Алла Черкасевич
Оглянись и будь счастлив

Поколение XXI века живёт отрывками из «Википедии» и социальных сетей. Они с трудом понимает своих родителей, бабушек и дедушек, прошлое своей Родины. Может быть эта книга поможет исправить это положение? Осознание истинных ценностей жизни приходит с годами. Приходит и понимание важности знания своих корней, прошлого своей семьи. Правда этих событий складывается и из маленьких эпизодов, рассказанных родителями. Как важны порой становятся эти «бабушкины сказки»! Жизни людей сильно переплетаются и, возможно, кто-то совсем посторонний сможет узнать в этом повествовании и своих близких, восполнить белые пятна своей истории. А кому-то, возможно, сегодняшние собственные трудности покажутся не такими страшными и неразрешимыми.

Надо помнить свою историю, жить честно, по правде, и по совести, тогда, возможно, мы сможем сказать, что прожили такую же счастливую жизнь, как и наши родители.

Глава1. Не потерять себя

Нижний Тагил. 1939 год.

Девчонка. Ресницы длинные густые чёрные. И такие же глаза: чёрные-чёрные, большие. Волосы пытались зачесать назад, но они, иссини чёрные, густые, упорно возвращались к своим природным направлениям. Волосы не соответствовали характеру этой девочки. Она напоминала испуганного волчонка, была робка, застенчива, стеснительна.

Одна в большой комнате барака. Комната солнечная, светлая и чистая-чистая. Всё знакомо здесь девочке: диван, обитый чёрным дерматином, с высокой спинкой и полочкой, металлическая кровать, сундук, стол, покрытый вязанной крючком белой скатертью (мама вязала). В сундуке – тулупы, привезённые издалека, из Кустаная! В углу – тяжёлое чёрное отцовское пальто. На стене висит не менее чёрная тарелка – радио. А на полу – швейная машина «Зингер». Очень нравилось девочке перебирать шпульки и шпонки. Умными и серьёзными становились чёрные глаза, когда девочка взбиралась на диван и с благоговейным трепетом прикасалась к страницам подшивки газет «Гудок». Тут же лежала тетрадь со схемами или чертежами. Непонятные линии, но чёткие, строгие, элегантные. Загадочно и возвышенно Длинные пальцы худенькой смуглой руки не уставали час за часом день за днём перелистывать страницы с зашифрованными рисунками: рычаги, колёса, паровоз.

Дощатая дверь резко распахнулась, едва удержавшись на петлях. В прозрачном дверном проёме стоял солдат в шинели. С правого плеча на пол упал пустой вещь-мешок. Папа! Вернулся с финской войны отец. Весной 1940 года черноглазая получила первый урок по распилу брёвен. Морозы-то на Урале нешуточные. Отец пилил, а девочка, как могла, направляла движение пилы с другой стороны. Ах, как с папой было хорошо! Добрый, весёлый, обаятельный, общительный. Круглое лицо, глаза из щёлочек вмиг превращаются в смеющиеся большие; курносый нос. Машинист паровоза, грамотный, коммунист. Уважаемый человек!

Пролетела весна. Девочка иногда задумывалась, что давно не видела маму. В памяти всплывало тепло маминой руки, которую она держала, когда шла рядом по коридору барака. Соседки судачили: «Мария перешила своё свадебное платье дочери». «Значит, платье красивое», – думала девочка. А пока девочка была одна… Нет, не одна. Взяла её к себе соседка тётя Наташа Коншина. Своих детей мал-мала, есть нечего. Да, ничего, место на полатях найдётся. Жили шумно, весело. Девочка вместе с детьми бегала по бараку, прыгала. А вечерами рабочие железнодорожного депо, женщины и немногочисленные мужчины, собирались вместе, дети затихали на полатях, и тихо, как издалека, лилась песня: «Мой костёр в тумане светит…». Пение захватывало девочку больше, чем чертежи или шпульки…

Память не сохранила подробностей, когда мамы не стало. С какой-то женщиной черноглазая девочка ехала в трамвае, потом шла по парковой дорожке Первой городской больницы. Долго сидели на скамейке. Вокруг радовало теплом и зеленью лето. Ждали. Неожиданно с правой стороны подошла ещё какая-то женщина, худая и неприметная. С высоты своего четырёхлетнего роста девочка не вглядывалась в лицо, а видела перед собой байковый сине-серый неприглядный больничный халат.

Летнее время по-прежнему зеленело, бегало, прыгало. Осеннее время желтело, лило дожди, водило в детский сад. Закончилась суровая зима. Пролетела короткая весна. Наступил июнь 1941 года. Отца – Степана на фронт больше не призывали. Оставили здесь в Нижнем Тагиле, в железнодорожном депо.

В их комнате чистой, солнечной появилась женщина. Статная, черноволосая, сильная и телом, и духом. (Рассказывали, что у себя в деревне она была трактористом. Сейчас работала в рабочей столовой уборщицей, жила в соседнем бараке). Отец привёл мачеху, велел называть её мамой. Девочка-волчонок опускала глаза и называла красивую женщину Матушкой. Девочка по-прежнему была тиха и послушна. Матушка (Полина Семёновна Мельникова) водила девочку в детский сад мимо депо, водокачки, начальной школы и длинной чёрной очереди. В очереди были женщины. Женщины-пролетарии стояли молча за куском хлеба. Так выглядела родная 1-ая Площадка г. Нижнего Тагила.

Соседка привела девочку из детского сада в барак. В коридоре слышался детский крик и плач. Да, в бараке много детей! Но эти крики были из их солнечной комнаты… Курносая малышка с огромными навыкат глазами кричала, извивалась на руках у мачехи. Полина пыталась успокоить, прижать ребёнка к себе, но не могла удержать. Матушка в сердцах бросила его на кровать. Чего хотел ребёнок не понимал никто.

Младшая родная сестра? Валечка! С рождения её отдали в Дом малютки. Много болела. Воспринимала нянечек, медсестёр и всех в белых одеждах, кто брал её на руки, родными людьми, мамой. Новую обстановку ребёнок ненавидел: хотел есть, хотел внимания и любви, хотел передвигаться по бараку, восседая на руках у взрослых, указывая пухлой ручкой направление. Вскоре девочке-волчонку вменили в обязанность приводить из детского сада младшую сестру. Валя крутила головой во все стороны, от взгляда её огромных глаз не могла ускользнуть ни травинка, ни паутинка. Зато песчаная железнодорожная насыпь на пути девочек была непреодолимым препятствием. Валя не отталкивалась ногами, старшая сестра тянула её за руки вверх по насыпи. Куда девались боли в ногах? Возвращаясь в барак, Валя становилась лучшим другом, заводилой для всех детей. Её не интересовали старшие. В компании мальчишек-ровесников она шагала к депо играть или дерзко заходила в депо, якобы за ветошью.

Старое Моторвагонное депо. На деле это два каменных дома, которые стоят и поныне. Рабочие трудились на станках, работающих от энергии локомобиля. Дальше за насыпями, бесконечными заборами дымились, стучали, и работали демидовский металлургический завод, Уральский вагоностроительный завод имени Ф. Э. Дзержинского. В августе 1941 года на базе Уралвагонзавода, Харьковского машиностроительного завода №183 и ещё 11 эвакуированных предприятий был создан Уральский танковый завод № 183 им. Коминтерна. В декабре 1941 года завод отправил на фронт первые 25 танков. Всего за годы Великой Отечественной войны УТЗ выпустил 30 тыс.627 танков Т-34-76 и Т-34-85.

Отец уходил надолго. Степан Кириллович, высококвалифицированный машинист, водил железнодорожные составы к линии фронта. С танками.

Счастью черноглазой сестры не было предела, когда возвратясь из детского сада, заставала отца дома. С залихватской белозубой улыбкой отец запевал: «Эх, яблочко, да на тарелочке…». Девочка представляла к высокому табурету низенькую скамеечку и перебирала длинными тонкими пальчиками «клавиши» на сидении грубого табурета. Мысли и чувства девочки сливались воедино и лилась музыка, фортепьянный аккомпанемент к песне. Да, да она видела в детском саду этот не на что не похожий огромный предмет с элегантными чёрно-белыми клавишами, и восторгалась девушкой, которая чудесным образом производила из клавиш звуки. Весь мир преображался: становился лёгким, красивым, радостным. Душа и ум слились воедино, и следовали за мелодией, пальцы перебирали и перебирали «клавиши» на табурете.

С мая 1943 года семья железнодорожника Степана значительно увеличилась и насчитывала шесть душ. Появился на свет мальчик, похожий на отца и сестру Валю – брат Толик. А ещё бабушка: большая и добрая. И как сильно на неё похожа Валя?! Бабушка заботилась о сёстрах: пекла лепёшки из крапивы и лебеды, читала книжки. Старшая сестра очень переживала, что оставила всех без еды, когда её бабушка послала за лебедой. Долго бродила девочка в окрестностях Первой площадки, но так и не нашла ни травинки. Валя плакала, хотела есть! Вечером, с горем пополам, полуголодные сёстры затихали, и бабушка читала книгу. Старая затёртая книга повествовала о жизни детей в приюте… Горько было у бабушки на душе. Сковывала её душу боль бесконечная, тупая: умерла жена Степана, сама сирота и внучек оставила полусиротами, а в декабре 1942 года погиб младший сын Вася. (Пришла похоронка. «Донесение о безвозвратных потерях. Дата донесения 28.02.1943. Василий Кириллович убит. Место захоронения: Калининская обл., Оленинский район, Малое Борятино, южнее, опушка леса). Бабушку охватывало чувство безразличия и пустоты. Диктор в радио говорил о кровопролитных боях под Ржевом, о том, что Красная Армия не пропустит врага к Москве. А Степан попросил мать присмотреть за детьми и помогать Полине. Читала бабушка книжку и приговаривала: «Случись что, и вас отдадут в приют…». Случилось.

После очередного рейса к линии фронта (а фронт уже шёл по Европе) Степан отдыхал дома. Вышел со своими друзьями-пролетариями «покурить» из барака на студёный свежий воздух…

Матушка Полина где-то раздобыла муку и замесила горку теста. Горошину теста дала попробовать старшей сестре. Ничего вкуснее черноглазая не ела. Матушка испекла печенье. Собралась сама, приказала девочке одеться. И они ехали в трамвае, потом шли по расчищенной от снега парковой дорожке Первой городской больницы. Печенье отца уже не обрадовало; понимал, что от воспаления лёгких ему не спастись.

От марта 1945 года в памяти старшей сестры остались какие-то чёрные пятна. Умер отец, исчезла и бабушка.

Матушка работала рабочей в заводской столовой. Старшая сестра подозревала, что маленький Толик ест что-то вкусное, а сёстрам Полина готовила крапивные лепёшки. Старшая покорно съедала, что дают, а младшая орала, вырывалась из рук Матушки, волевым подбородком сжимала тонкие губы и не позволяла затолкать себе в рот какую-то чёрную дрянную лепёшку. Слёзы лились градом из лупатых глаз и всё её существо вопило: «Хочу есть! Хочу есть! Хочу есть! Дайте мне! Дайте мне! Мне!»

А молодая статная Полина Семёновна тужила по Степану: «Весёлый, добрый, с ним бы жить да жить». Да только оставил он её одну с тремя детьми. «Малыш Толик – сынок. Мне бы с ним выжить. А девочки?..» Разное нашёптывали Полине соседки-пролетарии: «Отдать девочек в детский дом… Где он находится, и документов много собирать…».

В один из дней апреля 1945 года Полина одела девочек в лучшее, что у них было, и они ехали на трамвае, шли пешком по тротуару с подтаявшим снегом. Зашли в какой-то дом. «Милиция? Кабинеты», – прочитала старшая. Сестрёнка велено было ждать. А за дверью кабинета были произнесены равнодушные слова: «В бараке живут девочки: сироты и беспризорники. Родители умерли, родни нет. Никому не нужны…». Никому… Никому…

Ужас навсегда застыл в чёрных глазах старшей сестры: милиция – это высокие каменные заборы и злые собаки. Потом сестёр, как малолетних преступников, повезли в детский приёмник-распределитель города Нижнего Тагила. «Почему мы вместе с этими злыми, грязными кричащими детьми? Почему на нас кричат? За что?! За что?! За что?!» Что-то давали есть, где-то спали. Валечка совсем ничего не понимала, но характер стал меняться, как у волчонка в стае собак.

Детский дом

Старшая сестра очнулась от кошмарного сна раньше младшей сестры. Их куда-то привезли вместе с другими детьми. Улица – не улица, поляна, не поляна, каменистая земля под ногами. Горы, покрытые лесом, каменные плеши. Бараки. Как всё не похоже на родной город: нет трамваев, на которых черноглазая ездила в школу в свой первый класс.

Старшую сестру – в среднюю школьную группу, Валечку – в младшую группу. Сестёр разлучили, отправили не только в разные группы, но и в разные интернаты. Переодели: выдали какое-то чёрное платье и ужасные ботинки. «А зачем забрали мою красивую курточку?» – про себя обижалась черноглазая и плакала, плакала тайком вечерами и ночами. Среди бела дня – ещё один урок-обман. Курточка, её курточка, которую дали отцу от американской помощи, надета на дочери директора детдома… Но группу детей провели строем мимо. Девочка плакала и молчала, молчала и плакала.

Старшие дети жили в кирпичном строении рядом с администрацией, младшие – с другой стороны горушки, в деревянном бараке.

Шестилетняя Валя забивалась в угол и никого к себе не подпускала: кричала, плакала, отбивалась от назойливых воспитателей и руками, и ногами, доводила себя до полуобморочного состояния.

Наступило время очнуться от обид и кошмара и жить как все – без родителей.

Кормили три раза в сутки какой-то баландой. «Да, и ладно. Я как все», – думала девочка. Она боялась и ненавидела этих грязных, наглых, злых мальчишек, но врезалась в память мелодия «Коробейников»: «В Асбестовском детском доме все воспитки – палачи, суп дают одну водичку, хлеба паечку одну».

«Так вот куда мы попали. Асбест?» – соображала девочка. Посёлок назывался Новоасбест, Петрокаменского района, в 30 километрах от Нижнего Тагила. За дощатым забором детского дома ряды колючей проволоки, вышки и бараки с пленными немцами. Жили рядом дети войны и поверженные солдаты. Когда оборванных пленных вели работать на разрезы голубого асбеста, детвора бежала к забору, мальчишки с ненавистью бросали камни в них. Бывшие фашисты не реагировали на выходки детей. Молча и понуро шли под конвоем дальше. «Ужас, вокруг один ужас!»

Зима. В одной из изб истопили баню. Чистые и румяные выкатились второклассницы на улицу. Надо бы идти в свой корпус, но воспитатель ещё в бане, никто не контролирует. В звенящем морозном воздухе прозвучал призыв: «А давайте сбежим!» Несколько метров группа девчонок прошла по улице посёлка и дорогу перегородил Нижнетагильский тракт. «Влево, вправо. Куда идти? А вон грузовик едет. Подвезёт». Грузовик действительно затормозил. Но не тут-то было. Полуторка принадлежала детскому дому и возвращалась из Нижнего Тагила. В конце короткого зимнего дня замершие девчонки пришли на ужин в столовую. И мысль о побеге, о поиске приключений больше никогда не посещала черноволосую голову девчонки.

В конце лета взгляд черноглазых глаз остановился на бледно-розовом, выцветшем плакате над входом в клуб. Медленно прочитала: «9 Мая – день Победы, весны и труда». «Война кончилась?!» Всё, как в тумане: «Когда же приедет Матушка?

Валя же не тосковала, только постоянно хотела есть. Завтрак прошёл, скорей бы обед и ужин. В столовой ряды столов и лавок. Дети со всей мочи бежали к своим местам – быстрей бы схватить свою пайку. И тут мальчишки с лёгкостью обгоняли девчонок, сметая со столов долгожданную еду. «Мне, мне отдайте моё!», – кричала, плакала Валечка, и быстрее принималась за содержимое миски. Воспитатели пытались наводить порядок, но голод превращал детей в зверят. Мальчишки били девчонок и требовали выносить им хлебные пайки. Но Валечку не трогали… Валя была общительной, бойкой девочкой, заводилой. Особенно ей нравилась Галя Шкуратова: симпатичная, спокойная, улыбчивая, умная. О ней и её земляках, ленинградцах-блокадниках, много рассказывали. Галю ставили в пример. Валя гордилась дружбой и тайно завидовала Гале. Но Галя всю зиму выносила свою пайку мальчишке-злодею. С наступлением весны возмутилась: «Не дам». Он принялся раздавать тумаки, Валечка накинулась на спину мальчишки и пыталась оттянуть его от Гали, била крепкими сильными кулачками худую спину. Мальчишка выпрямился, скинул со спины Валю и больше никогда не дрался с девчонками и не отбирал у них хлеб.

Сёстры виделись за годы жизни в детском доме несколько раз. Вале, уже подросшей, кто-то сказал, что в интернате для старших у неё есть сестра. Валя тут же возгордилась и стала покрикивать на мальчишек: «Если вы меня обидите, скажу старшей сестре, и она вам задаст». А старшая сестра росла, как стебелёк: тонкая и звонкая, никого не обижала, не трогала – сама скромность.

Летним утром Валю и Галю отвели в клуб и предложили выбрать в пёстром разноцветии платья, нет не платья, а песочники. Валя сразу схватила жёлтый. Как ей нравился этот цвет: яркий, радостный, весёлый. Валя от счастья взлетела до небес. Галя выбрала зелёный песочник. Что-то изменилось в их Доме. В столовой исчезли длинные скамейки, у отдельно расположенных столов стояло по четыре стула. Девочки – в разноцветных ярких песочниках, мальчики – в удивительных коротких штанишках и светлых рубашках. Все были чистыми, причёсанными. Вели себя спокойно и даже чинно. Валя была почти счастлива. И кормили хорошо, но Валечке хотелось ещё немного каши. На пятый день идиллии в дверях столовой появились они, благодетели, – американские военные. Бросилась в глаза и удивила военная форма песочного цвета и не гимнастёрки, а рубашки с коротким рукавом. Американцы улыбались и довольно кивали. Их помощь дошла до адресата. На шестой день, как казалось Вале, всё вернулось на круги своя: и одежда, и столовая.

Для старшей сестры приезд американцев прошёл незамеченным. Она подошла к бараку младшей группы, все дети играли на улице, но Валечки среди них не было. «А где моя сестра?», – робко спросила черноглазая. Вывели ребёнка в жёлтом песочнике, покрытого коростами. Старшая сестра поняла, что Валечка болеет. Малышка равнодушно хлопала белыми ресницами, не нашёл отклика в её душе горящий взгляд чёрных родных глаз.

Иногда сёстры встречались на колхозных полях, куда детдомовцев «гоняли» на прополку овса или сбор колосков. Встречи были короткими.

Тоска не покидала черноглазую. Она писала письма Матушке в Нижний Тагил, но ответа не дождалась.

Голод, холод, лишения послевоенных лет не помешали девочке расти ответственной, добросовестной, старательной. За примерное поведение и прилежную учёбу старшую сестру вместе с другими детьми на каникулах возили в Свердловск на экскурсию, водили по музеям. Большой город! Много трамваев! Но самое яркое впечатление оставило мороженое. Радость бесконечная!

И были все вместе: одноклассники, подружки. И было лето. Старших детдомовцев возили на покос. Дружной, весёлой компанией сено ворошили, сгребали. А вечером, когда тёплый летний воздух от каменной земли поднимался вверх, а на смену откуда-то из низин, от речушек приходила прохлада, разводили костёр и пили чай со смородиновым листом. И ждали мальчишек, которые вечером уходили в тайгу за кедровыми шишками. Однажды ушло четверо ребят. Уже и чай выпит, и наговорились, и насмеялись. И воспитатели, и дети замолчали, стали прислушиваться к каждому шороху. Только потрескивает костёр в кольце притихших детей. Чёрную тайгу заволакивает белый плотный, как молоко, туман. Тревожно всем. Воспитатели оставили детей у костра и растворились в тумане. Они ушли искать мальчишек. Наступила ночь. Туман поднимался выше и выше. Резко из темноты свет от всполохов костра выхватил чужие лица. «Нет, нет. Это наши мальчишки и воспитатели», – успокаивали друг друга девчонки. Мальчишки сходу высыпали в костёр целый мешок кедровых шишек. С дрожью в голосе, смеясь и заикаясь, «добытчики» рассказали, как увидели медведя, как со страху забрались на деревья и сидели там до темноты, пока их не нашли воспитатели. Ночевали дети в кузове той же машины-полуторки и укрывало их серо-синее небо с кусочками тумана, превратившегося в облака. Спали дети (сироты, безотцовщина) одной семьёй, одной судьбой – жить и воспитываться принципами строителя коммунизма. Быть честными, добросовестными, не лгать, не воровать, слушать старших и помогать и старшим, и младшим. Быть единым коллективом: человек человеку друг, товарищ и брат.

К утру смола на кедровых шишках обгорела, и вчерашние «таёжники» угощали всех уральским лакомством. Возвращения с покоса старших ждал весь детский дом. К их полуторке сбежались шумные радостные дети. Среди них была младшая сестра – «моя Валечка». Всех угощали кедровыми орешками. После короткого свидания, улыбающиеся весёлые сёстры бежали к своим баракам со своими подружками, со своими мыслями, делами и планами.

Девочкам старшей группы воспитатели давали мяч или скакалку, перекрученную верёвку. Ах, как нравилось черноглазой прыгать через скакалку, играть в «Классики», в «Вышибалы» с мячом, на худой конец, в «Салки».

В конце августа в детдом привезли коробки. От старших девчонок, и от чёрных глаз в том числе, не ускользнула распаковка коробок. Это была гуманитарная помощь из Америки. В тот вечер старшая сестра легла спать с великим желанием получить красное платье, которое она увидела в комнате воспитателей. «Красный цвет – самый красивый». Утром воспитатели объявили, что одежды пришло мало и будут давать тем, кто хорошо учиться. Красные платья отдали в младшую группу. Черноглазой сестре досталось тёмно-оранжевое платье, тоже красивое, но…не красное. Не долго носилось это платье: кончилось лето, опять черная школьная форма и долгожданное общение с Марией Харисимовной – любимым учителем и воспитателем. Была она приезжая, пенсионного возраста. За интеллигентностью стояла образованность («грамотная», как говорили обыватели) и доброта. Великое счастье узнать в жизни истинно интеллигентных людей. Вероятно, Мария Харисимовна жила на Урале как репрессированная или эвакуированная. История скрыла истинную причину переезда из Литвы, из родной Клайпеды.

Но интеллигентней человека трудно было найти не только в детском доме или в Новоасбесте, но и во всей округе. Наверное, к Марии Харисимовне десятки лет назад обращались не иначе как Пани Дмуховска. (Фамилия Дмуховские сформировалась в Польше. Подавляющее большинство представителей этой фамилии относились к польской шляхте). Пани Дмуховска была не только всесторонне образованной, но, как и полагалось девушкам из высшего общества конца XIX, начала XX веков, была виртуозной рукодельницей. Мария Харисимовна вела уроки труда, учила девочек рукоделию, вязанию, вышивке, вышивке филейкой, созданию кружев ришелье. Черноглазая девочка прикипела к Марии Харисимовне всей душой, называла её тётя Маня. Всю свою хрупкую, надломленную душу, всю, никому не нужную, дочернюю любовь черноглазая отдавала Марии Харисимовне. Всегда ждала её. Выполняла любую работу. Роскошью считалось вязание кружев. Обычно Мария Харисимовна приносила гору мальчишеских брюк и только черноглазой доверяла ставить заплатки. Виртуозностью и аккуратностью в рукоделии старшая сестра была достойна своего учителя – пани Дмуховской. Девочка делала всё, только бы быть рядом, приносила ей букетики цветов. По-обыкновению, когда старая и молодая рукодельницы штопали дыры на детской одежде, Мария Харисимовна вздохнула и вслух произнесла свою мысль: «Если бы я была моложе, я бы тебя удочерила». От этих слов тепло разлилось по худенькому телу, и хрупкая душа согрелась. Тихая радость и счастье охватило девочку. (Позже старшая сестра напишет в своём дневнике: «Всё, что я умею в жизни, всему научила меня ОНА. Низкий поклон ей, Марии Харисимовне Дмуховской)».

Черноглазой приоткрыли дверь в чужую личную жизнь. В личной жизни был брат. Высокий, стройный, чернявый брат приезжал к Марии Харисимовне из Нижнего Тагила. Однажды он нарисовал Черноглазой чернильной ручкой на листочке из тетради в клеточку пейзаж, родной уральский пейзаж: горушки, утыканные островерхими елями. Красивым почерком написал: «На память». В прошлой личной жизни сестры и брата Дмуховских был Маздок, Дербент. Города, расположенные далеко от Урала. Кругозор девочки расширялся: «И Дагестан тоже был нашей страной». Мария Харисимовна уехала из Новоасбеста, как только вышла на пенсию, уехала с братом в Литву, в далёкую Клайпеду или Лиепаю…

Любовь к младшей сестре, осознание себя как старшей, ответственность за младшую и подсознательная уверенность, что знает в рукоделии любой шов, привели старшую сестру в комнату к младшей. Накануне младшим классам выдали новые школьные платья, очень длинные. Старшая сестра принесла с собой настоящую иглу и нитки. Чинно села на кровать и уверенно взялась за работу. Сделала всё аккуратно, каждую складочку совместила с верхней, да так и зашила внизу вместе с подгибом. Ожидала чувства удовлетворения… Но результат работы превзошёл ожидания. Получилась не расклешённая в складку юбка, а непонятный колокол или шар? Переделывали вместе.

Пережили очередную зиму. Пришла весна 7 класса. Почему-то девчонки дразнили Черноглазую «Сталина дочка». Только недавно, когда дежурила по классу, и в школьном коридоре никого не было, девочка разглядела портрет, висящий под потолком: лучше всего виден букет красивых цветов, улыбка Сталина в большие усы, и обыкновенная девочка: «Ну, и что, что похожа? Да, такие же чёрные глаза и такая же стрижка чёрных волос. Но лицо у неё какое-то другое… Матросочка красивая… Повезло девочке…». Ниже прочитала: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство! 1936 год».

Последнее детдомовское лето старшей сестры прошло в пионерском лагере – бывшей зоне для военнопленных немцев. Наспех собранные из еловых стволов бараки, нары… Но на этих подробностях быта пионеры не зацикливались: было лето, свобода! Свобода от учёбы! Военнопленные работали в карьерах по добыче голубого асбеста. В 1949 году их вывезли. На дне близлежащего карьера виднелось голубое, нет не цвета чистого неба, а селёно-голубое красивое-красивое озеро. В отвесных известняковых стенах вырублены неглубокие ступени. Воспитатели с неохотой и осторожностью разрешали детям спускаться к озеру. Горнодобытчики уверяли, что асбестовой (ядовитой) породы в карьере нет, но зелёный цвет воды настораживал, да и карьер очень глубокий, могут быть обвалы. Само озеро не глубокое – лужа. Черноглазая считала, что там научилась плавать. За один-то раз?!

За это лето девочка вытянулась, двигалась легко, грациозно. Как-то, проходя мимо воспитателей, услышала за спиной: «Интересная девочка…». Эти слова предавали уверенности взрослеющей девочке: «Такая же как все». И ещё одно событие, которое напомнило о корнях, о прошлом детстве… Воспитатель детского дома (понимала, что девочка скоро уедет учиться) окликнула черноглазую по фамилии: «Тебе письмо», и вручила бумажный треугольник. Мысли закружились в голове. Давно девочка перестала писать письма мачехе, а тут письмо от неё – Полины Семёновны. Писала, что живёт по другому адресу: 22 квартал, указан номер дома и квартиры. Страшная догадка пронзила ум девочки: «Письма, написанные моими каракулями во втором классе, до мачехи не дошли. Я указывала неправильно номер барака». Так закончилась жизнь в детском доме старшей сестры. «Прощай, моё детство!»

Педучилище г.Талица.

Как одной из лучших учениц черноглазой девчонке дали направление на учёбу в педагогическое училище. В 1951 году

старшая сестра поступила учиться в педучилище г. Талица. Из бараков – в купеческую усадьбу из красного кирпича. Старинная усадьба Поклевских-Козелл.

***

Биографы сообщают о том, что род Поклевских-Козелл очень большой и история его ведётся со времён Ивана Грозного. Уральская ветвь пошла от пана Альфонса Фомича Поклевского-Козелл. Приехал на Урал добровольно, был принят на службу в 1836 году в штат генерал-губернатора П. Ф. Горчакова. Как-то раз послали Альфонса Поклевского с инспекцией в Талицу. Местный казённый винокуренный завод приходил в упадок. И Альфонс Фомич принял решение выкупить у казны завод. В 1853 году А.Ф. Поклевский-Козелл ушёл с государственной службы и наладил дело так, что стал монополистом в торговле вином на территории огромного Пермского края. Его называли «винным королём». Местом жительства выбрал Талицу. Одним за другим покупал приличные дома в Талице! (Позже дома у Поклевских-Козелл были в Перми, С.-Петербурге, Екатеринбурге, Тюмени, Томске, Омске, Тобольске и в других городах – всего 56 домов и 19 имений). Сын Альфонса Поклевского – Викентий возглавил дело отца и приумножил состояние. Жил он со своей семьёй в Талице и именно он построил «дворец» из красного кирпича. Здание стояло на самом высоком месте, с балкона и веранды открывался живописный вид на весь город. Наверху была обширная гостиная с готическим камином и с двумя залами. Налево от парадной тянулся ряд комнат вдоль стен, так называемая, анфилада комнат. Внизу были служебные помещения и комнаты для слуг, на полу деревянный паркет. В просторных подвальных помещениях были отделения для хранения вина и продуктов. Дом состоял из 80 комнат, обставленных роскошной мебелью, имелся свой орган. В. Поклевский организовал 2 гимназии (мужскую и женскую), приют для «слабо грудных детей», построил 2 церкви, 2 театра: оперный и драматический. После революции 1917 года Поклевские бежали, присоединившись к армии Колчака. Сначала жили в Китае, потом смогли перебраться в родную Польшу. Умерли в полной нищете в Польше. Умирающий Викентий Альфонсович сказал: «…лучшее место на земле – Талица».

***

Историю пана Поклевского девушка не знала. Первое, что видели входящие в «замок» – нарядная лестница, ведущая из вестибюля к высокому-высокому зеркалу. Лестница расходилась на две: правую и левую, и доставляла учеников и преподавателей на второй этаж. На первом этаже располагался Талицкий детский дом, а на втором – педагогическое училище. Не уставал поражать своими размерами зал с камином. Вдоль длинной стены вытянулись деревянные станки для занятий хореографией, здесь же проходила физкультура. С левой стороны от входной лестницы – зал поменьше, определили, как учительскую. Множество классов, и все с высокими потолками, арочными окнами и широкими потолками в таких же толстых стенах. Вдоль классов – длинный, поворачивающий несколько раз, коридор. Он упирался в окно, на каменном подоконнике которого стояла внушительных размеров бутылка с чернилами и, соответственно, красовалось огромное чернильное пятно.

Во дворе – нерабочий фонтан. Ученицы рассказывали друг другу об огромных глубоких подвалах, доходили слухи о находках: то золотую ложечку, то серебряную вилочку найдут детдомовские мальчишки. В подвал девушки не ходили, но воображение рисовало мрачные и величественные картины. Достаточно было войти за лыжами в кладовки, которые располагались по бокам от парадной лестницы, как казалось толстые низкие своды сожмут тебя. Ещё был таинственный Чёрный ход. По нему учащиеся спускались после вечерних длительных самостоятельных занятий на музыкальных инструментах. Под лестницей располагалась сторожка и обитала старая сторожиха. Рядом с особняком построили деревянное общежитие для учениц. К уборной бегали мимо фонтана в платьицах и валенках. О бывшем водопроводе в особняке никто не догадывался.

Изредка по главной улице провозили в бочках коричневую, дурно пахнущую жижу. Старшие поясняли, что в городке имеется спиртзавод, а в бочках возят отходы производства на корм скоту. Девушка не выстраивала ассоциаций со спиртзаводом, особняком, железнодорожной станцией Поклевская. Училась, много занималась самостоятельно. Послевоенным студентам с гордостью рассказывали о земляке, выпускнике Талицкого лесного техникума, герое Советского Союза разведчике Николае Ивановиче Кузнецове.

Первый курс черноглазую девушку, как сироту, как детдомовку кормили за счёт детского дома. В 1952 году Ново Асбестовский детский дом был расформирован. Младшую, Валечку, перевели вместе с подружкой Галей в Тимохинский детский дом. А старшей сестре выдавали стипендию. Где-то покупать продукты? Как-то готовить? Единственное школьное платье, детдомовские ботинки на все случаи жизни, хлопчатобумажные чулки: штопанные перештопанные. Но как виртуозно и аккуратно! Иголками для шитья служили сосновые иголки, а нитки вырывали или из одежды, или из матраса. Ещё на стипендию надо было купить тетрадь, ручку, чернила. Да, уже и волосы прибирала в две тугие толстые косы, перевязывала тряпочками. Жила впроголодь: кусочек чёрного хлеба с тырсой и вода в баке, если привезут. Вода чаще всего была холодной. Тут-то и стали подвязываться болезни: экзема на ногах, боли в желудке, близорукость. Приходилось тратиться на новые чулки. И стирать их, стирать от мокнущих пятен.

В одном из редких писем от дорогой родной сестрёнки Валечки лежал зигзаг из молочного цвета ленточки. В детском доме стали лучше одевать детей, Валя сэкономила на своих недлинных русых косичках и выслала старшей красавице-сестре. Старшая сестра вела аскетический и крайне скромный образ жизни. Не могла себе позволить носить белую ленточку с чёрным школьным платьем. Девушка её покрасила. Теперь ленточка была не заметна в чёрных косах.

На каникулах ездить было некуда, «родной» детский дом закрыт. Но совсем не далеко Нижний Тагил. Мачеха вроде бы приглашала. В один из дней январских каникул приехала девушка в Нижний Тагил: школьное платьице, короткое пальтишко, чёрные ботинки, на голове – хлопковый вылинявший платочек. Взялась искать 22 квартал. А город её детства изменился: новые улицы с названиями и номерами домов. Никаких номеров кварталов. Девочка искала на разных улицах нужный номер дома, заходила в подъезды, звонила в квартиры, спрашивала Мельникову Полину Семёновну. Нет никто не знал такую. Черноглазая на трескучем морозе промёрзла. Рано стемнело. Девушка понимала, что заблудилась. Разревелась от бессилия, неизвестности, холода. «Нет, чтобы расспросить у людей, где этот 22 квартал находится»… В глубокой темноте девочка позвонила в квартиру с известным номером, известного дома по улице Ленина. Дверь открыла мачеха. Девочку напоили чаем, как смогли согрели. У мачехи была своя семья: новый муж – дядя Андрей, сын – мальчишка Толик, брат по отцу. Наверное, вид девочки ужаснул супругов. На следующий день Полина Сергеевна и дядя Андрей поехали на барахолку и выменяли или купили девочке сшитое из старого тряпья нижнее (громко сказано!) бельё. А резинка в трусах была из разрезанной автомобильной шины. Ещё мачеха отдала девушке старую шаль. Пух почти весь вылез, но шерстяная вязаная основа ещё согревала. Вдобавок, согревала мысль, что эта шаль мамина.

Девочка в этой квартире дяди Андрея была не нужна. Не нужна! Но была благодарна за всё что для неё делали люди!

Отрадой для девушки средне-восточной внешности были уроки хореографии-ритмики. Изящные, тонкие, гибкие руки, ноги, шея, плечи, спина – всё подчинялось ритму, мелодии танца. Вытянутый носочек удлинял стройную ножку, грациозный поворот длинной шеи сопровождался плавным движением руки.

В училище каждый год готовили концерт к 30 декабря – Дню образования СССР: песни и танцы 15 союзных республик. Черноглазая девушка, поначалу, мечтала танцевать грузинский танец. Представляла, как она плывёт в грузинском платье, а за спиной две чёрные косы. Но мальчиков в группе не было, и роль молодого джигита отдали черноглазой. Волосы затолкали под папаху, но главное – танцевать. Перетанцевала все танцы, которые ставил хореограф: и молдавские, и узбекские… Радость от танца, музыки заставляла забыть о прошлом.

Девушка старалась, училась. Математика ей давалась: всё было логично и понятно, чего не скажешь о русском языке или предмете «Материалы февральско-мартовского Пленума ЦК КПСС 1954 года». (Пленум принял постановление «О дальнейшем увеличении производства зерна в стране и об освоении целинных и залежных земель»). Девушке поставили за знание материалов Пленума «3». Оценка шла в диплом. Подавленная этим «горем», она убежала в старый парк горько долго плакала, не понимала политики Партии. Девушка потихоньку успокоилась, в голове звучала музыка, нет не та музыка танца, а скрипка. Пора возвращаться к любимому педагогу.

Ещё на первом курсе на уроке музыки старый серьёзный учитель приказал руки положить на парты, пальцы сдвинуть вместе. Молча прошёл между партами и только у первой парты, где сидела близорукая черноглазая девочка, в нос пропел: «У-гу». Длинные тонкие пальцы девочки не были не замечены. Потом проверка слуха. Идеальный музыкальный слух! Класс скрипки. Вот она скрипочка: головка, колки, гриф, корпус, струны, обечайка, талия, подгрифок, подбородник, пуговка и его величество – смычок! Что за чудо эти ноты, красавец скрипичный ключ, нотный стан и вся нотная грамота! Да, всему надо учиться. Из-за близорукости не видела ноты, струны резали пальцы до крови. Зато легко исполняла порученную партию и на магдалине, и на гитаре.

Оркестр педучилища был основной музыкальной единицей в г. Талица, его музыка звучала на всех ответственных мероприятиях города. Март – основной месяц выборов в местные советы. «Все – на выборы!». И первая, и вторая, и третья скрипка – на выборы! А любимая скрипка № 5 боялась перепада температур. (Футляров для скрипок не было, скрипки висели в шкафчике под номерами. За каждой студенткой закреплялась скрипка с определённым номером). Девушка решительно завернула скрипку в старую шаль, но спохватилась: «Шаль вязаная, потрёпанная, особого тепла скрипке не даст. Лучше я в мороз надену шаль. Думается мне, что это ещё мамина шаль, она меня так нежно согревает. А скрипку заверну в полотняный платочек». Так и согревали они друг друга: скрипка и девушка, девушка и скрипка. «Первая скрипка» в оркестре – сам преподаватель, «вторая скрипка» – особо одарённая старшекурсница, «третья скрипка» – она талантливая второкурсница!

Черноглазая получила государственное воспитание: была комсомолкой, верила в честность и справедливость коммунистической партии, в совесть каждого советского человека. Учили воспитанниц быть «грамотными и интеллигентными». Преподаватели знали, что выпускниц ждёт работа в глухих районах Севера, где не только мало грамотных людей, но и не все знают русский язык. Девушка берегла тетрадь, в которую аккуратно плавным почерком были записаны образцы заявления, прошения, служебной записки, протокола.

Из холодных лет учёбы в Талице тёплыми были зимние каникулы четвёртого курса. Черноглазой музыкальной хорошистке-скромнице в числе немногих учениц выделили путёвку в Дом отдыха. Кауровский район; в 6-8 километрах – посёлок Шишим на реке Чусовой! Дом отдыха – на вид, обычные деревянные избы. Не успели девчонки выгрузится из автобуса, как администратор Дома отдыха «пригласила» их в баню. (Русская парная творит чудеса). Сверкающих от чистоты девчонок ввели в обеденный зал столовой – всё белым-бело не только от искрящегося снега за окнами, но и от скатертей. Душа черноглазой девушки возрадовалась: «Какая чистая красота!» (Говаривали, что прежде столы не накрывали скатертями, а в этот заезд прибудут иностранцы). Только после обеда девушек расселили по домикам и комнатам. В январе – трескучие морозы, заснеженная уральская тайга и заснеженная река Чусовая. Постояльцы Дома отдыха виделись в столовой да на вечерних танцах. Этот заезд был студенческим. Иностранцы – корейцы, студенты Свердловского машиностроительного техникума. Среди уральских девчонок было много бойких (или безрассудно-злых?). Одна из них намазала корейцам хлеб горчицей. Как девчонкам было весело смотреть на корейцев. (А северокорейцам, наверное, было смешно от горчицы, ведь азиатская кухня – острая). Черноглазая красавица не была обделена вниманием корейца с именем Ким Ко-ёнсон. Подошёл как-то, спросил сколько лет? «Семнадцать», – потупив взгляд ответила девушка. Каникулы пролетели быстро. На память осталась групповая фотография, где рядом и большеглазой черноглазой девушкой стоит ускоглазый кореец…

Время летело. Наступил день, когда ученицам-студенткам раздали пригласительные билеты: «Уважаемый товарищ. Коллектив преподавателей и учащихся Талицкого педагогического училища приглашает Вас на вечер, посвящённый XX-VII выпуску учителей-воспитателей, имеющий быть 2-го июля 1955 года в 8 часов вечера в помещении училища. Комиссия». Пригласительный билет был заказан №1504 в типографии Облполиграфиздата г. Талица по ул. Ленина, 93 тиражом 200. На титульной странице в обрамлении ажурной синей рамки приклеена чёрно-белая фотография здания педагогического училища (усадьба Поклевских), над фотографией лозунг: «ДРУЖБА – ПРЕВЫШЕ ВСЕГО!», а под фотографией – трогательные и идеологически правильные слова:

«Здесь, в этих стенах,

рождались незабываемые дружбы,

Здесь, в этих стенах,

закладывался фундамент

жизненного пути,

Здесь, в этих стенах, ковался

советский специалист.»

На развороте красным – «Привет XX-VII выпуску учителей-воспитателей!», ниже в синей рамочке: «… Мы должны воспитывать… армию педагогического учительского персонала, который должен быть тесно связан с партией, с её идеями, должен быть пропитан её духом… В.И.Ленин». И ещё несколько, как тогда казалось, лирических строк:

«На востоке области есть прекрасный уголок.

Талицей зовётся юный городок.

Родное училище в городе том

Останется в памяти светлым пятном.»

Никакого намёка на мещанскую жизнь и на какую-то там любовь. «Партия – наш рулевой».

В 1955 году черноглазая девушка получила диплом воспитателя детского дома и учителя начальных классов с единственной «3» в приложении с оценками и направление на работу в посёлок Сылва.

Начало самостоятельной жизни.

Но прежде, в короткие каникулы, поехала Черноглазая в Нижний Тагил к Матушке. Муж Полины Семёновны, дядя Андрей, работал в депо, помнил отца Степана и поведал немногословную историю родной мамы: «Сиротой была Мария, работала с нами в депо и на железной дороге. А ты, Таисия, стало быть, получила образование. Пойдёшь на свой хлеб, будешь работать учителем.» Мачеха, ставшая дородной женщиной, поддерживала разговор: «У тебя же родственники есть. Младший-то брат Степана – Василий погиб, а старший-то жил в Кустанае». «Да, дядя Саня, – всплыло из далёкого детства воспоминание: «Да, дядя Саня – старший брат отца, и перед войной ему уже было много лет, кажется 40, и четверо сыновей у него». Через пелену воспоминаний, охвативших девушку, она слышала настойчивый голос мачехи: «А старшая сестра Варя ещё до войны вышла замуж за военного и жила на Кутузовском проспекте, и фамилия-то у них – Лазаревы!» Сколько информации свалилось сразу на худенькую девочку в старом школьном платье. «Какие дяди и тёти? Валечка в трёх детских домах жила. Одни мы с ней в мире, одни! Мне надо ехать по распределению. А ещё это имя – Таисия?!». В детском доме и в училище её редко называли Тася, всё чаще по фамилии. Нигде и никогда девушка больше не слышала этого имени, у литературных героинь тоже не было такого имени.

В девятнадцать лет черноглазую девушку стали величать Таисия Степановна, определили воспитателем дошкольного детского дома. Но прежде… Как выпускнице детдома, Черноглазой на выпускной выдали шивьётовый костюм (жакет и юбка). Черноволосая, черноглазая, смуглая, в чёрном костюме девушка не нравилась себе в отражении огромного купеческого зеркала. Девчонки менялись одеждой. Например, на выпускной вечер платье одолжила однокурсница из «В» класса (магдалина), Лена Сидоренкова. У Таси, в результате обмена и перешивания, появилась белая рубашка-блуза с воротничком и тёмная юбка на широких бретелях. Выглядела черноглазая в этом костюме настоящей учительницей. О том, что по окончании училища Тася поехала в Нижний Тагил прознала одноклассница – Валя Курилова. (Валя вместе с одноклассницами Тасей, Тамарой Аксёновой, Кларой Иванцовой поступала в Талицкое педучилище, но не поступила. Девочки остались учиться. Валя вернулась в детский дом в Н. Асбесте. До дня расформирования жила при детском доме. Ей подыскали работу: телефонисткой на коммутаторе). Валя написала письмо Тасе и предложила встретиться и навестить Новый Асбест. В один из летних дней девушки встретились в Нижнем Тагиле и отправились в 30 километровую поездку в Новый Асбест. Валя Курилова организовала на встречу с Тасей, выпускницей педагогического училища, учителей и воспитателей, которые остались жить и работать в посёлке после закрытия детского дома, пригласила фотографа. По сей день смотрят на нас с чёрно-белой фотографии, залитой яркими летними солнечными лучами, молодые улыбающиеся женские лица. Среди них: Щербак Валентина Ивановна, сияет радостной улыбкой в венке из полевых цветов Татьяна Геннадьевна Лобанова, строгое лицо у бывшего директора Медведевой Анастасии Афанасьевны, с краю, блестит чёрными угольками глаз, Таисия, в центре – полулёжа, Валя Курилова: русые волосы с модной химзавивкой, платье с ремешком, часы. Валя уже работала, а Таисия после этой встречи уехала навстречу своей трудовой жизни и больше никогда не возвращалась в Новый Асбест.

***

К этому времени закончила семилетку младшая сестрёнка: уверенная, бойкая и амбициозная. Закончилось «тюрьма» с голодом, вшами, эпидемиями, парашей. Вместе с Галей Шкуратовой Валю направили учиться в Свердловск в Школу-ФЗУ хлебопекарной промышленности. Учёба велась на практике: пекли хлеб, батоны, изготавливали макароны. Батон разрезался вдоль, намазывался маслом и, думалось, что теперь то я точно наемся. Нет, чувство голода не уходило. Опять жили девчонки табором в большой комнате за восемьдесят копеек в месяц. Большой красивый город, парки, кино, танцы- всё интересно. Государство не отворачивалось, опекало. Выдало пальто с пряжкой на талии. «Мне должны, я же из детского дома!». Год учёбы пролетел весело и интересно. На выходные дни давали паёк с сыром и колбасой. Но случилось непредвиденно неожиданное: Валя потеряла сознание. Девочку отправили на лечение в неврологическое отделение, долго обследовали, даже брали пункцию спинного мозга. Точный диагноз не поставили или поставили? Валя этого знать не хотела и скрывала от окружающих. Валю распределили на предприятие «Росглавхлеб. Богдановичский хлебозавод», Галю – в посёлок Баранчинский. Не нравился Вале посёлок Богданович, всё не нравилось: «Деревня, деревней. В избе-общежитии холодно. Директор заставил кого-то и брёвна привезти, и покололи ему. А нам где взять дрова? Никто о нас не заботится!». Пошла и гневно высказала всё директору. Привезли бревно. Но быт по-прежнему был неустроен. А у кого пресловутый быт был устроен на послевоенном пространстве Советского Союза?

***

Из педучилища двух выпускниц направили в школьный детский дом в посёлок Сылву. Сылва – один из известных демидовских промышленных посёлков. По слухам, село основано в 1649 году. Сылвенский завод и его пруд на реке Сылва заложены в демидовские времена. Тогда было создано заводов и прудов десятки и сотни, но Сылвенский занимал особое место. Русские мастера гидросиловых устройство удачно находили, где в самом узком месте можно было «пережать» реку и создать приличный запас воды, потенциальную энергию которой легко было преобразовать в механическую. Она позволяла приводить в действие меха для дутья воздуха, колёса, станки и машины. Там, где сливались две небольшие речушки Сарга и Сылва имелись близ расположенные горки, между которыми и была сооружена плотина. Образовался пруд с двумя заливами. Из пруда вытекала река Сылва, нёсшая свои воды в Чусовую. Потребности завода заставили соорудить чуть ниже ещё один сылвенский пруд, нижний. Село Сылва было достаточно большим, настолько большим, что в селе был сооружён собор. Величественные остатки собора и сейчас позволяют судить о значимости села в своё время. Упадок села в первой половине двадцатого века вызвало строительство железной дороги девятью километрами южнее, сооружение станции Шаля (ставшей райцентром), плюс – сильный пожар, закрытие и разрушение завода. Интересной особенностью сылвенского пруда являлось то, что по берегам его обнаруживали вынесенные волнами окаменевшие остатки хвощей и ракушек, куски окаменевшего дерева. Чистоту воды доказывали водившиеся здесь раки.

Выцветшим, серым безлюдным предстало село Сылва перед Таисией. Из Н. Тагила доехала поездом до железнодорожной станции Шаля, автобусом – до села Сылва. В детском доме перед 17-летней воспитательницей возникли 14-летние парни выше её ростом. Воспитатели и нянечки наперебой нашёптывали страшные истории о воспитанниках, о том, как мальчишки перебирались на противоположный берег и пропадали там, по большей части, тонули. А учителям и воспитателям – тюрьма. Поселилась вместе с учительницей в съёмной комнатке у бабки: кровать, тумбочка, кровать. Другого жилья детдом своим сотрудникам не давал. Через две недели, в середине августа, приехала однокурсница Таисии Валя Железкина. А второе вакантное место воспитателя заняла жена директора детского дома. Да и жить Железкиной было негде. Одной из молодых воспитательниц нужно было уезжать. Таисия проявила твёрдость характера (на деле ею руководил страх) и объявила, что уедет сама. Ехать за новым распределением в Свердловск. Деньги не тратила даже на еду, только бы хватило на дорогу. В облоно встретила ещё одну однокурсницу из класса «Б», «фортепьянного», Валю Кирьянову. Её определили музыкальным работником в один из свердловских детских садов. У неё была мама! И работала она на мясокомбинате! Конец августа, все вакансии распределены. «Поедете в Верхотурье, на Заимку в дошкольный детский дом?» – спросила зав. облоно, миловидная женщина со странной фамилий Таран. «Поеду». «Куда угодно поеду, лишь бы была работа и крыша над головой», – решила Таисия. Валя Кирьянова пригласила Таисию к себе домой. Домом это назвать нельзя, но на Урале после войны такое пристанище считалось нормальным жильём: кладовка в подвальном помещении. Мать Вали достала откуда-то мятую картонную пачку пельменей. Сварили на керосине, угостили и Таисию. Поздним вечером Валя проводила Таисию на вокзал. Сытую Таисию уже не пугала новая дорога. Ночь, дощатый вагон, бачок с водой и привязанная к нему цепью кружка. Напротив сидит женщина средних лет (взрослая, как казалось девушке). Расспросила, куда девушка едет и почему её билет забрала проводница? «Если едешь по работе, то билет тебе оплатят», – пояснила попутчица. С комком обиды в горле пошла к проводнице просить билет. Билет ей вернули, но всю жизнь относилась к проводникам поездов как к жуликам. «Почему все такие нечестные?!»

Осень правила погодой ранним августовским утром в Верхотурье. Станция «Верхотурье», а посёлок – Привокзальный. До Верхотурья 7 километров Таисия доехала автобусом. «А где здесь Заимка? Как добраться?»– спрашивала малочисленных прохожих 18-летний педагог-специалист. Угрюмы, суровы люди в малочисленных посёлках, к чужакам относятся с недоверием, враждой. Да откуда взяться веселью, радости, доброте? Верхотурье в старину был город административный, торговый – «ворота в Сибирь»: крепость, таможня, военный контингент. После основания Екатеринбурга, особенно после открытия Московско-Сибирского тракта в 1763 году, развитие Верхотурья значительно изменилось – Верхотурье превратилось в центр православный. В 1920-30- е годы в Верхотурье закрывали церкви, часть из них разрушили. Действующей оставалась только Успенская церковь на кладбище. В 1926 году Верхотурье утратило статус города (став селом), который вернули лишь в 1947 году – в честь его 350-летия.

Но статус города не изменил деревню 1955 года. Улицы из грязи и камней, деревянные избы, кое-где на высоком фундаменте – 2-х этажные, над чернотой и серостью возвышаются полуразрушенные, без куполов, многочисленные церкви. У людей забрали всё: и физическую, прибыльную работу и душевное равновесие.

А Заимка – за Верхотурьем в восьми километрах на противоположном берегу Туры.

Полдня шла Таисия через весь безлюдный посёлок, пока улица не перешла в жутко разбитую лесовозами с глубокими колеями дорогу, и девушка упёрлась в тайгу. Долго стоял черноглазый стебелёк с поднятой рукой, «голосовал», пока забрался в кабину лесовоза к доброму, где-то в глубине души, шофёру. После моста через Туру гремящая, подпрыгивающая конструкция, называемая лесовозом, остановилась. «Тебе туда», – буркнул водитель и указал направление в тайге. Еле заметная дорога в тайге поворачивала и вскоре мелькнула опушка и крыши каких-то домиков. Девушка по тропинке подошла поближе к длинному бараку. На порог выскочила молодая женщина. Таисия прокричала предложение о своём приезде… Но женщина махнула вперёд рукой: «Тебе – в контору». Таисия поднялась в избу на пригорке: «Завтра выходите в младшую группу во вторую смену». Всё, о чём могла мечтать черноглазая теперь у неё было: работа и крыша над головой. (Не надо одиноко болтаться в этом огромном страшном мире). Нянечка показала койку в избе для воспитателей и всех остальных сотрудников детского дома. Койки стояли в вплотную друг к другу. Чтобы добраться до своей приходилось лезть через головы и ноги коллег. В углу – печь. Верхняя одежда – в сенях.

И наступил первый рабочий день. Вторая смена. После тихого часа нянечка подняла детей. (Дети послевоенного поколения, у большинства родители сидели в тюрьме, и не знали они ни материнской ласки, ни семейной заботы). Дети стали кричать, капризничать, не обращая никакого внимания на черноглазую девушку. В группу влетела нянечка с мокрым полотенцем. Понимая, что от новенькой воспитательницы толку мало, прикрикнула на детей, приказала всем сесть, кого-то шлёпнула, потом привычным круговым движением прошлась мокрым полотенцем по всем ступням и ладошкам. «Надо вспоминать чему учили», – думала Таисия: «Завтра первое сентября – начало нового учебного года и мой день рождения. 19 лет».

Вывела детей на прогулку и окунулась в своё детство. До боли знакомый голос окликнул: «Тася, а что ты здесь делаешь?». Обернулась девушка: «Антонина Ивановна? Меня направили после педучилища сюда работать». (Антонина Ивановна Губина воспитывала маленькую Тасю в Новоасбестовском детском доме. После закрытия детдома её перевели на Заимку. Жила Антонина Ивановна отдельно в другом домике. Комнатка маленькая, но настоящая, своя. Кровать покрыта красивым покрывалом, тумбочка, вышитые искусно вывязанные салфетки. «Эх, мне бы так жить», – мечтала Тася).

Как-то раз построила юная воспитательница детей для прогулки, пересчитала: одного не хватает. Оббегали с нянечкой весь дом, позвали на помощь другого воспитателя. Ребёнка нигде нет. Страх погнал к Туре. Воспитатели забежали в воду, ходят вдоль берега. Нет. Вернулись. И из дальней заброшенной уборной выходит «пропажа»: мальчишка со спокойным лицом в благодушном настроении.

Стал вырабатываться у Таисии Степановны низкий, сильный командный голос. Дети притихали от одного взгляда чёрных глаз. Нежное лицо в обрамлении чёрных волос становилось всё серьёзнее и суровее, пухлые губы в первые секунды гнева пыхали и увеличивались, потом плотно сжимались и из уст вылетали усмиряющие команды. С таким голосом – полком командовать. Ответственность за детей впиталась в «кровь и плоть», в глубину сознания Таисии.

А поздней осенью – новый стресс. Освободилась очередная мамаша и вспомнила о существовании чада. Добралась до Заимки. Ей разрешили встречу с дочерью. Не успела усадить Таисия Степановна детей за обеденный стол, как вбежала нянечка с криком: «Девочку уводят!». Таисия накинула пальтишко и в демисезонных ботиночках побежала догонять «освобождённую». Новоявленная мать и дочь были уже на другом берегу Туры. Тася бежала, слышала в ушах звенящий шум от шагов по ледяной земле, по доскам моста: «Как Вы можете воровать ребёнка?!». «Это моя дочь», – звучал хриплый голос мамаши. «Без документов ребёнка не отдам!» – Тася кричала, командный голос исчез, превратился в дикий рёв. Хватило сил вырвать девочку из рук бывшей зековки и отвести в детдом. «Дети, люди, почему вы такие не честные? Как тяжело с вами. Почему вы поступаете как хотите, а не по закону? Как противостоять этому жестокому миру? Где найти поддержку и опору? Как хочется жить тихо и спокойно».

Директор детского дома неоднократно напоминал, что надо пройти медкомиссию. Очередная поездка в Верхотурье. Оттепель. Грязь. Холод. Пустой лесовоз. Кабина занята. «Запрыгивай на лесораму, держись за коники или решётку». Таисия, обрызганная грязью с ног до головы, не помнила, как прошла медосмотр. Вернулась на Заимку аналогичным способом. Была грязная, холодная, голодная. (Есть в детском доме можно только, если ты работаешь на смене. Получалось через день: завтрак плюс обед или обед плюс ужин. В избе-общежитии не было никаких приспособлений для приготовления не только пищи, но и чая). В густых сумерках прозвучал родной голос: «Тася, пойдём ко мне». «Дорогая Антонина Ивановна!» помогла отмыть обувь, почистить пальтишко, напоила чаем, согрела тело и душу. Таисию переполняла благодарность к этой одинокой, уже не молодой женщине, но которая была рядом в трудную минуту.

Встречались хорошие, добрые люди на жизненном пути Таисии. Встречались такие люди в мрачном Верхотурье. На Урале мало тёплых дней, поэтому все командировки, как не крути, приходились на холода. Поручили Таисии Степановне отвести воспитанницу в школьный детский дом. Передача ребёнка прошла как полагается. Возвращалась молодая воспитательница на Заимку по известному маршруту. Сошла с поезда в посёлке Привокзальном ещё затемно. Лёгкие ботиночки, демисезонное пальтишко, в руках матерчатая сумочка с документами, а морозу на северо-западе Урала не спится, ударил он, по меркам Урала, легко: минус пятнадцать. Стоит черноглазый «стебелёк» в морозной ночи и понимает, что до рассвета и прибытия автобуса околеет. Из темноты проявляются очертания мужика, цыгана, лошади и телеги. И больше ни одной живой души. Цыган покрутился, покрутился: «Нет пассажиров». «Не бойся, садись в телегу, пока не замёрзла». Инстинкт самосохранения шептал девушке: «Скорее! Только бы не замёрзнуть». Ехали по тайге, по ночному Верхотурью. Цыган завёл лошадь во двор, открыл девушке дверь в избу. У печи – широкий настил. Таисия присела, рядом кто-то зашевелился, отодвинулся. «Наверное, цыганята», – Таисия нащупала свободное место среди тряпок, наклонилась и положила свою, с роскошными чёрными косами, голову в тёплые тряпки. Согрелась. Не спала: «У меня же Документы». За окошком забрезжил морозный рассвет, но домочадцы спали. Таисия встала и тихо, не пророня ни слова, ни скрипнув дверью, ушла, покинула гостеприимную тёплую цыганскую обитель. На всю жизнь запомнила, всю жизнь корила себя за бедность, за чёрствость душевную, за то, что не отблагодарила, за то, что боялась быть доброй, была скованной, зажатой, боялась и не понимала людей.

Опять окраина Верхотурья, опять лесовозный тракт теряется в тайге. Мотоцикл гремит и останавливается: «Садись, крепче держись». «А за что держаться? Обнимать этого дядьку что ли? У меня же Документы!» Раздумывать некогда. Ухватилась за хлястик на куртке и помчались по ухабам. И раз – нет одной пуговицы на хлястике, и два – нет второй пуговицы, и три – хлястик в руках девушки. «Наконец-то приехали… Спасибо». Расстроенный черноглазый «волчонок» семенил не чувствующими холода ногами по мёрзлой земле. «Как стыдно, как неудобно получилось. Оторвала у бедного человека пуговицы и порвала куртку. Какая я непутёвая и бестолковая… Виновата кругом. Простите меня, люди!»

Заимка. На берегу извилистой Туры. Летом река почти пересыхала, зимой воду носили из проруби, зато весной бурлила, несла льдины, камни сносили мост, и разливалась, затапливая интернаты, домики-общежития. Через месяц вода спадала и весь берег утопал в зарослях душистой черёмухи. Таисия, очарованная и восхищённая красотой родной природы, не могла надышаться этим ароматом. Она влюбилась в весеннюю Заимку. В один из таких весенних дней на Заимку приехала сестричка Валечка. Они вместе восхищались нежной красотой черёмухи и суровой красотой тайги с каменными обрывами. Валя подарила сестре маленькую фарфоровую композицию «Журавль и лисица». Тася несколько недоумевала: «Зачем? Зачем тратить деньги на приобретение безделушек?» А Валя, уезжая всё дальше от Верхотурья утверждалась в мысли: «Я никогда бы здесь не жила». В августе на Заимке пекли пироги со спелой черёмухой. Тася, пронизанная заботой о сестре, выслала большой почтовый ящик спелой черёмухи сестричке. Увы, из ящика капала и расползалась по фанере сине-фиолетовой жижа. Вале не удалось попробовать вкусную черёмуху. Для Таси этот случай был тяжёлым житейским опытом. К 1 сентября, дню рождения Таисии, младшая сестра прислала статуэтку балерины…

Девчата, воспитатели детского дома, были молодые, красивые, весёлые и дружные. Теперь вопрос с питанием для Таисии был решён. Она даже немного поправилась, стала выглядеть женственно. Всей гурьбой девчата бегали на танцы за три километра в деревню Глазуновку. Образованные, музыкальные девушки были в таёжных лесах лучом света: на Выборах вели всю документацию, ставили концерты, Таисия танцевала. О музыкальности и аккуратности Таисии ходили легенды. Все девчонки идут с танцев по грязной просёлочной дороге, а у Таисии обувь чистая, как будто летела девушка. На танцах девчонки танцевали друг с другом. Молодых парней в деревне не было кроме двух инвалидов войны.

***

Тася четыре года учёбы сидела за одной партой с подругой из Новоасбестовского детского дома Тамарой Аксёновой. Но Тасю оставили в Свердловской области, не стали разлучать сестёр-сирот. А большую часть девчонок-педагогов распределили восточнее Урала. Такой близкой, почти родной, Тамаре Аксёновой было предписано явиться в районный отдел образования города Комсомольска-на-Амуре. От Свердловска до Хабаровска 6631 километр, почти 6 суток в пути, а ещё от Хабаровска до Комсомольска-на-Амуре четыреста километров. В городе проживали представители ста пяти национальностей. Для Тамары многонациональность была привычным окружением. Но Тамара Аксёнова в письмах писала о неизвестном ей народе – ульчи. (Ульчи или мангуны, или нани жили и живут вдоль Нижнего Амура, на местном языке Мангу. Возможно, молодая учительница начинала трудовую деятельность в Ульчском национальном районе Хабаровского края. А может быть она там прожила всю жизнь? Охотников и рыболовов ульчей не так и много. Основу приезжего населения в районе составляли русские, живущие там, как правило, не одно поколение. Сейчас в поселковых школах изучают родной язык, однако молодёжь владеет им плохо.)

Сокурсницы Валя Цыганова и Валя Мюлинель поехали ещё дальше осваивать Россию. Письма приходили из Уэлена – самого восточного обжитого посёлка России, расположенного недалеко от мыса Дежнёва в Чукотском автономном округе. В 1958 году в село была переселена часть эскимосов, проживающих в посёлке Наукан, находившегося на мысе Дежнёва – у самого узкого места Берингова пролива. Основное занятие жителей – рыболовство, морзверобойный промысел и известная изделиями чукотского народного промысла Уэленская косторезная мастерская. «Грамотные» русские учительницы пользовались авторитетом. На Выборы для девушек, как представителей избирательных комиссий, снаряжали сани на собачьих упряжках, и – по стойбищам чукчей. В стойбищах было чему удивляться. Куда не кинь взор – только белый цвет, даже сопки с трудом различаются. «Представители власти» заходили в ярангу, где было тепло и душно и ужасались увиденному. Вокруг очага сидели раздетые по пояс мужчины, покрытые татуировками, намазанные жиром, и рассматривали татуировки друг друга. Свои впечатления описывала в письмах Валя Цыганова.

Несколько однокурсниц Таисии уехали по распределению в Магадан.

Так менялась или создавалась судьба людей и государства.

***

Наступил 1956 год. В Глазуновке в клубе как никогда многолюдно: солдаты- краснопогонники. Расположение их части на противоположном береге Туры, временно в пионерском лагере. Танцевала Таисия лучше всех, и в голове у неё звучал вальс, вальс, вальс. Возвращалась на заимку вместе с Леной. Вдруг послышались шаги, девчонок догонял солдатик. «Это к Лене», – подумала Тася, – «Я никакого повода не давала. Лена постарше и статная». Но молодой человек проводил к избе-общежитию именно черноглазую выдал все военные тайны: солдаты – десантники, но переодели их в другую военную форму. На Урал командированы на заготовку леса для Киевского военного округа. Очень хотел поехать куда-нибудь в командировку. Надоели кроссы и прыжки. Командир приказали собираться в последний момент, когда эшелон для отправки был уже сформирован. Взяли как механика, потому что в учётной карточке значился как слесарь Минского тракторного завода. Молодой, стройный, с васильковыми глазами. В уральской глубинке нет таких красивых, с такими голубыми глазами, людей. Миша отрапортовал, что призывался на службу из Минска, мать убили немцы, а отец очень старый.

И опять весна. И опять Тура ломая льдины, бурлила и сносила мосты, и опять никак не попасть на другой берег в Верхотурье.

Суббота, получена увольнительная. На этом, северном, берегу Туры – Верхотурье, но какие там танцы, там и молодёжи-то нет. Не то, что в Глазуновке, приходят девчонки с Заимки! Танцы, как обычно, прошли весело. Девчонки (Валя, Римма, Тася и Клава) укладывались спать, как в дверь кто-то постучал. Стучал всё сильнее и требовательнее. Входную дверь в сени открыли девчонки из соседней комнаты, теперь стучали уже в их дверь. Удивлённая Клава толкнула крючок вверх. На пороге стоял голубоглазый солдатик в мокрой шинели. Прыгал последним по льдинам и провалился, хорошо, что не далеко от берега. Вернулся в детский дом. К кому он пришёл? Как-будто бы к Тасе. Сняли мокрую шинель, сапоги полные воды. Усадила на табурет, накрыла своим пальтишком. Кровати то маленькие, подростковые. Тася сидела в кровати поджав ноги. Миша невероятным образом сжался на табурете под пальто, только голову положил на кровать. Ему бы горячего чая, да где его взять? Как только забрезжил рассвет солдат ушёл из холодной девичьей кельи.

Вырубку делянки леса на высоком берегу Туры закончили. Солдаты построили бараки-казармы на низком берегу в двух километрах за деревней Глазуновкой. Теперь можно было бегать в Глазуновку по лесу. Суббота. Миша со группой увольняемых солдат спешит на танцы, но в клуб не заходит, просит сослуживца вызвать черноглазую на разговор. Не успели девушке передать просьбу, как Михаил заметил «бобик» (ГАЗ-67Б) командира. Тень метнулась от клуба в лес. Бежал как никогда быстро. как он потом рассказывал, у него не было увольнительной.

Мост не восстановлен. Военным необходимо переправлять брёвна на противоположный берег Туры, а там везти к железнодорожным составам. Солдаты строили паромную переправу. Как они работали! Любо-дорого посмотреть! Особенно один из солдат, с васильковыми глазами, не боялся зайти в воду, дольше всех доделывал все мелочи. И за стройкой наблюдали глаза, нет не чёрные глаза Таисии, а карие глаза уже немолодой женщины, фельдшера детского дома – Феклистовой Веры Александровны.

Виделись молодые люди редко. Быстро пролетела весна. Приболела, простыла Тася. Лежит с высокой температурой на своей дальней кровати в четырёхместной комнате в общежитии. Распахнулась дверь, а на пороге– Миша: «Мы уезжаем. Закончилась командировка. Я писать тебе буду». «Зачем, – мямлила Тася, – я болею, и вообще, я – сирота и плохо вижу». Красивый парень хлопнул дверью и убежал. Никогда и никому из своей многочисленной родни Миша не признается в минутной слабости (в своих слезах от потери любви) в товарном вагоне, который увозил его на другой край земли, на Украину, в Никополь или Кировоград, или Кривой Рог.

А Тася работала и копила деньки к отпуску. Больше всех сдружилась с Клавой Жиляковой: девушкой бойкой, пробивной, заводилой. Вместе девушки ездили в Москву и Ленинград. Останавливались у дальних родственников или знакомых знакомых Клавы. Любовались Кремлём и Зимнем Дворцом, радовались покупкам в Пассаже и Гостинном дворе. Таисия укладывала тяжёлые чёрные косы полукругом на затылке, надевала платье в мелкий цветочек и жакет с плечиками: модная, городская.

Появлялись на танцах в Глазуновке и другие прикомандированные солдаты. Таисия по-прежнему была королевой танцев. Однажды передал ей стройный шатен записку. Как не тужилась Тася прочитать или понять зашифрованный смысл текста, так ничего и не поняла. В следующую субботу на танцах шатен опять пригласил черноглазую, черноволосую Таисию. Ждал ответа на записку. Тася потупила взгляд и равнодушно произнесла: «Я ничего не поняла». «А разве Вы не молдаванка?», «Нет», сжалась Тася. Загадка записки на молдавском языке канула в лета. На танцах в Глазуновке были разные молодые люди: солдат по фамилии Кисель из Белоруссии, башкир Борис Гильмандинов (интеллигентный, добрый), который стал судьбой Клавы.

А Миша писал Тасе письма около двух лет, а потом переписка заглохла: Таисия написала, а он не ответил…

***

Жизнь не стояла на месте. Вот и Лена Сидоренкова собралась увольняться. Лена, которую Тася знала ещё по педучилищу. Лена училась в параллельном классе, на мандолине. Приехала на Заимку вскоре за Тасей, через 4-5 дней, тоже по перераспределению Отдела детских домов Свердловского ОБЛОНО. Лена была сиротой из Карпинского детского дома. Карпинский детский дом считался богатым. Ему материально помогал, как сказали бы в Советском Союзе 70-х годов – были шефами, Карпинский горно-обогатительный комбинат. Казалось, Лена не доходила до такой нищеты, как Тася. Лена иногда ездила в Карпинск к подруге-швее. Где-то покупала диковинные вещи. Привезла Тасе ручные дамские часы! Из другой поездки – бордовое платье. Судьба Лены тоже была связана с танцами в клубе деревни Глазуновка. Только приглянулась Лена не солдату из дальней стороны, а старому, по меркам тех лет, двадцатисемилетнему холостяку Ефиму из Кривого Озера, деревни, что в тайге на противоположном берегу Туры. Лена перевелась работать в школу в Глазуновку. Вышла замуж за Ефима. К родительской избе Ефима сделали пристройку для молодых. У них родилась дочь. Что произошло потом Тася узнала позже.

Римма Жуковская – из Тамбовской области, за глаза называли её «симпатюля» из-за химзавивки, которая ей очень шла. На очередной праздник в клубе Глазуновки попросили воспитателей одеться красиво, желательно в национальные костюмы. Таисия сшила грузинский костюм, и была сразу приглашена на танец одним из вновь прибывшим солдатом Васей. Вася посоветовал Таисии переехать в Грузию, но увлёкся ироничной Риммой. А Римма влюбилась. Василий убыл в Пермский край, Римму с собой не позвал. Римма, отработав по распределению нужные годы, переехала в Березняки, наивно надеясь быть поближе к Васе. Устроилась работать в Дом малютки. Работа очень тяжёлая. Но врождённое чувство юмора помогло выжить, выйти замуж и родить сыновей.

Клавдия Жилякова вышла замуж за бывшего солдата Бориса Гильмандинова и уехала вместе с ним по распределению электромеханического техникума в молодой узбекский город Ангрен.

Валя Опанова перебралась в Висим, и уже работала завучем в школе детского дома! Пригласила Таисию Степановну работать в Висим.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.