведь тайные покупатели, да ещё в паре, да ещё такие профи − это дорого, уж я-то знаю все тарифы на такие подлянки, да и слухачи поодаль у терминала, свидетели, по три ка заработают. Геник − опытный консультант, я подал ему знак. Но это утреннее недоразумение с уборкой… консультант старался не смотреть на меня, почему-то ему стало стыдно, когда я вытер пол у кассы. Я не понимал, почему. Отказался и отказался, многие люди никогда в жизни не убирались, я же спокойно относился к уборке, когда дед умирал, не такое пришлось убирать.

− Знаете, − сказал я навязчивой клиентше. – Вы идеальный покупатель, за полный пакет услуг вам полагается подарок.

Эта была моя идея – объявлять идеальным покупателем и обещать подарок, и это было что-то вроде пароля для персонала: осторожнее! враг не дремлет! − тайники не должны были догадаться. Мой напарник ни глазом не повёл, ни рыльцем, а ухом повёл – это заметил только я, он улыбнулся девушке в коричневом костюме понимающе так, по-свойски. Ну теперь кто кого… И касса. Не хотят ли те двое слухачей грабануть кассу. Но девушка, старая моя знакомая, не похожа на воровку от слова «совсем». Охранник ходил по этажу, прогуливался мимо нашего салона часто, но я боялся озираться и искать его глазами, перегородки стеклянные, всё просматривается, смотреть-то я и опасался.

Наконец услуги все поставил, симку оформил.

− Ой! У вас руки трясутся, − захихикала идеальная клиентша. – И вот тут в чеке…

− Что? Что в чеке?

− Наушники в подарок не значатся.

− Они идут отдельным чеком в виде бонуса, там же НДС. Сейчас, секунду, – я начал колдовать с кассой, выискивая в 1С строчку с акционными наушниками по нулевой цене.

− Это вы извините, я в такие тонкости влезаю…

И тут она берёт только что оформленный смартфон и выпускает его из рук. Я − за стойкой, за кассой. В принципе я ничего не мог сделать. Если клиент хочет уронить или утопить телефон, он его уронит и утопит. Я, увы, взглядом телефоны не останавливаю, как это обычно делают герои мультиков с суперспособностями. Во всех мультах выставляют вперёд ладони и предметы замирают. Если выставлю я, меня примут за идиота. Я не супергерой.

− Ой! Молодой человек. А можно другой телефон? – она не поднимает телефон, его поднимаю я, при этом не спускаю глаз с кассового аппарата – вдруг всё-таки жульё.

Телефону хоть бы хны – как и не падал. Ну конечно же, сейчас будет скандал. Я мучительно соображаю – что делать. Рискнуть и продать новый с настройками и прочим. Так она и тот бросит. Уж я-то их методы знаю. Решаю продать новый. Рискну: сумма приличная, вложу свои, и подарю этой девчонке в потёртом костюме, рискну. Девчонка всё треплется, язык без костей, а Геник мило отвечает на её вопросы, − обязательно ему премию выпишу, когда эта пытка завершится. Премию наложить на штраф – колотятся мысли, сколько получится.

− Хорошо. Я вам заменю.

− С новыми чеками?

Вот тут загвоздка. Я могу заменить только без чека. Утром в кассе недостача пятьсот, и сейчас, если пробить чек, будет недостача пятьсот и стоимость телефона и услуг.

− Окей, − говорю, хорошо, что я быстро соображаю. – Окей.

− То есть новый чек и по новой?

− Да. С новыми чеками.

− А вам не попадёт? – преданный участливый взгляд пустых продажных глаз цвета половой тряпки.

− Попало бы, − отвечаю. – Но я ваш телефон выкуплю. Сейчас, когда чек новый выбивать буду, расплачусь своей картой. – Я достаю из широких штанин (штаны у меня достаточно узкие, ближе к нормальным, обыкновенные офисные брюки) свою карточку и показываю свой бейджик и фамилию на карте: пусть знает, что я её раскусил. Ещё посмотрим, кто выиграет. Я вошёл в азарт как в преферансе, который устраивали мамины коллеги – я встречал новый год в мамином колледже. Ну и покер-фейс на месте. Рискну.

Мозг теперь вскипал у неё. И её заело:

− А вам не попадёт? – больше ничему не научили, не проинструктировали, что ли, о таком варианте?

Так заедает всех на тренингах. Больше не знаешь, что сказать, заученные фразы кончились…

Деваха всё болтает с Геннадием. Я не смотрю, но чую: он на исходе, надолго его не хватит. У терминала один из слухарей тормозит очередь, вступает в финальную часть инсценировки, возмущается (значит, что-то пошло не так):

− Почему мне никто не объясняет, стою тут, стою!..

Ему люди говорят, те, кто сзади, пара такая интеллигентная:

− Пропустите нас к терминалу, молодой человек. Заодно и увидите. Нам тоже деньги на счёт положить.

А он:

− Нет. Моя очередь. Буду стоять, пока консультант не обслужит и почему вообще так долго занят продавец на кассе!

Ну не прокатил скандал с телефоном-падальщиком, значит начали давить в другом направлении, то есть со всех сторон хотят припереть к стеклянной стене и желательно разбить её.

− Нет, нет, новый, новый. – заговаривается она, заряд её тупых мозгов заканчивается. − Тот уже всё. А я из магазина ещё не выходила, − улыбается вставной челюстью сухая женщина. Где их подбирают этих тварей?

− Конечно не выходили, − улыбка у меня до ушей, – сейчас будет новый.

− Без доплаты?

− Да. Без доплаты.

− Вам попадёт!

Как же все убожества на свете клинит и заедает, когда идёт не по схеме. Её же сказали, чтобы она ругалась, когда я не захочу заменить телефон на новый, а такой вариант даже не рассматривался.

− По пятницам разве, не знаете, хлеб бесплатный? – я начал терять самообладание.

− Да? – злится больше меня и прежде всего на тупую себя сучка сморщенная. – А я думала по четвергам.

− Ну историю партии не преподают больше. Вот и подзабыли, − улыбаюсь, это шутки Староверова, его бородатый старомодный юмор не раз меня выручал. – Перечитайте «Апрельские тезисы». – Я тоже кажется смолол тупость.

Смотрю. Сморщенная на меня не вылупилась, тезисы вождя мирового пролетариата её добили. Наверное она вспомнила, как прорабатывала на комсомольских бюро несогласных… Я так в шутку это всё ей и высказал, чем довёл её до немого состояния. Наверное, она и правда на партсобраниях бесчинствовала во времена бурной молодости и за коммунизм готова была всех врагов разорвать, а теперь вот – тайник за десятку. И я всё это глядя в глаза ей тоже высказал. Сухонькая тётка стала багроветь, я видел, что она готова вцепиться своими страческими ладошками с чёрными коготочками мне в лицо.

Но тут на меня вылупилась и деваха в коричневом костюме. Вылупилась и замерла, аж рот открыла – Геник тут же к терминалу рванул, скандалиста подставного обслужить. А девчонка эта в костюме сделала ко мне шаг, второй. Ну всё, думаю, бан мне настал, она руку вперёд протянула, замычала и вдруг – хлобысь! – грохнулась на керамогранит бошкой. Моя онемевшая собеседница помойными глазами теперь вылупилась куда-то в пространство за стеклянные стены, стала озираться и как заорёт на меня.

− Видите до чего клиента довели? «Скорая»! Где «скорая»?!

Тут второй слухач смылся, а первый не может смыться, он же на счёт кладёт и Геник ему показывает, куда тыкать и деньгу вставлять… Но и занятый слухач паникует, озирается.

Я набрал номер, вызвал «скорую». Вторую за день. Да у нас вообще не в первый раз в обморок грохались. Один раз парень пришёл³. Потом оказалось диабетик, он на уколах, пропустил укол, а на улице жарко, ему плохо стало, а у нас в салоне стульчик клиентом был занят. И клиента вроде как не согнать. Но я рискнул − согнал, хотя он вполне мог, как эти, тайником оказаться. Усадил парня, «скорая» приехала, хряк ему укол в живот, он и ожил. Гипогликемия называется, я даже запомнил.

Девчонка валялась и немного подрыгивала ногой.

− Это жара, − сказал Геник. Он обслужил слухача и тот благополучно смылся.

Я осмотрел салон.

− Картина Репина – бессознательное, − сказал я. – А где клиентка?

− Ушла, хрякнувшийся телефон забрала с документами. Ты не видел разве?

− Так я в «скорую» звонил, отвлёкся. Ну и денёк…

Девушка снова задрыгала ногой и застонала.

− Может посадим её?

− А если у ней инфаркт какой-нибудь? Нет, Гена, не будем трогать. – Я был уверен, что никакого у неё инфаркта, просто, что называется, дамский обморок.

− Может, беременная?

− Геннадий. Хватит уже на сегодня беременных, а?!

− Но Ева на сносях, а эта… так сказать в зачаточном цикле.

− Гена! Умоляю: без циклов!

− Голову не разбила?

− Ну крови-то нет.

Самое интересное, как реагируют люди в таких обстоятельствах. Одни только хотят зайти, но видят лежащую, да ещё в таком прикиде, и шарахаются, не заходят. Но были и такие, кто наоборот заходил и смотрел, предлагал подушечку под голову, но я не разрешал − мало ли что: поднимешь голову, и шею доломаешь − не раз проходил инструктаж, в том числе и по неотложной и срочной помощи. Пусть уж врачи. К приезду «скорой» вокруг девчонки образовался кружок сострадальцев. По-моему, она пришла в себя, во всяком случае шевелилась и глаза открывала, но не поднималась. Я бы тоже не поднялся, если бы очнулся. Вот она открыла глаза: вокруг рыла такие любопытные, потные, свиные все как на подбор, в том числе наши с Геником – лучше и дальше лежать…

«Скорая» увезла девчонку. Мы с Геником выдохнули. Охранники и все соседи стали бегать к нам и шутить насчёт того, что она просто влюбилась в меня с первого взгляда. Ага, с первого. Влюбилась. Я отвечал:

− Ну стало плохо человеку − что такого-то. Может, диабет.

Но почему-то все подмигивали и хихикали:

− Довели до обморока, так уж не отпирайтесь.

Часть вторая, рассказанная Тоней

Глава первая. Вторая волна

В жизни нет справедливости. Знала всегда, буквально с рождения, в очередной энный раз убедилась в приёмную кампанию.

В тот знойный пламенеющий раскалённый июль мне было не до загара и шума морского прибоя, и на задрипанном мирошевском озере я не грела своё некрасивое тельце. Девятый вал в городе, в каменном мешке, в столице. Я поступала в универы, и не так, как мои одноклассники – сдали документы и сидят ждут. Я бегала по вступительным испытаниям. Поступала на направления дизайна в самые отстойные универы – чтоб уж пройти наверняка. Но даже в самых отстойных универах на направления дизайна оказалось не поступить. Впрочем в двух самых непопулярных шанс пройти оставался. В универ номер 1 я проходила во вторую волну точно, но он был не в Москве, в Подмосковье. В универ номер 2 я, по идее, тоже проходила во вторую волну и склонялась к этому варианту: он в Москве всё-таки, а не в Подмосковье и там дизайн среды – именно то, что мне нужно. Чёрт меня дёрнул поверить в удачу (да-да, именно чёрт, иначе я не могу это объяснить).

Вторая волна длится всего два дня. В последний день приёма я отнесла оригинал аттестата о среднем образовании в универ под номером 2. Я надеялась, что те, кто выше меня в рейтинге и до сих пор не принесли оригиналы, таки не донесут их сегодня. Я сдала оригинал и села ждать – на улице для таких как я полупроходящих стояли скамейки. Днём народ повалил толпами и выстроился в живую очередь за талонами очереди электронной. Каждого я спрашивала, куда он пришёл класть оригинал. Некоторые огрызались, но я со слезами на глазах умоляла ответить, и люди отвечали, понимали мою ситуацию, что я не из праздного любопытства пристаю. На момент сдачи оригинала я была на двадцатом месте в конкурсном списке и на тринадцатом среди тех, кто принёс документы. Бюджетных мест всего пятнадцать. Первая волна была зачислена до тринадцатого места, во вторую волну должны были зачислить ещё троих, и меня бы первую зачислили, но случилось небывалое. Сразу три человека с самого верха донесли свои оригиналы. Сначала одна милая девушка пришла, ответила, что на дизайн среды.

− А на какой вы строчке в конкурсе? − уточнила я.

− На первой, − огорошила она меня.

У меня видно вытянулось лицо. Девушка всё поняла и сказала:

− Вы извините меня. Я вот так же паслась как корова на лугу в приёмной комиссии престижного худвуза. Тут хоть воздух, а там центр и духота, я два раза в обморок падала, и вот дождалась. Хорошо что люди порядочные с утра пришли. Вы ещё успеете переложить в другой вуз. Вы на последнем месте из тех, кто с оригиналами, да?

− Нет, на предпредпоследнем сейчас.

− Значит, у вас реальный шанс пройти. Если такие же как я не набегут.

Вторая (в рейтинге была пятой) мне ответила, что в другом институте она пока на последнем бюджетном месте в списке, но испугалась, что кто-то донесёт в последний момент и решила лучше синица в руках, чем журавль в небе.

− Полдня ждать и мучиться как вы не могу. У меня тахикардия, ещё инфаркт миокарда получу, родители посоветовались, − она объясняла, не оправдываясь, а как бы жалуясь: если бы не сердце, она бы рискнула и подождала хотя бы до трёх дня в том другом месте.

После синицы я начала молиться. В бога совсем не верю, бог бы не допустил такую систему поступления, но молиться стала. В самых тяжёлых случаях я молилась какому-то своему божку, а может и настоящему богу – не знаю, совсем запуталась. Молилась: чтобы никто больше ни-ни, сделай божок так, ты же хороший. Вероятность, что кто-то донесёт ещё, мне казалась совсем мизерной. Совсемочки! Я сейчас на последнем месте, на последнем бюджетном месте. Спокойно, только без паники. Но бог как известно любит троицу, тогда я об этом не подумала – вот что значит не знать догм.

Три часа. Три дня до конца работы всех приёмных комиссий всей страны. На горизонте возникла третья девушка, она мне ничего не стала отвечать, прошла мимо, шагая как робот, держа талон на вытянутой руке (аппарат выдавал талоны на очередь в разные кабинеты), и как слепая всех спрашивая:

− Где? Где?

Психованная, предположила я, значит на дизайн. За время, что я сдавала творческие экзамены, я повидала столько психов, сколько не видела за всю предыдущую свою никчёмную жизнь. Психи стали попадаться ещё на ЕГЭ по литературе. Там одна разрыдалась как только получила свой бланк теста. Тесты распечатывали на принтере при нас в режиме нон-стоп. К концу разревелись ещё две. Это при том, что сидело нас в классе человек пятнадцать, не считая ту, что как получила распечатку и прочла её, тут же встала и пошла к медсестре – взяла освобождение, какой-то у неё якобы приступ, а может и правда приступ. Ещё одну выгнали с ЕГЭ за наушник, а ещё одну поймали в тубезе со шпорами, ввели в кабинет и заставили на камеру показать шпаргалки – у неё руки были исписаны до локтя. А как на ЕГЭ по литре все тряслись, когда заполняли первый бланк с ФИО! Сразу заметно, что люди читающие, рефлексирующие, не то что я.

Судя по виду этой, которая украла последнее место, то есть моё место, у неё где-то, в небесных далях престижных универов, произошла трагедия − как для меня здесь. В три-пятнадцать я оказалась шестнадцатая, сразу за списком бюджетников. Я быстро забрала оригинал аттестата (ушло пятнадцать минут) и понеслась в универ номер один. Два с половиной часа до конца приёма документов. Универ находился за городом, я ехала на автобусе. И по дороге банально попала в пятничную дачную пробку. У меня была мысль ехать на электричке, но я понадеялась на автобус. Когда везла в тот вуз копии документов, когда ездила на экзамены по рисунку и живописи – всё на автобусе. Всегда всё было нормально, автобус добирался до универа за полчаса-максимум час. Пятнадцать минут (включая метро) до остановки, десять минут ждать автобуса. На автобусе от ВДНХ я туда ездила не раз, подвозил автобус к универу, ходили автобусы часто, а как там от станции идти, я не знала, а навигатор вис – память телефона была забита, он глючил. Когда везла в тот вуз копии документов, когда ездила на экзамены по рисунку и живописи – всё на автобусе. Всегда всё было нормально, автобус добирался до универа номер 1 за полчаса-максимум час. Пятнадцать минут (включая метро) до остановки, десять минут ждать автобуса. То есть в полпятого-пять, я должна быть на месте. Я не учла, что ездила в утреннее время, возвращалась против потока, а тут – пятница вечер… И вот пробка. Я закрыла глаза. Я не успею. Вылезла из дверей, ноги не слушаются, затекли от долгого стояния, но я бегу. Двери универа закрыты. На часах восемнадцать-десять. Одиннадцать минут моей трагедии. Я вспомнила девушку с синицей в руках и поняла, что мне надо было так же валить, когда я только-только опустилась в списке на последнее место… Ну почему, почему я понадеялась, что больше никто не доложит оригинал, почему?! Я опустилась на обшарпанную скамейку рядом с этим отстойным универом. Серое здание с примесью коричневого. Я сидела и не думала вообще ни о чём, и о том, что я самый никчёмный, самый нечастный человек в мире, я тоже забыла. Меня просто не стало. Я вспомнила покойного дедушку и его слова о том, что надо бороться до конца и тогда победишь − девиз красных в гражданскую войну. Нет. Не работает это сейчас. Не надо бороться до конца, нужно держать синицу в руках. А на журавля в небе любоваться. Бог всё-таки есть и наказывает меня.

Я сидела на обшарпанной лавке перед закрытой стеклянной дверью. У меня было такое лицо… Охранник по ту сторону двери всё прекрасно понимал. Я испепеляла охранника взглядом, я не просто негодовала, я готова была убить его. В то же время я хотела, чтобы он оказался не по ту, а по эту сторону. Я хотела ему пожаловаться, ждала что он пошутит. Среди охранников попадаются такие «психологи». У нас в школе охранник и я часто перекидывались шутками, он знал, что в классе надо мной смеются. Но этот охранник явно не в настроении – ещё бы, после такого-то дня! Вы, беззвучно сказала я ему – пусть и дверь между нами, но всё-таки собеседник, − вы должны радоваться – приёмная кампания закончилась. Охраннику плевать на меня. Как и всему миру. Асфальт под ногами мокрый после дождя, а я и не заметила, когда он прошёл, была на таком нервяке. Испарения повсюду. Это земля горит под ногами, я почему-то тоже промокла до нитки. Господи! Неужели я бежала под ливнем и забыла это? Я схожу с ума? Ах да. В автобусе по окнам текло… Я с ненавистью вперилась в охранника за стеклом двери. Когда сильно злюсь, я вижу людей в старости. Особенность у меня такая, а может быть просто воображение. И вот за стеклом двери на меня смотрит старик, ужасно красный, до бордового, безобразно толстый, с редкими длинными волосьями вокруг лысины… Вот что тебя ждёт, − злорадно подумала я. Мне показалось, что старик ответно злорадствует, шепчет беззубыми челюстями − «ты не успела переложить подлинник!». Если он не новичок, такие картины он, уверена, наблюдал не раз. Я смотрела на старика, а он на меня. Полегоньку-помаленьку дверь открывалась; сизое задрипанное здание выплёвывало служащих. Из двери выползали старики и старухи, шаркающие, с палочками, волочащие ногу, но попадались и вполне себе здоровые морщинисто-высушенные человеческие особи. Я смотрела на них без эмоций, не пугаясь, хотя впервые видела в старости одновременно так много людей. Старики проковыляли мимо меня, кто-то с кем-то беседовал молодыми звонкими голосами; проходя мимо меня, принимали нарочито безмятежный спокойный вид, – вроде они ничего не понимали. Никто не собирался мне сочувствовать. Опоздавший абитуриент второй волны – привычное зрелище неизбежно-неотвратимая участь любой приёмной комиссии. Нигде не любят тех, кто суетится, выжидает, бегает туда-сюда, носится от универа к универу в последние два часа второй волны. Я сидела дальше. Темнело. Краснолиций обрюзгший дед соизволил выйти на перекур. Он достал сигаретку из пачки неизвестной мне марки (а у меня дед коллекционировал пачки, и бабушка курит).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Цитата Аврелий Августин «Исповедь»

Вернуться

2

Цитата. То же.

Вернуться

3

Диабетик появляется в повести «Дачные гладиолусы» из цикла «Отроки Мирошева»

Вернуться