Яна Немцова
Катенька

Пролог

Заснеженный двор имения Булгариных занимали экипажи всех мастей – и попроще, и совсем уж неприлично роскошные. Как в народе говорится, каковы сани, таковы и сами. Карета Константина Романовича остановилась возле парадной лестницы. В ярко освещённых окнах мелькали фигуры гостей. «Как удачно сложилось», – подумал он, радуясь, что не смутит давнюю соседку внезапным визитом, застав её совсем уж врасплох. В этот декабрьский вечер Ольга Дмитриевна затеяла шумный приём.

Опираясь на любимую трость, Константин вошёл в просторную прихожую. Из парадного зала лились музыка, смех и гул разговоров. На лестнице стояла барыня, а подле топталась встрёпанная девка. Ничуть не изменилась соседка – статная, гордая, словно пронеслись мимо неё года, что он провёл на службе, даже седины в волосах не прибавилось.

– Ленивая дрянь! – бранила она девку, показавшуюся вдруг смутно знакомой. – В доме полно гостей, а у нас пыль повсюду!

Бедняжка без слов заслонилась ладонями, и крепкие оплеухи посыпались на её голову одна за другой. Тут-то Константин Романович и признал Катю, что с детства при Глебушке, сыне Ольгином, была. Вместе, как ниточка с иголочкой, ходили. Уж два года минуло со дня, как Глеба не стало, а он только теперь сподобился вернуться на родину из далёкой Франции и навестить соседку, похоронившую единственного ребёнка – сердце своё и душу.

– Молчи! Молчи, змея! Слово только поперёк мне скажи, велю сорок плетей отсыпать.

– Ольга Дмитриевна, – окликнул он.

– Ах, Константин Романович, вот это удивление! – всплеснула та руками и поспешила спуститься к новоприбывшему гостю, тихо и страшно шепнув Кате: «Прочь поди». – Я и не знала, что вы в наших краях, так бы обязательно отправила вам приглашение.

– Не стоит извиняться, никто не знал, да и завтра уже отбываю обратно в Париж, – ответил он и украдкой проследил за зарёванной девкой, припоминая, как прежде она и Глеб играли с его сыном Сашенькой.

– А вы всё та же, Ольга Дмитриевна, в ежовых рукавицах всех держите.

– Как иначе, дорогой соседушка. С ней, змеёй, только так и можно. Вертела хвостом перед мальчиком, дрянь, ровней себя ему возомнила, да свела в могилу. Воздастся ей. Видит бог, за всё воздастся.

– Вот уж бремя вам тяжкое выпало.

– Выпало, и нести мне его до самого конца, как Господь наш крест свой не бросил, так и я не оставлю.

Не понравились Константину её слова, тревожно и муторно стало на душе. И девку изведёт, и сама желчью изойдёт, никому блага не будет, а ушедшего всё одно – не вернуть. Спасать надо обеих, решил он и принялся перебирать в уме варианты, а между тем произнёс:

– Так продайте её кому, всё легче вам станет.

– Не станет, друг дорогой. Вот как представлю, что покинет она поместье, да позабудет о грехе своём…

– Да полно вам, ну, навешаете ей оплеух, работой загрузите, а она поплачет и, как прежде, по дому ходить станет. Гулять там, где Глеб гулял, воздухом тем же дышать. Солнцу радоваться, тому, что Глебушку больше не обогреет. Вот так воздаяние! Вот так кара!

Ольга Дмитриевна потемнела лицом и тяжело привалилась к белокаменным перилам. Музыка грянула с новой силой, понеслась развесёлая кадриль. Чужой была на этом празднике жизни и радости хозяйка гостеприимного дома. Спала маска. Перед Константином стояла согнутая горем старуха.

– Хотел её сосед наш, что через лес живёт, выкупить, а я отказала. Думала, пусть при мне остаётся, чтобы жизнь ей мёдом не казалась. А что же, коли правы вы? И я под её дудку пляшу? Позволяю девке память о сыне моём попирать.

– Простите, коли расстроил, – начал было Константин, но Ольга Дмитриевна, совладав с собой, выпрямилась, прервала его:

– Нет же, дорогой друг, глаза вы мне раскрыли! Она же, змея, и сама уходить не хотела. Другие девки между собой шептались, обсуждали, как рыдала она. А я-то, старая, думала, это от счастья, что выкупают её.

– Давайте вам помогу, с собой её заберу, – почуяв удачный момент, предложил Константин, – увезу на чужбину, и не воротится. Там до её слёз дела никому не будет. Назначьте цену, а в придачу вещицу дам, памятную. Глебушка подарил как-то моему Саше ангелочка деревянного, саморучно деланного, думаю, он вам нужнее теперь.

– Помню, помню вещицу эту. Так сынок старался, и мне такого пообещал, да закружила его дрянь эта, позабыл он обещание, – печально сказала Ольга Дмитриевна.

– Воздаяние – дело Господа, не наше, – не преминул заметить Константин, – не берите греха на душу, а то даже на том свете не доведётся больше с сыном воссоединиться. Позвольте вам помочь по старой дружбе.

– Спасибо, Костенька, – сказала женщина тихо, и ни следа вспыхнувшей было страсти в голосе не осталось, лишь скорбь, – видно, и вправду ангел вас ко мне сегодня привёл. Забирайте Катьку. Утром пришлю её к вам со всеми бумагами. И денег не надо. Лучше в церковь их снесите, да помолитесь за мальчика моего.

– Так и сделаю. И в Париже в самом большом соборе будут свечи путь его небесный освещать.

– Храни вас Господь, – сказала Ольга Дмитриевна и, опершись о его руку, заметила, – да что же вас тут-то держу? Пойдёмте, друг сердечный, велю нам кагора подать.

Они прошли в зал. Вечер был в самом разгаре. Барышни о чём-то хихикали между собой, стреляя глазками по сторонам, пары танцевали, за дальним столом играли в вист почтенные господа и дамы.

Глава 1

– Катенька, поднимайся. Сегодня много работы. Эта неделя особенная, ты же знаешь, у Ольги Дмитриевны именины, гости приезжают, – нянюшка суетливо крутилась в их спаленке – каморке, расположенной по соседству с комнатой женской прислуги.

Катя уже давно не спала. Сегодня, впрочем, как и всегда, она проснулась рано, едва в маленькое окошко пробился синеватый свет. Поместье медленно пробуждалось. Доносился робкий шум шагов из-за двери. С улицы долетали лай собак и петушиное пенье. Пока ещё совсем тихо звучали разговоры. Катя открывала каждый день в своей жизни, словно вновь рождаясь. Прислушивалась к звукам и думала. Иногда просто мечтала ни о чём и обо всём сразу. Или гадала, о чём могли размышлять прямо в этот же миг другие десятилетние дети на всей земле.

Нянюшка достала из комода форменное платье, собрала волосы с проседью в аккуратный пучок на затылке и закрепила гребешком.

– Как выполнишь все указания Аглаи на кухне, не забудь о занятиях французским. Написала письмо о прочитанной книге?

– Да, нянюшка, я всё выучила и написала письмо на французском, как вы велели.

Катя спрыгнула с кровати, схватила верхнюю рубаху. Засмотрелась на вышитые узоры на широких рукавах. Ей захотелось к этим узорам добавить свои, например, зелёную веточку. Вспомнила о лоскутке ткани, на котором вчера впервые вышивала, занимаясь французским, да так вместе с листами бумаги и оставила. Катя побоялась, что нянюшка заметит его. Поспешно натянула рубаху, а сверху надела любимый голубой сарафан.

– Даже прочла двадцать страниц нового романа, – надеясь отвлечь нянюшку и спрятать вышивку, сказала Катя.

Варвара Евгеньевна подошла к тумбе у её кровати, по-доброму улыбнулась, и милые морщинки украсили лицо нянюшки. Взяла листы.

– Удивительно, как легко тебе даётся французский, – рассматривая письмо, сказала она. – А это что? – спросила, найдя маленький лоскут ткани.

– Нянюшка, не гневайтесь, – Катя, испугавшись, замерла. День всегда был плотно занят работой по дому, в основном, она помогала Аглае на кухне. А когда выдавалось немного свободного времени, выполняла задания по французскому. Вероятно, нянюшка подумает, что Катя отлынивает от работы или, ещё хуже, что она украла.

Катя тут же начала оправдываться:

– Лоскут мне Аглая дала, от старой тряпки.

– Отчего же мне гневаться, глупышка? Красота какая. Где научилась так вышивать?

– Когда в светёлке убирала, подглядела, – Катя спокойно выдохнула, увидев, как Варвара Евгеньевна ещё пуще заулыбалась.

Нянюшка больше не проронила ни слова. Свернула лоскуток и спрятала за фартук. Катя даже порадовалась: понравилось, значит!

– Давай, беги к Аглае. Она уж заждалась тебя.

Радостная Катя выскочила из комнаты. Пробежала по длинному тёмному коридору, взлетела по лестнице в прихожую. После мрачной каморки утренние солнечные лучи, проникающие в окошки, ослепили её. Ей не хватало света в их с нянюшкой комнате. Больше всего Катя любила убирать в светёлке, поглядывая, как рукодельницы творили удивительные узоры, как из шерсти получалась настоящая нить, словно по волшебству. Порой казалось, что там даже зимою – лето, а в каморке и в мае – хмурая осень. Подходя к кухне, Катя надеялась, что велят хотя бы обед отнести в светёлку. У двери она услышала голос Аглаи:

– Языком не трепи, ешь молча, а то пойдёшь к своим лошадям голодный!

– Да полно тебе, – обиженно ответил конюх Пашка.

– Наконец-то помощница пришла, – заметив Катю, сменила гнев на милость тётушка и махнула рукой в сторону полнёхонькой кадушки, – картошка-то заждалась тебя уже. Чисть давай.

Полненькая низенькая повариха ловко управлялась по тесной кухне. Катя уселась за громоздкий деревянный стол и принялась за дело, иногда поглядывая на тётушку, суетившуюся у печи. Та непрерывно помешивала что-то в чугунке. А после полотенцем взяла его, да резко на стол поставила.

– Горячая зараза. Ну, что смотришь, чисть живее! – зыкнула на неё тётушка.

Катя вздрогнула. Аглая хоть и накормит, и добрым словом обмолвится, но прикрикнет так, что сердце замирает.

– Ох, щи хороши! – вытирая рот рукавом серой рубахи, сказал сухой, сутулый, как коромысло, Пашка, – так вот, я не договорил. Манька-то принесла пять щенков. Троих соседи разобрали. Одного пастух наш приметил, а последний чахлый, да ещё и хромой. Наверно, не выживет, что мучить, сейчас пойду…

– Вот, ирод! – тётушка хлестанула его полотенцем. – Шуруй отсюда, дитё сидит, а ты говоришь такое!

– А чего я сказал-то? – удивился Пашка, встал из-за стола и поплёлся к выходу.

Сердце Кати замерло. Сейчас же щенка маленького, безвинного да погубят! Спасать надо. Бросила она картошку и выскочила из кухни.

– Катька, а ну-ка стой! – закричала вслед Аглая. – Вот непослушная девчонка!

Она бежала к гостиной, помочь спасти щенка от конюха мог только Глеб Фёдорович, друг её искренний. Нянюшка простит её за ослушание, и обязательно поймёт, и перед Аглаей заступится. Только в гостиной друга не оказалось.

Быстро сообразив, что ещё время занятий, поспешила она на второй этаж! Перед самым носом Кати открылась дверь, угодив ручкой прямо в лоб. В глазах потемнело так, что она едва не свалилась под ноги выходившим.

– Катька! Носишься по дому, как оглашённая, вот велю розог всыпать, чтоб в разум пришла, – с раздражением цыкнула Ольга Дмитриевна.

– Простите, барыня, – склонилась Катя, – нянюшку ищу, дело срочное.

– Нет мне интереса до дел ваших. Ещё раз увижу, накажу обеих! Мишель! – позвала барыня камердинера, топтавшегося за её спиной. – Вели завтрак накрывать.

Пока барыня отвлеклась на Мишеля, Катя тихонько юркнула к учебной комнате. Дверь приоткрылась, вышла нянюшка.

– Молодец, Глеб, – раздался её ласковый голос. – Собери пока учебники и завтракать. После нас будет ждать в саду мастер резьбы по дереву.

Катя спряталась за невысоким комодом. Когда нянюшка ушла, она тут же проскользнула в учебную. Глеб Фёдорович складывал книги в аккуратную стопку.

– Простите, простите, ради Бога, за беспокойство, – запыхавшись, протараторила Катя. – Глеб Фёдорович, помощь ваша нужна, пойдёмте скорее, иначе беде быть!

– Катенька, сколько раз говорить, не называй меня Глебом Фёдоровичем. Во-первых, мы почти ровесники, я на два года всего лишь старше. Во-вторых, мы друзья, можно и по-простому.

– Слушаюсь, барин! Но прошу, пойдёмте.

– Да что случилось?

– Щенка убивают!

– Какого щенка, где? – растерянно спросил барин.

– Пашка, конюх. Ну же! – Она схватила его за руку и потянула на улицу.

Они выбежали на задний двор. Там вечно крутился кто-то из местной ребятни, хихикали и шептались о чём-то. Катя знала, что это над ней все смеются. Мол, повсюду ходит за барином, глупая сирота, возомнила о себе, что и сама барышня. Ни с кем больше не общается, нос до неба задрала. И так обидно ей делалось, ведь с первого дня сами с ней дружить не хотели.

Впереди показалась конюшня. У входа Пашка схватил визжащего щенка за шкирку, склонился над ведром и прям с головой в воду его и сунул.

– Стой! – крикнул Глеб Фёдорович и кинулся к душегубу с кулаками.

– Барин? Вы чего? – воскликнул Пашка, втянув голову в плечи.

– Щенка не тронь, я себе его оставлю!

– Да на кой он вам сдался? Чахлый, сегодня-завтра сам сгинет.

– Сказал оставить его, значит, оставить! – сердито крикнул Глеб Фёдорович и забрал из рук конюха мокрого щенка. А тот прижался, трясётся весь. Барин спрятал его под рубаху.

Катя кинулась гладить показавшийся из-за ворота чёрный собачий нос.

– Пойдём быстрей, – прошептал ей на ухо Глеб, – надо придумать, где его спрятать. Маменька не позволит его при доме оставить. Охотничьи собаки в загоне загрызут.

– Может, в саду или за сараями? – Катя предлагала разное, но ничего не подходило.

Рядом послышался встревоженный голос нянюшки:

– Глебушка, обыскались тебя повсюду. Маменька уже ждёт в столовой и…

Варвара Евгеньевна не договорила, оглядев их с ног до головы, спросила:

– Что вы ещё начудили? Глеб Фёдорович, почему рубаха мокрая, чего там прячешь?

– Конюх хотел утопить щенка, а мы отобрали, – в слезах бросилась Катя к ногам Варвары Евгеньевны. – Прошу, помогите спасти его!

– Пожалуйста, – попросил Глеб, – только маменьке не говорите.

– Что ж мне делать с вами? – вздохнула нянюшка. – Давайте, что ли, к курятнику отнесём, Черныш совсем уже старый, авось, не тронет вашего подопечного. Пусть кур от лис сторожит, может, толк будет от него.

– Нянюшка, но он слабенький ещё, – щенок высунул мокрую мордочку и тяжело вздохнул. Катя испугалась, что и правда не выживет.

– Вот и выхаживайте, раз спасли, – сказала нянюшка и повела их за собой. – Набросай-ка ему, Катя, свежей соломки, а позже я поговорю с управляющим.

У курятника Глеб Фёдорович отдал Кате спасённого и под нянюшкиным надзором пошёл переодеваться и завтракать. Черныш обнюхал нового соседа и ушёл греться на солнышке.

– Отдыхай, малыш. А мне теперь, чую, не до отдыха будет. Ох, и злится на меня, наверное, Аглая. Ну ничего, отработаю, доброе дело важнее картошки.

Глава 2

– Явилась не запылилась, завтрак уже отдали, – заворчала Аглая и громко поставила перед Катей кружку с молоком, да дала тёплый пирожок, – ешь, а после чтобы всю картошку дочистила, а ещё морковь и свёклу. Посуда замочена, надобно её помыть и натереть. Я отойду, а когда вернусь, чтобы уже доела и за дело принялась, – дав все указания, тётушка вышла на улицу.

Пирожок сладко пах хлебом и мясом. Катя глотнула тёплое молоко. Есть очень хотелось. Тут вспомнила, что не привязала щенка, и, наверное, он тоже голодный. Катя обошла кухню в поисках миски. В углу, где паук плёл ажурную паутину, заметила смотанную верёвку, а рядом отбитую закопчённую плошку. Мелко покрошила в неё пирожок и залила молоком. Вышла. Огляделась, нигде не заметила повариху и, не останавливаясь, побежала к курятнику.

Щенок как уснул, так и не шевельнулся больше. У Кати сердце замерло, но тут он поднял голову и протяжно зевнул.

– Вот, малыш, принесла тебе покушать, – Катя улыбнулась, поставила плошку рядом. Он принюхался, но есть не стал, опять мордочкой уткнулся в солому и дальше спать. Она аккуратно обвязала его шейку тонкой верёвочкой и примотала другой конец к кольцу, к которому и Чернышова цепь крепилась. Погладила щенка. На душе так тепло стало.

– Ладно, отдыхай, работы у меня много. Не выполню, тётушка накажет, и будем вдвоём голодать, – Катя поспешила вернуться и сразу же начала чистить картошку.

Как прошёл день, она и не заметила. Управилась со всеми овощами. Принялась за посуду. Казалось, что руки сейчас отсохнут чистить тяжёлые кастрюли. А они будто не заканчивались.

Уже стемнело, когда на кухню вошла Варвара Евгеньевна.

– Аглая, ужин отдан, я забираю помощницу, – она посмотрела на уставшую Катю и недовольно спросила, – что же, за весь день больше никто не пришёл работать на кухню?

– Завтра Дуняша будет. Сегодня ей что-то нездоровилось. Спасибо, Катька, завтра с утра жду! – сказала Аглая.

– Она придёт, как обычно, – ответила нянюшка, вытирая фартуком натруженные руки Кати, – попрощайся с Аглаей.

– Bonne nuit, – присев в реверансе, сказала Катя и с нянюшкой пошла в комнату.

Варвара Евгеньевна почаще старалась говорить с ней на французском, приучая к постоянной практике.

– Ну что, Катенька, письмо твоё проверила, написано без ошибок, да такое душевное. Красиво описала театр. Хочешь быть актрисой? – с любопытством спросила она.

– Что вы, нянюшка, нет, конечно! Мечта моя быть зрителем. Мой дом тут, рядом с вами и Глебом Фёдоровичем, – ответила Катя, а сама подумала, что мечта её неосуществимая.

– Ох, Катенька, дочка. Барский сын тебе не друг. Ольга Дмитриевна сердится, когда вы играете.

– Но он единственный, кто не называет меня сиротой и добр ко мне, – Катя никак не могла согласиться с этими запретами. Глеб Фёдорович защищал от назойливой ребятни. Без него её заклюют, задразнят.

– Оно верно, Глеб Фёдорович в батюшку пошёл, ласковый да заботливый. Но совет мой накрепко запомни: всё же стороной его обходи.

– Если стану его избегать, барин расстроится. Я не могу его обидеть, да и остальные дворовые дети тогда точно меня не оставят в покое, – поделилась Катя.

– Они до сих пор к тебе задираются? – Катя в ответ кивнула, и нянюшка продолжила:

– Ладно, думаю, время всё на свои места расставит. Начинай читать. А на завтра я тебе сюрприз приготовила.

Катя поставила свечу на тумбу, удобно устроилась на кровати и открыла книгу на двадцатой странице. Она записывала новые слова и проговаривала их вслух. Нянюшка поправляла её произношение и задавала вопросы, как всегда, на французском. Уснули они поздно.

Наступившее утро не было обычным. Катя проснулась, когда солнце стояло уже высоко. Нянюшка почему-то её не разбудила. Она подскочила, быстро оделась, оглядела комнату, но Варвары Евгеньевны не было. Долго не раздумывая, поспешила на кухню.

– Вот она, бедовая девчонка, – хмыкнула Аглая, вытирая руки фартуком. – Заходила Варвара Евгеньевна, дала указ собрать объедков. Вон у дверей стоит, иди, корми своего щенка – и пулей назад. Дел невпроворот.

Волна радости захватила сердце. Катя побежала к щенку, не обращая ни на кого во дворе внимания. Она давно научилась отделяться от окружающих. Никто из детей не принимал её в свой круг, а взрослые вовсе не замечали, будто она невидимая. Лишь одна Дуняша могла с ней заговорить без насмешки и то, только когда они были вдвоём. Раньше Катя переживала, плакала ночами, но со временем поняла, что важные для неё люди уже рядом, а больше ей никто не надобен.

Будка оказалась пустой. Волна радости вмиг испарилась, щенка нигде не было видно.

– Куда идёшь, сиротиночка, барина, небось, опять ищешь? – засмеялся конопатый мальчишка. Катя, не взглянув на него, прошла прямо.

– Что несёшь, а ну-ка дай!

Конопатый потянулся к чашке и чуть не выбил её, но тут с лаем выскочил из лопухов щенок. Тот хотел пнуть собаку, да промахнулся.

Катя мигом поставила чашку и взяла щенка на руки.

– Мишка, иди сюда! – позвал конопатого управляющий Степан. Хулиган махнул на них рукой и убежал.

Катя тяжело вздохнула. Щенок лизнул её в щеку.

Глеб Фёдорович, поправляя рубашку, подошёл и присел к ним. Он улыбался своей открытой улыбкой.

– Какое приятное утро, рад видеть тебя, Катенька. Как назовём?

– И вправду приятное, Глеб Фёдорович, – сказала она, удивляясь, как это друг словно из воздуха подле неё появился.

Из кузни доносился ритмичный стук, чуть дальше девушка стирала в корыте, горничная развешивала на верёвке хозяйское бельё. Мужики починяли телегу, завалив её набок. Жизнь кипела.

– Яшкой, – предложила она первое имя, что пришло в голову, – ему подойдёт. Юркий и рыжий, словно солнышко.

– Яшка, чудесно. А меня называй Глеб, по-простому, как и договаривались, – улыбнулся барин и снял верёвочный ошейник с тонкой шеи щенка. – Подрастёт, настоящий ему справим. А пока пойдёмте, покажу вам место красивое.

– Меня на кухне Аглая ждёт. Указ дала туда и обратно, – Катя вспомнила слова нянюшки. Нужно сказать Глебу Фёдоровичу, что отныне прогуливаться они будут реже, чтобы не сердить Ольгу Дмитриевну.

– Полно тебе, мы на минуточку. Ну же, соглашайся. Яшка смотри, как радуется.

– Пожалуй, из-за минутки тётушка Аглая не осерчает, – согласилась Катя, посмотрела на Яшку, а он уже всё съел, даже донышко вылизал.

– Знаешь что, Катя? – Глеб загадочно посмотрел на неё. Глаза его сияли совершенно по-особенному. Она не смогла выдавить ни звука, только глядела в ответ.

– Я сразу понял – там будет наше с тобой тайное место. Мы можем приходить туда и поодиночке. Например, читать в тишине, – тихо, опустив голову, добавил, – или вдвоём. Я буду из дерева фигуры вырезать, хочу ангелочка сделать, а ты будешь мне что-нибудь рассказывать. Правда, здорово?

Катя кивнула. Язык у неё словно отнялся, и слова все как-то позабылись.

Они остановились у реки. Возле одинокого пышного дерева в зеркальной глади воды отражалось небо, на миг даже показалось, что оно и вправду к самым их ногам спустилось. Яшка на солнышке растянулся и зажмурился от удовольствия.

– И правда, красота! – Катя представила, будто в мире только они втроём и остались. Редко удавалось выбраться на улицу из-за домашней работы. Но тут же опомнилась и сказала:

– Ольга Дмитриевна и нянюшка сердятся, когда мы прогуливаемся вместе. Да и времени у меня нет…

Глеб Фёдорович тут же прервал её, не дав договорить.

– А мы никому не скажем про это место, оттого оно и тайное. А что про время, так ненадолго, вот как сейчас, – на мгновение он замолчал, а после, весь зардевшись, продолжил:

– Катя, вчера, когда ты спасла щенка, я понял точно – ты мне не друг вовсе.

У Кати дух перехватило.

– Как? Почему? Чем я вас обидела? Вы мой друг единственный, никого больше…

– Нравишься ты мне.

И все слова, и все мысли Катины рассыпались, как бусинки по полу, теперь не собрать. Возникло в её голове только одно. Имя нежное, родное и ласковое – Гле. Лишь вымолвить его не получилось, хотела молча дальше слушать барина.

– Вот представь, станем взрослыми, поженимся, – Яшка заливисто загавкал, Глеб Фёдорович рассмеялся, – вот видишь, дело говорю. Обещаю, так и будет.

Он взял её за руку. Катя другой рукой зажала расплывающиеся в глупой улыбке свои губы.

– Ну что, Катерина Павловна? Согласна? Только представь, будем вместе выезжать в Смоленск на балы, на встречи. Вот ты куда хотела бы?

– В театр.

– Вот! Даже мечты у нас общие. Я тоже хочу там побывать, посмотреть спектакль.

Он так говорил, что казалось, уже завтра они отправятся исполнять желаемое.

– Мне так нравятся ваши слова, вечно бы слушала, но пора идти, – Катя не хотела уходить, оставлять барина, но нужно было возвращаться на кухню.

Она поплелась работать, но, сама себя пугая, замерла, обернулась и крикнула оставшемуся под деревом барину:

– И слова ваши нравятся, и мечты общие. А больше всего вы! Вы, Гле!

И без оглядки побежала к дому.

Глава 3

Карета ехала медленно, покачиваясь. Катя сидела напротив нового хозяина. Она с трудом осознавала происходящее, всё ей казалось дурным сном. Крепко сжимая маленький узелок и глубоко вдыхая прохладный воздух, старалась сдержать слёзы. Её дом, её Глеб становились всё дальше. Всё, что придавало смысл существованию, таяло вдали.

– Ольга Дмитриевна сказала, что ты образованна. Хорошо знаешь французский? – прервал тишину Константин Романович Лаврин. Она вздрогнула, едва уловив вопрос.

– Варвара Евгеньевна, нянюшка Глеба Фёдоровича, обучала нас французской грамоте, – дрожащим голосом тихо ответила Катя.

Её тревожил лишь один вопрос, который она не осмеливалась задать. Вернутся ли они когда-нибудь обратно в Смоленскую губернию? Только благодаря этой надежде билось сейчас её глупое сердце.

– А твои родители? – изучающе поглядывая на неё, расспрашивал барин.

– Сирота я. Нянюшка растила меня. Я всегда подле неё была, по дому служила. Её не стало, когда мне двенадцать исполнилось, – Кате было тяжело говорить и делиться с новым барином.

– И что же ты, осталась совсем одна? – не унимая любопытства, продолжал Константин Романович.

– Нет, Глеб Фёдорович остался единственным другом, а через шесть лет и его забрал недуг – пневмония. Двадцать лет ему всего было, – Катя склонила голову, пряча слёзы. Не будет ей жизни на чужбине, оставалась душа её на булгаринском погосте.

– Ольга Дмитриевна невзлюбила тебя, потому что ты была близка с её сыном?

Катю напугал вопрос, узелок упал в ноги.

– Простите барин! – кинулась она поднимать его, карета подскочила на ухабе, Катя схватилась за мягкое сидение.

– Не бойся ты так, наказывать я тебя не стану.

Барин подал ей узелок. После поправил на себе тёплое одеяло, откинулся на спинку и спустил на нос высокий цилиндр.

– Знания языка тебе пригодятся в Париже. Можешь немного отдохнуть. Дорога нас ожидает долгая и трудная.

Больше спутники не произнесли ни слова. Катя выглянула в окошко, за мелькающими обнажёнными деревьями вдоль дороги виднелась бесконечная заснеженная степь. Зимние просторы вскоре убаюкали её.

Проснувшись, Катя увидела, что на улице уже стемнело.

– Мы остановимся здесь на ночь, а с наступлением утра продолжим путь, – то ли устало, то ли сонно промолвил Константин Романович.

Служа в светёлке, Катя много слышала от девок, как господа порой обращались со своими крепостными. Говорили, что некоторые мужчины любили забавляться с молодухами. Унижали, использовали. От этого приближающаяся ночь пугала её. Она не понимала, для чего понадобилось Константину Романовичу выкупать её у Ольги Дмитриевны и везти с собой в Париж.

Они вышли у постоялого двора, окружённого тихим заснеженным лесом. Рядом стояли пара телег и тройка карет. В некоторых окнах двухэтажной гостиницы горел свет. Барин вошёл в здание, она, содрогаясь, медленно побрела следом.

– Нам нужны две свободные комнаты, – сказал барин, передавая пожилому хозяину деньги.

– Следуйте за мной, – довольно улыбнулся старик и повёл их по скрипучей узкой лестнице на второй этаж. – Эти две свободны. Располагайтесь, да пожалуйте в трактир, там сейчас подают наивкуснейший ужин! Телятинка, винцо на любой вкус.

– Благодарю, любезный.

– Если устали с дороги, доставим прям к вам, – не отставал хозяин.

– Неси в обе комнаты, – Константин Романович покачал головой и улыбнулся.

– Тогда доплатить малость надо, – зачастил ушлый дед.

– Эх! Держи да не скупись, – барин дал ему несколько монет.

– Располагайтесь, сейчас всё принесу, и еду, и огня, – заверил их довольный трактирщик и поспешил вниз.

– А ты что смотришь? Ступай, поужинаешь и отдыхай, завтра в дороге читать мне будешь, – Катя не успела и слова вымолвить, как Константин Романович вошёл к себе и захлопнул перед ней дверь.

Она ступила в свою комнату и огляделась, присела на небольшую жёсткую кровать. На маленьком деревянном столе стояла одинокая холодная свеча. Константин Романович, похоже, оказался благороднейшим человеком. Теперь возможность узнать, намерен ли барин вернуться в Смоленскую губернию, не казалась такой уж нереальной. Завтра она будет ему читать, может, после, в момент обсуждения сюжета, и выдастся удачный момент. Если он ответит «нет», тогда Катя станет на коленях молить его.

Она поднялась, подошла к пыльному окну. В сумраке обнажённого леса Катя видела лишь бездонную пустоту. Её дом где-то бесконечно далеко. Тоска сдавливала сердце, необходимо было занять себя хоть чем-то, чтобы отвлечься и не думать, не надеяться.

«Какую литературу Константин Романович попросит читать. Может, Шекспира? – Катя заставляла себя думать об этом. – Шекспира!» Её словно плетью ударили. Вот что спасёт, вот что у неё никогда не отнимут, вот что поможет ей пережить дни разлуки с Гле. Воспоминания!

В дверь постучали. От неожиданности сердце Кати ёкнуло.

– Ваш ужин и свет, – сказали за дверью.

Катя впустила прислужку, приняла поднос и от горящей свечи затеплила свою. От запаха жареного мяса и печёной картошки скрутило пустой желудок. Отужинав, она прилегла на кровать.

Мысли о Шекспире вернули Катю в далёкий дождливый вечер, когда она закончила украшать новыми кружевами платье барыни.

***

Уже затемно закончив работу в светёлке, Катя пошла в свою тихую каморку – читать Иоганна Гёте, «Страдания молодого Вертера». У двери её настиг Глеб Фёдорович. Взволнованный, запыхавшийся.

– Пойдём со мной. Ты должна это прочитать! Я нашёл такой роман… – Он повлёк её к белой лестнице.

Катя думала, что за роман заставил Гле рискнуть и провести её по парадному коридору, где ей строго-настрого запрещено появляться. Для прислуги и других крестьян были две чёрные лестницы, чтобы лишний раз не попадаться на глаза хозяйке или гостям.

В библиотеке пахло совершенно по-особенному. Каждый раз видя столько книг разом, она восхищённо замирала. Какое богатство!

– Я начал его читать, но ещё не закончил. У героев своя судьба, но знаешь, что нас объединяет с этой историей? – спросил Гле и с любопытством посмотрел на Катю, протянув ей книгу. На обложке значилось: Шекспир «Ромео и Джульетта».

– Что? – спросила она.

– Запретная любовь. Их родители были против союза влюблённых, но это не помешало им испытывать чувства друг к другу. Совсем как нам.

– Глебушка! – послышался голос Ольги Дмитриевны за дверью.

– Под стол, – скомандовал он и мигом забрался в укромное место, – ну же, скорее.

Катя едва успела спрятаться, как вошла Ольга Дмитриевна.

– Ты тут? – Она оглядела библиотеку. – Мишель, найди Глебушку и приведи в мой кабинет, – велела барыня и вышла, громко хлопнув дверью.

Они так и остались сидеть под столом. Катя тихо читала, дождь шумел за окном, словно наигрывал мелодию.

В конце романа выяснилось, что запретная любовь героев не привела к счастью. Но Гле уверил Катю, что в их истории будет совсем другой финал.

***

Погрузившись в воспоминания, Катя не заметила, как уснула. Разбудил её стук в дверь.

– Пора отправляться! – прозвучал настойчиво голос Константина Романовича.

Надежда вернуться в поместье Булгариных проснулась вместе с ней. Только, в отличие от вчерашнего вечера, за окном было совсем светло. Лихая мысль вспыхнула в голове: «А может, сбежать, спрятаться в лесу, что виднелся из окна старого трактира, и бежать обратно?» Но денег совсем не было, и навряд ли барыня примет её назад. Сошлют беглую крепостную в Сибирь, и тогда точно не быть ей рядом с Гле.

– Катя! – ещё громче постучал новый барин.

Она встала, взяла так и не распакованный узелок, прижала его к груди и открыла дверь.

– Перед дорогой неплохо бы успеть позавтракать, а ты задерживаешь нас, – сказал барин недовольно.

– Простите, – прошептала Катя в ответ. Ей стало стыдно за мысли о побеге. Не со зла ведь барин забрал её из дому. Человек-то он добрый, по всему видать.

На первом этаже теснились тяжёлые деревянные столы и лавки. Константин Романович прошёл к тому, что у окна. Их уже ожидали тёплые булочки, горячий чай и масло. Катя присела напротив. Присутствующие разглядывали их, не таясь, но Константин Романович, не обращая на это никакого внимания, взял булочку и с аппетитом стал жевать. Катя с детства держалась особняком, мало с кем говорила. Но сейчас, сидя среди незнакомцев, чувствовала прилив смелости. Казалось, чем дальше Катя от дома, тем больше уверенности в ней появлялось.

– Ешь, – буркнул Константин Романович.

Катя обняла ладонями кружку с чаем и почувствовала, как приятное тепло разливается по рукам. Взяла ароматную булку, разломила и намазала маслом. Оно медленно таяло, пропитывая её.

Зимнее утро встретило их яркими лучами солнца и щипучим морозом, пара лошадей бодро фыркали, звеня упряжью. Кучер, закутанный в тулуп, ждал на козлах. Катя уже привычно устроилась в карете напротив Константина Романовича.

Глава 4

– Ты много сил отдаёшь работе, – Луиза кружила вокруг рабочего стола Пьера Дюруа. – Тебе надо отдохнуть, – томно прошептала она ему на ухо.

– Нам нужно что-то новое, грандиозное! – не обращая внимания на Луизу, сказал Пьер. – Но я не понимаю, что именно.

– Мы всегда удивляем и радуем публику, не стоит так волноваться, – женщина коснулась его тёмных кудрей.

– Ты не понимаешь! – воскликнул Пьер, одёргивая её руку. Он вскочил и стал ходить по кабинету. – Будут важные люди, от них зависит судьба театра. Только представь, Себастьян Пети и его партнёр месье Лаврин, кажется, напишут о нас в своей газете и порекомендуют в свете. А Джузеппе Фурнье, злейший критик, восхитившись нашей игрой, станет строчить хвалебные статьи.

– Так и будет. Но, Пьер, без отдыха ты спятишь, у тебя уже начинают появляться седые волосы, – Луиза остановила распалённого Пьера и прильнула к его губам.

– Некогда! Нужно начинать репетицию, – прикрикнул он, оттолкнув её, и вышел из кабинета.

Проходя мимо комнат актёров по узкому тёмному коридору, Пьер чувствовал запах алкоголя.

– Все на сцену. Живо! – закричал он в ярости и, пнув первую дверь, поспешил к сцене. Чем ближе, тем яснее ощущал Пьер её невероятную магическую силу. Не исчезающую, даже когда она была темна и пуста. Сцена всегда для него была местом силы. Влияла на всё его существование. Пьера не страшила и бродячая жизнь актёров, но, приобретя в начале осени этот театр, его дитя, его любовь, он стал абсолютно счастливым человеком. И он сделает всё, чтобы его театр вознёсся над всеми прочими и занял подобающее ему место. Засиял в зените славы.

Пьер поднялся в закулисье, похожее на блошиный рынок и цыганский табор разом. Повсюду был распихан реквизит, грудами валялись платья, костюмы, нечёсаные парики. Осатанев, он готов был разорвать напополам первого, кто покажется на глаза. Хватал всё, что попадалось под руку, раскидывал в разные стороны.

– Пьер, что стряслось? – подбежала к нему испуганная Луиза.

– Что это?! – оглядел Пьер собравшихся актёров. – Отвечайте, что это?! Вот ты, Пенелопа, или ты, Жанет, – вы же все женщины, вам нравится быть среди всего этого бардака? Или ты, Констан, тебе нравится после каждой похмельной ночи спотыкаться об это? – Он обвёл руками кучи хлама. – А ты, Жюльен, такой брезгливый, оденешь потом это на себя?! Ну, что же ты, Анри? Ты старше их втрое, я надеялся на тебя! Театр – это храм искусства, а вы гадите в храме!

– Мы сегодня всё уберём, – только Луиза осмелилась ответить.

– Сегодня?! Костюмерная готова была ещё три дня назад. А ты говоришь «сегодня»? Чем вы занимались все эти дни? – Пьер подошёл к Констану. – Пили, веселились? Вы каждую ночь это делаете, а с утра – как варёные. С сегодняшнего дня я запрещаю вам пить!

– Это несправедливо! – возмутился Констан, и Пенелопа локтем ткнула его в бок.

– А то, что я вижу, справедливо? Или мне нужно убрать всё это самому?! Вы живёте здесь, пьёте, едите! И не в состоянии убрать свои костюмы, которые стоят целое состояние!

– Простите, месье Дюруа, нам нет оправдания, – пробасила Жанет.

– Мы благодарны за вашу щедрость и доброту. Мы приведём все костюмы в порядок, разложим всё в костюмерной, как книги на полках библиотеки, – затараторила Пенелопа.

– Начинаем репетицию! – заорал Пьер, сдерживаясь, чтобы не ударить пропойцу Констана. Уже месяц репетировали его новую пьесу о несчастной в любви девушки по имени Колетт. Но всё было не так. Неискренность в игре актёров убивала Дюруа.

Пьер сел в центре партера поближе к сцене. Актёры начали со второго явления. В нём Колетт вынуждена расстаться со своим возлюбленным из-за отцова повеления.

Луиза, как всегда, играла главную героиню. Пьер пристально наблюдал за всеми, пытаясь понять, как добиться своего идеала.

– Папа́ сказал, если я в течение полугода не дам согласие на предложение сына Жанет, – начала Луиза волнительную роль героини, – он сам отдаст меня за него.

– Как же нам быть? – спросил худощавый Констан в изношенной серой рубахе.

– Ах, почему же на долю любящих сердец выпадает столько запретов и испытаний? Чем мы заслужили их? – спросила Луиза, глядя на него.

– Мы будем счастливы, я обещаю. Не терзайся, прогони прочь горькие мысли. – Констан подошёл к ней и взял за руки.

– Опять ты?! Бездельник проклятый, я же сказал, не желаю видеть тебя рядом с моей дочерью.

На сцену вышел седовласый Анри – отец героини. Луиза отстранилась от возлюбленного.

– Не гневайтесь, папа́. Это я попросила его принести мне свежих цветов из нашего сада, – задыхаясь, сказала Луиза и присела на диванчик, быстро обмахиваясь веером.

– Ещё раз эту сцену. Луиза, больше чувств, волнения, страдания! Как можно так сухо играть! – прервал действо Пьер. Он никак не мог Луизу назвать Колетт. Героиня его пьесы – воздушная, непорочная простая девушка. А Луиза другая. Её стервозное выражение лица не позволяло проявить нежность, робость. Она совсем не героиня его пьесы.

Актёры разошлись по исходным местам. Начали заново, но Пьер остановил их на том же месте. Они повторили ещё и ещё раз. А он всё больше видел просто Луизу, но не его героиню. Репетиция продолжалась, только Пьер уже не смотрел. В глубине сцены ему почудилось смазанное движение.

Колетт, настоящая Колетт стояла у заднего фона сцены, едва освещённая огнями рампы. Из-под серенького капора выглядывали белокурые локоны. Её зелёное платье в полоску местами потемнело от растаявшего снега. Пьер медленно поднялся, не сводя глаз с девушки.

– Опять что-то не так? На кого вы смотрите? – недоумённо спросила Пенелопа.

Пьер на мгновение отвлёкся, и видение исчезло.

– Продолжаем! – крикнул Пьер. – С начала эту сцену! Ну же, шевелитесь! – Он говорил, но сам не слышал себя. Его сознание было где-то далеко, блуждало в поисках Колетт. Опомнившись на последнем действии, Дюруа и вовсе разозлился.

– Нет! Я не верю вам! – взорвался Пьер и ринулся к сцене. – Луиза, невозможно играть страдающую, влюблённую, кроткую Колетт с таким равнодушием! Скажите, Луиза, вы когда-нибудь любили, да так, что были готовы на всё, даже отдать жизнь за возлюбленного?!

Он всмотрелся в её пустые зелёные глаза.

– Вам всегда нравилась моя игра, – Луиза подошла к нему, поправляя рыжие волосы, и словно не понимала, о чём Пьер говорит.

– Не в этот раз. Я вложил в театр слишком многое! Потратил годы, чтобы сделать из вас, площадных кривляк, актёров театра. И вот, когда, наконец, «Красная драма» может стать известной, вы, как улитки, ползаете по сцене. Я не позволю моему спектаклю провалиться из-за вашей бездушной игры!

– Как вы можете так говорить! – возмутилась она.

– Как владелец этого театра, и больше скажу: вам нужно переродиться, чтобы я поверил, что вы – Колетт.

Пьер глубоко вздохнул, пытаясь остановить волну нахлынувших эмоций.

– Думайте, а пока я приостанавливаю репетиции спектакля. Но это не значит, что у вас больше не будет работы! – добавил Пьер, заметив кислую физиономию Констана. – Приближаются рождественские праздники. Будет объявлено множество вечеров, и мы обязаны откликнуться на любое предложение. Наша задача – заработать и развлечь светский круг. Всё ясно? Продолжайте готовить праздничную программу. Напоминаю: Жанет и Констан, вы – мимы. Пенелопа и Луиза, вы поёте в двух танцах перед обеденным перерывом. Все остальные, надеюсь, не забыли о своих ролях? – после этих слов Дюруа развернулся и вышел, оставив труппу осмысливать его слова.

Он шёл по серой узкой улице, ослеплённый откровением. Холодная Луиза не сможет сыграть несчастную Колетт. Но и Пенелопа с её пухлыми формами, и Жанетт, больше похожая на мужчину, тоже не подходят на эту роль. Оставалось слишком мало времени, чтобы найти нового человека. Но он готов рискнуть, ведь не случайно Колетт сегодня пришла к нему. Это был знак!

Глава 5

Две недели Катя и Константин Романович провели в дороге, преодолев половину пути до новой республиканской Франции. На ночь они останавливались на постоялых дворах, но на днях погостили у знакомых Константина Романовича в Польше – милых людей. Польша оказалась страной солнечной и тёплой по сравнению с Россией.

Катя узнавала нового барина, и мысли о дальнейшей судьбе не терзали её так уж сильно. Она верила, что вся семья Константина Романовича такая же благородная, как и он. Но проситься назад, на Смоленщину, всё не решалась, опасаясь такой дерзостью оскорбить Константина Романовича. Ведь тогда ей точно не вернуться в родные края, к любимому Гле. Не навестить могилку, не поговорить с ним, не прочесть новую книгу. Просыпаясь утром, Катя уже не радовалась новому дню. Её мысли занимало лишь это желание, что, как беспокойный червяк, поселившийся в душе, грызло от самого пробуждения до глубокой ночи, затихая только во сне.

Карета резко остановилась. Константин Романович вышел разобраться, в чём дело, ведь до следующей остановки ещё половина дня. Катя высунулась в открытую дверцу кареты. Вдали едва виднелись крохотные крыши домов. Польша оставалась позади, а её города, казавшиеся необъятными, теперь выглядели хлебными крошками на горизонте.

– Почему остановились? – спросил Константин Романович у кучера.

– Барин, впереди старый мост. Боюсь, не выдержит, лучше в объезд податься, – ответил тот.

– Не успеем. Ночевать в поле придётся, околеем. Езжай здесь, авось проскочим, – велел Константин Романович и вернулся внутрь.

Карета дёрнулась и, покачиваясь, направилась дальше. Что-то хрустнуло под колёсами, лошади беспокойно заржали, но ничего страшного не случилось. Скрипело старое дерево. И вдруг карета накренилась набок. Дверца раскрылась, явив каменистое дно быстрой мелкой реки.

– Константин Романович, навалитесь на эту сторону, – выкрикнула Катя, поддаваясь инстинкту. Сердце замерло. Она не хотела умирать, здесь, вот так.

Они вместе привалились к противоположной стене кареты, не давая ей опрокинуться. Кучер гнал лошадей. Карета, кренясь и качаясь, вырвалась из пролома и понеслась вперёд, к спасительному берегу. Выбравшись, они остановились. Все долго молчали, переводя дыхание.

Константин Романович смотрел на Катю, не отрывая глаз. И наконец прервал тяжёлую тишину:

– Откуда ты знала, что мы сможем её перевесить?

– Я не знала, – просто ответила Катя. – Я не хотела умирать на чужбине.

– Так скучаешь по дому? – задумчиво спросил он.

– Да, очень. Вся жизнь моя осталась там, на булгаринском погосте. Там моё место.

– Кажется, теперь я тебя понимаю, – сказал Константин Романович, глядя в окно, – мои дипломатические и государственные дела в Париже завершатся весной, я намерен просить отставки у государя и с семьёй вернуться в Смоленскую губернию. Больше десяти лет службы вымотали, думаю, я достаточно отдал родине. Так что, Катя, через полгода ты вернёшься. Конечно, не в Булгаринку, но от моего имения до них за час дойти можно, не то, что от Парижа.

Счастье затопило её так, что и вдохнуть стало тяжело, и слёзы полились. Тот вопрос, который она так боялась задать, вдруг сам решился. Она вернётся к Гле! Константин Романович ничего не говорил, не мешал ей плакать. Наконец Катя глубоко вдохнула, и этот воздух показался ей другим. Теперь Катя знала, что есть чего ждать и ради чего жить.

– Хотите, я вам почитаю? У меня с собой Шекспир, «Ромео и Джульетта», – предложила она. Две книги, что были у барина, они прочли дважды.

– Читай, – улыбнувшись, сказал Константин Романович.

Глава 6

– Как выматывают эти барские приёмы! Съехались все соседи. Вороновы с детьми: Ваней и Натали. Она такая милая пухленькая малышка. А Константин Романович не отходит от своего сына Сашеньки, – не замолкая, балаболила Галька, ожидая горячее.

– Хватит языками трепать. Нужно как следует всех накормить. Вроде, получилось всё вкусно и красиво, да, Катька?

– Да, тётушка Аглая, – натирая последнюю тарелку, ответила Катя.

– Десерты подготовили, холодные закуски отдали. Мясо, рыба с пылу-жару. Галька, что стоишь? Неси, пока не остыло! – рявкнула Аглая. – А тебя, малая, до вечера отпускаю. Иди, читай свои французские романы, только не попадайся гостям и барыне на глаза. Но сначала поешь, а то иссохла вся с этой наукой.

Она налила в миску наваристой похлёбки, поставила на стол, и ломоть хлеба рядом положила.

– Вот сдались тебе эти знания. Где применять будешь? Тут-то они навряд ли понадобятся, – хихикнула Аглая.

– Почему же? – шустро орудуя ложкой, спросила Катя. Хоть и сама задумывалась об этом. – Образованность – это же, наоборот, очень полезно. Разве много знать – это преступление?

Кате нравилось заниматься французским, иногда она забывала, что находится под чужой властью. Именно умение читать и писать, мыслить по-иному позволяли ей чувствовать себя собой. Читая очередную книгу, становиться чем-то большим, нежели обычная крепостная девчонка. Катя взглянула на Аглаю и увидела её растерянность и жалость, поэтому добавила, чтобы избавить тётушку от лишних переживаний:

– Может, я, как нянюшка, буду детишек учить, – но на самом деле мечтала она быть рукодельницей, да вслух сказать это боялась. Тут ведь талант надобен, а вдруг у неё его и нет?

– Чьих детей нянькать собралась? – спросила Аглая. – Глеба Фёдоровича? Вы вон, друг за другом хвостом. Сейчас вам по десятке, ещё чуть подрастёте, поймёте. Начнут к нему невесты свататься, авось, найдут барину утончённую аристократку. Да хоть эту Натали Воронову. Поженятся, детей нарожают, а ты и не у дел будешь. Ох, намучается твоя душа, лучше сейчас с ровней своей сдружись, а от барина подальше держись, коль хочешь как нянюшка стать. Сейчас самое время верный путь в жизни выбрать.

Катя ничего не ответила. Хоть умом и понимала – Аглая права, а сердцем чуяла, что идёт верной дорогой. Пусть это в будущем принесёт ей несчастье, значит, так нужно. Но сейчас она ни от чего не хотела отказываться: ни от науки, ни от Глеба Фёдоровича.

Нянюшка всегда повторяла, что даёт ей всё, чем богата. А Глеб Фёдорович единственный, кто понимал Катю и восхищался тем же, что и она. И самое важное: Катя для него вовсе не сирота и не крепостная, а просто человек. Барин её успокаивал так: «Кто такая сирота? Это ведь одинокий человек, а ты не одинокая, рядом с тобой я и всегда буду!»

– Спасибо за обед, всё очень вкусно, – поблагодарила она, убрала за собой и вышла из кухни. Гости наполняли дом, и он гудел, как улей. Катя пошла в свою каморку, решая, как провести свободное время. Тайное место у реки не выходило у неё из головы. Несмотря на ясный день, в их с нянюшкой комнате, как обычно, было сумрачно. Ей хотелось скорее оказаться с книгой у одинокого дерева, послушать шёпот реки и окунуться в строки очередного романа.

В комнату вошла нянюшка. Показалась очень взволнованной. Варвара Евгеньевна крутила в руках лоскут, на котором Катя недавно вышивала.

– Катенька, Ольга Дмитриевна просто в восторге от твоей работы.

– Правда?

– Помнишь, я обещала тебе сюрприз, – с загадочной улыбкой продолжила нянюшка, – так вот, со следующего месяца будешь ты служить в светёлке – обучаться рукоделию.

– Спасибо! – Катя кинулась её обнимать, не веря ушам. Вот и сбылась одна мечта. Так почему бы и другим не сбыться?

– Ну, полно тебе, – уняла её нянюшка, отстранила и заглянула в глаза, – пообещай, что эта работа не заставит тебя позабыть про учёбу.

– Обещаю! – Катя чувствовала безмерную благодарность. Отплатить за такое могла только послушанием и прилежанием.

– Ну, вот и славно, вижу, ты читать собралась? – заметила нянюшка, провожая Катю к двери.

– Да, на свежем воздухе интереснее.

– Всё верно, ступай. Вечером перескажешь прочитанное.

Катя кивнула и вышла.

На заднем дворе никого не было, но она всё равно опасливо огляделась. Надеясь, что никто не заметит, побежала к реке. Остановилась перевести дух только у их с Гле дерева. На пути никто не встретился, не преследовали селянские дети. Можно было сполна насладиться свободным временем. Искрящаяся под солнцем река тихо журчала, словно напевала колыбельную. Катя разулась, прошлась по мягкой траве, присела у дерева. Открыла книгу и принялась читать, и пропала из этого мира, перенесясь за тридевять земель. Сколько она так просидела, бог весть, но, заслышав детский плач, вскочила и поспешила на звук, доносившийся со стороны сада.

Глеб Фёдорович склонился над Сашей – маленьким сыном их соседа. Оказалось, мальчик расшиб коленку, аж до крови.

– Ну, что ты, Сашенька, не плачь, вот тебе ангелок, смотри, какой добрый, враз всю боль и прогонит. Я сам делал! – Барин вложил в руку мальчику деревянного ангелочка. Катя видела, что Глеб, хоть и сам перепугался, виду старался не подавать. Как настоящий мужчина, взялся успокоить малыша.

– А хотите, я вам песню спою? – присев рядом с ними, спросила Катя, решив хоть чем-то помочь. Глеб Фёдорович, улыбаясь, взглянул на неё и благодарно кивнул.

Катя затянула песню, что слышала на недавних гуляниях. Да так увлеклась, что не заметила, как к ним подошли барыня и высокий господин.

– Какой чудесный голос. Что за девочка, Ольга Дмитриевна? – спросил господин.

– Простите, барыня, – испугалась Катя, вскочила и попятилась назад.

– Ох, Константин Романович, да это воспитанница няни нашей. А ну, прочь пошла, бездельница, – велела барыня.

Страшась гнева Ольги Дмитриевны, Катя побежала в свою каморку. Там и просидела до самого вечера.

Глава 7

В ярких солнечных лучах танцевали пылинки. Катя прибиралась в передней и тихо напевала. Полочка за полочкой покрывались влажным блеском.

– Какая чудная песня! Повсюду брезжит свет и блеск. Катюша, ты, как солнце, согреваешь этот день! – На ступеньках показался Глеб Фёдорович.

Она смущённо заулыбалась, услышав его слова. Подняв на барина взгляд, отвлеклась и задела вазу. Жалобный фарфоровый звон разнёсся по всему дому. Катя упала на колени и закрылась руками. «Что же сейчас будет? Нянюшке попадёт из-за моей неуклюжести!» – перепугалась Катя, утирая мокрые от слёз глаза.

– Уходи отсюда, – подбежал к ней барин, – ступай воду поменяй, сделай что-нибудь, ну же, скорее!

– А как же ваза?

– Скажу, что я разбил, – взяв её за руки, поднял и аккуратно подтолкнул к выходу, не забыв вручить ведро с водой и тряпку.

Сегодня был последний день, когда Катя помогала на кухне и убирала дом, завтра ей предстоит перейти в светёлку. А она умудрилась всё испортить. Подвела нянюшку, и Глеб Фёдорович ей вновь помог, подставляя себя. Хорошо, что скоро она закроется в светёлке и больше никого не подведёт. Будет заниматься любимым делом, учить французский, и не сделает ни шагу оттуда.

***

За окнами светёлки стемнело, рукодельницы разошлись, и Катя осталась одна. Все давно привыкли, что она до глубокой ночи вышивала, пряла и, конечно, читала, упражнялась в письменности. Два года, как Катя служила в светёлке. Ей почти удалось выполнить данное когда-то обещание не выходить за пределы этой комнаты. Да только Глеб Фёдорович по-прежнему забирал её на прогулку к их месту у реки. Иногда он что-то вырезал из дерева, а иногда они играли с Яшкой, который из щенка вырос в ласкового и преданного пса. А порой просто сидели, прильнув друг к другу.

Тревожно поведя плечами, Катя вновь вернулась к воспоминаниям месячной давности, когда они отдыхали у реки, наслаждаясь редкими минутами праздности. Гле порывисто прижал её к своей груди. Катя почувствовала его дыхание, биение сердца и не сомневалась, что он так же ощутил её. Всё вокруг будто остановилось, время замерло. Именно в этот момент она ясно осознала, как сильно любит барина. Только не терпит небо такого счастья человеческого – в тот вечер пришло известие о гибели батюшки Гле на фронте. Кате показалось, что это знак, посланный высшими силами, словно они предупреждали её не забывать своего места.

Она вздохнула, отложила в сторону вышивку, стало совсем темно. Зажгла свечку, взяла книгу и принялась за чтение.

– Предлагаю отвлечься от иноземных страстей и обратиться к нашим, – Гле вошёл в светёлку, присел рядом и протянул ей сборник сонетов Александра Сумарокова. После известия о гибели его батюшки они не разговаривали.

– Прочти вслух, где закладка, – задумчиво попросил барин.

Она открыла страницу, где лежал маленький сухой цветочек, и начала читать:

«Другим печальный стих рождает стихотворство,

Когда приходит мысль восторгнута в претворство…»

Кате оставалось прочесть последнее четверостишье, но Гле прервал её:

«Озлюсь и стану полн лютейшия досады,

Но только вспомяну ея приятны взгляды,

В минуту, я когда сержусь, как лютый лев,

В нежнейшую любовь преходит пущий гнев».

– Катенька, ты с детства живёшь в моём сердце, – волнуясь, начал он, – и я хочу, чтобы ты осталась в нём навечно.

– Гле, что вы такое говорите? Конечно же, я останусь вашим другом, – Катя смущённо смотрела на барина.

– Катенька, – ласково улыбнулся Гле, – не лукавь, знаешь же, я не о дружбе. Не могу и не хочу терять ни единой минуты. Жизнь любого может оборваться в миг. Я люблю тебя.

Катя хотела сказать, что им не позволят любить, слишком много запретов, но Гле опередил.

– Я знаю, что тебя тревожит. Не волнуйся, я всё исправлю.

– Но Гле, что, если это вас погубит? Я погублю вас? – Катю всегда тревожил этот вопрос. Из-за него она запрещала себе признавать свои чувства.

– Не бойся. Мы будем счастливы, обещаю! Вопреки всему.

Она смотрела в его глаза, в душе таяла стена из опасений и страха. Катя открылась щекочущему чувству, давно поселившемуся в сердце, и волна тепла и неги накрыла её с головой, унося в мечту.

А ночью того же дня скончалась нянюшка, и до самых похорон Катя будто оказалась в закрытой банке. Никого не слышала, не видела, плавая в тумане горя. И только несколько недель спустя вновь очнулась. И помог ей, конечно, Глеб Фёдорович, хотя и сам в полной мере не оправился от потери отца. Смерть нянюшки для него тоже была ударом, ведь она для него была близким, почти родным человеком.

– Она мне как вторая матушка была, – утешал её Гле, – разве ж она хотела, чтобы ты так убивалась. Нужно научиться жить без неё. Так ты докажешь, что вся её забота, подаренная тебе, не потрачена впустую.

– Но как? Теперь весь мир мне страшен, ведь никогошеньки у меня не осталось.

– У тебя есть я. Посмотри на меня. Никому, слышишь, никому не позволю обидеть тебя и никогда не оставлю.

Катя не проронила ни слова, Гле прижал её к юной тонкой груди. Даря тепло и спокойствие.

Глава 8

То, что случилось с Катей и Константином Романовичем на мосту, позволило переступить сословные рамки. Он величал её другом. В дороге они то бурно что-то обсуждали и смеялись, то порой молчали часами, изучая зимнюю природу из окна кареты, думая каждый о своём.

Наконец дальняя дорога осталась позади, и въехали они в вечерний Париж. Но зима здесь, как осень в России. Снег превратился в грязевое месиво. Проезжая длинные улицы, Катя ощущала страх. Высокие здания со скруглёнными углами словно двигались навстречу друг другу, делая улицу всё уже, казалось, они вот-вот столкнутся, раздавят их. Воздух тяжёлый, душный. В этот самый момент Катя осознала, как будет сложно и тоскливо пережить эти полгода на чужбине. Читала она о другом Париже и представляла Францию пышной, красочной, ароматной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.