Алексей Кутафин
Куролесовы страсти

Деревня «Куры» находилась вдали от больших городов и асфальтированных автомобильных трасс. В окружении дремучих лесов, топких болот, чистых озерков и мелких речушек.

Каждый год на летние каникулы родители забрасывали сюда десант из городских детей к своим деревенским родственникам. В относительную глушь вдали от цивилизации, где даже телефоны не работали – для поправки здоровья и общего развития своих чад.

Не избежал такой участи ещё с малолетства и Лёнька. Наряду с некоторыми другими прикомандированными, он с раннего детства посещал эти места. Но тогда он жил здесь под родительским присмотром. А сейчас был брошен в самостоятельную жизнь, на произвол судьбы в экстремальных условиях неблагоустроенного наследственного родового поместья.

Отец взял у соседей десяток кур с петухом. И наказал Лёньке их воспитывать. Чтобы тот не очень уж расслаблялся и радовался обретённой свободе в самостоятельной жизни.

Двоюродный брат Сенька, в отличии от другой многочисленной родственной братии, проживал постоянно в деревне, со своими родителями по соседству.

Хозяйство у Сенькиных родителей было небогатое, но основательное, с многочисленным домашним скотом. В числе двух коров, десятка овец, изрядным количеством кур и уток, семейством гусей. А также одноглазой лошадкой, по имени «Доходяга». Глаза она лишилась от бича ещё у прежних хозяев, потому что злые люди любят иногда понапрасну махать кнутом, понукая добрую скотинку.

«Доходягу» Сенькина семья неимоверными усилиями отвоевала у колхоза в частную собственность, спасая её от списания в расход «по причине одноглазости». Она, в благодарность за это, как могла, посильно помогала вести домашнее сельское хозяйство. Несмотря на свою инвалидность, Доходяга была коняга статная, грациозная и даже по-своему красивая. И притом ещё, очень доброго нрава.

Лёнька ещё по весне подружился с ней. И подкармливал её изредка, то огрызком яблока или морковки, то хлебной краюшкой или кусочком рафинированного сахара.

Она принимала всё с заметной благодарностью. При встрече она непременно кивала ему губастой головой и трясла длинноволосой рыжей гривой. И, обнажая белые крупные зубы в своеобразной улыбке, неизменно приветствовала его негромким ржанием.

Семён был младше Лёньки на год. Но этой разницы не ощущалось по причине его умудрённости житейским опытом деревенской жизни. Да и по комплекции он был, хотя и ниже ростом, но гораздо шире в плечах и мускулатуре, по сравнению со своим долговязым городским собратом. Так что вдвоём им было не скучно. И, вне школьной жизни они чувствовали себя ровесниками.

Лёнька понимал, что он находится «под колпаком». Все ближайшие дома были заселены различной дальности родственниками, под бдительным оком которых он незримо находился почти круглосуточно. И кур отец навязал ему не случайно, наверняка по их совету: «Будет, чем заняться и для хозяйства прибыльно. Опять же, и пропитание. Какое никакое, но своё – подножное и экологически диетически чистое».

Но радость предвкушаемой свободы самостоятельной жизни затмила заранее все напрасные назидания.

Да и с курами особых хлопот не было. По совету Сеньки, умудрённого опытом сельской жизни – Лёнька выпилил небольшую брешь в стайке, прибил в ней округлые палки-насесты на разной высоте, и расставил тазики и плошки для питья во дворе, там где стекала с крыши дождевая вода. Всего и делов-то! И каждый цельный божий день, и ночь тоже – это сладкое слово Свобода!!! Гуляй – не хочу! Козырно!.. Здоровско!.. Ништяк!

Молодой большой краснопёрый кочет ревниво оберегал свой куриный гарем от назойливых старых соседских петухов. И быстро навёл порядок в округе и в своём разноцветном семействе.

Кормились куры на подножном корму, коего было предостаточно в обширном деревенском дворе. Семён принёс им маленьких гладеньких камушков-голышей, чтобы они их склевали и лучше переваривали грубую пищу, перетирая зёрнышки сорняков своеобразными жерновами в своих зобах. Чтобы неслись они только крутыми яйцами, по своей вкусноте и крутизне – круче самых крутых – раскрученных инкубаторских городских, со штампиками или разрисованных, хоть белых, хоть красных, сырых или сваренных, хоть всмятку, хоть вкрутую.

И была теперь, пожалуй единственной заботой хозяина – выуживать со всех укромных закоулков отложенные курами яйца. А неприятностью – каждый день просыпаться рано утром на заре от не отключаемого «будильника» – «Кукареку»…

***

С утра Сенька вышел на улицу с коркой хлеба, намазанного свежим мёдом. И имел неосторожность пройтись с ней мимо дома деда Кузьмы, где за плетнём огорода располагалась небольшая пасека из десятка ульев.

Заметив, что кто-то уплетает мёд за обе щёки, дружная пчелиная семья атаковала незадачливого проходимца, пожирающего плоды их повседневного труда.

Семён сначала как мог, отбивался от крылатого войска. Но несколько болезненных укусов в незащищённые одеждой места и постоянное нарастание численности раздражённых пчёл – повергли его ретироваться с поля боя. Так и не дойдя до Лёнькиного дома, он с воплями и ругательствами, отмахиваясь руками, бегом скрылся за воротами своей усадьбы.

Сенькина фигура замелькала в окне собрата Лёньки только ближе к полудню. В руках у него, вместо привычного деревенского пирожного – хлебной краюхи густо сдобренной деревенской сметаной и посыпанной сахаром – красовался огурец огромных размеров. Он откусывал его непривычно осторожно. Было видно, что это даётся ему с заметным трудом.

Только выскочив из дома и с разбегу перемахнув через ограду, Лёнька понял в чём дело.

Семеновская физиономия напоминала одутловатую тыкву с двумя узкими щёлками глаз и неимоверно толстой верхней губой на фоне сплошной опухоли от многочисленных укусов пчелиного роя.

Без смеха на него смотреть было невозможно.

Семён тоже попытался улыбнуться. Но болезные ощущения от покусов быстро вернули его лицу серьёзное выражение. Сквозь зубы он в сердцах пробормотал, объясняясь:

– Да пчёлы покусали, будь они не ладны. Злые, как я сегодня.

Он осторожно откусил тёмно-зелёный остаток огурца, и тут же выплюнул несладкий огрызок. Но не забыл предложить Лёньке оставшийся объедок:

– Будешь?

– Нет, – отказался благодарный Лёнька, скривившись.

– Горький… – согласился Сенька, и зашвырнул невкусный огурец в стайку гусей.

Крупный вожак гусиного семейства не смог простить такого пренебрежения в свой адрес. И распластав крылья, со змеиным шипением ринулся к Сенькиной босой ноге с задранной штаниной.

Сенька спиной почуял опасность гусиного щипка. Даже не оборачиваясь, он невозмутимо вытянул руку с двумя растопыренными пальцами в сторону разбежавшегося гусака. И, искоса бросив взгляд на притормозившую птицу, со знанием дела приказал:

– Стоять! Назад! – и самодовольно заключил: – Ты ещё мне на нервы будешь капать.

Гусак и правда остепенился. Он шипел и щёлкал клювом у самых кончиков раздвоенных пальцев, оглядываясь для поддержки атаки на своих пернатых соплеменников. Но жёлтые гусята, сгруппировавшись внутри стайки, поочерёдно щипали брошенный огрызок огурца. Он им понравился. И вожак, громко гогоча и хлопая крыльями, вернулся к успокоившимся сородичам.

– Что делать будем? – спросил Лёнька, привыкнув к уморительной Сенькиной физиономии.

– Будем помогать, кому делать нефиг! – интригующе сморозил Сенька, обрисовав незадачу в подробностях: – Мамка велела помочь деду Кузе картошку окучить. Как ты не против? Вдвоём как-то веселее… – и потрогав опухшую щёку, он промямлил себе под нос, добавив ясности: – За мёд рассчитаться надо.

Усадьба деда Кузьмы располагалась напротив, наискось, аккурат перед Семёновским домом. До неё было рукой подать.

У ворот помощников встретила, с весёлым повизгиванием – серая собачонка-лаечка.

Семён ласково потрепал её пушистую шерсть на загривке.

Лёнька тоже почесал ей за ухом и пошаркал ладонью её розовое пузо.

Она, подпрыгнув, лизнула в щёку их по очереди. И с заливистым звонким лаем побежала вглубь двора, возвещая хозяев о появлении гостей.

На этот своеобразный звонок, из-за калитки дальнего огорода появилась внучка деда Кузьмы – старая знакомая Алёнка. Свежий загар её покрасневших плеч свидетельствовал о сегодняшнем долгом пребывании на солнышке.

Завидев знакомых с малолетства пацанов, Алка поспешила навстречу.

– Привет! – поздоровалась она, подойдя поближе. И, не скрывая улыбки, смешливо спросила: – Ой, что это с тобой, Сенечка?

– Пчёлы покусали, твои кстати, – недовольно буркнул Семён, исподлобья покосившись на плетень бокового огорода.

– Не мои, а дедушкины, – попыталась оправдаться Алка. И переводя разговор в другое русло, как бы между прочим отрешённо проговорила, вздыхая: – Мы с ним с утра картошку огребаем, устали уже. А я сгорела уже на работе!.. Наверно облазить буду. Надо сметаной намазаться.

– Не вздумай сметаной, тогда точно облезешь! – предостерёг её Сенька. И выдал свой фирменный секрет для сохранения чрезмерного загара, без ошкуривания: – Спиртом надо натираться, или самогонкой. На худой конец и одеколон завалящий пойдёт. Враз больнота пройдёт, пошелушишься только маленько.

Лёнька тоже посочувствовал:

– А мы как раз помочь пришли.

Алка заметно обрадовалась. И благодарно глянув, не мешкая проводила их к дальнему забору.

Хитрая собачка, повертевшись возле ног, мышью проскочила в приоткрытую калитку. И с бешеной скоростью устремилась в простор обширного картофельного поля.

Алка, всплеснув руками, запоздало закричала ей вслед:

– Туман, ты куда?!

И Лёнька недоумённо поинтересовался:

– Алён, а почему вы её «Туманом» зовёте?.. Она же женского рода.

Аленка, усмехнувшись, терпеливо объяснила:

– Дедушка подслеповатый у нас. Когда щеночка брал, думал, что он самец. И назвал «Туманом». А он подрос и оказался самкой. Так и зовём до сих пор.

«Туманша» меж тем добежала до конца поля и кругами понеслась вокруг маячившей фигуры деда Кузьмы, размахивающего тяпкой. Издали донеслись его беззлобные ругательства в адрес любимицы:

– Опять шкодничаешь?.. Ух я тебя!

Сенька, призадумавшись, деловито заявил:

– Ни Туман, ни Туманша ей не подходит. Будем звать её «Шкода»!

Отмерив босыми ногами почти 35 соток стандартного деревенского огорода, помощники добрались до необработанной его части.

Лёнька вспомнил недавнюю картофельную эпопею в своём, схожем по размерам, огороде. И с удовлетворением заметил, что «трудолюбивый» дед Кузьма оставил для помощников чисто символическую межу, размером в три-четыре сотки, не более.

– Хитрый Дед Кузьма не знал, что мы придём, – подтвердил тихонько Сенька Лёнькину догадку.

И это очень обрадовало пацанов, настроенных было на рабский труд в картофельной плантации в течении всего оставшегося дня.

Дед Кузьма ласково трепал подбежавшую «Шкоду», поглаживая её, и приговаривая:

– Туман, хороший. Первый по хвосту!

Она, сложив на его груди лапы, с собачьей преданностью заглядывала в глаза хозяину и улыбалась всей своей весёлой мордой, высунув язык от удовольствия. И, размахивая загнутым в кольцо хвостом, в щенячьем восторге повизгивала в ответ.

– Дедушка, мальчишки помогать пришли! – объяснила Алёнка, подойдя поближе.

– Как раз вовремя, почти закончил всё уже. Ох, умаялся. С утра и который день уже горбатимся, – поздоровался Кузьма, передавая Шкоду за шкирку внучке: – Забери Тумана, отнеси во двор. А то побьёт весь картошин цвет и стебли поломает. Да скажи Марусе, чтобы на стол собрала!

Алёнка подхватила Шкоду под передние лапы и волоком потащила, её упиравшуюся, вон из огорода.

Приглядевшись намётанным взглядом к подошедшему Семёну, дед Кузьма, отдавая ему тяпку, поинтересовался:

– Никак пчёлы покусали? – и получив в ответ лаконичный утвердительный кивок, поспешил успокоить: – Ничего, пройдёт, полезно даже!.. В разумном количестве. Сейчас баньку затопим, как рукой всё снимет!

Посмотрев как шибко-загорелая молодёжь ухватилась за тяпки и, встав наискось напротив друг друга, со знанием дела рьяно принялась за работу – дед Кузьма торопливо потопал топить баню.

Лёнька еле успевал за сноровистым Семёном, идущим спереди. И закончив очередной из многочисленных рядков, отдыхая – поинтересовался у поджидающего деревенского собрата:

– Сень, давно хотел тебя спросить. Почему у нас картошка мелкая, а у вас крупная?

– Так вы какие семена заготовляете? – прищурил глаз Семён, как будто сам не знал.

– Размером с яйцо примерно. Ты же нам помогал, – благодарно напомнил ему Лёньчик.

– Да видел я, вместе же сажали, – согласился Сенька, – вот именно, с яйцо. И вырастает она у вас не больше нашего гороха. Надо для саженцев выбирать длинно-худосочную! Потом чик её повдоль-напополам, для экономии! А то и четвертовать. Главное, глазки не повредить. Такую и надо сажать. Она когда вырастает, почти вся таким же цельным размером получается, только намного толще и мосластее! Гены, дээнка, наследственность… Уловил разницу? – подробно выдал фирменный деревенский секрет потомственный сельчанин Сенька.

– Ага! Обязательно научу Батю, в следующем годе только. Сейчас уже поздно пересаживать. Да и неохота… – пообещал ему и себе, умудрённый мудрым советом, Лёнька. Поспешно поспешая за ловкими и привычными телодвижениями деревенского собрата.

Когда Лёнька с Сенькой закончили окучивать последний рядок, со двора уже давно доносился вкусный запах дыма от сгораемых берёзовых поленьев. И над рубленой баней, из кирпичной трубы курился белый столбик дыма.

Дед Кузьма успел уже попариться, и дожидался ребят сидя на крыльце в расшитой льняной рубахе, утирая пот со лба накинутым полотенцем. Он добавил в печку изрядную порцию дров и хитрым глазом наблюдал теперь – насколько хватит терпения молодым пацанам, юркнувшим в натопленную жару парилки.

Как он и предполагал – первым выскочил, держась за обожжённые уши, городской житель Лёнька.

Сенька, более привычный к такой терапии – похлестался берёзовым веником более продолжительное время. Но, выйдя, и, опрокинув на себя ушат холодной воды – не отважился во второй раз сунуться в раскалённое пекло парилки.

– Ну как, уши в трубочку свернулись? – поиронизировал над молодёжью Кузьма.

– Нормально… – отшутился Лёнька.

– Хорошо!.. Даже опухоль пчелиная выпарилась, – крякнул Семён, ощупывая своё почти первозданное лицо. И ненавязчиво добавил, потирая живот: – Попить бы, а то есть так хочется.

– А как же, остыньте только маленько, – обнадёжил Дед Кузьма.

Немного выждав, пока разгорячённые лица ребят поостынут, он повёл их в избу.

В просторной горнице суетилась, собирая на стол, бабка Марья.

Аккуратно причёсанная Алка помогала бабушке расставлять последние атрибуты застолья. Она вся аж светилась послебанной чистотой, улыбчиво поглядывая на пацанов. …И резко пахла, по совету друзей – сивушным запахом самогона.

Советчиков аж передёрнуло, и они брезгливо поморщились, принюхиваясь к своеобразному одеколону.

На столе было уже почти всё поставлено. И взгляды проголодавшихся помощников скользили по приготовленным яствам, под ритмичное урчание голодных животов.

На чугунной сковороде шкворчали крупные пескари, в окружении оранжевых яичных желтков и белых белков. А рядом располагалась ещё одна, с зажаренными в сливочном масле грибами-подберёзовиками. В стоявшем поодаль чугунке дымилась рассыпчатая картошка, сдобренная сметаной. Глубокая глиняная чашка доверху была наполнена варениками, политыми вареньем. На широком плоском подносе высилась внушительная горка пирогов с различной начинкой. Не говоря уже об окружении разных салатов из овощей, нарезанных крупными ломтиками; тарелок с белоснежным творогом, залитых свежим мёдом; и крупнокалиберной клубники-виктории под густыми деревенскими сливками. И холодная окрошка с домашним квасом!

Всё это приковывало взгляды ребят и предвещало незапланированный праздник живота. Без лишних слов и излишних приглашений за столом воцарилось безмолвное затишье, сопровождающееся дружным почавкиванием…

А под столом вертелся белый пушистый котяра, прозванный за свою неимоверную упитанность «Батоном». Он поочерёдно приставал к трапезничающим, щекоча их босые ноги длиннющими усами, и царапался, если на него не обращали внимания, выпрашивая так лакомства с хозяйского стола.

Так он прошёлся по кругу, заставляя очередную жертву – подпрыгивать сидя на месте и непроизвольно ронять еду на пол. Пока не подошла очередь деда…

Цапнув по запарке – и его, Батон был с позором вышвырнут к порогу, поддетый ловкой ногой Кузьмы. И поглядывал теперь исподлобья зелёными глазищами на сурового хозяина, недовольно урча и облизываясь, с мстительным прищуром утирая морду лохматой лапой…

– Деда, расскажи чего-нибудь? – нарушая тишину чинного ужина, попросила Алёнка.

– Так вот, я и говорю!.. – с готовностью откликнулся Дед Кузьма.

Он ненадолго задумался воспоминаниями. И глянув на сгустившийся сумрак за окном, таинственно поведал ненадуманную историю:

– Давно это было…

Неимоверной силищей обладал один наш односельчанин. Ручищи у него были размером с лопаты, да и ростом Бог не обидел.

Как-то в старину повадился какой-то ворюга коней из ночного воровать. Вот и пришёл к Василию народ на поклон: «Посторожи табун, Василий Егорович, будь милостив!».

Надо сказать, что прежние сторожа никак не могли поймать ворога. Лишь издали видели они его.

Они возвращались по утру поседевшими, и с ужасом в глазах часто крестились на святые образа, никак не желая отвечать на расспросы односельчан. И наотрез отказывались от дальнейшей пастушьей службы.

Василий был не робкого десятка. Отложив свои личные дела, он внял просьбам общества и пошёл в ночное.

Коней тогда пасли на дальнем пастбище, возле Чёртова болота. Места там глухие, но больно луга хороши – заливные…

Идти надо было долго, через старинное кладбище. Ночь выдалась тёмная, но полнолунная. И лишь луна, изредка появляясь из-за туч, освещала путь меж покосившихся крестов.

Аккурат это было в канун Ивана-Купалы, когда зацветает папоротник!.. А всякая нечисть, как известно – его охраняет!

А тут ещё ветрило сильный встречный поднялся. И пахнуло смрадом с Чёртова болота.

Поплыло, помутнело вдруг в голове от этой вони. В глазах всё, как в расплывчатом тумане. И кажется Василию, что закачались старые кресты и зашевелились холмики могильные. Поползли из них тени тщедушные с невообразимым зловещим воем. И зацеплялись они за одёжу и в волосы его крючковатыми своими лапами.

Бегом он преодолел остаток пути. И очутился на лугу у чистого лесного озера, где паслись лошадки.

Наметил Василий коня покрасивши, намотал его хвост на ручищу и ухватился за него ладонью покрепче. Прислонился он к большой берёзе, стоящей возле времянки-кузни, обнял её свободной рукою, чтобы не упасть случайно уснувши, и бдительно наблюдать-сторожить стал.

Смотрит Василий – забурлила вдруг вода на озере и окуталось оно сизым туманом.

Озеро то давно слыло недоброй славой. За озером тем находится Чёртово болото! Поговаривали деды – живут там ведьмы с ведьмаками!.. Появляются они изредка на этом берегу и баламутят пастухов и другой честной народ.

Опять потянуло смрадом. Совсем Василию дышать стало нечем, а службу-то нести надобно. Помочил Василий полу одёжи, да и прикрыл ею нос от угару.

Вдруг, с озера издалёка, доносится пение. Протяжное такое, красивое, но слов не разобрать. И сквозь пелену тумана, на воде появился небольшой островок. Всё ближе и ближе приближается он к берегу. А на островке том, будто русалки хороводятся!

Чувствует Василий, что сон его морит. И задремал он постепенно…

Очнулся Василий от грома громыхающего. Видит он на фоне сверкающих молний, сквозь хлынувшие струи дождя, что на коне его – сидит чудо-юдо мохнатое, с огромными глазищами и хоботом вместо носа!

Похолодела спина у Василия. Но не испугался он страшного чудища, и не задрожала его сильная рука. Упёрся он ногами покрепче что есть мочи, одной рукой берёзу обнял, другой коня держит за хвост.

Хлестнул вор коня, чтобы ускакать… Да ни тут-то было – конь как вкопанный ни с места!

А Василий ему и говорит спокойным гласом: «Слезай басурманин с насеста, разбираться будем!». И сгрёб его за шкирку своей ладонью могучей, да и повалил наземь.

Сник сразу ворюга, узрев богатыря. И взмолился утробным голосом: «Отпусти меня мужик, век благодарен буду. И всех коней верну!».

«Если коней вернёшь, отпущу. Но наказать за воровство, не обессудь, всё равно придётся. Чтобы запомнил – где своё, а где чужое!» – ответил ему Василий.

Оторвал он притвор кузни, накрыл им поверженного вора. Да как вдарил сверху увесистой наковальней!.. Чтобы выбить из того прохвоста злой его воровской душок.

Как заорал злодей от боли!.. Да как выскочит!..

– А-а-а!!! – подпрыгнув, заголосила вдруг Алёнка. И ухватилась за мизинец на ноге, укушенная котом.

Сосед Лёнька от неожиданности тоже подскочил. …И наступил на хвост, незаметно подкравшемуся, котяре.

Теперь благим матом во всю свою котиную голосину заорал – и уязвлённый Батон.

Старинная длинная дубовая лавка, потеряв двойной противовес из Алки с Лёнькой – не выдержала веса грузной бабки Марьи. И перевернувшись в воздухе, вместе с притихшим Семёном – с грохотом прихлопнула брякнувшуюся на пол старуху… Подминая под себя, в общую кучу всех подскочивших съёжившихся седоков. И посреди горницы, под громоздкой скамьёй закопошились оглоушенные – бабка Марья с внучкой и вместе с гостями пацанами.

Только Батон – виновник инцидента, остался при своём и с выгодой. Он резво обогнул кучу-малу и с хвостом рыбёшки в зубах, упавшей из Алкиных рук – воровато шмыгнул в узкий лаз подполья.

Да и дед Кузьма усидчиво усидел на месте, довольный своим потрясным рассказом.

Очнувшаяся молодёжь кое-как освободилась из-под лавки и подняла охающую бабушку Марью. И все дружно гуськом ринулись во двор, выветрить свой ужас.

На улице начинал накрапывать крупными каплями дождь. Ветер усиливался, предвещая грозу.

Под впечатлением рассказа, все кучно уселись на крыльце под навесом, освещенном тусклым светом от окна; напряжённо молча всматриваясь в темень усиливающегося дождя.

Хитрый Батон, вылезший из подполья с довольной мордой – сладко облизывался, безмятежно потягиваясь.

Где-то вдали сверкнула молния, ненадолго осветив темноту двора. …И внушительный силуэт тени неизвестного чудовища, крадущегося по двору к крыльцу!

Зоркий котяра сразу вдруг вздыбился, зашипев. И, задрав хвост, трусливо вновь слинял в подполье.

Опять взвизгнула Алка, задрожав от страха. И на всех остальных передалась навязчивая трясучка. Слышно было даже, как зубы застучали от вселившегося ужаса.

…Среди тёмной-тёмной ночи, под чёрной-чёрной тучей, промеж частых-частых струй дождя – чмокали слякотью четыре лапы неведанного зверя, приближаясь всё ближе и ближе…

Наконец из-за угла проявилась промокшая серая знакомая физиономия! И отряхнувшись, разбрасывая многочисленные брызги, забежала на крыльцо к ребятам. Облизав розовым языком по очереди – каждого оцепеневшего, Шкода устроилась у их ног.

Сердца и душонки быстренько вернулись из пяток и с задворок.

Сенька, обрадованный благополучным исходом, от пережитого стресса наглаживал мокрую собачонку по голове, ласково приговаривая:

– Ах ты, Шкода!.. Шкодливая моя.

На Сенькины речи из просвета двери осторожно появилась подглядывающая голова бабки Марьи и строго приказала всем:

– Айда спать, постелила я вам кровать. Поздно уже, а домой по такому дождю недосуг идти, промокните.

В хате было тепло и уютно. Стол был прибран. И на застеленной софе мирно посапывал дед Кузьма.

Гостям хозяйка предоставила широкую кровать, застелив себе узкую односпальную.

Мальчишки, раздевшись, быстренько юркнули под пухлое невесомое одеяло, растянувшись в блаженстве на взбитой пуховой перине.

Аленка забралась на застеленную лежанку русской печки. И, страдая от страшной бессонницы, спросила оттуда бабушку:

– Бабуль, а правда то, что дедушка рассказывал?

– Да сочиняет много старый. И страху больше нагоняет, – ответила бабушка Марья, устало зевнув.

– Ничего не привираю! – живо откликнулся притворный дед Кузьма, – Я там был и сам всё видел!.. И сам Дед Василий мне потом ещё всё дорассказывал. Только вместо русалок, мне всё больше кикиморы всякие казались, – и подкрепил своё утверждение фактом: – Вон, и противогаз тому доказательство.

Но Марья развенчала большей частью страшилки Кузьмы, дополнив рассказ действительностью из его биографии:

– Он в детстве пастушонком подрабатывал. И в тот день как раз там был. Как потом выяснилось, газ там какой-то ветром с болота приносит. Не часто правда, но случается. А в тот день особенно сильный выброс был, вот и причудилось им обоим. Кузьма ещё под вечер угорел, не смог домой пойти. Василий спас его от угара и холода. Нашёл под утро, противогаз надел, который снял с конокрада, и шубейку шиворот навыворот тоже с него. …Скот пасти там потом не стали. А в честь Василия речку «Васинкой» назвали!

– Взаправду всё было! – настаивал дед Кузьма, хорохорившись из своего угла. – И остров там плавающий есть! И где-то там, на Чёртовом болоте, папоротник цветёт в ночь на Ивана-Купалу! Кто найдёт цветок папоротника, говорят, колдовать сразу сможет! Я тогда, и остался, чтобы сорвать его. И сорвал бы, если бы какая-то нечисть меня за ногу не хватанула. Ох, и улепётывал я тогда, что есть мочи, пока не оказался на пастбище.

И вполголоса напомнил надуманную деревенскую сплетню:

– …Ядвига, поговаривают, нашла цветок то. Сейчас, то свиньёй, то вороной обернуться может.

– Ты чтоб свою «бабу-Ягу» не упоминал мне больше!.. Особливо на ночь. Знаем, как ты по молодости с ней куролесил, пока со мной не сошёлся, – вполголоса зашипела на Кузьму Марья, плюнув в темноту: – Тьфу, на тебя! …Прости меня Господи.

Перекрестившись, она отвернулась к стене. И угомонилась, мирно засопев.

Кузьма расдасованно крякнул. И перевернувшись с боку на бок на софе, дал понять, что на сегодня разговор окончен.

Лёнька, смыкая веки, рассматривал доисторический противогаз с большущими стёклами глазниц, и длиннющей трубкой-«хоботом», висевший на гвоздике в стене. Немудрено в его обличии сойти за чудовище, да ещё и ночью. Полусонный взгляд скользнул по громоздкой побеленной печи, на которой уже мирно спала Алёна. И уставился дальше – на прокуду Батона, сидевшего на охотной стрёме в лунной полоске света.

Сзади котяры-охотника быстрой тенью бежала серая мышь. И кот, невозмутимо сидевший доселе, в ловком сальто, бесшумно перевернувшись в воздухе назад – ловко накрыл обнаглевшую дичь.

***

Утром, плотно позавтракав, помощники пошли к себе восвояси, проведать осиротевшую на ночь хату.

Отпросившись у строгой бабушки, Алка увязалась за ними.

Солнышко светило вовсю, согревая многочисленные лужи, разлившиеся после вчерашнего дождя. Всё предвещало жаркий денёк.

По сравнению с ухоженным домом вчерашнего ночлега, Лёнькина лачуга предстала глазам настоящим бедламом.

И окинув критическим взглядом свой заброшенный быт, на правах хозяина Леонид постановил:

– Порядок надо навести. Выходные впереди, ни сегодня завтра родичи приедут! А у нас посуда не мыта, полы грязные.

Вместе с Сенькой, не сговариваясь, они дружно посмотрели на Алку.

– Посудой займусь, а полы мыть не буду! Мне это занятие ещё в городе надоело, – сказала, как отрезала она, припомнив основное своё наказание.

Пришлось это неблагодарное дело пацанам взять на себя. Они отобрали у жадных кур, собравшуюся в плошках, дождевую воду. И дружно принялись за непривычную работу.

У Алёны дело спорилось. Чего нельзя было сказать об неискушённых в этом ремесле дилетантах собратьев. Они наскоро повозили тряпками по деревянным доскам с облезлой краской. И с разочарованием заметили, что только развезли грязь, густо прилипшую многочисленными разводами на высыхающем полу.

Снова проворачивать эту неблагодарную работу было ох как лень. И Лёнька с досадой выплеснул целое ведро на непромытый пол.

К радости неумех грязь улетучилась!.. И вместе с потоком воды растеклась по углам, ниспадая сквозь щели в запустевший подпол. Оттуда быстренько даже мыши убежали.

И проблема уже вскоре была решена.

Обильно политые полы блестели первозданной чистотой. И парились, высыхая от падающих в окна лучей жаркого июльского солнышка.

Лёнька с Семёном невольно залюбовались своей работой. Их распирала гордость за вклад в наведённую чистоту и придуманный эффективный способ мытья полов.

Но надо было подумать и о хлебе насущном. И компания отправилась к небольшому озерку порыбачить, захватив с собой широкую полоску старой тюли, которая служила им рыболовной сетью.

Озеро располагалось посреди деревни, через четыре подворья от Лёнькиной усадьбы. Оно служило наиболее популярным летним бассейном для местной детворы. И негласно разделяло их на два лагеря, на тех – кто жил «по ту сторону», и – «по эту».

Заозёрников возглавлял задиристый мальчуган, постарше Лёньки. Но совсем уж щуплый и пониже ростом. Вокруг него хороводились несколько таких же деревенских забияк, враждебно настроенных к приезжим.

С Сенькой они не якшались и постоянно подтрунивали над ним, за то что он дружит с городскими сверстниками. Но в прямой близкий конфликт вступать не решались, предпочитая делать это исподтишка, или издали. Так как Семён был силён не по годам и, несмотря на свой младший возраст, зачастую выходил победителем в прежних стычках.

Сенька не раз поколачивал их, и порознь, и вместе. А вкупе с рослым Лёнькой, им и подавно бояться было нечего. Хоть и превосходили те их гораздо большей численностью.

Сейчас «враги» развлекались на своём противоположном берегу. И безвредно пока принимали водные процедуры…

На ходу скинув шмотки, друзья сбежали по пологому берегу и с разбегу нырнули в желанную прохладу тёплой воды.

Они вдоволь накупались где поглубже. И потом, чуть в стороне, по мелководью завели свой тюлевый бредень.

Алка с силой принялась лупить по воде подобранной палкой, гоняя навстречу рыбакам – предполагаемый баснословный улов. Несмотря на её весомую помощь, рыбакам за несколько заходов удалось поймать лишь несколько невесомых рыбёшек: три гольяна, мелковатого пескаря, да одного вьюна, которого они сразу же выбросили, по причине его противной чрезмерной вертлявости.

Но они не разочаровались, и упорно продолжали рыбную ловлю.

В который раз уже, не разгибая спины, они тащили под водой свой куцый бредешок, сопротивлявшийся мелкой сеткой. И услышали внезапный хлопот за спиной.

Со стороны болот, на озерко – вытянув длинные шеи, планировала стайка крупных серых птиц. Одна из них, распластав широкие крылья – доверительно скользнула краем своего крылатого оперения поочерёдно по головёнкам троицы друзей. На гусиных, растопыренных навстречу воде, перепончатых лапах отчётливо блестели заметные мелкие красные бусинки.

Стая с шумом приводнилась ближе к центру озера, неподалёку от семейки домашних гусей. И принялись оживлённо гоготать промеж соседей.

– Дикие гуси! – объяснил Сенька, – Они частенько наведываются сюда, поговорить с сородичами. Сманивают их лететь с ними. Только домашние не могут, шибко толстые.

– А почему у них на перепонках кровь? – нахмурился Лёнька.

– Они, что раненые? – со слезой в глазах спросила Алёнка.

– Это не кровь, а икра! Рыба им на перепонки икру мечет. А они по воздуху самолётом переносят её в другие водоёмы. Так и караси у нас расплодились. Только карасей нам сейчас не поймать. Они все на глубину ушли. Жарко, а там вода попрохладнее, – пояснил всезнающий Сенька, успокаивая сердобольных друзей.

Рядом со стайкой плавающих гусей-гостей бултыхнулись несколько камней, запущенных с противоположного берега.

Лёнька с Семёном разом предупредительно пронзительно свистнули, нахмурившись на ту сторону.

Алка свистеть не умела. Она просто грозно погрозила хулиганам кулаком, заступаясь за братьев наших меньших.

В ответ на это снаряды полетели камнепадом уже в сторону заступников.

Сенька швырнул в отместку комок грязи. Но, не долетев и половины пути, он шлёпнулся в воду.

Обстрел всё усиливался и заставил троицу выскочить на сушу. Но и здесь, несмотря на приличное расстояние, снаряды доставали до берега. И со свистом проносились мимо пока.

Ленька, приглядевшись, догадался в чём дело:

– Из пращи палят, да ещё камнями!

Не мешкая, он выдернул ремень из джинсов и сложил его вдвое, хлопнув несколько раз для размягчения. Подобрав прилетевший голыш, он с прищуром вложил его в импровизированное орудие. И раскрутив над головой, ловко отправил его обратно на тот берег.

У Семёна штаны поддерживались на шнурке. И Алёнка для благородного дела отдала ему свою косынку.

А сама принялась собирать падавшую гальку и снабжать ею мальчишек, помогая отражать атаку.

Силы были явно неравные, ввиду численного превосходства противника. С той стороны обстрел вёлся намного интенсивнее, и некоторые снаряды пролетали совсем близко.

Бесстрашная Алка, в очередной раз нагнувшись за камушком – вдруг ойкнула, схватившись за поясницу. И резко присела на корточки, от боли сквасившись в гримасе. На раненой Алкиной ноге заметно наливался синюшностью огромный синячище.

Лёнька, загораясь местью, подобрал снаряд, попавший в Алёну. И посильнее раскрутив его, прицельно направил в самую гущу стана злорадствующих врагов.

Спустя секунду-другую на той стороне – та самая фигура, запустившая его сюда – схватилась вдруг за адекватное место и с воплями повалилась на землю. Нападавшая шайка сразу прекратила обстрел и кучкой собралась вокруг предводителя, катающегося от боли по траве.

Инцидент был исчерпан. Каждая из сторон поняла опасность грозного вооружения и чем оно грозило.

Алкин синяк был отомщён. И собратья подхватили раненую боевую подругу, повисшую на их руках, и понесли её подбитую вглубь тыла, к себе в лагерь в Лёнькин дом. …Не забыв попутно прихватить, нанизанный на пруток, скудный сегодняшний улов.

Алёнка держалась молодцом – совсем не хныкала, только изредка морщилась от боли. Путешествие на руках товарищей ей явно понравилось. Она уже не постанывала и не корчила болезненные гримасы, а весело посматривала благодарными глазами на «медбратьев-санитаров».

Друзья притащили подружку к Лёнькиному подворью. Но не донесли изрядно тяжёлый груз до хаты. Заметно подустав, они зарулили в ближайшее строение – в покосившуюся старую баньку. И взгромоздили Алку на полок.

– Больно? – участливо поинтересовался Лёнька, отдышавшись.

Алка с грустью осмотрела своё ранение. На видном месте красовалась внушительных размеров синюшная ссадина.

– Ага, – кивнула Алёна, притворно скуксившись.

– Полечить бы надо, – деловито заметил Семён.

– Лечите, – согласилась пациентка.

Семен закатил глаза в потолок. И подумав недолго, сорвался наружу. Через минуту он вернулся с огромным листом подорожника в руке. Чуток помешкав, он плюнул в пыльный лист и деловито пришлёпнул лекарство на больное место, предвещая выздоровление заговором:

– До свадьбы заживёт!

Алёнка сразу повеселела, благодарно выздоравливая.

– Спасибо, мальчики, вылечили.

А меж пацанами вдруг пробежала собака.

Шкода виновато вильнула хвостом, и понуро опустив серьёзную морду, подобострастно побрела к выходу.

…В проёме двери предбанника, подбоченясь, стояла нахмурившаяся бабка Марья.

– Вот вы где, негодники! Везде обыскалась. Вас только с собаками искать, – погладила она невольную предательницу. И, заметив Алкину рану, озадачилась подозрениями: – Что такое?!

У мальчишек слов для оправдания не нашлось, одни слюни. Одним словом – не уберегли.

И нахмурившаяся бабушка, подобрав валяющийся в углу берёзовый веник, с грозным видом протиснулась в узкую дверь предбанника!.. Заслонив своим тучным телом единственный путь для отступления.

Лёнька с Сенькой быстренько шмыгнули под полок – в самый дальний уголок, от греха подальше. Оставив обездвиженную Алёнку – в одиночестве отдуваться в сложившейся обстановке.

И Алка сумбурно залепетала, спасая друзей, но ни словом ни обмолвившись о «войне» с «врагами»:

– Бабуль, меня ушибли сильно. Мальчишки донесли, и полечили!

Не разобравшись кто кого ушиб, бабка Марья сделала какие-то свои выводы. И замахала веником, протиснув руку в узкий лаз под полком, пытаясь зацепить притаившихся лекарей. Между делом приговаривая:

– Ах вы окаянные!.. Управы на вас нету, бездельники!.. Я вот родителям пожалуюсь, будете знать!

Её попытки не увенчались успехом. И вскоре она бросила свою бесполезную грозную затею и своё устрашающее орудие возмездия.

Не добившись какого-либо наглядного результата в наказуемой воспитательной работе, бабка Марья подхватила подбитую Алёнку в подмышку и направилась восвояси, причитая мимоходом:

– Моя маленькая! Что они с тобой сделали, изверги! Пойдём, Алёнушка, внученька моя ненаглядная. Не связывайся больше с ними, с фулюганами.

Прихрамывающая Алёнка походя оправдывала своих друзей:

– Они не хулиганы, бабушка. Они наоборот…

Оглянувшись, она помахала пацанам на прощание ручкой из-под бабушкиного крылышка.

– Чуть не влетело нам, причём за зря, – поёжился Лёнька.

– …И авторитет у бабки Марьи потеряли, – посетовал Сенька.

И ответно отсалютовали ей руками, провожая её бесстрастными взглядами исподлобья.

***

Отец приехал не один. Вместе с ним, на этот раз выбрались за город дальние родственники, со своим сынком домоседом-эрудитом толстым Борькой.

Лёнька мало его знал. Борька-«профессор» был по братской линии «седьмой водой на киселе». И в суматохе городской жизни они встречались очень редко, хотя и были одногодками-ровесниками.

Собрат Борис был несоразмерно упитанным, очень избалованным очкариком-ботаником и прослыл среди родни маменькиным сынком. Тем не менее, учился он в какой-то продвинутой школе и считался вундеркиндом.

Мамаша его – тётя Тома – не могла нарадоваться на своё образованное чадо, и чуть ли ни пылинки сдувала со своего любимого сынули.

И вот, по строгому повелению его отца – дяди Феди – он должен был пройти экзекуцию в спартанских условиях неизвестной деревенской жизни, на попечении старожилов брательников.

Для самого Борюсика это показалось интересным, хотя до этого он никогда не посещал свою прародительскую вотчину и знал уклад деревенской жизни только по картинкам. Он до конца пока не осознавал – куда он попал и зачем безропотно согласился на эту авантюру.

Но была одна веская причина, заставившая его покинуть насиженные городские места.

Как-то по весне его отец по работе заглянул в инкубатор одной из птицефабрик. Там в это время проводили выбраковку цыплят, нещадно поливая «бесперспективных» холодною водою. И какой-то мокрый желторотый заморыш прибился к его ногам и жалобно запищал, взывая о помощи. Дядя Федя внял его писклявым мольбам и спас его от неминуемой погибели, засунув за пазуху.

С тех пор курёнок жил у них в квартире. И подрос он совсем немного, из жёлтого цыплячьего комочка – в белого петушка размером с голубя, со скрипучим не звонким голосом. Несмотря на свою неполноценность в росте и весе, он был довольно сообразителен и общителен со своими хозяевами. И не зная общения со своими пернатыми собратьями, он необыкновенно сильно приручился к людским рукам.

Борька всё это время заботливо и скрупулёзно ухаживал за ним. И считал себя теперь – искушённым фермером. Поразмыслив, он здраво рассудил, что свежий воздух и общение с себеподобными на лоне природы – пойдут «Цыпе» только на пользу.

«Фермер»-Борька гордо, под пристальными завидущими взглядами ребят – прохаживался по сельской улице с Цыпой на плече. …Пока неосмотрительно ни поравнялся со стайкой гусей, щиплющих рядом мелкую травку.

Самоуверенность его вмиг пропала. И, морщась от болезненного щипка, он опасливо запрыгнул на ближайшую дежурную скамейку, стоящую возле забора. Но хныкать он не стал, стойко пережив укус-конфуз. И терпеливо потирая укушенную щиколотку, обескуражено посматривал на повеселевших собратьев, наблюдавших за новым потенциальным «клиентом» поодаль.

Неожиданно посреди улицы раздалось негромкое нежное мычание.

И Борька, забыв о боли – кубарем перевалился через забор, вместе с подлетевшим от неожиданности Цыпой. И, опасливо оглядываясь, бросился к маменьке, со страхом показывая на улицу.

– Мамочка бык!

…По улице, помахивая хвостом, мирно брела мелковатая тёлка…

Его мамаша взглянула на объект устрашения и умиленно просвятила напугавшееся чадо:

– Это не бык, сынуля, это тёлочка. И рожки у неё совсем ещё не подросли. Она ещё маленькая и не бодается. Иди лучше с мальчиками познакомься. Они тебе всё расскажут и покажут.

Борька насупился и поплёлся вглубь двора. Досада от очередного конфуза не давала ему покоя. И, скрывая раздражение, он решил реабилитироваться на курицах. Возникшая спасительная мысль придала ему уверенности, и он снова заважничал, возомнив себя докой в куриных вопросах.

Степенно прошагав мимо хихикающих собратьев, он мимоходом деловито осведомился:

– Где тут у вас курятник? – и интригующе проследовал в указанном направлении, разговаривая со своим нахохлившимся кочетом: – Пойдём, Цыпа, я тебя с друзьями познакомлю. Будешь жить в стайке, на природе, как настоящий боевой петух! Может, и подрастёшь ещё немножко.

Цыпа недовольно что-то квохтал ему в ухо. Нервно перебирая худыми лапками, он настороженно озирался по сторонам, предчувствуя недоброе. И опасливо косился с заплечного высока – на крупного краснопёрого соплеменника.

Борька по безрассудству слишком резко открыл дверку стайки, всполошив несушек внезапностью.

Потревоженные куры, хлопая крыльями и поднимая тучи разноцветных пёрышек – залетали взад-вперёд вверх-вниз, беспокойно закудахтав.

Невзирая на переполох, Боря всё же спустил упиравшегося Цыпу на пол, к новоявленным подружкам.

Но привередливые клуши – недовольно заквохтали, пытаясь клювом достать неприглядного мелковатого бесцветно-белобокого замухрышку-петушка.

И Цыпа, испугавшись – быстро ретировался по руке хозяина. Он забрался ещё выше своего привычного места, вцепившись когтями в темноволосую шевелюру на Борискиной наивной башке.

Настала Борькина очередь расплачиваться за необдуманную выходку.

Краснопёрый сзади с разбега клюнул хозяина конкурента, посягнувшего на чужую собственность.

И Борька с воплями кинулся бежать, сбросив с себя всю напускную напыщенную спесь…

Краснопёрый вдогонку не раз ещё пускал в ход своё грозное оружие – острый клюв и когтистые шпоры, в атакующем полёте пытаясь достать – и своего белобокого собрата-наездника. …Пока гости-новички, обомлевшие от такого «радушного» приёма, с позором не скрылись в дверном проёме хаты.

Кочет-забияка ещё долго задиристо бился в яростном порыве о захлопнутую дверь. Ну, наконец, угомонился. И грозно проорав во всё горло победное: «Кукареку!», удовлетворённый, чинно зашагал в курятник успокаивать свой разволновавшийся гарем.

Пристыженный Борис, почёсывая обклёванные ссадины, насупившись обескуражено уселся за накрытый уже стол. Все его зоологические познания рассыпались мифом о суровую правду жизни.

Понурый Цыпа, нервно мигая, разместился рядышком, на спинке софы. И с нервной дрожью поглядывал округлившимся глазом за окно во двор на Краснопёрого.

***

Застолье затянулось. На улице уже давно стемнело.

Громогласно, протяжно и несвязно взрослые проорали по традиции и для души – пару-тройку дежурных песен. И один за другим, ничком и рядком – повалились спать в комнате. Оставив деткам в распоряжение – душную столовую-горницу.

Подхалим Борька во время концерта подвывал тактично отдельные куплеты. И сполна компенсировал свой подхалимаж, притулившись рядом с мамкой на застеленные чистенькие простыни. И тоже вскоре засопел, причмокивая губами и пуская слюни в сладком сне на мягкую подушку.

Обездоленные хозяева-старожилы – Лёнька с Сенькой – забрались на полок русской печки. И тоже улеглись, смыкая веки от впечатлений минувшего дня.

…Лёньке приснился страшно здоровенный кабан. Он угрожающе рычал и хрюкал. Всё громче и громче, приближаясь всё ближе и ближе…

Как не хотелось просыпаться, но опасность пересилила сон и заставила проснуться от страха.

На удивление – рыканье со сновидением не пропало. И Лёнька, не понимая, уставился на лежащего рядом Семёна.

Семён бодрствовал и, по-видимому, давненько. Он отсвечивал падающий лунный свет, таращась в темноту своими осоловелыми глазами.

– Слышишь, или мне кажется? – спросил у него спросонья Лёнька.

– Слышу, слышу… – недовольно объяснил Сенька, – храпит кто-то.

Храпение постепенно стихало. И Лёнька, сомкнув веки, попытался снова заснуть…

Но очередное громкое и внезапное: «Хр-р-р!» опять разбудило его, заставив подскочить от испуга.

Семен тоже привстал и раздражённо позавидовал:

– Тебе повезло ещё, успел подрыхнуть немного. А я почти с самого начала эту музыку слушаю, и никак задремать не могу.

– А мне жутики снились. Зверюга-скотина-свинтус! – оправдался Лёнька, чтобы он не слишком уж расстраивался.

– Я тоже успел посмотреть немного… Мне наша местная колдунья привиделась, бабка Ядвига. Тоже свиньёй обернулась, рычит, хрюкает. И давай гоняться за мной. Еле ноги унёс. Пытаюсь удрать от неё, а ноги будто на месте топотятся. Хорошо проснулся, а так бы догнала, – рассказал свой вещий сон Сенька.

– Давай позырим кто храпит, – предложил Лёнька.

– Пойдём позыркаем, – с готовностью согласился Сенька, заранее предполагая: – Наверняка, это Борька.

Они ползком подкрались к спящим. Храп как назло прекратился, и невозможно было определить источник его происхождения.

Первым на пути лазутчиков оказался Боря.

Семён нащупал в темноте его лицо и зажал ему нос, перекрыв кислород.

Борька перестал вдруг дышать, даже не пытаясь задействовать для своего спасения рот.

Семён подержал его немного на кислородном голодании и разочарованно отпустил нюхательный орган.

Бориска часто задышал, жадно хватая носом спасительный воздух, но – беззвучно.

– Не он, – деловито прошептал Сенька, теряя интерес к подопытному.

Дальше он решил продолжить эксперимент на Борькиной маме. Но не успел – беспокойный претендент вдруг резко обнаружил сам себя: «Хыр-р-р… …Рых-х-х…», заставив ребят от неожиданности подпрыгнуть на месте.

– Дядя Федя! – смекнул Лёнька, рассматривая грузную фигуру под вздыбившимся одеялом.

Они осторожно подкрались к объекту. И принялись экспериментальным путём устранять шумную причину их бессонницы.

…Что они только ни делали. Щекотали его нос пером. Пытались засунуть туда соломинку. Тихо подсвистывали ему в ответ. И даже откровенно сжимали подрагивающие губы. Но всё безрезультатно… Храпун только громко чихал, не просыпаясь и не прекращая своё беспокойное зловредство…

Наконец Семён резонно предложил единственный разумный выход:

– Айда ко мне на сеновал?

– Пошли, – обречённо согласился Лёнька.

Они огородами пробрались к Семёновской усадьбе. И бесшумно забрались по лестнице на хлев под навес крыши.

Бухнувшись в мягкую перину из душистого сена, лежащего здесь под крышей повсюду, они могли наконец-то насладиться обретённой тишиной и покоем.

Пахло сеном и гумном. Снизу доносились шорохи притихших домашних животных. Где-то среди них шумно вздыхала Доходяга, воруя сенной воздух своими большущими ноздрями. Но эта музыка – скорей убаюкивала, чем раздражала.

– Эх, хорошо! Сеном пахнет! Я бы всё время спал на сеновале, – зевая, восхитился Лёнька.

– Хорошо то хорошо… Но для этого сено надо сперва скосить, потом загрести в копны, а опосля ещё привезти с поля. Скоро Иван-Купала. На него обычно сено косят. Батя, который день уже на покосе. Так что готовься, ни-сегодня-завтра и нас припашут обязательно! Там и нанюхаешься.

– Поможем… – засыпая, откликнулся Лёнька.

***

Родичи собрались в дорогу далеко после обеда.

Тётя Тома долго увещевала Борьку расставаемыми напутствиями. И даже всплакнула на прощание.

Борька смущённо стойко выслушивал наставления. Кивая, он молча соглашался, обещая: мыть руки перед едой, ежедневно чистить зубы, ложиться вовремя спать, хорошо кушать, и так далее и тому подобное – массу других повседневных мелочей, о которых каждый знает с малолетства.

В последний момент перед отъездом маменька, спохватившись, достала из багажника уже заведённого автомобиля – большой заметный ярко-жёлтый эмалированный горшок. И навязчиво вручила его в руки, засопротивлявшегося было, сынули.

Такого позора на глазах товарищей Борька не ожидал. Густо покраснев, он еле дождался – когда отъезжающее авто скроется за поворотом, нетерпеливо пытаясь спрятать вручённую посуду за спину от ироничных взглядов собратьев. И как только родители скрылись из вида – гневно запустил ненавистно-позорный предмет в густые заросли крапивы.

Там, где упал горшок – сразу что-то с треском и грохотом ухнуло. И над крапивой поднялся пыльный столб, как от атомной бомбы, только немного поменьше.

Сенька сразу перестал посмеиваться и уважительно потрогал Борькин бицепс:

– Нехило!

– Ты туда раньше ничего не клал, не минировал? – удивлённо осведомился Лёнька у «подрывника».

Расстроенный Борька обескуражено поспешил оправдаться:

– Не было надобности, даже не видел, – и раздражённо пояснил: – Мамка попутно наверно купила, затарилась, отоварилась.

– Зачем посудой разбрасываешься?.. В хозяйстве пригодится! Тебя прокормить ой-ё-ёй сколько её надо, – укоризненно сделал замечание Семён. И решительно направился в крапиву.

Лёнька из любопытства тоже последовал за ним, продираясь сквозь колючие заросли.

Борька за компанию – тоже разбежался, но опасливо затормозил перед стеной крапивных зарослей. И в нерешительности затоптался на месте, часто подпрыгивая, чтобы хотя бы издали ублажить своё любопытство. …Вместе с живо примчавшимися любознательными соседками – Алкой и Шкодой, заметившими издали пыльно-атомный взрыв.

Сенькина приметная рыжеволосая шевелюра недолго помелькала среди зелёных макушек крапивных кустов. И внезапно исчезла где-то посредине жгучей поляны.

Лёнька поспешил на помощь по проторенной отважным Семёном просеке. И вовремя притормозил у самого края обвала, чуть не свалившись вслед за первопроходцем.

Семён сидел на дне обрушившейся ямы среди хлама обвалившихся трухлявых бревёшек, с Борькиным горшком на голове. И одна из палок сверху прихлопнула его со звоном по горшечному шлему.

– Ни фига себе воронка! – отряхиваясь, осмотрелся, даже не успевший испугаться, Сенька.

– Тут раньше погреб заброшенный был. Злой Борька порушил его своим увесистым горшком, – догадался Лёнька, с высоты своего положения указав: – Он тебе на голову, вместо каски нахлобучился.

Сенька нашёл на голове искомый предмет и с восторгом осмотрел его:

– Борилла не соврал, он правда новый. Вот и этикетка прилеплена. Хорошая крынка, ёмкая. Только я её теперь ему не отдам. Эта вещь мне мой башкец спасла. И дорогой ценой нашлась, почесуху-крапивницу заработал, – резонно рассудил Семён, почёсывая крапивные волдыри.

И интригующе покосился взглядом на боковой обрыв старого подземелья.

– …Слушай, Лёньчик, здесь сбоку глина обрушилась, и лаз какой-то зияет!

Заинтригованный Лёнька тоже, только весьма осторожно, спустился в разрушенный погреб. А следом за ним спрыгнула, нашедшая их, Шкода.

Сбоку была видна небольшая ниша, заделанная изнутри досками. Судя по обустройству – поискать в ней было что. И там явно было что-то припрятано. По размерам пролезть в неё людишкам было невозможно, а вот некоторым собачонкам – в самый раз.

Но бояка Шкода настороженно отвернулась, наотрез давая понять, что сама она туда не полезет.

Храбрец Сенька бесстрашно просунул руку в углубление и на ощупь начал шарить в ограниченном пространстве. Уже вскоре глаза его отобразили, что он что-то нашёл. Семён осторожно вытащил в свет длинный острый предмет. Зажав в руке холодную рукоять, он в восторге покрутил им, со свистом рассекая сталью воздух.

Находка, хоть и была – и небольшой и заржавевшей, но явно носила очертания грозного оружия.

У Лёньки перехватило дух. И он поспешил отобрать её у Семёна, переключая его на дальнейшие раскопки.

– Ух-ты, сабля! Козырно! Есть ещё что-нибудь? – полюбопытствовал он у загадочного Сеньки.

А Сенька, от усердия высунув язык, уже нашаривал и вынимал – старые счастливые подковы. В некоторых из них сохранились кованые гвоздики. Всего он извлёк их семь штук. И, утерев пот со лба, заинтриговал:

– Там ещё что-то есть. Только не ухватить никак. Не достаю, больно руки коротки.

Друзья разом покосились на самого мелкого.

Чувствуя недоброе, Шкода попятилась, и уже готова была слинять… Но Лёнька крепко схватил её за шкирку, чтобы не отвертелась.

…Она скулила, упираясь всеми четырьмя лапами, подтаскиваемая непреклонными деспотами к лазу, для острастки лязгала пастью и показывала большие вострые зубы, задирая верхнюю губу в нарочито свирепом оскале… Но всё это не помогло. И, покорившись беспардонному произволу, сама прыгнула в узкую нору, заинтересовавшись любопытными запахами.

Семён удовлетворённо цыкнул ей вслед:

– Вот это другое дело, давно бы так. Тоже мне воображуля.

– Тащи сюда, чего нашла! – нетерпеливо приказал Лёнька.

Сначала из лаза появился её крючковатый хвост. Шкода тащила за собой какой-то завёрнутый в мешковину свёрток, рыча и трепля его зубами. Она увернулась от поджидавших её командиров. И стремглав поскакала по периметру обширной ямы.

Лёнька, размахивая саблей, бросился за ней.

– Стой, воровка!

Сенька тоже ринулся вдогонку.

– Держи её, Лёньчик! Я на перерез…

…Шкода выжидала на одном краю, облаивая их весёлым лаем и поджидая пока они подойдут поближе. И прошмыгивала меж ними, сталкивая нерасторопных увальней лбами. Такой финт она проделала не раз, пока совсем не загнала преследователей.

И вспотевшие пацаны взмолились, устало приседая на обвалившиеся брёвна.

– Ты хорошая, Шкода. Только шкодливая. Ну отдай пожалуйста. А то схлопочешь! – ласково уговаривал её Лёнька, постепенно раздражаясь.

– Отдай по-хорошему! Не бойся, бить не будем. Особенно сильно, – психовал уставший Сенька, смягчая интонацию.

И Шкода согласилась. Тем более, что груз был достаточно увесистый и долго носить его в зубах – было самой тяжело и накладно. Она вдоволь наигралась и насладилась своей значимостью. И довольная своим отмщением, умиротворённо преподнесла в зубах таинственный клад прямо в руки друзей.

Пацаны нетерпеливо развернули полуистлевшую тряпичную обёртку. Под ней обнаружилась загадочная старинная книга с потемневшей от времени обложкой и пожелтевшими страницами.

– Книжка… – удивился кладу Сенька.

– Старинная, и названия не разобрать, – констатировал факт Лёнька.

Они осторожно развернули старинный раритет.

– Лабуда какая-то, с монстрами нарисованными, – разочарованно озадачился Семён, – не по нашему написана.

– Борюсик переведёт. Он у нас языкастый, в какой-то продвинутой гимназии учится, с иностранным уклоном! – обнадёжил Лёнька, засовывая книжку в подмышку и увлекая Сеньку к вылазке.

Алка с Борькой уже порядком заждались и проглядели все глаза, поджидая товарищей возле зарослей крапивы. И вот появившаяся Шкода возвестила об их скором прибытии.

Первым из крапивы появился Сенька с горшком на голове, саблей расчищая путь от жгучих кустов. А за ним важный Лёнька налегке, с книгой в подмышке.

Загипнотизированный Борька немо уставился завидущими глазами на сабельку. Алку же больше заинтересовал Сенькин шлем.

– Это что за посудина? – иронично кивнула она на горшок.

– Это «волшебный горшок»! На все случаи жизни пригодиться может. Бориска погреб им взорвал! – гордо покрасовался Семён, не выдав до конца тайну к прямой его Борькиной принадлежности.

– Мы клад там нашли, – перевёл внимание Лёнька на более значимую вещь. И поставил непререкаемую задачу шибко грамотному Борьке: – Пойдём, переведёшь.

– Я совсем немного знаю. Английский так-себе, и латынь посредственно… – неуверенно зачастил Борька по пути в хату, заранее оправдываясь. И опрометчиво предложил: – Может, кого-нибудь из взрослых попросим?

– Всё взрослые должны решать. А почему ты сам так плохо учишься? – резонным вопросом упрекнула Борьку Алка.

А Лёнька с Семёном многозначительно переглянулись, разом озаботившись о тайне безопасности найденного клада. И с пристрастием предупредили остальных потенциальных соучастников о неразглашении.

– Побожитесь, что никому не скажите! – зловеще произнёс Семён.

– Даже под пытками! – добавил страху Лёнька.

– Никогда, никому, нисколечко! – как-то сразу, нетерпеливо и легкомысленно, согласилась Алка.

– Да чтоб мне лопнуть, – как-то ненадёжно равнодушно круглил глаза Борька.

– Ты и так скоро лопнешь, – съязвил Семён.

– Э, так не пойдёт. Надо повесомее слова придумать, – постановил Лёнька.

– Да чтобы мне никогда Мороженое не съесть! Даже не лизнуть ни чуточки! – предложила страшную клятву Алёна, сгорая от любопытства.

Мороженое любили все.

Интриганы одобрительно кивнули и перевели свой взгляд на Борьку.

– Зуб даю! Да чтоб мне из стоматологии не вылазить, если расколюсь! – искренне, со всей правдивостью поклялся Борис.

Поход к стоматологу помнили – абсолютное большинство. Кроме Семёна. Зубы он чистил натуральной морковью, грызя её свежевырытую. И они у него были белее белых, без единой пломбы, не говоря уже о кариесе. Но и его убедили Борькины страшные доводы. Тем более что зуба можно лишиться – и не прибегая к врачебным кабинетам, а с помощью простой методы – кулачной терапии.

В общем приведённые аргументы показались достаточно весомыми, чтобы посвятить в найденную тайну всех членов дружественного сообщества.

Обладатели драгоценного клада зашли домой, и расположились за столом. Хозяин Лёнька неторопливо сдул пыль, и осторожно положил раритет посередине, раскрыв страницы с таинственными заковыристыми знаками. И для пущей остроты ощущений зажёг настольную свечу.

Сенька ткнул суперграмотного Бориску в бок и кратко объяснил ему задачу:

– Переводи.

Борька насупил брови и щёки, и важно уткнулся в книгу, изучая буквы и картинки. По истечении минуты, его лицо просветлело. И он, обрадовавшись, облегчённо выдохнул:

– Это по латыни!.. Наверное.

– Что там написано? – нетерпеливо проэкзаменовала Алёна.

– Готический шрифт! Сразу не разобрать. Я только немного и приблизительно могу перевести, – честно сознался «профессор» Борис.

– Хотя бы так, – недовольно кивнул Семён.

– Всё равно лучше, чем ничего, – одобрил Лёнька.

Борька немо зашевелил губами, сравнивая свои скудные познания перевода – с нарисованными на полях картинками. Изредка он изрекал вслух отдельные слова и фразы, которые удавалось разгадать, сопоставив прочитанное с нарисованным.

…На дворе совсем стемнело, когда Борька проштудировал одну страницу.

Логически связав – переведённое разгаданное – в единое целое, он пересказал вкратце своё понимание вслух:

– Короче так! Цветок какой-то «аспидиум» один раз в год цветёт. Тот кто его сорвёт, у того на болоте праздник будет! Срывать его надо в полнолуние, ночью. Стерегут его черти местные! Чтобы защититься от них, надо очертить мечом вокруг себя священный круг. Обладатель волшебного цвета будет могущественным колдуном! Для всего этого надо вслух прочесть соответствующие заклятья из «Книги Заклинаний»! Сделать это может только добрый человек!! Иначе явится «Костлявая» и побьёт всех грешников страшною косою!!! – зловеще закончил свой перевод Борька, обведя очкастым взглядом, сидевших вокруг, враз притихших друзей. И уверенно заявил, многозначительно кивнув на том: – …Вот! Это и есть наверно «Книга заклятий».

– Этот «Аспидум», наверняка «Цветок папоротника» по-нашему. И не праздновать его надо, а срывать в праздник, в ночь на «Ивана-Купалу». Про это мы от Деда Кузьмы уже немного наслышаны. Читай, давай свои заклятья, – несмело предложил Лёнька.

– Мне страшно, мальчики, – испугалась Алка. Но перечить не стала, сгорая от любопытства.

Семён, устрашённый последним предложением из Борькиного перевода, на всякий случай покаялся:

– Ты, Боря это… Прости меня пожалуйста, если что не так. Обижал может тебя иной раз. Я же не со зла, а так понарошку.

– Ну ладно… – снисходительно согласился Борька, и подумал себе на уме: «Сказки всё это. Россказни для старых бабок».

Все теснее сгруппировались вокруг книжицы, притулившись теснее друг к другу от подбирающегося страха.

«Колдун» Борька открыл страницу и артистично тихо начал читать. Сам не зная что, коверкая слова и всё громче выделяя отдельные фразы.

В темноте за окнами, приближаясь, послышался шум зашелестевшей листвы. И открытые створки с силой захлопнулись от резкого порыва ветра, гася свечу и заставив ребят от неожиданности дружно вздрогнуть.

Тёмная улица осветилась вдруг синеватой вспышкой молнии, и совсем близко – раскатисто громыхнул гром.

Несмотря на это, Борька продолжал колдовать, уже немного тише, но всё зловещее.

Частые капли забарабанили по стеклу. Дождь с каждой секундой усиливался под натиском надвигающегося ливня…

Но Борька не обращал ни на что внимания. Он был весь поглощён всевластием могущества эффектного действа. И читал всё зловещее свои заклинания из старинной книги…

– Хватит, Боречка, ну пожалуйста! Я боюсь, – взмолилась Алёна, задрожав от страха.

– Абракадабра! – шутливо напугал её Борька, занеся над нею руки.

Алка пронзительно завизжала. Но не Борькина шутка напугала её. Потеряв дар речи, завывающая Алка пальцем указала засмеявшимся друзьям – на окно…

И обомлевшими взорами они все уставились – в громыхающую темноту мутного заоконного пространства, освещаемую зачастившими молниями.

По двору, в пелене дождя, в чёрном длинном плаще с накинутым капюшоном – медленно плыла смутная длинная сгорбленная Костлявая фигура! Высоко над её плечами отчётливо виднелась, поблёскивая в свете молний и отсвечивая сталью – болтающаяся на корявой рукояти – здоровенная коса!

– А-а-а!!! – завопил Семён и первым скрылся под столом.

Вдогонку за ним ничком попадали под стол – и остальные. Кто с криком. Кто молча. Но почему-то все очень быстро. За исключением одного, усомнившегося в своей добродетели…

…Последним, замешкавшись от всепоглощающего страха, тихо сполз с лавки под тесное укрытие – обездвижено-онемевший неверующий Боря, с колдовскою книгою в руках. Не сам сполз – его стащили за штаны остальные…

В наступившей тишине, оцепеневшие друзья затравленно уставились – на старый расхлябанный крючок, замкнутый на спасительной двери. Слышно было только, как зубы клацали в тишине от жути.

Шкода что-то чуяла и несмело тявкнула, силясь что-то сообщить притаившимся друзьям. Но Семён сразу зажал ей пасть рукой в целях конспирации.

Протяжно заскрипела внешняя дверь. И в сенях послышались тяжёлые шаркающие шаги, сопровождающиеся старческим кашлем.

Шаги затихли у последнего препона – внутренней двери. И она тотчас дёрнулась, на первый раз – не поддавшись усилиям с той стороны.

В дверь с силой забарабанили. И глухо, сквозь кашель, донеслось:

– Отворяйте, бездельники.

…Не дождавшись ответа, с той стороны дёрнули посильнее. И крючок, спружинив – со звоном откинулся.

Тотчас в распахнутый проём ввалился тёмный силуэт. Он остановился на пороге, осматривая обезлюдевшее пространство. И выискивая белеющими из-под капюшона зенками – какую-нибудь живую душонку.

С мокрого длиннополого плаща стекали капли дождевой воды, расплываясь лужей под ногами ночного гостя.

– …Ну, где вы тут? Выходьте уже! – прозвучал знакомый голос.

Алёнка, выскочив из укрытия, первой бросилась к порогу. И повисла на шее мокрого старикана, облегчённо провозгласив:

– Дедуля!

Тут и Шкода, тяпнув Семёна и освободившись из крепких его объятий, радостно залаяла, виляя хвостом.

Тогда и «смелый» Лёнька первым из мужского состава вылез из-под стола. И на правах хозяина запоздало пригласил уставшего гостя, изрядно привирая:

– …Заходите, открыто…

За Лёнькой последовали и остальные.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.