Ирина Линник
Падение в песок

Глава 1

Надо мной раскинулось бескрайнее небо. Солнце палило так сильно, словно собиралось прожечь в моей коже – или, по крайней мере, на ее открытых участках – несколько дыр. Я лежал и тупо пялился в пустое спокойное небо. Оно напоминало мне о том единственном человеке, который спас меня тогда, в Пустыне, и для этого ему понадобились всего лишь пара листов бумаги и чернила.

***

Когда я впервые познакомился с Адрианом, я не был образцовым парнем. В тот момент я сидел на своей койке и думал, чем мне лучше заняться и как я устал от духоты, когда вошел Денни и швырнул мне на колени конверт:

– Лови.

– Иди-ка ты, – лениво ответил я и поднял конверт. – Новое поступление? Спорим на доллар, там меня ждет грудастая крошка с белыми волосами и огромной грудью?

– Спорим на два, что нет, – ответил Денни и сел рядом. – Я свое тоже получил. Открывай.

Тут мне, пожалуй, нужно сделать небольшое отступление. Меня зовут Марк и я морпех первого взвода Морской Пехоты США. В данный момент сержант моего взвода и мой товарищ Денни Фликер принес нам по письму от Any Marine, и будь я проклят, если не рад этому. Мне больше не от кого ждать писем, и каждое такое послание – пусть и обманчивое, но напоминание, что кого-то в этом мире еще волнует моя судьба и я сам.

Денни – другое дело. У него есть жена, и она уже на пятом месяце. Денни говорил, вся ее семья проклинает его и желает ему смерти, потому что его жена была лучшей на курсе и ее ждала потрясающая стажировка в какой-то крутой адвокатской конторе. А вместо просторного офиса, сэндвичей со сливочным сыром и тортов на День Рождения от коллег она ждет этого сукиного сына на базе и пишет ему каждую неделю. Я завидую Денни, но никогда ему этого не скажу. Пусть думает, что я непробиваемый, хотя он наверняка знает, что это неправда.

В любом случае, вот он я, сижу и кручу в руках аккуратный конверт. Штат Мэн, окей. Та еще дыра. Почерк какой-то детский, и, скорее всего, вместо грудастой красотки меня будет ждать очередная вдохновенная проповедь от старшеклассницы-католички в духе "Сэр, у меня слезы на глаза наворачиваются от того, что вы делаете для страны, сэр, я помолюсь за вас, сэр".

– Открывай, – нетерпеливо сказал Денни. Свой конверт он уже разорвал и успел пробежать глазами по строчкам.

– А у тебя кто? – жадно спросил я.

– Старики из Огайо. Пишут, что будь у них сын, он бы наверняка был таким же как я.

– Засранцем?

Денни кинул в меня ботинок и повторил:

– Открывай.

Я не торопился. Я всегда медлил, когда открывал письмо от Any Marine. Может, дело было в том, что мне писали только они, мягкосердечные добровольцы. Я старался угадать, какой мой отправитель. Это он или она? Еще учится или уже работает? И, самое главное, что мне скажут в письме?

Я нарочито небрежно надорвал конверт, и из него выпал сложенный вдвое листок из школьной тетради. Денни зашелся смехом.

– Если это твоя пышногрудая красотка, она, видать, учится на отлично! – давясь смехом, сказал он.

Я не обратил на него внимания и развернул свое послание.

«Вот оно, парень, – сказал мне внутренний голос, – сейчас узнаем, кто подумал о тебе в этот раз!»

«Эй, дружище,

Меня зовут Адриан и мне 15 лет. Я недавно видел на улице вербовщика, а еще на земле валялась брошюра Морской Пехоты. Я подумал, это круто. Ты наверняка крут. Бегаешь там с огромной пушкой, сносишь головы и отжимаешься.

Я еще учусь в школе, ну, ты, наверное, догадался. Я бы тоже хотел поступить в Пехоту, но не уверен, получится ли. Мама говорит, я не пройду по здоровью. Как думаешь, мне уже начинать тренировки?

Я захотел написать тебе, потому что вы, парни, крутые. Вы типа… вы делаете что-то важное. Может, этого не видно, но это есть. Наверное, все пишут вам спасибо? Я тоже напишу. Спасибо. Еще было бы здорово, если бы ты ответил мне, но, как про вас говорят, вы заняты тем, чтобы выжить.

В общем, если захочешь или станет скучно, пиши. Я буду рад.

Твой друг Адриан».

– Лучше бы это была католичка, – сказал я и кинул письмо на пол.

Денни поднял бумагу, прочел письмо и снова рассмеялся.

– А тебе везет, – сказал он, – то набожные, то дети. Скоро тебе начнут писать старики из дома престарелых.

– Заткнись.

Я выбрался наружу. Мне в лицо моментально ударил плотный поток горячего сухого ветра. Чертовы арабские страны. Чертов Кувейт. Чертовы иракцы. Ненавижу жару.

Я родился в Миннесоте, и, пусть не в самом «холодильнике», но у нас хотя бы не было этой мерзкой удушающей жары. Сразу по прибытию в Кувейт я начал серьезно сомневаться, зачем я вообще согласился вступить в ряды Пехоты и не притвориться ли мне гомосексуалистом уже сейчас, чтобы избежать проблем в будущем.

Тем не менее, я здесь, торчу в Богом забытом месте, чищу ботинки, собираю винтовку, ссу в песок и получаю письма от католичек и детей. Молодчина, Марк, ты натянул жизнь по самые яйца и показал ей, кто тут настоящий мужчина.

– Да ладно тебе, – Денни выбрался вслед за мной и похлопал меня по плечу. – Может, он как раз из тех неиспорченных парней, которые ужинают с мамой, смотрят телик и делают домашнее задание. Ответишь ему?

Я молча посмотрел на Денни, и он не стал повторять вопрос. Не сговариваясь, мы оба пустились в бег.

***

Я хорошо помню тот день, хотя бы потому, что он почти каждую ночь снится мне. Я как раз вернулся после вечеринки у своего друга Кейси, которую он закатил мне в честь моего восемнадцатилетия. На улице было тепло даже вечером, за это я любил апрель. Свежий и одновременно теплый воздух, все еще не до конца ожило, но уже пробудилось. А мне исполнилось восемнадцать, и я был готов ко всему, а мир был готов принять меня. Я все еще был немного пьян, от бесконечного алкоголя, который в меня вливали, от груди моей подружки, которую я мял и целовал, от осознания того, что мне всего восемнадцать и что я могу все.

Я ввалился в дом, в котором не горела ни одна лампа. Обычно к этому времени кто-то уже был дома, а на кухне мы всегда оставляли свет, если какой-то член семьи отсутствовал. Но тогда я не обратил внимания на темноту. Я ни на что не обращал внимания, ни на открытую дверь, ни на опрокинутую вазу в прихожей, ни на тишину. Я просто хотел попить воды, прошел на кухню, споткнулся и упал.

Я споткнулся о труп своей матери.

Я не закричал, а, скорее, удивился. Я тупо сидел на нашем безупречно чистом полу и смотрел на лужу крови под ее головой. Я встал, выпил воды и прошел в гостиную. Я почти не удивился, когда увидел на ковре отца.

Меня нашли на улице, сосед увидел меня, сидящего на крыльце дома в семь утра. Он окликнул меня, а я не отозвался, и он подумал, что мне нехорошо, потому что я обнял себя руками и раскачивался. Он подошел ко мне, спросил, что стряслось, а я посмотрел на него и сказал: «Они мертвы», и он ругнулся и сказал: «Матерь Божья», зашел в дом, и я услышал звук рвоты. И меня тоже сразу же начало рвать, будто я ждал какого-то сигнала и получил его, и я сидел и исторгал все, что было во мне, прямо на свои кеды, а потом начал захлебываться слезами.

Его поймали почти сразу после того, как он вломился в наш дом. Он плотно сидел на героине, а при себе носил какой-то дешевый пистолет. Он шатался по дороге от нашего дома к трассе, и ему не повезло наткнуться на патруль. Его повязали сразу же, а потом поступило заявление от моей соседки (я был не в состоянии и слова сказать), копы сложили два и два, и торчок попал за решетку. Я видел его в суде. Когда его выводили, я пробился к нему и закричал: «Зачем, зачем, ублюдок, зачем», а он посмотрел на меня пустыми глазами и сказал, что ему просто нужно было ширнуться. Вот так вот. Просто ширнуться. Пусть тебя дьявол ширнет в очко, сукин ты сын.

Я выпал из суда и сразу попал в похоронный хоровод. Костюмы, гробы, цветы, служба – все это пролетало мимо меня, почти меня не касаясь. Марта и ее муж Тони, тот самый, который заблевал нам прихожую, позаботились обо всем. Я сидел в прекрасно скроенном черном костюме, смотрел, как земля падает на крышки гробов, и думал о том, что я бы не прочь присоединиться к ним. Земля бы падала и на мой гроб, я бы лежал там на подушках, и не было бы нужно заботиться о том, чтобы прожить следующий день.

***

Морская Пехота нравилась мне своей прекрасной и удручающей рутиной. Мне не нужно было думать ни о чем, пока я был на базе. Подъем, упражнения, чистка винтовки, упражнения, бег, спарринги, отбой. Прекрасно однообразные, расписанные по минутам дни. Все уже решили за меня – сколько я должен есть, весить и срать. Были определенные нормы физической нагрузки, и от меня требовалось выполнять их. На этом все. Когда у меня было свободное время, я снова упражнялся. Мне было нетрудно, наоборот, я был рад, что могу чем-то себя занять.

Я знал, что дома просто-напросто двинусь. Я бы не знал, куда себя деть, перессорился бы со всеми родственниками и, по итогу, кто-то бы начал ненавязчиво советовать сперва пить те «чудные белые таблетки, их еще принимала чья-то тетушка», а потом и съездить кое-куда, просто так, доктор просто посмотрит. Понимаете, моя семья была немного…в стороне от остальных родственников. Мы как бы жили в своем мирке. Мы, может, и были стереотипной американской семьей, но я не могу сказать, что мать и отец поддерживали тесную связь со всеми своими родными, и, разумеется, это осуждалось.

В Пехоте не нашлось бы ни одного человека, который бы осуждал меня просто так. Мой инструктор мог десять раз вытереть об меня ноги, но он бы не стал выводить меня на разговор, придерживая за плечо, как однажды делал мой дядя, когда ему показалось, что со мной «что-то не ладно». Парни в моей казарме не лезли в мою жизнь, если я сам не начинал разговор, и никогда не вытягивали из меня детали. Пехота была именно тем, что мне было больше всего нужно на тот момент.

***

Свежий аромат апреля сменился на удушающую и тяжелую вонь белых лилий. Кто это вообще придумал, тащить эту мерзость на похороны? Будто семье погибших и без того недостаточно хреново, а тут еще эти приторно-сладкие цветы, которые будто напоминают тебе: «Эй парень, а ведь в твоей семье все трупы, смотри, не забудь это».

Я не особенно запомнил похороны, но что мне врезалось в память – так это мои разбитые костяшки, губы моего двоюродного брата, все в крови, чей-то истошный женский вопль и мешанина ботинок и туфель на деревянном полу, на который я рухнул. Мир начал вращаться, будто кто-то огромный и невидимый раскручивал его за тонкую цепочку, а я вращался вместе с ним и хотел только одного: чтобы белые лилии перестали пахнуть.

***

На дворе стоял август 1990 года. Мою стрелковую роту перебросили на юг Кувейта, в Кэмп-Морелл, чтобы «укреплять позиции США и концентрировать военную мощь страны для защиты Саудовской Аравии от Саддама Хуссейна». На деле мы слонялись по базе, тренировались, слонялись и тренировались. Нам говорили, что война неминуема, и поначалу мы ждали ее, как прыщавый подросток ждет своего первого секса, но время шло, а мы так же слонялись, и нам начинало казаться, что война просто обойдет нас стороной.

Мы были в курсе, что служили пока что всего лишь буфером, предупреждением иракцам о том, что с ними случится нечто ужасное, если они решат перейти в нападение. И, хотя все вокруг распинались о том, как важна наша миссия и мы сами, каждый из нас знал – ничерта подобного. Мы пока что не были пушечным мясом, но мы были уродливыми пугалами для иракских солдат. Пугалами из разряда тех нелепых страшил, которые одним своим видом должны отпугивать ворон с ценного нефтяного поля. У нас был пустынный камуфляж, большие пушки, крутое оборудование и раздутые мускулы. И, пока Дик Чейни вел переговоры и то и дело протирал свои очки, которые запотевали от жары и грядущих перспектив, мы умирали от духоты и нетерпения. Хотя я, по большей части, даже не был против. Дома мне было нечем заняться, в университет я так и не поступил и не собирался до конца жизни работать продавцом в Trader Joe, так что для меня песок и отжимания были определенно лучше ежедневной рутины.

Мы с Денни каждый вечер бежим вокруг лагеря. Нам необязательно это делать, но это хоть как-то разбавляет рутину быта морского пехотинца. Мы никогда не переговариваемся во время пробежки: во-первых, мы бережем дыхание, во-вторых, я точно знаю, что каждый думает о своем. Денни наверняка вспоминает жену. Ее зовут Мария и она – дочь эмигрантов, не то из Испании, не то из Мексики. Мария очень красива. Денни редко показывает ее фотографии, но я, на правах его лучшего друга, могу смотреть на нее каждый раз, когда он получает от нее письмо. У нее огромные черные глаза и коротко стриженые вьющиеся волосы. Когда она улыбается, у нее на щеках появляются ямочки, и Денни надеется, что у его сына (конечно, у морпеха родится сын) они тоже будут. Денни вступил в Пехоту, чтобы заработать денег для семьи. Он рассказывал мне, что у него была какая-то мелкая судимость, и его не хотели брать ни на одну приличную работу, и за несколько месяцев до вступления он как раз и познакомился с Марией, ну а сейчас он тут, а она там, и он надеется, что этот его контракт будет последним.

В нашем взводе человек 40, а в нашей группе около 10. Я с ними всего пару месяцев, и за это время парни стали если не моей семьей, то, по крайней мере, очень и очень близкими мне людьми. Армия никогда не заменит тебе твою настоящую семью, но она вполне способна стать чем-то большим, а люди в ней могут стать для тебя ближе и роднее, чем мать и отец. Мать дарит тебе жизнь, боевые товарищи тебе ее спасают. И хотя до этого времени моя жизнь не находилась в непосредственной опасности, я был уверен, что могу положиться на каждого из ребят.

Мы возвращаемся в лагерь и еще на подходе слышим хриплое пение Жаворонка. Жаворонком мы зовем Бадди Флинта, хотя я не уверен, что это его настоящее имя. В первый же вечер в Пустыне Жаворонок ухмыльнулся, предложил выбраться под звездное небо и затянул своим сиплым чарующим голосом Little Wing Джими Хендрикса. Мы все стояли молча, пока из своей палатки не показался сержант Самерз и не приказал Бадди заткнуться и прекратить превращать боевую единицу Соединенных Штатов в концерт для «долбаных хиппи». Жаворонок послушно замолчал, а потом подмигнул нам, извлек из кармана жестяную банку и начал наигрывать на ней нехитрую мелодию. Мы рассмеялись, втащили его в казарму и напоили дешевым виски, от которого у Бадди закружилась голова и его вырвало на ботинки Джебу. Но Джеб не обиделся, а только рассмеялся, хлопнул нашу певчую птичку по спине и объявил, что теперь у нас есть ответственный за подъем и речевки.

Вот и теперь Жаворонок вполголоса что-то напевал. Мы сбавили шаг, чтобы продлить прогулку, и Денни спросил меня:

– Почему ты не хочешь ответить ему? Ты типа станешь менее мужественным? По – моему, это наоборот круто. Ты типа Бэтмен или Человек – Паук для этого пацана.

Я не отвечал. Я и сам не знал, почему. Наверное, я тайно надеялся, что мне тоже напишут старики из Огайо, и у меня будет иллюзия родственников, которым на меня не плевать. А если бы мне ответила грудастая красотка, я мог бы представить, что у меня где-то там, в другом, «гражданском» мире есть девушка. А вместо этого у меня есть сопливый пацан. Что мне с него? Я никогда не хотел брата или сестру.

– Мне не нужна переписка с ребенком,– угрюмо отвечаю я.– Мне тут и так не сладко. С какой стати мне ему отвечать и потом выслушивать тонну подросткового дерьма? В духе: у меня прыщи, мне не дают чирлидерши, и я смотрю слишком много порно. А у меня тут, на минуту, задача выжить и не спятить. Понимаешь?

Денни молчит, но вскоре отзывается:

– А я бы ответил ему. Будто бы болтаю со своим сыном. Мы же типа пример для подражания и все в таком духе.

Я не хочу и не люблю детей, поэтому предлагаю:

– Ну так и напиши ему сам, будто бы от моего имени, раз тебе так не хватает общения с маленькими засранцами.

– О’кей,– спокойно соглашается Денни. – Дашь адрес?

Я пожимаю плечами и отдаю ему мятый конверт. Я не помню, как и, главное, зачем клал его в карман.

«Эй, дружище,

Спасибо за твое письмо. Оно здорово подняло мне дух.

Знаешь, мы тут торчим в этой чертовой Пустыне, и у нас перед глазами только песок и ничего больше. Иногда мы видим верблюдов, но очень вдалеке. Их всегда ведут бедуины. Видел верблюдов, Адриан? Прикольные твари. Но лошади мне нравятся больше.

Адриан, тебе точно нужно начать тренировки. Я уверен, хорошие занятия сделают из тебя пригодный материал для Пехоты. Это мы так говорим – «пригодный материал». Тебе нужно ходить в качалку и начать бегать, тогда к восемнадцати ты точно будешь в форме и тебя будут любить девчонки.

Ладно, мне пора. Пиши, я буду рад получить от тебя письмо.

Твой друг,

Марк».

– Мам!

Адриан влетел в гостиную, размахивая дешевым конвертом.

– Мам!

Красивая женщина по имени Сабина подняла на него глаза и улыбнулась:

– Что такое, милый?

– Мам! Он ответил мне! Он ответил мне!

Брови Сабины поползли вверх:

– Неужели? Твой морпех нашел время и ответил тебе?

– Да! Вот..послушай…привет, дружище…верблюды…

Адриан на одном дыхании прочел письмо и выжидающе уставился на мать.

– Славный парень этот Марк, если нашел время ответить тебе,– улыбнулась мальчику мать. – Ты ведь напишешь ему ответ?

– Конечно! Я уже начал!

Адриан с топотом убежал на второй этаж в свою комнату.

Сабина снова улыбнулась. Ее Адриан в целом был тихим и не особо эмоциональным, а тут его будто прорвало. «Надеюсь, к 18 годам он точно забудет всю эту дурь», подумала она и вернулась к работе. Ей не хотелось терять еще и сына. Ее муж умер 7 лет назад, когда Адриану было всего 8 лет, и с тех пор она жила только ради него. Она взяла работу на дом, благо, она была журналистом и могла писать статьи из дома. Она не ограничивала его в личной свободе, хотя иногда ей до дрожи в коленях было страшно, что с ним что-то случится. Она была идеальной матерью и отличным другом, но она не была мужчиной, который водил бы Адриана на футбол, учил стрелять из винтовки и брал с собой на рыбалку. Этот друг по переписке здорово поднимет ему дух. Марк определенно должен быть неплохим парнем.

Глава 2

У себя в комнате Адриан склонился над столом и старательно писал ответ. Ему больше некому было похвастаться полученным письмом – у него просто не было близких друзей, с кем он мог бы обсудить это. Он не был ни панком, ни музыкантом, ни футболистом, он просто был никем. Хорошо учился, любил читать, любил смотреть фильмы и фотографировать. Ему не было нужно признание в школе, но этот морпех…Когда Адриан впервые наткнулся на листовку Any Marine, что-то заставило его взять ручку и бумагу и написать письмо пехотинцу, которого он выбрал наугад. Может, это была неосознанная тяга к мужчине, более сильному и более зрелому, чем он сам, а может, ему просто был нужен кто-то, кто (хотя бы в письмах) заменит ему отца или возьмет на себя роль старшего брата.

Когда Адриан пробежал по листовке глазами, он долго сомневался, стоит ли вообще ему в этом участвовать. Он увидел строчку: «Поддержи наших героев!» и не мог сообразить, как он способен это сделать – поддержать кого-то, кто рискует жизнью. С другой стороны, решил Адриан, он ничего не теряет. Никто не узнает о том, что он написал письмо солдату, а надеяться на ответ он не будет, чтобы потом не разочаровываться.

Адриан решил, о чем будет писать, и его ручка запорхала над бумагой.

***

Я вспоминаю, как на прошлой неделе мы словили змею. Это была, судя по всему, эфа, и нам чертовски повезло, что у Винни при себе оказались нож и отменная реакция.

Мы сидели полукругом на песке и, как обычно, передавали друг другу фляжку с самодельным бухлом. Разговор крутился вокруг вечных тем: женщины, убийства, немного правительства, секс, оружие. Мы уже немного захмелели, и я лег на спину. Я смотрел в небо, слушал, о чем болтают мои товарищи, и чувствовал, что Пустыня не принимает нас. Мы для нее были чужеродными частицами – она была бы рада избавиться от нас, но вот незадача – мы должны были защищать ее, и она понимала это. Но мне все равно было неуютно. На меня будто глядели тысячи глаз со всех сторон: она, Пустыня, осуждала каждое мое движение и каждую мою мысль.

«Вам здесь не место».

«Я не нравлюсь вам, а вы не нравитесь мне».

«Ну и иди к черту», лениво подумал я и перевернулся на бок. Джархеды сидели на песке, скрестив ноги, перед их грубыми ботинками лежали фляги с водой, обертки от шоколада, пустые стаканы с остатками выпивки.

А потом среди всей этой потребительской дряни я вдруг увидел движение.

– Эй, Дон, – я тронул за ногу сидящего рядом парня.-Дон, слушай сюда.

– Чего тебе, сисси? – пьяным голосом спросил меня этот здоровяк из Техаса.

– Дон, в полуметре от тебя змея. Не ори и передай другим. Я не буду вставать. У кого-нибудь есть нож под рукой?

Дон побледнел и наклонился к уху сидящего справа от него Вика, а тот обратился к Денни, а Денни поговорил с Винни, и тот кивнул и бесшумно достал из голенища нож.

– Где, Марк?– мягко и почти шепотом спросил он.

Я глазами указал на песок перед собой. На нем, свернувшись в кольцо, лежала довольно крупная змея песчаного цвета. Эфа. Пустынная ядовитая тварь. Непонятно, зачем она подползла так близко к людям, но было ясно одно – она быстрее и смертоноснее всех нас вместе взятых.

«Вот так, мальчик. Я сильнее вас, хоть и не выставляю это. Вам здесь не место. Убирайтесь».

«Сука, долбаная сука», подумал я.

А Винни сделал резкий выпад, и песок расцвел багряным цветом.

Все морпехи, как по команде, вскочили на ноги и подхватили Винни на руки. Они носились с ним на руках по лагерю, кричали что-то, а он тряс окровавленным ножом в воздухе и орал во всю глотку «Semper fi!» Тогда я подумал, что мы радовались тому, что хоть как-то можем бороться с Пустыней и ситуацией в целом, что не все еще потеряно и что мы чего-то стоим. Мы радовались этой крохотной победе, потому что других побед у нас пока не было и, возможно, не будет. Это было наше первое убийство в Пустыне, и пусть это была всего лишь змея против человека, мы все равно одержали верх. Для каждого из нас это была не змея, а кто-то еще: ненавистный инструктор, правительство, которое отправило нас сюда, арабы, Саддам Хуссейн. Эта змея стала всем, что мы ненавидели, и Винни запросто разрубил ее своим ножом. Она может сколько угодно теперь лежать на песке и пускать в него свой яд, но сегодня вечером на стороне победителей – мы.

***

Моя семья была типичной американской семьей. Это было настолько банально, насколько вы можете себе это представить. У нас было все: барбекю по выходным, семейные поездки на пикник, горячая кукуруза на заднем дворе и банки пива, которые мы делили с соседями, фейерверк на день Благодарения и вся прочая стереотипная мишура. Мама работала бухгалтером в офисе, отец работал в автомастерской. У нас в семье не было поколения военных, и потому, после смерти родителей, окружающие не поняли, откуда во мне взялось желание записаться в Пехоту.

И, в какой степени наша семья была типично американской, в такой же степени я отличался от вашего представления об обычном американском пацане. Я изредка играл в регби, но это не было моим хобби. Я умел стрелять, но в рамках летнего лагеря, куда ездил еще в возрасте десяти лет. Мне больше нравилось читать и (в этом я признавался только родителям) я хотел поступать на факультет журналистики в университет. Мои отношения с девушками складывались довольно вяло: у меня была всего одна постоянная подружка, с которой мы были вместе около полугода, а еще у меня несколько раз был петтинг с парой-тройкой девушек. Я не был спортсменом, красавчиком, звездой класса и даже гением. Я просто был собой: спокойный парень, любящий книги и хорошую музыку.

Телефон зазвонил уже в четвертый раз за минут двадцать, и я сдался. Трубка слегка исказила высокий голос моего дяди, брата мамы:

– Эй, парень, – он помолчал. – Как дела?

– Я записался в Пехоту, – спокойно ответил я.– Сбор на следующей неделе.

Трубка замолчала. Все мои родственники привыкли, что моя жизнь была чередой размеренных и обдуманных поступков, а очередь в потенциальную смерть явно выбивалась из общей картины. В трубке послышалось шуршание, шипение, приглушенные звуки спора, а потом мой дядя с преувеличенной радостью сказал:

– Передаю тете!

– Марк Холливел! – теперь трубка говорила визгливым резким голосом. – Ты что сделал?

– Записался в Морскую Пехоту Соединенных Штатов, во имя служения нашей доблестной и отважной нации,– ответил я и повесил трубку.

Я сам не до конца осознавал, что сделал. Просто я шел по улице, а когда выпал из своих мыслей, понял, что стою прямо перед призывной станцией Пехоты. В следующий раз, когда я очнулся, я стоял уже внутри,а мое имя вписали в список добровольцев-призывников.

Вербовщиком был жилистый мужчина с густыми усами и холодными, цепкими глазами. Он несколько раз назвал меня «сынок», пожал мне руку, рассмеялся, когда я ответил ему крепким рукопожатием, и торопливо записал мое имя и данные.

– А семья в курсе, что ты тут стоишь? – как бы между прочим спросил он.

– Они умерли, – ровным голосом ответил я. – Так что я стою тут сам по себе.

Он пожал плечами:

– Значит, Пехота станет тебе за мамку и за батю. Распишись.

Я послушно поставил подпись и, тем самым, определил свою Судьбу, или, по крайней мере, ближайшее будущее.

В следующие несколько дней телефон буквально разрывался. Если раньше, после похорон родителей, мне звонили буквально пару раз в неделю и то осторожно, словно боясь как-то задеть меня или еще больше ранить, то тут на меня обрушилась лавина звонков. Топ-вопросов составили:

1) Марк, ты в своем уме?

2) Тебе не нужен психолог, Марк? У моей знакомой отличный доктор.

3) Марк, ты решил покончить с собой? Только не смей отрицать, наверняка у тебя в матрасе наготове таблетки!

Было странно наблюдать, как все эти люди, которые, по сути, почти не общались со мной при жизни родителей, вдруг резко озадачились моим будущим. Им было все так же все равно, но какой-то долг – общественный или социальный – повелевал им волноваться, чтобы потом за чашкой чая пересказывать соседке, что «бедный мальчик с ума сошел от горя и подписал контракт на отложенное самоубийство, можете себе представить?» И это будет служить отличной темой для чаепития с соседями, а потом к этому прибавится коллекционирование моих писем (если я решу ответить), редкие газетные вырезки и непременные сердечные капли в присутствии гостей, потому что моя служба – то, что режет им сердце.

«Лживые ублюдки, – думаю я, – вам просто хочется стать частью драмы. Вам было мало смерти моих родителей, а сейчас к этому прибавится еще и потенциальная моя. У вас удвоится количество сплетен и материала для бесед, и вы будете как бы причастны к войне, и это почти то же самое для вас, что для меня – получить Медаль Почета».

По этой причине я почти оборвал все контакты с родственниками, и никто не провожал меня, когда я отбыл в тренировочный лагерь. У меня не было девушки, а мои немногочисленные друзья предпочли обойтись прощанием по телефону или электронной почте. Но меня это не особо волновало. Мне нужно было учиться выживать самостоятельно, и Морская Пехота казалась мне отличным вариантом, чтобы начать свое обучение.

***

Сабрина доставала из духовки свое коронное блюдо – пастуший пирог – когда Адриан спустился на кухню со второго этажа.

– Эй, ты вовремя, -улыбнулась ему мать. – Разложишь приборы?

Адриан не ответил, и женщина заметила, что ее сын казался притихшим.

– Эй, – она взъерошила ему волосы,– что не так?

– Это глупо, но… Марк мне ничего не ответил. Я понимаю, что и так здорово, что я получил ответ, просто… я надеялся… а вдруг он тоже умер, мама!

Адриан неожиданно забился в судорогах плача, Сабина молча обняла его. Он редко показывал свои эмоции, и она могла только догадываться, как сильно он скучал по отцу и как его ранило то, что они остались вдвоем. Ей было приятно, что сын доверял ей настолько, чтобы плакать при ней, но в то же время ей было больно за этим наблюдать.

– Послушай, – спокойно начала она,– сейчас ведь пока не идет никаких военных действий. Они просто там сидят, в пустыне, и готовятся к тому, чего может и не быть. Иначе по телевизору давно бы объявили.

Он поднял на нее заплаканные зеленые глаза (точно как у отца, подумала она):

– Правда?

– Разумеется. Тебе ли не знать? Иди умой лицо и садись за стол. Я разложу приборы сама.

Он побрел в ванну, продолжая тихо всхлипывать. Сабрина до боли сжала спинку стула.

«Давай, Марк, что тебе стоит ответить ему? Давай, ты же в самом деле не мог умереть там, на этом краю света».

***

«Эй, дружище,

Ха-ха, это будто наше тайное приветствие, да? Извини, если глупо прозвучало. Я был супер рад получить от тебя ответ! Я думал, вы ребята крутые и никогда не отвечаете, но ты ответил мне! Мама тоже обрадовалась. Просто знаешь, она не верила, что ты ответишь, а я показал ей конверт и она такая «Вау!» Это круто, чувак.

Как там твои дела? Наверное, очень жарко. Я не могу представить. То есть, мне бывает жарко, но наверняка не так, как в пустыне. Ты уже видел иракцев? Они стремные? Из какого оружия ты стреляешь?

Я не уверен, интересно ли тебе, но расскажу о себе. Я люблю читать и хочу стать журналистом. Моя мама очень красивая, ее зовут Сабина, я потом покажу тебе фото. Она часто грустит (потому что мой папа умер), поэтому мне надо быть мужчиной, верно? Хотя, если я вступлю в Пехоту, я могу умереть, и она этого точно не вынесет. Но я уже начал тренироваться (я бегаю и отжимаюсь) просто так. Я хочу стать сильнее.

Эй, Марк, держись там, ок? Пиши мне. Я верю, что ты надерешь зад любому.

Твой друг,

Адриан»

За день до того, как я получил второе письмо от Адриана, у нас в лагере случилась Большая Драка.

Чтобы вы лучше понимали, о чем речь, позвольте мне немного рассказать вам о лагере, полном джархедов.

Корпус Морской Пехоты США считается «кулаком дяди Сэма», ее спецназом, ее ударной силой. Нас тренируют действовать за пределами своей Родины, и именно поэтому морские пехотинцы считаются силами быстрого реагирования. У нас великолепное обучение, а наши снайперы способны выбить вам глаз, будучи от вас в километре. Это о морпехах гуляют легенды, в которых фигурирует море выпивки, обнаженные шлюхи-красотки (не всегда красотки, будем честными) и всякие героические подвиги. Вьетнам? Были. Вторая Мировая? Это отметьте тоже. Мы – элита вооруженных сил США. Мы надежда и гордость нации. На нашей эмблеме, в багрянце и золоте, гордо реет орел, а под ним расположены земной шар и якорь. Наши вербовщики пообещают вам жизнь, полную приключений, секса, наркотиков и крови. Все, что вам нужно сделать, – поставить тут подпись, большое спасибо.

На деле все немного более прозаично.

Типичный джархед – это обычный парень, возможно, ваш сосед, который от нечего делать (или у него была судимость, или он не смог поступить в колледж, или у него семья – сплошь поколение военных) вступил в ряды Пехоты. Он поверил в сказку, которую ему рассказал вербовщик, он раз двадцать пересмотрел Цельнометаллическую Оболочку, гудел себе под нос «Полет Валькирии» и мечтал указать черномазым ублюдкам их место. Он приехал в тренировочный лагерь, ему выдали снаряжение и форму, в лицо ему теперь будет регулярно плевать инструктор (и дай бог, если только плевать), и он вскоре научиться мастерски материться, ненавидеть Пехоту и выпивать столько алкоголя, сколько не пил за всю свою жизнь.

Перед вами стоит представитель джархеда обыкновенного. У него ленивый тяжелый взгляд, который моментально станет цепким, как только ваша голова попадет в перекрестье прицела. У него на шее болтается один, или два, или пять жетонов, причем на одном может быть выбито атеист,а на другом-христианин. Он стоит небрежно и расслабленно, потому что ему надоели тренировки или вы слишком скучный собеседник. Он отвратительно сквернословит и отпускает мерзкие пошлые шутки (в которых главным героем выступит ваша матушка). Он – гордость страны и лучший боец нации.

Такой парень похож на щепотку пороха в помещении, где трещит костер. Представьте, что будет, если собрать с пару десятков таких парней вместе, запереть их на краю света, лишить секса и выпивки, а единственным способом спустить пар для них будут изнурительные тренировки. Бам,драка.

Но я не собирался рассказывать вам о наших обычных дружеских стычках в духе "я сейчас так двину тебе в рожу, урод, что ты выплюнешь зубы через жопу". Это была необычная драка и отличалась она тем, что Генри правда спятил и хотел навредить нам.

Генри был угрюмым здоровенным техасцем. Но, в отличие от Дона, который только строил из себя сурового великана, Генри был по-настоящему отмороженным. Говорили, он пошел в пехотинцы, чтобы иметь возможность безнаказанно убивать. Говорили, его с возраста 5 лет брал с собой на охоту папаша, и там Генри в первый раз попробовал свежей горячей крови. Но, какими бы лживыми (или правдивыми?) не были эти слухи, Генри был совсем не обычным солдатом. Он был убийцей в форме и ждал возможности выпустить пар по-своему.

В тот день мы только закончили наш комплекс упражнений BUD/S, когда Генри задел Джеба плечом.

– Эй, полегче, ковбой,– проворчал Джеб, но не обратил на толчок никакого внимания, но тут рожа Генри нависла над ним, как неоновая табличка «Осторожно, опасность!»

– А то что? – жадно спросил Генри. – Что ты мне сделаешь, педик?

Джеб пожал плечами. Даже самый тупой понял бы, что это была провокация, причем из разряда самых дешевых. Морпехам не интересны такие штучки. Мы заняты тем, чтобы не сдохнуть, и не собираемся вестись на простой развод от наших же товарищей по оружию. Но Генри не унимался.

– Ты думаешь, ты крутой? Да мы тут все крутые, мы все варимся в одном и том же дерьме? Хочешь хлебнуть моего? Твоя мамаша вчера брала за обе щеки и просила добавки!

Джеб мягко развернулся и молча ударил Генри в челюсть. Удар вышел смазанным, Джеб не хотел по-настоящему причинять Генри боль, но этого было достаточно, чтобы дать понять: пора было кое-кому закрыть рот.

Мы с парнями одобрительно загудели, но собирались уже идти мимо, когда Генри, который стоял сгорбившись, вдруг выпрямился, одной рукой схватил Джеба за горло, а второй начал бить его под ребра. Я, Винни и Дон кинулись к Генри, а Денни побежал за Митчеллом, командиром нашего взвода. К тому моменту, как мы отцепили руки Генри от шеи Джеба, тот уже посинел и еле слышно сипел, а когда Генри отпустил его, Джеб рухнул на землю. Мы заломили Генри руки, а Дон, не удержавшись, вмазал ему по лицу. Винни помог Джебу подняться, и к нам наконец подбежали Митчелл и Денни.

– Отпустите его,– запыхавшись, проговорил Митчелл. Он был мужчиной средних лет, с редкими усами над тонкими губами, с острыми чертами лица и колючим взглядом. Многие считали Митчелла говнюком, но я вам скажу – он был честный парень и всегда решал по справедливости. И то, что он попытался и на этот раз разобраться в ситуации, обернулось против него.

– Какого хрена, Генри? – спросил он, быстрым шагом подходя к тяжело дышавшему морпеху.-Какого хрена ты устраиваешь тут выступление рестлеров, сукин ты сын? Ты понимаешь, что тебе…

Он не успел договорить. Генри, здоровенный техасский ковбой, кажущийся слепленным из глины големом, с быстротой кошки нырнул рукой в голенище ботинка и кинулся на Митчелла. Командир, широко раскрыв рот от изумления, отшатнулся. Из его бедра торчала рукоятка ножа.

Мы стояли, остолбенев. Да, иногда джархеды переходили рамки. Паре человек из нашего взвода снизили премии, еще одного деревенского дурачка отправили на гаупвахту. Но никто и никогда не нападал на собственного командира. Это было…неправильно. Да, мы пускаем в живых людей пули, да, мы породили явление «розовой мглы». Но, какими бы злыми псами мы не были, мы не кусаем своих. Мы морпехи, а не убийцы. И Генри не был одним из нас.

Дальше все случилось буквально за минуту. Мы с удвоенной силой накинулись на Генри и скрутили его. Денни провел Митчелла в лазарет, вместе с Джебом, который уже пришел в себя. В тот же вечер Генри увезли из лагеря, и мы больше не слышали о нем. Кто-то скажет: как можно было проглядеть потенциального убийцу при наборе на службу? А я отвечу: это все пустыня. Она делает что-то такое с каждым из нас и, помоги нам Господь, если хоть в ком-то будет сидеть Чарли Менсон.

Глава 3

Разумеется, мы были подавлены. Нам было противно от одной мысли, что среди нас была гниль. Весь взвод был не в духе, но прибывшая почта смогла немного поднять нам настроение. Я почти не удивился, когда снова получил аккуратный конверт из Мэна.

– Сукин ты сын, Денни, – беззлобно ругнулся я, отрывая край. – Черт знает, что ты там ему написал.

Я быстро пробежал взглядом по неровным строчкам. Красивая мама, умерший отец, иракцы, оружие (куда без него), любит читать. Будто я получил письмо от самого себя в возрасте 15 лет. Я хмыкнул и спрятал письмо в нагрудной карман.

– От кого послание?– пропел Жаворонок, плюхаясь рядом со мной на ведро, служившее импровизированным стулом.

– От твоей мамаши, – по привычке ответил я. – Слушай, парень, у тебя никто вроде и не спрашивал, так что я буду первым: какого черта ты здесь забыл? В смысле, ты же того…ты же по-хорошему чокнутый. Горланишь песни, делаешь по утрам ебаную йогу. Серьезно, чел? Морской пехотинец-йог? Может, ты заделаешь всех тюрбанщиков вегетарианцами, и мы выиграем войну без потерь и применения силы?

Жаворонок сидел неподвижно, словно диковинный истукан, вырезанный из песка и камня. Он прикрыл глаза, и сквозь его веки виднелось розоватое свечение. «Вот где рождается «розовая мгла», с внезапным страхом подумал я, «В глазах солдата. А потом он взглянет на тебя, и эта мгла окажется в тебе». Неожиданно сидящий рядом морпех широко распахнул глаза, и в них отразилось голубое небо:

– Мою девушку изнасиловали, и она до сих пор проходит реабилитацию в клинике. Они называют это медицинским центром, а я скажу – это просто гребаный дурдом. Она часами пялится в стену, рвет на себе волосы и плачет. Я не мог ничего для нее сделать – может, смогу сделать что-то хотя бы для страны? А твоему отправителю я бы ответил. Мы можем хоть завтра сдохнуть, упав жопой на ядовитый кактус. Пусть о тебе останется хоть какая-то память. Мертвые писем не пишут.

Он легко, будто вспорхнув, поднялся на ноги, похлопал меня по плечу и удалился. Через некоторое время я последовал за ним, в казарму, где выпросил у ухмыляющегося Денни ручку с бумагой и сел писать ответ пятнадцатилетнему мальчику из штата Мэн.

***

Начиная с 8 лет, Адриана мучили кошмары.

Они отличались разнообразием, но заканчивались одинаково: мальчика проглатывала бездна. Он падал, убегал, прятался, но в конце огромный злобный сгусток темноты настигал его и заглатывал, а потом Адриан просыпался весь в поту. Он почему-то не кричал, так что его матери порой удавалось выспаться, хотя она почти всегда безошибочно чувствовала, когда нужно зайти в спальню сына и проверить, как он там. Она заставала его сидящим у окна, будто он высматривал кого-то, кто вот-вот вернется домой. Она сама хотела бы сидеть у окна, смотреть в него и ждать, когда из-за поворота покажется знакомая фигура, но наступало утро, у нее были дела, и эти мысли исчезали до очередной ночи.

Адриан проснулся довольно рано, на часах еще не было девяти. Была суббота, в доме стояла тишина. Сабина уехала по работе, и Адриан был совсем один.

Он спустился на кухню, приготовил себе завтрак и включил телевизор. Сегодня он подрабатывал в кафе «Айс Файв», его смена начиналась только в 10 утра, а само кафе было в пяти минутах ходьбы от дома. Свободного времени было много.

После завтрака Адриан привел в порядок свою комнату, зашел в магазин комиксов за пополнением своей коллекции, а ближе к десяти одел форму и вышел на работу.

Кафе было довольно старым, и работники в нем сменялись редко. Адриан работал там уже год, подрабатывая по выходным. В его обязанности входило делать кофе, наполнять вафельные рожки мороженым и помогать с мойкой посуды и подносов. Не работа мечты, но к концу года он сам купил себе велосипед.

Колокольчик на двери звякнул, когда он зашел в кафе. Адриан кивнул всегда хмурому уборщику, поздоровался с управляющим и стал за прилавок. По субботам обычно был наплыв посетителей.

Ближе к двум часам дня, когда голова у Адриана шла кругом от сотни заказов, плачущих детей, к которых упало мороженое, ругани родителей, которые уронили мороженое ребенка, и смеха многочисленных школьников, которые наводнили «Айс Файв», из всеобщего гула он выловил знакомый мелодичный голос:

– Латте и «Банана сплит», пожалуйста.

Он поднял глаза и встретился глазами с застенчивой улыбкой Бетани. Эта девочка училась в его школе в параллельном классе, отлично успевала по всем предметам и выступала на соревнованиях по гимнастике от лица школы. Адриан был уверен, что в число ее фаворитов явно не входили продавцы мороженого в нелепых кепках.

Весь его опыт общения с девчонками сводился к одному не совсем удачному свиданию в седьмом классе и к поцелую в щеку от соседской девочки, которая наградила его вниманием после того, как он поймал ее убежавшего кролика. Правда, после поцелуя она, хихикая, сразу же набрала своему дружку-старшекласснику и начала свой рассказ о том, как «стремный парень по соседству» словил ее драгоценного питомца. Адриан и так знал, что девочки, свидания и поцелуи – это не для него. У него не было копны черных волос, как у главного нападающего их школьной команды, он не мог похвастаться огромными мускулами и не играл на ударных или бас-гитаре. Просто обычный парень, который любит читать. Скука.

– Эй, Бет, – вежливо улыбнулся он, – сейчас все сделаю.

– А, привет, – она на мгновение оторвалась от своей книги. – Спасибо.

Когда он поставил перед ней заказ, она снова улыбнулась ему:

– Круто, что ты подрабатываешь, – сказала она, протягивая ему деньги. – Это здорово.

– Правда? – искренне удивился он.

– Ну да, – она пожала плечами.– По крайней мере, ты не клянчишь у родителей деньги на новую Sega.

И, хихикая, она отошла к столику, где ее ждала стайка подруг.

«Да, Бет, это здорово. Но, пригласи я тебя на свидание, ты бы все равно выбрала меня, а не парня с машиной, пусть и родительской? Я не думаю. Хотя, может, мне и стоит попробовать.»

После конца смены Адриан всегда проезжал по району на велосипеде. Осень выдалась теплой, и ему нравилось слушать шелест листьев под колесами. Раньше, когда ему было лет 6 или 7, его отец катался с ним. Отец нарочно не ехал слишком быстро, а если Адриану удавалось обогнать его, отец хватался за сердце и кричал: «Притормози, гонщик, я не успеваю за тобой!»

Его отец все обращал в шутку. Даже если Сабина злилась на него, он изображал обморок, картинно закатывая глаза и медленно оседая на пол. Адриан хихикал, Сабина еще больше кипятилась, а его отец, уже лежа на полу, открывал один глаз, громко шептал «Я почти умер» и опять закрывал его. Потом он начинал щекотать ноги жены, и она уже не могла сердиться на него, а Адриан наваливался сверху и тоже начинал хохотать.

В последний раз он лежал вместе с отцом в больнице, под гул и писк многочисленных машин.

– Опухоль мозга, а? Ну и черт с ней. Ты же молодец и будешь приглядывать за мамой?

Адриан прячет лицо на груди отца, а тот неловко гладит его дрожащей рукой по волосам.

– Эй, дружище, – тихо зовет его отец в последний раз, – главное в этой жизни – никогда не киснуть, понял? Делай все, что тебе нравится, и плюй на остальных. Хотя, если ты вдруг решишь пойти в балет, на небесах мне придется сказать, что я умер от огорчения, а не от рака, понял?

Адриан тихо смеется сквозь слезы. Его папа даже уходил с улыбкой.

– И вот еще,– вдруг добавляет отец, – не задавай вопроса «почему». Ведь им там, наверху, тоже нужен свой клоун, верно?

Таким Адриан и запомнил отца, вечно улыбающимся и полным жизни. Странно звучит, что на смертном одре он был полон жизни, но это было именно так: он не был похож на живой изможденный труп, который устал ждать, он был обычным и слегка утомленным мужчиной, который просто прилег отдохнуть.

Листья под колесами приятно шелестели, и Адриан почти не заметил, как на улицы опустились сумерки. Пора было ехать домой, мама уже, наверное, заждалась.

***

Я сидел над письмом минут двадцать прежде, чем написал первую строчку. Я понятия не имел, о чем писать этому мальчишке. «Эй, парень, привет, мы тут строим из себя крутых, а недавно половину нашего взвода скосила диарея, а еще у меня припрятан Плейбой». Наверное, будет правильным начать с его вопросов.

«Эй, дружище,

Спасибо за твое письмо. У нас тут один песок и песок, на сколько глаз хватит, так что твои письма не дают мне скучать.

Я не видел иракцев, но, будь уверен, они стремные. Я стреляю из М16A2, но у меня еще есть Кимбер. Крутые штучки.

Да, я буду рад увидеть твою маму (и тебя), так что шли фото. Ты молодец, что читаешь, я тоже много читал, когда мне было 15. У меня даже сейчас с собой есть пара книг. Мне нравится «Дон Кихот». А еще, я думаю, что журналист – это клево. Не бросай эту идею.

И, парень, слушай. Лучше оставайся с мамой. В Пехоте много тех, кому нечего терять. А у тебя, судя по твоим словам, замечательная мама. Цени это.

Твой друг,

Марк».

***

Я выпрыгнул из автобуса и тут же получил тычок в спину от следующего рекрута, который стоял прямо за мной. Я стал на желтые следы, но не почувствовал прилива гордости или патриотизма. Я здорово нервничал.

Конечно, когда тебе 17-18 и ты уже подписал бумаги, но еще готовишься к отъезду, ты крутой, как вареное яйцо. Тебе иногда звонят родственник и ахают, твоя девушка (если она у тебя есть) будет плакать у тебя на груди и отдаваться тебе с особенной страстью, а твои друзья, хоть и будут посмеиваться, но наверняка одобрят твой выбор. Потому что ты не будешь весь день сидеть на заднице в офисе, а будешь бегать под пулями, рисковать жизнью и стрелять на поражение. Вот до какой степени ты будешь крут.

А потом настает тот самый день, ты уже сидишь в автобусе, а вот ты уже стоишь на знаменитых желтых следах и содрогаешься от крика твоего первого инструктора. Добро пожаловать в Пехоту, сынок.

Сейчас я уже многое могу рассказать о том, как вести себя с инструктором, отдавать честь, не смотреть инструктору в глаза и как выжить в тренировочном лагере. Но тогда, когда я еще был в аэропорту и готовился к отбытию в лагерь, ничего этого не было. Видимо, меня спасала моя интуиция. Так было со многими, но не с Миком. Это был золотой мальчик, гордость школы и родителей. Его отец был военным, но, как я понял из недолгого разговора с Миком во время поездки в автобусе, тот занимался в основном бумажками и о службе имел весьма расплывчатое представление. Они оба, Мик и его отец, решили, что Пехота послужит отличным «уроком жизни», что было весьма сомнительным решением. Как бы то ни было, Мик стоял рядом со мной и слегка улыбался. Его смешил наш инструктор: долговязый крепкий мужчина, в своей знаменитой шляпе и форме «чарли». Инструктор ходил взад-вперед, изредка выкрикивал что-то и не обращал на себя внимание Мика ровно до момента, пока не представился:

– Я ваш инструктор Эмберли, сукины дети.

– Почти как Кимберли,– рассмеялся Мик и ткнул меня локтем в бок.

К моей чести, я сумел сохранить каменное выражение лица, но, к несчастью Мика, инструктор Эмберли услышал его.

Я впервые видел, чтобы лицо человека так менялось. Ноздри инструктора раздулись, словно у быка, перед которым полчаса размахивали красным полотнищем. Мне кажется, в его глазах лопнули сосуды, потому что они за доли секунды налились кровью, а его руки сами собой сжались в кулаки.

Эмберли быстрым шагом подошел к Мику и, ухватив того за плечо, выдернул моего соседа из общего строя.

– Твое имя, сынок? – почти по-отечески участливо спросил он.

– Мик меня звать, – в своей ленивой манере ответил ему парень. – Папа говорил, что…

Эмберли вдруг отвесил ему звонкую оплеуху. Мик вскрикнул, а инструктор тряхнул его и поволок в центр зала.

– Значит ты, мешок верблюжьего дерьма, решил, что мое имя здорово рифмуется с девчачьим, а? У тебя, небось, встала от этого шишка? Встала?—прокричал он в ухо Мику, который сам не заметил, как опустился на колени.

– Нет, – пробормотал он, но Эмберли снова встряхнул его и гаркнул:

– Запомни, сучий потрох, ко мне обращаться только «сэр, да, сэр» или «сэр, нет, сэр», понятно тебе?

– Да, проскулил Мик и вспомнил,-сэр, да, сэр.

Но Эмберли этого было мало.

– Быстро расстегивай свой ремень, поганый членосос.

Мик уставился на него круглыми глазами. Все новобранцы, включая меня, понятия не имели, зачем это понадобилось Эмберли.

– Это приказ!– гаркнул инструктор. – Ты подписал свой ебаный контракт, так что каждое мое слово для тебя- слово Божье! На счет пять твой долбаный ремень должен быть у меня в руке! Раз!

Мик торопливо завозился с пряжкой и уже на счете «четыре» протянул ремень инструктору. Он успел встать с колен и теперь, сутулый и несчастный, стоял перед Эмберли. Инструктор принял ремень, повертел его в руках и кинул в сторону, а потом неожиданно резко дернул Мика за штаны. Они упали на пол, явив миру зрелище его задницы и сморщившегося от холода члена.

На секунду мне показалось, что Мик заплачет. Он сжал губы в тонкую линию, а его глаза предательски покраснели, но он держался. За пару минут парень успел усвоить главный урок: никогда не дерзи и не шути со своим инструктором.

– Эй, парни!– громко объявил Эмберли.– Видите его стручок? Ставлю десятку, что он не стоит! У тебя на меня не стоит, пацан! Так какого черта ты рифмуешь мое имя с девчачьим, а? Если тебе захочется девочку для передергивания, напиши своей шлюхе-подружке или мамаше, но никогда блять не шути со своим инструктором!

Сотрудники Объединенной Организации Обслуживания отводили глаза, но не смеялись. Видимо, за годы помощи военным они видели приветствия новобранцев и похуже этого, хотя я не мог представить, что может быть хуже, чем выставить свой обвисший член на обозрение своему инструктору.

Наконец, Эмберли оставил Мика в покое, а кто-то поднял его ремень с пола и протянул ему. Мы с Миком попали в разные взводы, но, думаю, он крепко усвоил разницу между Пехотой и теми сказками, которыми кормил его отец.

А каким было мое самое яркое первое воспоминание о Пехоте? Я вам скажу: это был запах одеколона нашего инструктора.

Еще когда он вплотную приблизил свое лицо к моему на построении, мне в нос тут же ударил тяжелый запах. Это была какая-то причудливая смесь древесины, цитруса и чего-то сладкого и одуряющего. Я не уверен, сам ли Эмберли выбирал себе одеколон или постаралась его жена, но эффект был сногсшибательный. Я еле удержался, чтобы не чихнуть, и еще долго чувствовал этот запах, даже после команды «Отбой».

***

Адриан уже почти подъезжал к своей улице, когда заметил стоящие прямо на дороге темные силуэты. Один из них помахал ему рукой. Парень тихо застонал, но послушно притормозил.

У Брэди никогда не было проблем с общением. Он был капитаном школьной сборной по регби, нравился девчонкам и был редкостным засранцем. Он легко находил общий язык с людьми: обычно все предпочитали слушать, что говорит Брэди и не спорить с ним. Он бил слабых только когда ему было скучно, а скучно ему бывало довольно часто. И, если Брэди махал тебе рукой и давал знак остановиться, тебе бы стоило это сделать, если ты не хотел на следующий день найти свой рюкзак наполненным дерьмом, а самому оказаться избитым в раздевалке.

– Эй, детка, – протянул Брэди, подходя к Адриану и кладя ему руку на плечо. – Как дела в мире мороженого и кофе?

– Великолепно, – пробормотал Адриан, но не убрал его руку. – Просто мечта.

– А не найдется ли у моего друга, как там тебя, Арни, немного мелочи на кино и мороженое?

Адриан не глядя выгреб монеты из кармана и сунул в руку Брэди. Тот довольно рассмеялся.

– А еще говорят, полезно ходить пешком. Так что ты мог бы…

Адриан не дослушал, что говорил ему Брэди, и это было неправильным поступком. Он осознал это, пока мчался вниз по улице, и думал об этом, когда шайка Брэди на своих велосипедах догнала его, и когда ему разбивали лицо, он тоже думал о том, что мог бы просто промолчать, вот только в голове у него вертелось дурацкое: «Марк бы так не поступил», и поэтому Адриан просто отключился, как только переступил порог дома.

***

Сабина сидела над сыном несколько часов, пока не убедилась, что он просто спит и с ним все в порядке. Рассечена губа, скорее всего, разбит нос, заплыл глаз, но в целом, ничего такого, из-за чего стоило бы звонить в больницу.

Она уже несколько раз предлагала сходить в школу, поговорить с мальчишками или их родителями, но каждый раз Адриан говорил «нет». И, конечно, она понимала, что хрупкая женщина – это не крепкий мужчина. Хрупкая женщина не скажет сыну: «Эй, пошли я покажу тебе, как можно увернуться от удара и куда целиться, чтобы сбить противника с ног». Она не поведет сына в тир и не будет проводить с ним тренировки по боксу на заднем дворе. Она будет прикладывать ему на лоб мокрую губку, обработает ссадины и положит под голову подушку, но, когда придет кто-то вроде Брэди, все это будет бесполезно.

Отец Адриана справился бы с такой ситуацией. Хоть он и вел себя как клоун, он всегда мог постоять за себя и за близких. Сабина хорошо помнила их первое знакомство. Ей было 22, она отмечала день рождения подруги, и стайка девушек, пьяных от алкоголя и праздника, выпорхнула из бара. Сабину вдруг схватил за руку какой-то парень и потащил в кусты. Девушки в панике визжали, мужчины с любопытством наблюдали, что будет дальше, и только один парень, худосочный, который до этого стоял и с кем-то шутил в стороне, вдруг вмешался. Он тоже здорово тогда получил, но главное – он вырубил несостоявшегося насильника и помог Сабине подняться. Потом он тут же снова навесил на себя маску беспечности и веселья, но Сабина запомнила, каким он может быть, когда вступается за того, кто ему дорог.

«Может, в Адриане это тоже есть,– подумала она,– может, ему просто нужен стимул».

***

Итак, вот он я. Стою на желтых следах и считаюсь морским пехотинцем США. Нам только что сказали, что мы должны испытывать гордость, но пока все, что я чувствую, так это желание пойти поссать и вздремнуть.

Я устал и перенервничал. Эмберли ходит перед нами и толкает приветственную речь. Правда, это больше похоже на матерную тираду с вкраплениями патриотизма, но ему виднее. Затем он обучает нас стойке смирно. Это кажется нетрудным, но кое-кто не справляется и выглядит неуклюже. Я оглядываю моих новых товарищей и понимаю, что вляпался.

Ни один из них не похож на бойца. Здоровяки-охотники за острыми ощущениями, несколько человек просто озираются с потерянным видом, некоторые похожи на случайно зашедших сюда по ошибке студентов. Как я не старался, я не мог разглядеть ни в одном из нас потенциального героя, получателя «Серебряной Звезды». Я не видел волевого взгляда, гордой осанки, уверенных движений. Рядом со мной стояла кучка «верблюжьего дерьма», как сказал бы инструктор. Мы были ничем и никем.

После того, как из наших голов сделали горшки, нам выдали оружие и снаряжение. Раньше я стрелял только на ярмарках в тире и то мазал через раз. М16А2 в моих руках смотрелась внушительно и нереально. Я чувствовал, будто мне ее дали подержать на время, пока реальный владелец оружия отошел. Судя по взгляду парней, стоящих рядом, они испытывали те же чувства. Один из них, безымянных и новоиспеченных джархедов, наклонился ко мне и сказал:

– Черт, надеюсь, я просто буду стоять в карауле у какого-нибудь посольства.

Конечно же, я слышал, что помимо военных действий и выполнения своего прямого назначения многие могут вытянуть счастливый билет, и их определят на охрану государственных объектов и прочего важного правительственного дерьма. Для парней, которым было, что терять, которые не хотели рисковать своей шкурой, но которые хотели зваться военнослужащими, это было идеальным решением их проблем. А мне было наплевать. Что я мог потерять? Разве что свою жизнь. Хотел ли я умереть? Нет. Был бы я против, если бы мне пришлось умереть в бою? Вряд ли. Так что еще тогда, держа в руках свою винтовку, я подумал: если мне скажут идти в бой и стрелять из этой штуки, я именно так и поступлю, только обучите меня, как стрелять так, чтобы не сдохнуть первому.

Оглядываясь назад и вспоминая свои первые недели в тренировочном лагере, я понимаю, что меня здорово поддерживало мое отношение к окружающему миру. Мне было плевать, по большему счету, на все вокруг. Я вставал в 5 утра и шел на построение. Я мог почти сутки не спать, но не валился от усталости, как случилось с некоторыми парнями из моего взвода. Я зубрил характеристики моего оружия, часами сидел за сборкой и разборкой винтовки и молча отжимался, когда инструктор Эмберли в очередной раз придирался к какому-нибудь рекруту и заставлял весь отряд выполнять отжимания или приседы. Наверное, я был кем-то типа идеального новобранца. С таких, как я, пишут нормативы и наши лица фотографируют для брошюр вербовщиков.

Тем не менее, тренировочный лагерь давался мне очень нелегко. Я знал, что будет трудно, но не ожидал, что настолько. Если я скажу, что тренировочный лагерь не показался мне чертовым адским пеклом, я совру. В конце концов, я никак не мог быть готов к нему: я вырос в нормальной семье, у нас был дом со всеми удобствами, я привык принимать душ дольше, чем пару минут, и привык, что иногда можно оставлять кровать неубранной.

В лагере все было по-другому, но все это случилось слишком неожиданно и обрушилось на наши свежебритые головы, как лавина. За малейшую провинность Эмберли был готов снять с нас кожу живьем, и мы часто получали от него многочисленные тычки, удары и море ругани. Если хоть у кого-то из отряда подушка лежала на койке недостаточно ровно, часто приходилось отдуваться нам всем. Если кто-то собирал винтовку недостаточно быстро, мы все спустя пару секунд оказывались на полу и отжимались, сквозь зубы проклиная того, у кого «руки из задницы».

Это было дико – я был домашним мальчиком. Не неженкой, но уж точно не привыкшим к такого рода штукам. Отец никогда не повышал на меня голос, а мой инструктор каждый раз брызгал слюной в мое ухо, держа его при этом своими пальцами, точно щипцами. Короче, никто из нас не оказался готов к такому.

Глава 4

Во-первых, Марк попросил прислать ему фото Адриана, и это клево. Во-вторых, он рассказал про оружие, и это еще круче. И, наконец, Марк дал ему самый настоящий совет, и пусть этот совет был оставаться дома, а не вступать в Пехоту, Адриан все равно был счастлив. У него появился кто-то, кто по-настоящему знал, каково это – быть мужчиной, и кто мог сказать ему, как поступить, и впервые со дня смерти отца Адриан не чувствовал себя одиноко.

Он не был уверен, одобрит ли его мама то, что он собирается выслать ее фото незнакомому человеку, поэтому он втайне взял фотографию из семейного альбома. На ней Сабрина 7 лет назад, почти не изменилась, густые волосы собраны в высокий хвост, она одета в простые джинсы и толстовку. Кажется, это было барбекю? Или поездка на пляж? В любом случае, его мама выглядела счастливой, а солдату здорово поднимет дух вид простого счастья и бытовых радостей: удачно приготовленное барбекю, отсутствие дождя и безлюдный пляж, свежий воздух после дождя, шипение бутылки пива.

Свое фото Адриан выбирал более придирчиво. Фотографий было не так много, и все были дурацкие: в основном, из школы. Наконец он нашел одну, которая более-менее подходила для того, чтобы отправить ее солдату в Саудовскую Аравию: мама сфотографировала его в парке на скамейке, Адриан читал книгу и не замечал ее. Хорошее фото, не постановочное, и городской парк хорошо виден. Марку должно понравиться.

«Эй, дружище,

Высылаю тебе фото. По-моему, моя мама на фото жарила барбекю. Правда, она красивая? И спасибо за совет. Наверное, ты прав, я останусь с ней. Чтобы быть мужчиной, не обязательно воевать, верно?

А что тебе еще нравилось делать, когда тебе было 15? Ты всегда хотел стать пехотинцем?

И извини за дурацкий вопрос, но я думаю, ты разбираешься…Ты бы позвал девчонку на свидание, если ты не крутой? Я типа не в школьной группе и не играю в регби. Может, у меня совсем нет шансов?

И расскажи про своих товарищей. Какие они? Кто твой лучший друг? У меня друзей не так много. Но мне нравятся ребята из «Айс Файв». Это кафе, где я подрабатываю. Ну знаешь, мороженое, кофе, ничего особенного. Но прошлым летом я купил себе велосипед.

В общем, пиши, и я жду твоих писем. Надеюсь, пока что у вас все ок. По телевизору я не видел ничего пугающего, а я слежу за новостями. Хочу быть в курсе дела.

Твой друг,

Адриан».

***

Был уже конец осени, Пустыня становилась холоднее, а мы продолжали готовиться к чему-то абстрактному. Нам было неизвестно, когда начнутся наступления, будем ли мы в них участвовать, и чего хочет правительство США. Честно говоря, планы правительства мне были не особо интересны. Меня волновало другое: не зря ли я просиживаю тут задницу и может ли война закончиться, не начавшись?

Не меня одного волновали эти вопросы. Парни ходили хмурыми и откровенно скучали. Даже патрули, которые поначалу волновали нас, превратились в рутину.

Однажды меня назначили патрулировать местность вместе с Доном. С ним особо не поболтаешь, но на этого гиганта можно было положиться. Мне иногда казалось, что от одного вида почти двухметрового Дона иракцы исчезали из поля зрения, и все патрули проходили гладко.

Нам нужно было выходить в ночь. Мне нравилась ночная пустыня. Под светом луны она превращалась из палящей песчаной в холодную и серебристо-стальную. Пустыня будто показывала нам свою истинную сущность, становясь военной ареной.

Наш патруль составлял несколько десятков километров от лагеря. С собой, помимо стандартного снаряжения, у нас было по винтовке, связка гранат и переносная рация. Первые несколько километров патруля, каким бы по счету он не был – первым или двадцатым- ты всегда идешь с опаской, выверяешь каждый шаг, следишь за малейшими колебаниями теней и слушаешь каждый шорох. Но к концу патрулирования наш шаг больше напоминал прогулочный, и мы были похожи на туристов, которые случайно забрели в пустыню, но точно знали, где находится их отель и как до него дойти.

Так было и в этот раз. Мы с Доном развернулись и пошли обратно, меняя шаг на неспешный прогулочный, когда я впервые увидел вражеских солдат. Мои руки сами собой схватили оружие, и я почувствовал, что мои пальцы стали ледяными. Я столько слышал о них: проклятые тюрбанщики-фанатики, животные, бездушные варвары и машины убийства, но никогда не видел ни одного вживую. И вот, прямо передо мной, примерно в пятидесяти метрах, стоит несколько вражеских солдат, и они смотрят прямо на нас с Доном.

Дон среагировал быстрее меня. Он моментально принял позицию для стрельбы лежа и шепотом приказал мне достать рацию и пошевеливаться. Я почему-то медлил. Иракцы тоже не спешили открывать по нам огонь. Я видел, как они держат в руках свои автоматы Калашникова. Я также допускал, что, по крайней мере, у одного из них будет СВД.

Это было глупо: вот так вот стоять перед врагом и ждать, что он будет делать. Да, нам было запрещено первыми открывать огонь, но кто спасет нас, когда огонь откроют они? А я продолжал стоять и смотреть на их силуэты, почти сливавшиеся с песком. Это была их земля, вдруг подумал я, и им, может быть, точно так же, как и мне, не хочется тут быть и не хочется каждый день хвататься за оружие. Может, им просто хочется, чтобы все закончилось?

Вдруг один из иракцев сделал какое-то движение рукой. Дон моментально припал к прицелу, шипя, чтобы я немедленно связался с лагерем, но вдруг он поднял голову и посмотрел на меня:

– Марк, этот тюрбанщик поднял ладонь. Он просто поднял пустую ладонь. Какого хера? Что они хотят?

Я понятия не имел, что значил этот жест, но, глянув на иракцев, догадался. Они уходили. Силуэты не спеша удалялись от нас, растворяясь в дымке. Дон продолжал вглядываться в прицел, ожидая, что нас перестреляют с расстояния, но все было тихо. Я понял, что чертовски вспотел, а в руке все еще продолжал сжимать рацию.

– Блин, чувак, какого черта ты стоял и пялился, – беззлобно сказал Дон, поднимаясь с земли и отряхивая колени. – Все равно я не доверяю этим свиньям. Свяжись с лагерем и скажи, что мы засекли шайку иракцев неподалеку, дай координаты и скажи, что все ок.

Я выполнил все, что требовалось, мы дошли до лагеря, и тут меня накрыло. Я же в первый чертов раз увидел врага. Я был на расстоянии, на котором даже иракцы могут проделать у меня в голове дырку, несмотря на то, что стрелки из них хреновые. Я был практически безоружен перед ними, и я наконец осознал: я на войне.

Когда мы подошли к командиру, меня вдруг вырвало. Дон оттащил меня в сторону и начал хлопать по спине, а Митчелл терпеливо стоял и ждал, пока мой желудок прекратит опустошаться. Когда я наконец выпрямился, он посмотрел на меня с сочувствием и сказал:

– Парни, вам чертовски повезло. Идите отдыхать.

Я вытер рвоту с подбородка, отдал ему честь и ушел, поддерживаемый Доном.

Понимаете, никто из нас по-настоящему не считает, что он на войне, пока над его головой не пролетит первый артиллерийский залп, пока в миллиметре от его виска не пролетит вражеская пуля, пока он своими глазами не увидит, как сапер обезвреживает вражескую мину. Да, мы учимся убивать, мы готовимся быть бойцами, но в глубине души кто я? Просто парень без семьи, которому не помешает высшее образование. А Денни? Муж той женщины, которая ждет от него ребенка и торчит на базе в ожидании, когда он вернется. Жаворонок – это парень, которому не повезло, но он на деле пацифист, талантливый певец, отличный собеседник. Здоровяк Дон – ему бы работать на ранчо, как делали его отец и дед. Всем нам, я уверен, нашлось бы чем заняться, реши мы выбрать другой путь и другую участь. Но мы собрались здесь все вместе, дружно вытряхиваем песок из ботинок и из задницы, вместе патрулируем местность, вместе отдаем честь и отжимаемся по утрам. Сборище певцов, писателей, риелторов, скульпторов, адвокатов и банкиров, но только не в этой жизни.

Глава 5

– Горячая цыпочка!– крикнул кто-то за моей спиной, и я получил ощутимый тычок в плечо.

Я уже несколько минут рассматривал фотографии, которые прислал Адриан. Мне нравились обе.

Его мать и правда была очень красивой. Такой же была и моя мама: естественная красота женщины, которая не боится признать свой возраст и наслаждается им. Она даже чем-то напоминала мою мать по внешности: может, это были морщинки в уголках рта, когда она улыбалась, или то, как она держала щипцы для барбекю. Но, в любом случае, я очень неохотно отложил фотографию.

На втором снимке был серьезный парень с растрепанными русыми волосами. Он что-то читал и явно не знал, что его фотографируют. Я почувствовал к Адриану какую-то близость, будто он был моим братом или кузеном. Слишком уж мы похожи.

– Ну что, пидрила, отвечаешь все – таки своему другу, а? – Денни подошел сзади и теперь рассматривал снимок Сабины.– Клевая. Его мать или сестра?

– Мать. Прикинь, парнишка тоже любит читать и хочет стать журналистом. Как я в детстве.

– Ты хотел стать журналистом? А я думал, ты хотел быть мальчиком по вызову и всю жизнь натирать маслом престарелых шлюшек.

Я рассмеялся:

– Займусь этим после службы. Зря я, что ли, накачал себе свою бицуху?

Денни закатил глаза и картаво проговорил:

– О да, мальчик, три сильнее, разглаживай эти морщины, ох, какие у тебя сильные руки!

– Фу, Денни! Ты же старшина, мать твою!

– Я повелитель старушек,– моментально ответил он.

Я покачал головой и вернулся к письму. Адриану было интересно, что я из себя представляю, помимо формы, мышц и винтовки, а еще он спрашивал у меня совета по поводу девушки. Я хмыкнул. Мой опыт по части девушек составлял: две шлюхи с ФО (я был очень пьян, так что, возможно, мне это приснилось), лишение девственности с подружкой, когда мне было 16, несколько минетов в старших классах и первая база с моей первой девушкой. В общем, я был не лучшим советчиком по части отношений, но я чувствовал некую ответственность за то, чтобы у Адриана сложилось с его хорошенькой школьницей (я был уверен, что он западает на хорошеньких). Еще он попросил описать моих друзей, и это по-настоящему завело меня в ступор. Я не знал, как выразить словами, да еще простыми, то, что я чувствовал по отношению к моей команде. Я же не могу написать Адриану, что Денни объявил себя повелителем старушек, а Винни однажды выкурил сигарету, на которую помочилась почти вся группа.

Мне предстояло хорошенько подумать над письмом, так что я решил очистить свой разум лучшим способом для морпеха – я пошел в казарму чистить свое оружие.

***

Спустя десяток одинаковых ритуалов по сборке-разбору оружия и его чистке, передо мной лежало письмо. Я не был уверен, что написал все, что надо, но подумал, что Адриану оно понравится. Я постарался рассказать ему о своих товарищах, о своей юности и о том, каким я был до того, как попал сюда. Ему наверняка будет приятно знать, что мы в чем-то схожи. Может, это вообще поднимет его самооценку. Вроде как: тот парень Марк крутой морпех, но в юности он много читал, прямо как я, а значит, я тоже могу стать крутым. Наверное, так рассуждают подростки. Так рассудил бы я в свои 15.

Забавно вспоминать, что у нас в семье почти не велось разговоров на военные темы. Отец, как и положено порядочному американскому семьянину, интересовался политикой, но, насколько я помню, он не одобрял военные действия. Мама никогда не говорила, что думает по поводу войны, армии и организованных убийств людей другой расы, но я был уверен, она бы не была рада видеть своего сына запыленным, в выцветшем камуфляже и с оружием в руках.

К нам во двор однажды забежал чей-то пес, явно домашний, но озлобленный. На нем был ошейник; бедная псина, наверное, убежала от хозяев. Он забежал к нам на участок и просто стал посередине, опустив хвост и голову. Мне тогда было лет 6, но я не испугался. Я стоял рядом с отцом, а он спокойно положил мне руку на плечо и сказал:

– Слышишь, как эта собака рычит?

Я кивнул. До меня и правда доносилось глухое и утробное рычание. Отец, между тем, продолжил:

– Он, может, и не хочет нам навредить, но ему страшно, и он злится. Запомни, никогда не бей того, кому страшно, и кто огорчен. Выясни, в чем дело, успокой, но никогда не бей его, будь это человек или животное.

Он выпустил мое плечо и медленно подошел к собаке. Пес поднял голову и зарычал громче. Отец сел на землю, его голова оказалась на уровне головы собаки, а потом он поднял вверх ладони и что-то негромко сказал. Я и раньше видел, как папе удавалось находить общий язык с животными: с лошадьми на ферме и собаками. В этот раз случилось то же самое. Пес постепенно перестал рычать, а потом слабо завилял хвостом и ткнулся носом папе в ладонь. Отец рассмеялся и потрепал собаку за ухом, а потом подозвал меня, чтобы я тоже подошел. В тот момент, когда я опустился на колени перед псом, а он начал обнюхивать меня, за изгородью появилась пара молодых людей. Они оживились, замахали руками и начали кричать:

– Винни! Эй, Винни, детка! Иди сюда!

Пес снова оскалился и прижал уши. Мой отец подошел к паре и спросил:

– Это ваша собака разгуливает по моему участку?

Молодой человек начал извиняться и говорить, что собака просто вырвалась и убежала, что они гнались за ней, но не могли поймать, но отец перебил его:

– Какого черта ваш пес скалится при виде вас? Что вы с ним делаете?

Парень сразу скис, зато его спутница, сестра или подружка, тут же кинулась в атаку:

– Это не ваше чертово дело, что мы с ним делаем, мистер. Отдайте нам собаку, если не хотите, чтобы на вас повесили кражу имущества.

При этих словах лицо моего отца налилось красным:

– Если вы зовете полицейских, с моей стороны будут выступать члены общества защиты животных. Не похоже, чтобы ваш питомец кидался к вам. Собака на моем участке и не собирается оттуда уходить. А вас я больше рядом со своим домом видеть не хочу.

После этого от девушки я услышал много бранных слов, которые повторил только спустя лет 12, будучи в Пехоте, а парень просто схватил девчонку за локоть и потащил в сторону. Все это время я сидел на газоне, обняв пса за шею, а он шумно дышал мне в ухо.

Отец подошел и присел рядом, а потом потер глаза:

– Ну что, Марк, похоже, мы завели собаку. Винни, а? Хороший мальчик. Дай я сниму с тебя твой старый ошейник, дружище.

Думаю, Винни понял все в тот самый момент, когда увидел моего отца, дающего отпор той паре. Так у нас появилась помесь стаффорда и неизвестной породы, которая каждое утро сопровождала отца на пробежки, а меня в моих играх.

Винни умер от старости, когда мне исполнилось 15 лет. И сейчас, в Пустыне, когда мне вот-вот придется стрелять в иракцев, я вспоминаю слова отца о том, что нельзя бить озлобленного человека, но его нужно выслушать и утешить.

«Извини, пап, но я не умею утешать. Я умею стрелять на поражение, и, наверное, это даже хорошо, что ты не можешь меня видеть. Солдату не нужна помощь, мы знаем, как самим позаботиться о себе».

***

«Эй, дружище,

Похоже, это и правда наше приветствие. Я получил фотки, спасибо! Твоя мама и правда очень красивая. Береги ее. А ты похож на меня, когда мне тоже было 15. Может, мы тусовались в одних и тех же местах?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.