Артём Чепкасов
День за два. Записки «карандаша» чеченской войны

Часть первая
«Дембельский альбом»

19.12.00 – день первый
«Живые»

Свою пулю не слышишь…

***

Когда «сто тридцать первый» внезапно остановился на обочине при въезде в город, сжавшееся в унынии блеклое малюсенькое солнце уже наполовину утонуло в крышах даже самых низких домов. Вскоре оно, словно не желая впредь возвращаться в мир злых людей, и вовсе пропало.

Стемнело быстро, как и водится в этих неприветливых местах. Обычный вечер противной южной зимы. Уверенный в своей неотвратимости, он неспешно, будто справный хозяин укрывает на ночь грядки с огурцами, обволакивал земли северокавказской степи. Навсегда прогоняя отсюда очередной скучный день да грозясь новой тревожной ночью.

Сколько ж их было? Дней? Вечеров? Ночей? Не счесть. В самом начале, получив повестку, полагал, семьсот тридцать, как и у большинства, рискнувших отправиться на срочную военную службу в российские вооружённые силы под самый занавес второго тысячелетия со Дня Рождения Спасителя.

Однако ж отдавать долг Родине пришлось гораздо меньше. И не знаю, радоваться ли?

Совладав с жалкими остатками напряжения, я приподнялся со скамейки и выглянул за высокий дощатый борт грузовика. Порывистый ветер без труда преодолев поднятый воротник бушлата, задорно свистнул в окоченевшие уши и дважды нахально плюнул в лицо невидимыми каплями ленивого дождичка. Да, только, как ни старался, спрятаться обратно не заставил. Я не из пугливых. Полторагода в горячей точке страны и треть из них в самом её эпицентре – Аргунском ущелье.

За мной с любопытством потянулись остальные бойцы. А что? Теперь не страшно. До границы ещё опасались и, не пуская плохие мысли, всё одно, ждали нападения. Но миновала пара часов, как проехали Моздок, где остались Камаз местного полка, тоже полный дембелей, да сопровождавший нас бэтээр, и на душе стало спокойнее.

Дома. Живые. Наконец-то.

Не выключая убаюкивающе тарахтящий двигатель, из кабины лихо выпрыгнул водитель. С силой хлопнув дверцей, он угодил ногами в небольшую лужицу и счастливо улыбнулся. Ей богу, дитя малое. Хлебом не корми, дай в грязь залезть. Одно слово – Руль. Так мы обзывали всех шоферов своей части. Просто, легко и незатейливо.

Не менее забавно, чем прозвище, выглядела на худом, невысокого роста парнишке и новенькая, на размер больше, камуфлированная форма. Широкие штанины с безжалостно споротыми из-за их несуразности боковыми карманами, солдатик с шиком заправил в стоптанные, грязные доверху, берцы. Под распахнутым промасленным бушлатом виднелся не выцветший ещё китель, собранный сзади под ремень. Складочка к складочке. Довершала портрет защитника Родины напяленная на затылок смятая, испохабленная нескончаемыми дождями, шапка с облупившейся кокардой «крабом» –

советской звездой в венке, и коротенький светлый чубчик из-под неё. Такие чубчики носили все в полку. И шапки.

В армии закон прост – безобразно, но однообразно.

Однако новым обмундированием могли похвастать лишь штабные да складские. Ну, и, само собой, водилы, которые доставляли всё это барахло из пункта постоянной дислокации полка в России в пункт временной – в чеченских горах. Грех комплект не стащить. Что же за солдат такой, коли о себе не позаботится?

Э-эх, обувь новую давали бы ещё. Да жаль, по форме одежды нам, пехоте, презрительно обзываемой мабутой всеми, кто хоть самую малость принадлежит к элитным частям, положены сапоги. Тяжёлая, нелюбимая солдатнёй, обувь, будто назло, никогда и нигде не приходит в негодность с постоянством обычного камуфляжа. А вот модные, удобные берцы пойди-ка, прошарь. И коли уж свезло, то о других и мечтать забудь, радуйся тем, что имеешь да храни их строже государственной тайны. Иначе снова кирзачи, слишком уж портящие внешний вид бравого бойца, прошедшего горнило войны. У меня вот берцы есть. Не новые, но всяко лучше, чем у Руля.

Я – дембель!

– Так с войны машина пришла, – важно, будто вернулся не из Чечни, а из-под Прохоровки, внушал водитель скучающему гаишнику.

– Номер забрызган, не видно, что военные, – сделал замечание инспектор.

– Так там грязи во, по горло, потому машина и чумазая, – самозабвенно продолжал Руль убеждать мента, не обращая внимания на нас, довольно улыбающихся. – Там же быром надо, быром, а то подстрелят. Гляньте, все борта разбиты, деланы – переделаны сто раз. И бронники, во, бронники на дверях, видите? Просто так что ли? С войны машина. За месяц туда – сюда по семь – девять раз. То форму, то хавку, то боеприпасы, то личный состав. И письма с посылками пацанам, а то дембелей везу…

– Ладно, езжай, дембель, – добродушно ухмыльнулся страж разбитых дорог, мельком взглянув на нас и, небрежно приложив правую руку к фуражке да поправив ремень автомата на плече, побрёл к патрульному автомобилю.

– Так я не дембель ещё, товарищ лейтенант! – задорно прокричал водитель вдогонку менту. – Мне весной только! И то если день за два зачтут! У меня призыв осенний, всего год лямку тяну!

Гаишники Руля не слушали.

Зато меня призвали в мае, и уволиться в запас я тоже должен был в мае. Хотя, нет. Как раз, в июне. Из-за сидения на полковой гауптвахте. Но приключилась война и домой я еду на полгода раньше. Надо же, какой затейницей бывает судьба солдатская.

Из кабины кое-как вывалился Есаулов – старший нашей группы, заместитель командира второй мотострелковой роты по воспитательной работе. Ежели по старинке, на советский манер, то политрук иль замполит. Суть неизменна.

Шакал, как мы, солдаты-срочники, обзывали любого офицера, невзирая на истинные характеристики некоторых уважаемых бойцами, облокотился на массивное крыло военной машины и, похоже, совсем ничего не соображал. Он также был в видавших виды берцах да новеньких офицерской шапке с портупеей, туго опоясавшей бушлат, какой и у каждого из нас. Из-за широкого ворота не было видно точного количества звёздочек, и, если не знать определённо, то капитана ненароком можно понизить аж до лейтенанта, а полковника на строчку ниже.

– Опоздали, товарищ старший лейтенант, лезайте обратно. Рядовой Алейников в одиночку победил противника, – не прикладывая руку к виску, но с серьёзным выражением лица отрапортовал водитель и первым запрыгнул на своё место.

Глядя, как офицер, покачиваясь из стороны в сторону, смотрит по сторонам да часто, и оттого смешно, моргает, мы захохотали. Всё, расслабились.

– Ты не военная инспекция! Не имеешь права! – выкрикнул пьяный старлей в пустоту, будучи абсолютно уверен, инспекторы в патрульной машине внимают ему.

Искреннее возмущение офицера запуталось в словах с оборванными окончаниями, и он замолчал, но с упрямым желанием, доказать, у него ещё есть что сказать мусорам – крысам тыловым.

– Суки, – с бессильной злобой в голосе прошипел замполит, и мы засмеялись ещё громче.

Не в силах понять, кому это поблизости столь весело живётся, Есаулов бестолково завертел головой. Окончательно растеряв ориентиры, он попробовал закурить, неловко переступил с ноги на ногу, поскользнулся и шлёпнулся в придорожную слякоть. Первым к офицеру ринулся Руль, оставив распахнутой дверцу:

– Что ж вы так неаккуратно, товарищ старший лейтенант, – посетовал водитель, тщётно пытаясь поднять пьяного, и мне, сидевшему с краю, пришлось выпрыгивать из кузова да помогать.

За мной, громко выругавшись на родном языке, поспешил Татарин, и втроём мы сноровисто управились с офицером, горланящим солдатскую песню:

– А над Шали звёзды таят в лучах зари, ты только маме, что я в Чечне не говори…

Накушаться, да так, что и слова не вымолвить, старший лейтенант Есаулов изволили-с в Моздоке, как только пришло понимание, ребятишек из Пластилиновой Республики целехонькими вывез.

Бухал наш сопровождающий с офицерами местного полка. Не всем так везло, особенно если вспомнить дембелей из девяносто девятой дивизии. Мы на войну в мае приехали, а они через неделю должны были убыть по домам, честно отслужив, но этого оказалось мало, и плачущие души загубленных мальчиков навсегда остались в Ингушетии. Точно так же в любую минуту могло случиться и с нами, в чём никто не сомневался. Привыкли ждать смерть, при том относясь к ней без должного почтения. Она для нас одновременно и существовала, и нет. И думая о ней всякий раз, мы о ней же вовсе и не помышляли. Так не потому ли всевышний миловал нас, отпустив домой. Вот и грешно было Есаулову не снять неимоверное чувство ответственности за нас – детей, считавших себя взрослыми и опытными. А как же? На настоящей войне побывали.

Спиртом из Моздокского полкового медпункта замполит угощался хоть и недолго, зато метко. Почти не закусывал, а лишь курил одну за другой после каждой чайной чашки, залпом опрокинутой в рот, и через час мы кое-как запихали его в кабину. Подсобили моздокцы, чей ротный уже храпел в канцелярии, ещё не осознавая в полной мере, что опять пронесла нелегкая.

Он дома, а война там. Пускай всего в десятке километров, но там, а не здесь. К вечеру он проспится, умоется, побреется, переоденется в чистую гражданскую одежду и домой. К жене и детям. Там, за небогатым, праздничным столом соберутся те, кому исхудавший со впалыми щеками офицер больше всего рад, и кто искренне счастлив видеть его.

И он снова будет пить до беспамятства. Несколько дней. Каждый раз, как последний. Но однажды очнётся да силой воли, присущей любому командиру, стряхнёт с себя похмельный дурман. Умывшись и впервые за несколько дней сделав зарядку, он невнятно попросит у жены прощения за загубленную им же её молодость. Затем чмокнув и её, и детишек, рванёт с ними в отпуск к родителям. На новенькой «девятке». Или на другой тачке. Шакалы боевых получали побольше солдат, и бабла у них вполне могло хватить на машину покруче. Тойоту, к примеру. Пускай подержанную, а всё надёжнее вазовской легковушки.

Впрочем, совершенно без разницы, какой автомобиль может купить себе командир одной из забытых богом рот, если ему точно известно, отпуск кончится, и он снова уедет на войну, никому не обещая, вернуться живым.

Вот и старшему лейтенанту Есаулову было до одного места, кто он, где и что с ним. Ещё не успел уехать с войны, а притихшие в страхе аулы уже с нетерпением ждали возвращения русского офицера через месяц – другой, ибо с ним вернутся и хоть что-то похожее на порядок да какое ни на есть, а подобие спокойствия. Не секрет – русских в Чечне не любят, но понимают, лучше с нами, нежели с теми, кто приходит по ночам да во имя борьбы за свободу, непонятно от чего, с кем и в поддержку кого, забирает последнее у мирного горца, желающего просто жить, любить жену, растить и учить ребятишек, творить пусть и маленькие, незаметные, но добрые дела.

И Есаулов догадывался, вряд ли останется жить после войны, которая и была для него ничем иным, как его жизнью. Потому шакал и плевал на всё, да развалившись в кабине аки барин и успев указать вялой рукой на крайние дома городка, моментально захрапел с чувством выполненного долга. Безмолвная команда, означавшая: «Двигай дальше», была выполнена должным образом, как того бойцу устав и предписывает. Точно и в срок.

Скоренько рассевшись по своим местам, мы вновь затряслись по ухабистой дороге. И когда проезжали машину гаишников, ефрейтор Котов, гранатометчик шестой роты не иначе навсегда обезумевший от счастья, неожиданно прокричал строчку из дембельской песни. Про мусора, что с перепугу отдал честь дембелю, так как на погонах у того тоже лычки есть!

В ожидании потехи Белаз – стрелок первой роты по фамилии Белоглазов даже показал милиционерам неприличный жест. Однако или менты на нашу выходку внимания не обратили, а без того весь интерес в миг улетучился, или же слова разлетелись по ветру, и уже нельзя было сложить их в строчку, дабы понять, о чём они, а только продолжать песню Котов не стал.

Со следами заживших фурункулов на длинной, будто у жирафа, шее, прозвище у этого долговязого воина легко угадать, какое. Кот. Солдат не любит долго размышлять, он предпочитает действовать.

Думать же – удел шакалов. Они чьих-то детей в бой ведут и обязаны потом вернуть их матерям. Живыми.

А солдатское дело нехитрое. Ать, два, левой. Абсолютно всё строго по команде. Не люди живые, а солдатики игрушечные из пластмассы, каких у меня в детстве была тьма тьмущая. Красные, зелёные. Я же больше всего любил бесцветных, металлических, однако таких в ребячьей моей армии водилось маловато, и сей факт вынуждал сокрушаться да клянчить у родителей ещё. Ровно до той поры, пока не вытянулся из мальчика в юношу с первыми признаками усов. Свершилось, взрослым стал. Знать бы ещё тогда, понимать, что это значит. Глядишь, и не был бы столь счастлив.

Ну, а у взрослых и желания посолиднее. И хотелось мне уже не солдатиков, а настоящую машину. «Девятку», да прямо с завода и само собой на литье. А как иначе? И с великим трудом среди моих сослуживцев можно было отыскать того, кто без устали не болтал бы только об этой автомарке, если уж не о девках и жратве. Иных тем для беседы у солдата срочной службы не водится.

Однако, если, кому-то подавай синюю либо чёрную тачку, а то страсть, как мечталось о серебристой или белой, то лично я грезил лишь о той, что свела с ума красавиц из «Комбинашки» в их зажигательной песне, раз ацать гремевшей на моих проводах.

Надо же, всего каких-то полторагода прошли с того туманного, из-за обилия спиртного, вечера, а словно вечность прошмыгнула, превратив беспечного юнца в мужчину. И, тем не менее, разглядывая из кузова окраинные домики райцентра, я не представлял, как буду жить дальше. Да, особо и не задумывался над этим, а мечтал лишь о новой машине, какую не мог не хотеть и старший лейтенант Есаулов.

Шакал, как пить дать, не сегодня – завтра получит звание капитана и, если, всё-таки, выживет да женится на той, о которой хвастался, мол, верно ждёт, то будет возить её с тёщей и детишками на дачу. Я же так и останусь рядовым с припиской: «запаса» и буду катать на речку много девчонок, при одной мысли о которых ноет под животом. Ух, я и… По-другому быть не может. Иначе, зачем всё было? Армия, война? Живым для чего остался?

Правда, сначала наемся от пуза. Дня три или даже неделю буду есть без перерыва. Есть, есть и ещё раз есть. И снова есть. И опять есть. И потом тоже есть. Матушка откормит. Ох, и соскучился же я по её стряпне. И, главное, вкус давным-давно позабыл, а всё одно, стосковался. Домашняя еда не бывает невкусной, – это правило. В противном случае зачем человеку дом?

Но странно выходит. Голодный воин в бою страшен, а по девкам не ходок. Что же это, бабы для мужика тяжелее войны?

Я усмехнулся. Одна философия какая-то в голове. И откуда взялась? Неужто и впрямь, повзрослел, поумнел? Раньше подобные мысли не приходили, а кто ляпнул бы эдакую мудрость, был бы мной же и осмеян.

Пункт временной дислокации в Чечне, неподалёку от грузинской границы навсегда покинули рано утром. Из-за волнения, завтракать я отказался, хотя Татарин, уплетая за обе щёки, пытался вразумить. Ехать долго, не гляди, что мятежная окраина России столь скромная в своих размерах. В итоге, перекусил я лишь в Моздоке, пожалев, что не послушал друга. На войне нас, за редким исключением, кормили вполне сносно. Не рябчики в ананасах, но и не та отрава, коей потчевали в мирной части, чья половина личного состава подобно нашему полку, завязла в нескончаемой партизанской войне, отбивая хитрые засады на колонны да бешенные налёты на блокпосты.

Щи и бигос. Склизкой капусты в солдатском угощении столь много, что искать в этом месиве хоть что-то похожее на картошку, не говоря о мясе, – занятие абсолютно никчёмное. Да, ничего там более быть и не могло. Где ж это видано, дабы русского солдата мясом кормили в ту пору, когда вся страна ножки Буша обгладывает.

Блюда я брезгливо отодвинул и постарался насытиться стаканом чая с двумя огромными кусками хлеба, густо измазанных сливочным маслом. Но мало того, что стерпел все подначки, мол, жру масло, как молодой, а вовсе не дембель, так ещё и сытости хватило от силы на час – два. И теперь пустой желудок урчал в такт Зилку, медленно катившемуся по нешироким, но хорошо освещённым улицам провинциального городка в ставропольской степи. К нашей части.

Тщётно стараясь отвлечься от не проходящего чувства голода, я смотрел на город и не узнавал его. Всё было, как и полгода назад, когда уезжал туда, за черту между адом и адом. В народе обычную повседневность в России и вторую чеченскую кампанию нарекли одинаково, исходя из понимания, что нет особой разницы, где подыхать.

Но за минувшие месяцы мне так сильно полюбился горный пейзаж, неисчислимо лучший, красивейший, нежели Альпы, видимые мной единожды по телевизору, что я напрочь позабыл, как выглядит нормальный российский город. Подскакивая в кузове, когда грузовик налетал на очередную кочку, я глазел по сторонам и удивлялся всё больше: совершенно целые многоэтажные дома; люди с бесстрашными лицами, открытым взглядом с заходом солнца не спрятались в своих жилищах, а спокойно гуляют, где хотят; машин много и тоже целые, а из их окон доносится ритмичная музыка. Мне вдруг стало интересно, какая группа сейчас модная и орёт на всех дискотеках? Надо же целых полгода не думал о такой чепухе, только бы живым вернуться, а тут. Ну, так это потому что, всё-таки, вернулся. И глядя во все глаза на мирный город, я уже в деталях представлял, как через несколько дней буду гулять по улицам точно такого же, только родного мне, райцентра со старинным названием.

В эти минуты, пока я трясся в кузове на пути в пункт постоянной дислокации своего полка, туда, где и началась однажды моя служба, милый мой, добрый, уютный Канск, заметённый снегами по нижние окна пятиэтажек, безмятежно спал за несколько тысяч километров от ставропольской степи, и не ведал о скорой нашей встрече. Там, в румяной с мороза и доброй бабушке Сибири, далёкой – предалёкой от седого, промокшего и оттого осерчавшего на весь Свет старика Кавказа, уже взяла своё длинная зимняя ночь. Боже, как же там хорошо. Нигде в целом свете так хорошо больше нет и быть не может. Родной городишко обнимет меня громыхающей железнодорожной станцией и всеми своими домами, магазинами, парками, скверами, длинными улицами да коротенькими переулками, и никогда, ни за что, никуда уже больше не отпустит, а будет беречь от всяких невзгод. Потому что мы – одно целое. Город и человек.

Но в тоже время, сильно скучая по Родине, я и подумать не мог, как строго ограниченный горными вершинами простор отныне и навсегда будет манить гордым величием и одновременно с тем покорной тишиной. И я не ведал, что, снова превратившись в обычного горожанина, буду всюду невольно ловить ноздрями чистый первозданный воздух гор да часто тревожиться во снах аулами, затерянными в каменных ущельях, сплошь покрытых непроглядной зеленью буковых лесов. Если смотреть сверху вниз, с вершины горы на аул у её подножия, то беспорядочно разбросанные домики чеченцев, такие малюсенькие и красивые, словно их собрали из кубиков моих сестрёнок. Смешно. И тепло. Радостно, уютно. Северный Кавказ навсегда остаётся в сердце и мыслях посетившего его однажды.

Когда-то давным-давно, в довоенной ещё жизни, я толи слышал, толи читал, будто ад безумно красив. Вот и Чечня, бывшая ещё не так давно, благодаря природе, раем на Земле, стараниями глупых, жадных, завистливых людей стала вотчиной смерти и ужаса. И, наверное, не найдётся ни одного обломка стены, на коем нас не приглашали бы: «Русские, добро пожаловать в ад». Да, так и есть. Ад чертовски красив. Но лучше бы в Чечне, как и раньше, был рай. И кто знает, а не за это ли мы воевали?

Вспомните, люди, библейский Эдем, откуда Бог нас изгнал. Солнце, леса, фрукты и вкусная холодная вода. Да, это же Чечня и есть. Так что же случилось? Почему рай превратился в ад? Увы, я не в силах постичь данной загадки.

«Опять философия», – усмехнулся я, чувствуя запах зимнего города без снега и пропахшего бензином да соляркой. Всё больше и больше напоминая о родном городке, эти ароматы вновь нравились мне. С упоением глядя на уютно зажигающийся в окнах домов свет, чего тоже давно не видел, я не сомневался, похожие чувства питал и лучший мой армейский друг Гафур по прозвищу Татарин.

Он тоже из города. Того, где всех нас, не взирая на политические взгляды, веру и нацию, наши обиды по различным поводам, зовёт Родина – Мать. Умоляет, не уничтожить самих себя. Иначе за что гибли наши деды на том клочке земли, в который навсегда упёрлись исполинские каменные стопы? Но, вспоминая каждый о своём доме, вряд ли мы думали о столь высоких понятиях и уж точно не отдавали себе отчёта, что всё позади. Наша война кончилась и начиналась жизнь. Долгая. Прекрасная. Счастливая.

– Гля, парни, гля, какая потопала! Эй, красивая, как зовут? – восхищенно заверещал Серый, глядя на девушку, идущую по узкому тротуару. – О, о, ещё одна! Ёптить, чёй делается-то! Ща умоюсь, пожру и в самоход.

Серый – это прозвище, а фамилия – Серых. Витька. Он из ремроты. Ростом ниже нас всех, плотно сбитый. С небольшими идеально овальными ушами. Словом, малыш – переросток, но дюже проворный. И третьей красавице он уже не кричал, а зычно свистел, сунув два грязных пальца в рот, неровно обросший жёсткой рыжей щетиной.

Девушка на нас и не посмотрела.

В местах, где расположены военные городки, слабый пол настолько привычен к мужскому вниманию, что перестаёт быть таковым и окрик очередного, стосковавшегося по женской ласке, солдатика, никого из них не будоражит. А жаль. Вот и эта Афродита Витьку не слышала и в нашу сторону даже не взглянула. Но солдатик не унывал и кричал да свистел уже следующей прелестнице.

В часть через широко распахнутые ворота с традиционными красными звездами на больших светло-зелёных створках, въехали, когда ледяная кавказская ночь окончательно опустилась на город.

Молоденький солдатик без бушлата, с огромным значком дежурного по контрольно-пропускному пункту на худой груди, дрожа от холода, с интересом смотрел на нашу машину, и я вспомнил, что сам точно также глядел на вернувшихся с войны. Без двух недель семь месяцев назад. Всего полгода! В голове не укладывается столь невыносимо короткий срок для того, чтобы в человеке всё перевернулось и появилось понимание смысла жизни, её ценность.

– К машине! – послышался голос вовсе не старшего лейтенанта Есаулова и, спрыгнув вслед за Белазом, я увидел Овчинникова – взводника из минометной батареи с повязкой на рукаве «дежурный по части».

– Становись! Равняйсь! Смирно! Равнение на середину!

Убедившись, что команда выполнена, холёный, уж точно выглаженный и выстиранный вместе с формой, лейтенант строевым шагом подошёл к командиру полка Карпухину, резко вскинул руку к виску и торжественно, будто присягая на верность Родине, отчеканил:

– Товарищ подполковник, сводная группа в количестве девятнадцати демобилизующихся военнослужащих из числа личного состава вверенной вам части прибыла из района выполнения служебно-боевых задач! Потерь нет! Происшествий не допущено за исключением того, что сопровождающий старший лейтенант Есаулов сильно пьян. Прикажете караулу арестовать его?

– Вольно, – тихо скомандовал Карпухин, пропустив мимо ушей замечание дежурного по части о замполите второй роты, и сконфуженный Овчинников продублировал команду, проорав через плечо во всё горло:

– Вольно!

Мы и не напрягались. Не курс молодого бойца.

– Товарищи солдаты и сержанты, спасибо за службу, – также тихо, без тени эмоций, поблагодарил комполка. – Рад, что вернулись живыми и скоро встретитесь с родными. Каждый будет уволен в запас в течение ближайшей недели.

Небрежно коснувшись седого виска широкой пятерней в кожаной чёрной перчатке, комполка безразлично посмотрел на дежурного по части:

– Командуйте.

Дождавшись, когда подполковник скроется за массивными дверьми штаба, от которых на короткий наш строй любопытничал штабной люд, Овчинников убрал-таки руку от головы и развернулся к нам:

– Ужин по распорядку в девятнадцать ноль, ноль. Затем до двадцати одного часа личное время, просмотр телепередач, после вечерняя прогулка и поверка. В двадцать два часа отбой! Всё ясно?!

В таких случаях полагается громко и хором отвечать: «Так точно»! Но мы промолчали.

– До ужина привести себя в порядок! Побриться, помыться! А то, как черти со своей Чечни! Обросшие не хуже боевиков! Вшей ещё понавезли! В таком виде в столовую не пущу! – угрожающе предупредил дежурный по части. – По подразделениям разойдись!

На то, что говорит командир миномётного взвода, лично мне было плевать. Остальным, видимо, тоже. Первым, не дослушав распоряжений, покинул строй и пошёл в вразвалочку к своей казарме Юра Рапира – боец разведроты. Легенда полка. Единственный срочник нашей части с орденом Мужества.

Фамилии его никто не помнил, кроме того, что длинная, как её обладатель и кончается на «о», но все знали, он почти местный. С Кубани. Прозвище ему дали по высокому росту и не поддающейся никаким медицинским параметрам худобе. Мне думается, его такого, вообще, в армию не должны были призвать, да на безрыбье… В том смысле, что, когда от службы в армии косят все, кому не лень и не западло, в эту самую армию сгодится любой. Даже безногий и безрукий.

У Юрки же с конечностями всё было в порядке. Во всяком случае до того поиска, в котором он раненным в голень почти час тащил на себе шесть километров, местами бегом, помкомвзвода с развороченной грудью. Старший сержант умер на операционном столе, а Рапиру, вовремя сообщившего о неравном бое неподалёку, и что рация у его группы разбита, да только после этого потерявшего сознание от обильной кровопотери, вскоре подлечили, зашили, и он снова ходил в разведку, как ни в чём ни бывало.

В том боестолкновении никто больше не погиб, было только двое легкораненых, и к моменту, когда высокая награда нашла Юрку, в боях он уже не участвовал по причине отсутствия таковых, но все знали, кто этот боец, а его прозвище произносили с уважением и некоторым придыханием, едва ли не как звание Героя России.

Впрочем, сначала, по прибытии в полк, разведчика окликали просто Длинный. И лишь спустя пару месяцев, после того, как на спарринге в спортзале он короткими молниеносными движениями уложил двух противников, к нему прилипло слово «Рапира».

Сам не понимая отчего, в казарму я сразу не пошёл. Белокаменное строение почти год было родным домом и вдруг стало чужим. Вспомнилось, как в Чечне, в жарко натопленной палатке на общих нарах, где спали вповалку, кто куда упал, не выпуская из рук оружия даже во сне, я грезил именно о казарме, собственной койке да чистых простынях. Про настоящий дом, где с нетерпением ждали родители, сёстры, тогда вовсе не думалось. До холодной казармы добраться бы, и то казалось несбыточной мечтой.

И вот я здесь, рядом с ней, а зайти не могу. Кто там есть из моих? Никого. Командир нашего взвода Телятников и Васька Греков по прозвищу Большой убиты. Земляк мой Сашка Кочерга всё ещё валяется на госпитальной койке в Новочеркасске с простреленной в нескольких местах рукой. И как только не отняли? Да, и щёку зацепило. Как, вообще, всю голову не снесло? Чудо.

Там же, в госпитале, застрял и старшина роты Арутюнян, про которого одни болтали, будто ногу ему ампутировали, а другие доказывали, отвезли в Москву и всё с прапорщиком в порядке.

Сержант наш по прозвищу Итальянец уволился в запас два месяца назад, ещё раньше Дядя Ваня и Березин, а Гитара и Весельчак, наоборот, оставались пока в Чечне. Им по три недели до дембеля не хватило, да и замена не приехала. И Новый Год дорогие мне солдатики встретят на войне, а там уж как выйдет. Но пусть они тоже вернутся живыми. И точно также пусть останутся живыми те, кто поменяли на этой войне нас с Татарином, который, как и я не мог решиться, зайти в казарму.

Мы из одной роты. Вместе проходили курс молодого бойца. Белаз и Серый тоже мои земляки, но их после приведения к Присяге раскидали по другим подразделениям, и, заручившись дружбой ещё на сборном пункте, общались мы, всё-таки, редко. Зато с Гафуром, который поначалу всё больше держался своих земляков, а в сторону сибиряков и не смотрел, нам выпало вместе летать по духанке. И вместе мы облегченно вздыхали, что стали «черпаками», а затем так же вместе поехали на войну и теперь вот вернулись с неё. Пройдёт всего несколько дней, и вместе мы поедем по домам на долгожданном дембельском поезде. Может, даже и завтра уже.

Стоя в курилке, мы с Татарином смолили да ловили неловкие взгляды друг друга. И тут же отворачивались, делая вид, что с интересом рассматриваем такие знакомые и в тоже время абсолютно чужие нам строения полка: штаб, столовая, летний сортир, казармы с учебными классами, котельная с баней – по факту душевая с вечно холодными струйками воды из проржавевших леек.

– Косяк после отбоя забьем? – спросил Гафур, хотя вопрос больше смахивал на уверенное предложение.

– Давай, – согласился я, безразлично оглядывая небольшой плац.

Ох, уж и намёл я его от бычков да листвы, согнувшись в поясе пошкрябал короткой метлой из голых жёстких прутьев. Да и ножку на нём до онемения вдоволь потянул. На занятиях по строевой подготовке.

А интересная служба у меня вышла. Полгода едва не балерина, потом столько же дворником. А в промежутках готовились к войне, которая уже вовсю шла, и первые три цинка привезли в полк ещё из Дагестана, потом из Чечни на восемь больше.

Последние полгода я почти как Рембо, по чужим горам да аулам с пулемётом наперевес.

– Почему в казарму не идёте, бойцы? – спросил неожиданно появившийся в курилке дежурный по части.

Не дождавшись ответа, Овчинников внимательно нас оглядел:

– Шевроны, подворотнички до ужина пришить. Это вы там махновничали, а здесь служба, как полагается.

– Тебя бы туда, – недобро ухмыльнулся Гафур и презрительно сплюнул наземь, когда офицер оставил нас.

Командира миномётного взвода в полку не уважали.

Полгода назад, также будучи дежурным по части, свежий выпускник военного училища имел неосторожность, сделать замечание Юрке Рапире, выписавшемуся из госпиталя и скучавшему в наряде по роте в ожидании ближайшей командировки на войну. На попытку последнего объяснить, что он не просто «череп», избегающий уборки в располаге, а боец в принципе неприкасаемого подразделения, новоиспечённый шакал отреагировал неадекватно, в грубой форме потребовав от разведчика, немедленно прекратить безобразие, застегнуть ворот кителя да поправить головной убор.

Через миг Овчинников, дерзнувший коснуться оливкового берета, катался по взлётке подле тумбочки дневального и верещал благим матом от боли в вывихнутой руке. Орал так, что его, несомненно, слышали и в Ростове-на-Дону – далеком, но страшном и вездесущем штабе округа. Однако на помощь к неразумному шакалу никто не пришёл, ибо каждый в части знал, если крик доносится из расположения разведроты, значит тот, кто блажит, честно заслужил свою оплеуху. Не зря же над входом в обитель полковых разведчиков красовалось, намалёванное прямо на стене чёрной краской: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Никто и не горел желанием к ним заходить.

Полковник Макаров, командовавший в ту пору частью и сам когда-то начинавший службу командиром взвода разведки, не уделил инциденту никакого внимания. Кажется, ему было всё равно и пускай взводник «миньетчиков», как в полку в шутку дразнили миномётчиков, самостоятельно разбирается с новым командиром разведроты капитаном Савельевым, назначенным вместо убитого в первый же день войны капитана Куриных – вообще, первого погибшего из нашего полка на этой войне.

В итоге порешали, ничего не было и Овчинников к разведчикам больше никогда ближе пяти метров не подходит, а то заденут ненароком, ибо не простят, что в выходной день вместо увольнительных в город бежали кросс. Под палящим солнцем двадцать километров по пересечённой местности с полной боевой выкладкой, а затем до самого отбоя, без ужина, занимались строевой подготовкой в ОЗК и противогазах, периодически замирая в упоре лёжа да прыгая джамбы, дабы навсегда запомнили, офицер любого подразделения, а не только разведроты, он тоже – офицер, и обращаться с ним подобает, как устав предписывает. С уважением, хочешь али нет. И уж тем паче если это дежурный по полку.

Науку разведчики, вроде, уяснили, но Овчинникову сей факт был уже без пользы. Он и впрямь начал избегать встречи с бойцами разведроты, и делал это всякий раз смешно. Оглядывался по сторонам, не заметил ли кто, как резко меняет маршрут, завидев по пути Юрку Рапиру или ещё кого из его подразделения. Позорище. Ладно мы, духи от своих дедов и дембелей так прятались, но, чтобы лейтенант от рядовых. Расскажи кому, не поверят.

Что же до самих срочников минометной батареи, которые и сами своего командира не жаловали, то на незавидное прозвище те не обижались. Ведали, там, в Чечне, мы – грязная, уставшая пехота, стоя в охранении тёмными ночами, радовались каждый раз, как только они начинали ведение беспокоящего огня по предполагаемым позициям боевиков в зелёнке. В эти мгновения мы любили «миньетчиков» больше всех на свете. Раз в полчаса минут на пять – десять. Я никогда не засекал, сколько точно. Вполне достаточно было просто знать, вот полчаса отстоял, осталось ещё полтора. А лучше, когда прошло полтора, и вытерпеть нужно всего-то тридцать минут. А потом всё, спать, – утром снова на боевой выход.

Тёмными непроглядными чеченскими ночами миномётчики, жилистые, как на подбор, становились для тех, у кого слипались глаза на посту, неким вестником всего хорошего. А своё обидное прозвище минбатовцы легко перекладывали на парней из автороты. Уж, как те обсасывали шланги, сливая с огромных машин соляру, вызывало похабных шуток больше, чем над кем-либо в полку.

Другое дело пушкари – личный состав гаубичной полковой батареи. Эти ребята всегда были самой серьёзностью, шутить над ними побаивались и относились к ним настороженно, подчас даже жалея.

Первое, потому что стоишь себе в безмолвии кавказских гор, охраняешь сон братишек да мирных жителей из ближайших к ПВД аулов, и уверен, рядом больше никого нет. Ты один в целом мире. Во всей бесконечной вселенной. И вдруг! Бах! Баах! Четыре раза подряд гигантским молотом по твоим маленьким замёрзшим ушкам. Ровно столько в батарее огромных орудий и беспокоящий огонь из них по невидимым боевикам открывали хоть и редко, но всегда внезапно.

Миньетчиков слышно. Они возятся там чего-то, балагурят, покуда взводят свои восьмидесятимиллиметровые пукалки выпуска аж сорок второго года. И я всякий раз был готов, минбат вот – вот начнет палить из всех стволов.

С пушкарями же подобного не выходило, сколь ни готовься к их работе. И самое неприятное, свои позиции они, непонятно какого лешего, оборудовали рядом с палаткой именно моей роты. Можно подумать, других подразделений в полку не было. Нет, это они нарочно. Знали, что при каждом их выстреле я вздрагивал и, пряча стыд, тихонько матерился.

А жалко артиллеристов было от того, что комбат у них бешеный. Чуть что не так, орал он на своих подчинённых дурниной и лупил их, чем под руку подвернётся. Однажды я лично видел, как в одного бойца он метнул штык-нож. Хорошо, мимо. Плохо, – холодное оружие неудачно угодило в дерево, и кончик лезвия обломился. За это солдат был избит командиром до крови из носа. Поговаривали, сломал. И поверженный в неравной схватке с собственным начальством, пушкарь – первогодок грозился написать в военную прокуратуру, да так и не сделал этого. Война началась. Вместе они на неё и укатили, и там даже сдружились. Солдат, вроде как из Липецка родом, с потешной фамилией Наливайка, именно с буквой «а» в окончании, оказался лучшим наводчиком батареи, но дюже строптивым, и, конечно же, никак нельзя было не швырнуть в него тем, что в горячке под руку подвернулось.

Про себя старый усач с несоответствующей его должности большой звездой на погонах говорил так: «Мне на всё срать, я дважды башкой под откат попадал».

А ещё командир гаубичников в первую кампанию был в плену. Уазик, на котором он, будучи начальником артиллерии одной из дивизий, без сопровождения ехал из Грозного в полк с проверкой, попал в засаду бандитов и водителя – контрактника убили сразу, а майор отстреливался до последнего патрона. Не повезло.

Через пару месяцев, долгих, как два десятилетия, старшего офицера, невообразимо похудевшего да вздрагивающего от каждого шороха, обменяли на трёх рядовых боевиков, и пил он с того дня по-чёрному. Мог и на построение явиться под шафе да, перебивая командира полка, громко затянуть при всех любимый припев из марша артиллеристов. Однако со службы его не гнали, ибо дело своё пушкарское он знал, что называется от Всевышнего. Артиллерия – бог войны, а командир гаубичной батареи нашего полка был богом артиллерии. Ему никогда больше не светила штабная должность, карьера его кончилась, он это понимал и оттого богом был злым, похлеще мифического Ареса. Да, к тому же, чертовски точным. А, может, по какой другой причине так сильно лютовал? Ему одному было ведомо, за что он так метко кладёт снаряды в цель и ни разу не промахнулся.

Не знаю, не мне судить комбата пушкарей. Я в плену не был, и, вообще, на войне боялся больше всего именно этого да не скрывал, коли суждено, пусть лучше сразу, хоть в ошмётки, которые потом никто не соберёт и не опознает, но только не неволя. И эфка всюду была при мне. Не уверен, что в ответственный момент смог бы выдернуть чеку, но, всё равно, с гранатой было спокойнее.

В полковом дивизионе имелись ещё и зенитчики, однако про них сказать совершенно нечего. Такие же невысокие, поджарые крепыши, как и любой артиллерист, они всюду были навеселе. Лёгкие ребята. Просто с ними и смешно. По любому вместе со своим великовозрастным командиром и накуривались каждый день. Да, сами о том и хвастали. Мол, их капитан внушал подчинённым, лучше дури накуриться да сидеть тихонько, потому как по накурке на шухер пробивает и всего боишься, нежели налакаться водки палёной и в аул за подвигами, а потом у такого смельчака голова с туловищем отдельно, а то и руки с ногами, да кишки вон.

– Айда, – внезапно вернул Гафур меня в послевоенную жизнь и, подняв вещмешок да поправив шапку, недовольно высказал – Не могу больше курить, тошнит уже.

Кивнув, я бросил окурок мимо урны, взял с лавки пожитки да шагнул за товарищем. И вдруг вспомнилось, как мы вдвоём торчали в дозоре. Татарин в одном окопчике, я в другом. Между нами метров десять, не больше, но из-за плотного тумана друг друга мы не видели, и я не переставал ждать, вот – вот из молока, бережно укутавшего многострадальную чеченскую землю, возникнет рука с кинжалом, и всё, абзац мне. А потом и Гафуру. И никто до самой смены не заметит новых двухсотых.

Подобное уже было. В ночь перед нашим приездом на войну. Солдатик из третьей роты, поплотнее закутавшись в бушлат да согревшись подобно котёнку под мохнатым пузом матери – кошки, задремал на посту, но чуткий слух уловил шебуршание поблизости. Открыл мальчишка глаза и, обрадованный смене, даже спросил: «Колян, ты? Коль? Пацаны» … Про цифровой пароль забыл, хотя и это его не спасло бы. Всё уже было решено.

Ответили кинжалом по горлу. И ведь никого больше не тронули, не собирались вырезать целый полк. Пришли неслышно перед самым рассветом, одним заученным движением вскрыли живую, дрожащую в ужасе глотку и снова ускользнули в обманчивый туман. Ищи, свищи.

Зачем, вообще, приходили? Неужели только для того, чтобы лишить жизни одного – единственного мальчишку? Ведь даже с его напарником не стали заморачиваться, и тот, рассказывая потом, как всё случилось, метался в поисках оправдания, почему притаился в своём укрытии, будто мышь. Отчего не стрелял, не звал подмогу, а до самой смены лежал на дне окопа и боялся пошевелиться, громко вздохнуть.

Когда его нашли, тоже мёртвым сочли, а он живым оказался. Конечно, все понимали, молодой слишком, испугался сильно, но легче от этого никому не было и в первую очередь самому струсившему. На пост его больше не ставили, отправили помощником в полковую столовую. Огромные котлы тоже кто-то должен драить. Вот этот солдатик, с нервно дёргающимися после той ночи веком да щекой, и сгодился на грязную работу.

И памятуя о случившимся, всякий раз, выходя ночью в боевое охранение, мы с Гафуром так по два часа кряду и переговаривались тихонько:

– Татарин, – шептал я.

– Живой, – тихо отзывался друг.

И через минуту осторожное:

– Курт?

– Тут, – следовал мой ответ.

Улыбнувшись воспоминаниям о дружбе на войне, я бегом, вперёд Гафура, поднялся на четвёртый этаж казармы и буквально ворвался в расположение роты. Яркий электрический свет заставил зажмуриться. Господи, сколько же я обычной лампочки не видел. Нет, на войне, в палатке тоже была, но тусклая и освещала лишь центр, а потому незаметная. Здесь же, в обычной солдатской казарме, было настолько светло, будто я попал на бал во дворце. Только совсем не с корабля.

Деревянные двери громко хлопнули за спиной, и через мгновение стало понятно, нашего возвращения не ждали.

Первое, что удивило, отсутствие дневального на положенном ему месте. Не вышел к нам и дежурный по роте. И, вообще, складывалось ощущение, что казарма пустовала.

– Дневальный! – не выдержал первым Татарин.

– Дежурный по роте, на выход! – задорно поддержал я Гафура.

– Дальше чё?! – послышался из глубины расположения незнакомый насмешливый голос. – Ответственного по роте покличьте ещё, а лучше сразу дежурного по полку!

Настенные часы напротив входа показывали всего десять минут восьмого, и мы с товарищем, удивившись ещё больше, переглянулись.

– Это восьмая рота? – настороженно спросил я.

– Не, химики мы, – объявил уже другой голос. – Восьмая на первом этаже.

Не понимая, зачем, когда и кому потребовалось перемещать одно подразделение с этажа на этаж, мы с Татарином покинули расположение и тут же услышали хохот. Обернувшись к дверям, взглянули на табличку над ними: «третий батальон, восьмая рота оперативного назначения». Сразу всё стало ясно. Молодые шутить изволят, пока деды воюют. Осмелели, духи потные. Не умирали по ночам в упоре лёжа да не сушили крокодилов, как мы, пока не началась война, и наши дедушки, уехав в Дагестан, не оставили нас в покое. Ладно, сие поправимо.

Первым рванул на себя дверь разъярённый Татарин:

– Дневальный! Ко мне! Бегом!

– Чё? – послышалось из глубины расположения уже неуверенное.

– Это кто там такой смелый? – поддержал засомневавшегося кто-то более невозмутимый, и я первым шагнул к койкам.

Гафур пошёл следом, а навстречу нам вышли семь солдат. Чистых, выбритых, в наглаженной форме, начищенных до блеска сапогах. При беглом осмотре лиц противников, стало ясно, их лидер не только по количеству лычек, но и по призванию, – младший сержант. С вытянутым бледным лицом, аж страшно, и слегка оттопыренными ушами. Ремень чуть ниже живота, ближе к ширинке. Ворот кителя расстёгнут, головного убора нет. Только я никак не мог вспомнить этого старослужащего. Не было такого шустрого в нашей роте. Откель взялся? Не иначе, от собственной наглости.

– Чё хотите? Кто такие?

– Мы?! – изумился Гафур. – Это ты кто такой?! Дежурный по роте где?!

– Я дежурный.

– Ефрейтор Шаймухаметов и рядовой Андреев, прибыли из района выполнения служебно-боевых задач, – ответил Татарин спокойнее.

– Ух, ты, из Чечни… – протянул один из солдат.

– Рот закрой, – приказал ему младший сержант.

– Что у вас за бардак? Дневального почему нет? Ответственный по роте кто? – засыпал Гафур младшего сержанта вопросами, неотступно глядя тому в глаза.

– Прапорщик Арутюнян, – сообщил всё тот же боец, восхищённо глядя на нас.

– Я сказал, заткнись, – озлобленно повторил его командир и, внимательно рассматривая Татарина, спросил. – Тебе что за дело, кто у нас где? Я ещё не видел документов, что ты свой. Ефрейтор, а знаков различия нет…

– Из Чечни, тебе говорят, – рассердился уже и я. – Какие тебе документы? Они все у сопровождающего нашего. И лычки с кокардами там не носят…

– Да не интересно нам, откуда вы, – вмешался в беседу плотно сбитый солдатик с конопатым треугольным лицом. – Прошлые дембеля тоже приехали, нажрались, обрыгали тут всё. Свиньи…

– Ты оборзел, базарить так, душара? – Гафур замахнулся на бойца и тот испуганно пролепетал.

– Тронь только, ручка есть, лист бумаги найду, что и куда писать, знаю.

От этих слов мы с Татарином опешили и застыли в недоумении, не в силах выдать ни звука. Я глупо уставился на солдат, они – на меня и моего друга.

Наша смена. Умеют стучать, да ещё и гордятся этим. Впрочем, было видно, остальные, как и их командир, приготовились к драке, и к ним из глубины расположения подоспела подмога. Ещё человек десять. Хороша перспективка. Всю службу мечтал, на дембель с фингалом приехать. Придётся соврать домашним, в рукопашной схватке с боевиками участвовал. Поди, не так стыдно будет, если честно сказать, свои избили, да к тому же молодые.

Но всё напряжение вмиг улетучилось, когда из-за спины я услышал знакомый, едва ли не родной мне голос.

– Евдокимов!

– Я! – немедленно отозвался младший сержант.

– Головка от заря! Строй личный состав на ужин!

– Есть, товарищ прапорщик!

– Есть у тебя на заду шерсть…

Русские ругательства с армянским акцентом. Такое разве забудешь?

Я улыбнулся и развернулся к старшине.

– Здравия желаю, товарищ прапорщик, – первым поприветствовал Гафур старшего по званию.

– Ай, каво я вижу, – обрадовался Аратунян и обнялся сначала со мной, сжав мне руку до боли в казанках, а затем с Гафуром. – Курт, Татарин, хорошие мои. С возвращением, сынки. Живые, живые. Ай, вы маладцы, ай, как я радый, что вы живые.

Молодые солдаты застыли от увиденного, но прапорщик немедленно привёл их в чувство:

– Евдокимов! Роту строй на ужин, петух абаный! Время!

Ставя ударение на первый слог в слове, обозначавшим исключительно домашнюю птицу, старшина нашей роты обращался подобным образом ко всем, на кого сердился, однако из-за смешного коверкания слов, угрозы его не были страшны и ничего, кроме шуток, не вызывали. Потому, услышав два последних слова, мы с Гафуром довольно заулыбались.

– Старшина, пятнадцать минут дай, в человеческий вид себя привести, а то дежурный по части в столовку грозился не пустить, а жрать охота, – попросил я прапорщика, глядя, как солдаты, похватав котелки с ложками, суетливо строятся на взлётке, чуть не сталкиваясь друг с другом.

Даже такой простоте не обучены. Места своего в строю и то не знают. Докатились.

– Правда, старшина, с Моздока ничего во рту не было, – поддержал мою просьбу Гафур, но Арутюнян запротивился.

– Ай, пошёл он, дежурный по части, петух абаный, – уверенно произнёс прапорщик, продолжая нас разглядывать и всё больше оставаясь довольным от увиденного. – Кушать надо, сынки, надо, но не в столовке. Ай, зачем вам столовка? Сечка, перловка? Ты что, дорогой? Ты же дэмбель, ты воин, а не эти вот. Ты хорошо должен кушать. Ай, завтра ко мне, шашлык из барашка будем кушать, а щас ужин человеческий сварганим по-бырому. Евдокимов!

– Я!

По глазам старшины было видно, он опять хотел сказать младшему сержанту про магнитофон известной марки, но сдержался.

– Самого шаристого бойца в магазин…

– Теперь? – неуверенный уточнил дежурный по роте.

– Нет, через неделю! – прикрикнул Арутюнян. – Ай, сейчас, конечно…

– Так ужин, товарищ прапорщик. Как же он потом один, без роты? Его же не накормят…

– Ай, как, как? Языком! Вот как! Я скажу, накормят!

С трудом сдерживая смех от излюбленного старшиной «языком», также с ударением на первую букву, я кое-как произнёс:

– Старшина, пусть похавают сходят, а мы успеем, раз даёшь добро на приём пищи не по уставу…

– Ай, какой устав, Курт? Ты дэмбель. Нет для тебя больше устав, – сдался Арутюнян и скомандовал младшему сержанту. – Евдокимов, петух абаный! Что ты встал?! Люди кушать хотят! Веди роту на ужин! Ай, бегом давай!

– Равняйсь! Смирно! Направо! Шагом марш! – раздались привычные и в тоже время давно забытые строевые команды, которыми на войне пользовались крайне редко, да и то при штабных проверках.

Несколько десятков человек покинули расположение, оставив нас троих, и я подумал о дежурном по роте. А ничего себе так командир. Бравый, хоть и дерзкий. Видно, не лупили ещё по-взрослому.

– Ай, давайте, сынки, давайте, идите, делайте, что вам надо, – улыбался Арутюнян. – И приходите, буду вас кормить, а то какой я старшина, если у меня солдаты голодные.

Татарин, первым пошёл к умывальнику, я за ним, но сделав всего пару шагов, обернулся и увидел, как сильно хромает прапорщик. Захотел сказать об этом Гафуру, однако тот, ступая осторожно, чтобы не поскользнуться на надраенном до блеска кафеле огромного санузла, опередил меня:

– Я заметил.

Бросив вещмешок в углу да раздевшись до пояса, я нещадно сдирал станком редкую, но дюже колючую растительность на подбородке и ответил другу не сразу, а несколько раз сполоснув лицо едва тёплой, пахнущей ржавчиной водой из-под крана.

– Ему же тогда, при обстреле, коленную чашечку раздробило. Не представляю, как собрать смогли. Даже без опоры ходит…

Чёрт возьми, сколько же я не видел обычных крана, раковины, унитаза? Полгода, а такое ощущение, что вечность. Одичал. И эта вода, которой умывался, была лучшим напитком, что когда-либо пробовал.

– В столичном госпитале да не собрали бы, они и не такие операции, – хмыкнул Татарин и замолк на полуслове, настороженно глядя на вошедшего в умывальник Арутюняна с двумя комплектами новой формы и нательного белья с портянками.

– Ай, нет, сынки, так не пойдёт. Каво стесняетесь? Ай, скидывайте с себя всё тряпьё завшивелое и купайтесь полностью.

– Как тут мыться целиком, старшина? – озадаченно спросил Гафур.

– Как, как? Языком, – улыбнулся прапорщик, и я не сомневался, что он назовёт Татарина излюбленной обзывалкой про петуха, но ошибся.

– Ай, баню вам, да день не банный. Ну, ничего – ничего, главное, живые вы. Ай, как я радый, что живые вы.

Раздевшись донага, я, подобно Гафуру, принялся хлюпаться прямо под краном, досадливо цыкая на каждую упавшую на пол каплю, но прапорщик успокоил.

– Ай, не переживай, лей, дневальный уберёт.

– Где он, дневальный-то? – спросил Татарин.

– Да, старшина, что за бардак в роте? – вторил я.

– Потом скажу, – отмахнулся Арутюнян. – Ай, кончилась наша армия. Так-то давно уже не было, а нынче совсем кончилась. Петухи абаные.

– Кто? – в унисон спросили мы.

– Ай те, кто гражданских сюда допустил, – сожалеюще вздохнул прапорщик и вышел из умывальника. – Вы купайтесь, потом поговорим. Ай, как я радый, что живые вы, как я радый.

Вымывшись с трудом, но, не скрывая удовольствия, мы натянули на себя новое нательное бельё и уселись на широкий подоконник. За тёмным окном шуршал зимний дождь.

– Сейчас? – спросил Татарин.

– Давай, – безразлично ответил я, и Гафур, порывшись в нехитром солдатском скарбе, вынул из своего вещмешка план, завёрнутый в обрывок армейской газеты.

– Помогай, чё расселся…

Через минуту умывальник наполнился сладковатым и вместе с тем тяжёлым запахом дурмана.

– А не спалят? – запоздало спросил я, пыхнув в очередной раз.

– Даже если и так, сам видишь, здесь всем на всё плевать, – успокоил Гафур, принимая у меня косяк, и спросил. – Ты форму дембельскую будешь готовить?

– Не знаю, – пожал я плечами.

– Давай, завтра в увал отпросимся, купим всё, – предложил Татарин, выпуская изо рта дым. – Ещё дембельский альбом надо тоже сделать. У тебя сколько фоток?

– Не знаю, – опять пожал я плечами и, закашлявшись от наркотика, поинтересовался. – А бабки на покупки где возьмём?

– У старшины попросим, – невозмутимо ответил мой друг. – Боевые получим, вернём.

Если никто не наглеет, не проявляет своего неуважения к человеку, то у Татарина всегда всё просто и легко, верные решения принимаются сами собой, и за этим он отлично прячет свою хитрость.

В умывальник уверенно вошли два солдата с котелками, но, заметив нас, остановились в нерешительности, а принюхавшись к запаху дури, заметно удивились.

– Чё, встали? – добродушно спросил Татарин. – Заходите. Какой призыв?

– Два ноль, – ответил один из солдат и принялся мыть свой котелок.

– Только призвались что ли? – догадался Гафур. – Откуда?

Ответить солдат не успел.

– Ты чё, дух? – возмутился я. – Здесь люди лицо моют, а ты объедки свои споласкиваешь. Совсем того?

– А где? – попробовал оправдаться солдат. – В столовском умывальнике очередь и разведчики заставляют ихние котелки мыть.

– Помоешь, не развалишься, или так всю жизнь и собираешься по закоулкам прятаться от того, кто сильнее, – спокойно, но с угрозой в голосе, парировал Татарин. – Ушуршали. Бегом. Оба.

Солдаты послушно ушли и я, расплывшись в широкой улыбке, посмотрел на друга.

– Вот с одной стороны хорошо, что дембель на днях, а с другой плохо…

– С ума сойти, плохо ему, что домой скоро, – удивился Гафур и пошутил словами из анекдота. – Ты выдыхай, бобёр, выдыхай.

Несмотря на саднящее горло, я громко рассмеялся и не сразу смог разъяснить свою мысль.

– Плохо, дедушками побыть не успели толком, покуражиться, а хорошо, что, если бы ты стал дедом, то молодых убивал бы. Вон какой строгий…

– Я не строгий, я справедливый, – перебил Татарин. – Забыл, как нас Колчан с Трофименко ушатывали? И Шкет твой тоже, собака такая. Не жалели. Почесаться лишний раз боялись, убьют же деды, а эти видал, чего творят? Беспредел.

Глядя в одну точку, Гафур о чём-то задумался, а затем, пыхнув последний раз, неожиданно предложил:

– Ты вот про всё это, как вот сегодня с войны мы с тобой приехали, напиши в тетрадке своей. Пишешь, не бросил?

Кивнув, я швырнул остатки косяка в урну:

– Вчера последнюю запись сделал.

Вздохнул, сам не понимая, от чего мне вдруг так взгрустнулось, и, уставив взгляд в пол, тихо произнёс:

– Сто девяносто шесть дней уместились ровно в девяносто шесть листов. Надо же. Как по заказу чьёму. Кончилась война и кончилась тетрадка. Хотя и писал не каждый день…

– Почитай, – удивил Татарин и я внимательно посмотрел на него.

– Почитай, почитай, – настойчиво повторил друг. – А то ты там писал, писал всё время, а что писал, не знаю. Вдруг, про меня плохо писал…

– Да, ну, – отмахнулся я, зная уже, что не смогу отказать.

– Почитай, Курт. Жалко тебе?

Я нехотя слез с подоконника, подошёл к своему вещмешку, развязал его и достал толстую, скрученную в трубочку, тетрадь, перетянутую медицинским жгутом. Вернувшись туда, где так удобно сидел, вновь прислонился голой спиной к плачущему холодом окну и раскрыл свои записи:

– Понедельник, восемнадцатое декабря двухтысячного года, – начал я неуверенно. – Ничего необычного не происходило, если не считать, что утром нас впервые не взяли на боевой. Обычное сопровождение колонны, и вдруг такие непонятки. Поехали все, кроме нас с Татарином. Причин не объясняли, но, когда перед обедом в ПВД неожиданно прибыли машины из полка, и в опустевшую нашу палатку неуверенно вошли двое незнакомых военных, на чьих удивлённо-настороженных лицах читалось: «духи», мне подумалось: «Неужели всё? Замена наша?»

– Не, не, не, – внезапно зачастил Гафур, бесцеремонно перебивая меня. – Зачем ты мне про вчера читаешь? Про вчера я и сам знаю. Ты давай, с самого начала читай, как там, что было.

– Зачем? – не понял я. – Что там интересного? Там про тебя и нет почти. Так, мысли мои и всё.

– Как зачем? – не сдавался Татарин. – Это же история, а история, это жизнь, а жизнь, это всегда интересно. Любая жизнь. Война вот кончится совсем присовсем, навсегда, так вот, чтобы больше никогда и нигде её не было, и начнут изучать её в школе, в институте, кино про неё снимать, а у тебя оппа, и записи про неё есть.

– Вот тогда и прочтёшь, – парировал я.

– Шайтан, – беззлобно выругался Гафур и улыбнулся. – Откуда я знаю, где я тогда буду. Может, не будет меня уже. Сейчас мне читай, я сейчас хочу.

– Ерунду не городи. Куда ты денешься?

– Шайтан, – повторил друг ругательство. – Умные мысли в тетрадку пишешь, а того, что в любой момент человек умереть может, не понимаешь. Читай. Я сейчас хочу знать, что ты про нашу войну написал. Мне потом неинтересно будет, я у других уже потом почитаю. Или я потом, может, очень – очень занят буду, и когда мне читать…

Я сдался и, открыв тетрадь на первой помятой странице с затёртым нижним уголком, принялся читать, увлечённо разгадывая собственные же неровные прописные буквы.

***

«15.04.2000. Суббота и я начинаю вести свой дневник.

Первый в моей жизни. Никогда ничего не писал по желанию. Все домашние уроки, конспекты и лекции в институте из-под палки. Не люблю это дело, писать. Но сегодня особенно волнительный день. Такой, какого ещё не было, даже когда первый раз переночевал с девчонкой. Она была на два курса старше меня и ей не понравилось, а я от счастья чуть с кровати не скатился. Мужчиной стал. Впрочем, как теперь выясняется, тогда ещё не стал. И, вообще, это всё не то, не так и не об этом надо писать. Но с чего начать? Как, вообще, люди дневники ведут? А что, если вот так?

Ещё только утро, а на улице уже нестерпимо жарко. В этой чёртовой степи неподалёку от Калмыкии и Дагестана негде спрятаться от зловредного солнца. И классно, что на разводе меня с Гафуром и Башкой первый раз за всю службу не назначили на очередную армейскую чепуху, плац мести или бордюры красить. Или же тащиться на вонючие пыльные склады да перетаскивать там чего-нибудь, переставлять под визги прапора, что не туда и не так, и, вообще, мы бараны. Короче, как всегда, квадратное катать, круглое – носить. ПХД – парко-хозяйственный день, который проводится еженедельно, по субботам. Но если оставить весь лоск сказанного, то суббота в армии – это Просто Хреновый Денёк.

Однако тот факт, что в этот день нам впервые не нарезали никчёмную работу, не имеющую, как я считаю, никакого отношения к военной службе, означает одно. Я еду на войну!!! И Татарин с Вовкой тоже. Нам об этом прямо пока не сказали, но слова в таких случаях без надобности, и так всё понятно – убывающие туда, откуда вовсе можно не вернуться, уже за несколько дней до отправки перестают назначаются на различные хозработы, а просто готовятся. Получают оружие, боеприпасы, всё необходимое обмундирование: каски, бронники, подсумки, сухпайки, противогазы, и слушают лекции офицеров, уже испробовавших войну на любой её вкус и цвет.

О том, как проводится зачистка и как вести себя при сопровождении колонны, что глаз да глаз на триста шестьдесят градусов, и что ваххабиты не носят нижнего белья и носков. Ну, и, конечно же, без того знакомое правило, не смотреть в сторону чеченских женщин. Лекций много, по несколько часов кряду, однако если раньше они были утомительны и всё время хотелось спать под шакалье бормотание, то теперь нет. Почему нам раньше всего этого не рассказывали, а заставляли зубрить уставы? Тоска же. И вдруг выясняется, мусульманину нельзя что-либо подавать левой рукой, грязной она у них считается. Вот так новость. Или, как растяжки ставятся, снимаются да обходятся. Тоже ведь интересно.

Башка говорит, мы теперь каждый день стрелять из автоматов будем и даже из гранатомётов. За несколько дней в десять раз больше, чем за год службы. Врёт. На то он и Вовка Мозговой, чтобы небылицы сочинять, в которые сам же и верит.

А, вообще, испытываю смешанные чувства. Нет, мне не страшно, давно готов. Меня даже не испугали жуткие картинки из учебника по военно-полевой хирургии, которые я разглядывал от скуки, пока минувшей непривычно короткой зимой валялся в санчасти с гриппом.

Я очень хотел на войну, а теперь не знаю, стоит ли так рисковать? И чёткого ответа нет. Может, отказаться? Но как? Что скажут однополчане? Они не поверят, что я не сачок и во мне всего на всего говорит голос разума – не езди на войну. Ты уже однажды поехал добровольно в армию, так неужели же до сих пор не понял, кино да книжки и действительность, это совсем разное. Романтики в службе не то, чтобы нет, она есть. Со знаком минус.

И как быть? Что делать? Зачем три рапорта писал? Да понятно, лишь бы слинять из этого опостылевшего места, окружённого высоким забором с колючей проволокой по периметру. Тюрьма. Все, нескончаемо длинные дни похожи на один. Не могу больше здесь. Вовка Мозговой, так и шесть рапортов настрочил, даже сам сбегал в Чечню с последней колонной, но догнали в нескольких километрах от города, нашли в кузове под кучей армейского шмотья, сняли с машины, дали по шее и вернули в полк, где ещё раз дали по шее и не только по ней, да закрыли на губу.

Татарин написал два рапорта. Он мусульманин, ему как бы нехорошо против единоверцев воевать, но всё лучше, чем с утра до ночи торчать в нескончаемых вонючих нарядах по кухне да чистить картофель впятером на полтысячи человек.

Нет, опять не то пишу, не так надо начинать. Я же не знаю, вернусь ли с войны, а пишу какую-то дичь. Кому всё вот это вот нужно? Про кухонные наряды?

А, да, ладно, так и начну. С самого начала.

Родиться меня угораздило в сибирской деревушке. Вовсе не глухой, как кому-то может показаться. Медведи под окнами не гуляют, хотя лес рядом. И даже дороги какие-никакие, а имеются. После меня в семье появилось ещё двое ребятишек. Девочки. Вероника и Аллка. Мне же хотелось брата, чтобы играть с ним в войнушку, солдатики, машинки да лазить везде, где нельзя, потому что убьёмся там. Однако, мои хотелки, сколько себя помню, никого не интересовали, и убивался да так и не убился я все свои детсадовские и школьные годы с другими деревенскими пацанами.

Детство и юность мои пришлись, если не на самые страшные годы родной страны, то отличавшиеся от них немногим, – девяностые. Родители, хоть не спились, подобно большей части земляков, как только советской власти и след простыл, а, всё одно, жили бедно. Пластаясь с утра до ночи на колхозной ферме да в собственных сараях и огороде, они и меня с сёстрами заставляли ходить за хозяйством. Не жалели.

Мать, вечно не выспавшаяся и каждый вечер выбившаяся из сил, недолго думала, если я не почистил у скотины или забыл встретить стадо, – хваталась за тряпку, шланг, а то и отцовский солдатский ремень со звездой на пряжке, да охаживала мою спину. Нике, коли не прополет и не польет в огороде, не подоит корову, доставалось не меньше. За неважные отметки в школе и то так не влетало.

Не знаю, как старшая сестра, а я никогда не обижался на родительницу, что дерётся по каждому пустяку. Жизнь у неё так сложилась. Не до уговоров и разъяснений было, – выжить бы. Младшую она не трогала в силу её возраста, но вернувшуюся с работы мать, Аллка боялась, пожалуй, больше, чем мы со старшей сестрой. Я и Вероничка как-то попривыкли уже, а ей ещё только предстояло.

Зато, благодаря подсобному хозяйству, мы не опухли с голоду совсем, а одевались так и не хуже городских. Но при этом, я не то, чтобы никогда не путешествовал, а даже не мечтал о таком. Мне вполне хватало бескрайнего поля и дремучего леса, с двух сторон наваливавшегося на деревню, в которой с незапамятных времён обитал мой род. Какой-то прапрапрадед мой, а то и его древнее, пришёл сюда с первопроходцами, да так и осел в этих, некогда нелюдимых местах. И я настолько прилип к ним, что описание из моих уст получится пресным, вялым.

Поле, как поле. Летом я обожал по нему кататься на велосипеде до соседней деревни и обратно, а осенью ненавидел копать нескончаемый картофель. И наш,

и школьный.

А деревня, как деревня. Сплошь деревянная, небольшая, – дворов полтораста, а то и того меньше. Никогда не считал. Зато улицы, по которым в весеннюю распутицу невозможно пройти, были знакомы наперечёт. По названиям: первая, вторая, третья. Всего семь. Короткие и невзрачные, они крепко обнимали друг дружку, будто старались защититься от страшного рёва застрявшего газика – молоковоза да отчаянного мата пьяного шофёра, и робко тянулись белесыми дымами от печных труб к небушку, желая укрыться там от земной грязи да злобы. Но где им? Даже до облаков не доставали и оттого тихо плакали редким протяжным коровьим мычанием, навевающим тоску и уныние, да рыдали частым, дюже грозным, лаем собак. Я и сейчас их вижу. Родные мои деревенские улицы. И дом свой по середине крайней, той, что ближе всех к лесу. Дом, как дом. Обычный пятистенок. Каждое лето с ярко выкрашенными синей краской, под цвет изгороди, деревянными рамами окон, бесстрашно смотревшими в лес.

Лес, как лес. Каждые лето и осень мать таскала мен с сёстрами по грибы да ягоды, не забывая поучать: «Одну ягодку в рот, три в ведро». А потом, не слушая нытья да приговаривая, будто укоряя, жрать зимой первыми побежим, заставляла всё это лесное добро перебирать и чистить, тоскливее чего вряд ли что-то могло быть в этом неясном ещё мне Мире. Но и мама была права – самыми любимыми моими лакомствами были клубничное варение да солёные рыжие опятки. А однажды мы с Никой схитрили да нарвали в вёдра травы и лишь сверху поплотнее присыпали грибами. Мать хвалила, во какие молодцы. Добытчики, помощники, сколько собрали да как быстро. Ровно до того момента, как не зашли в кухню и не высыпали всё в огромные тазы.

А ещё лес тот некоторые сельчане горделиво называли тайгой, однако ею он не был. Тайга начиналась дальше, и я туда никогда не ходил. Как-то так вышло, но среди многочисленной родни, проживавшей в глухих сибирских деревнях, ни охотников, ни егерей сроду не водилось. Впрочем, изредка в памяти, из раннего детства, вдруг возникала огромная волчья шкура, висевшая в сенях. Я очень её боялся, но откуда она взялась и куда потом подевалась, никогда не интересовался. Теперь же подозреваю, дед мой в тайгу шастал, во что невозможно было поверить.

Старика помню седовласым, морщинистым, сухим и сгорбленным от собственного роста. И человеком он, как и сын его, мой отец, был мягким. Не оттого ли и бабка от него ушла ещё раньше, чем я обрадовал и в тоже время озадачил семью своим появлением на Свет.

Хворал. Врачи предрекали, помру, но дед выходил. Настоями какими-то, травами. Хороший он был, добрый, честный, справедливый и улыбчивый. Чего бабке с ним не жилось? Говорили, будто в город подалась. За весельем. Не знаю, я никогда её не видел. А с другой стороны, какая к чёрту деду тайга? С его-то характером?

Правда, ни старость, ни норов отнюдь не мешали ему, учить меня ходить на лыжах, и в лесу за деревней он всякий раз бодро бежал впереди. До сих пор не знаю взаправду ли я не мог его догнать или же отставал лишь потому, что обожал останавливаться и подолгу глядеть, как стелются за мной поверх радостно скрипящего на морозе снежного наста две широкие лыжни. Точно такие же преследовали и старика.

По возвращении домой, мы парились в бане, а после дед, блаженно прихлёбывая громче меня чай с душицей, рассказывал, словно анекдот, как воевал с фашистом. Всегда один и тот же случай, да сам же и посмеивался, довольно причмокивая.

Под Ленинградом в разведку пошли. На лыжах, в зимних маскхалатах. И на нейтральной полосе встретились с финскими разведчиками. Те тоже на лыжах и в маскировке, но о том, что перед ними враг, первыми скумекали советские бойцы, да всех без единого выстрела и повязали. Дед схватил одного финна за причинное место и пригрозил, будет дёргаться, вырвет ему самое дорогое, и возвращаться тому в родную Суоми будет уже незачем. Так шестеро разведчиков Красной армии, даже не перейдя линию фронта, притащили в расположение своего полка семерых языков противника.

История из раза в раз обрастала новыми подробностями, но с неизменным окончанием, природа в Карелии, как и в Сибири, великолепна. Детская новогодняя сказка. Леса, озёра такие же, только холоднее. Я слушал и, улыбаясь, сильно сомневался, что случай в разведке был на самом деле, но других рассказов о войне у деда не водилось. Помню лишь, до жути он не любил лето, несмотря на то, что сытнее. Болота, комары с мошкой и всюду преследующий тебя смрад убитых да запах крови. «Не дай Бог, летом долю солдатскую спытать», – говорил старик, не ведая, что внуку его суждено встать в строй именно в июне да на две с половиной тысячи вёрст южнее северных лесов, в бескрайних выжженных степях. Там, где лето круглый год, а в короткие зимние месяцы почему-то осень и весна вперемешку. Ну, а как по-другому? Военкомату не прикажешь, когда и куда тебя загнать, отдавать Родине долг, который ты у неё не брал».

***

Увлёкшись чтением собственных записок сумасшедшего, как называл свой дневник, я не заметил вошедшего в санузел дежурного по роте.

– Вас там товарищ прапорщик зовёт, – громко объявил младший сержант и я, вздрогнув от внезапного испуга, захлопнул тетрадь.

– Чего? – переспросил Татарин

– Старшина Арутюнян в каптёрке ждёт, – объяснил Евдокимов, не скрывая презрения к нам.

– Идём, – пообещал Гафур, первым спрыгнув с подоконника и выкинув в урну окурок. – Дежурный, возьми кителя наши новые, поручи подшить.

– Что? – выражение лица младшего сержанта говорило, он и в самом деле не понимает сказанного.

– Подворотнички новые пришейте, – пояснил я, пряча в вещмешок тетрадку. – И не забудь именно дембельскую подшиву. Понял?

– Никак нет, – отчеканил Евдокимов.

– Шайтан, – вздохнул Татарин. – В пять слоёв складываешь и чёрной ниткой, и паутину не забудь. Вас, вообще, никто не учил что ли правилам приличия военнослужащего первого года службы?

– Никак нет, – упрямо повторил дежурный по роте.

– Что никак нет?

– Никак нет, это никак нет, – безапелляционно заявил младший сержант. – Я ничего не буду пришивать.

– Тебя никто и не просит, тебе по званию не положено, – усмехнулся я тупости младшего командира. – Тебе говорят, озадачь бойца какого-нибудь, знающего только, чтоб не испортил.

– Никому я ничего поручать не буду, сами себе пришивайте. Мы такие же солдаты, как и вы, и не важно, что вы старше призывом и были в Чечне. Я тоже рапорт написал, скоро уеду.

Давая нам понять, что мы с Гафуром в своей роте никто и звать нас никак, Евдокимов покинул санузел.

– Э, стой! – крикнул вдогонку Татарин и кинулся было бежать за дежурным по роте с вполне ясными намерениями, но я остановил.

– Не спеши. После отбоя посмотрим, чего он стоит.

– Рапорт он написал, неважно ему, – раздосадовано проворчал Гафур, надевая новую форму и с хорошо заметным нежеланием натягивая сапоги. – Тапочки надо достать.

– Ну, вот Евдокимов этот нам и достанет, – пообещал я уверенно, спрятав концы шнурков в берцы и потуже затянув свой вещмешок. – Пойдём, глянем, чем старшина угощать будет, а то кишки к позвоночнику пристыли.

– Не, реально беспредел какой-то в армии настал. Духи дедов ни во что не ставят, – не прекращал бурчать Татарин, пока мы не вошли в каптёрку и только чудом не утопли в собственных слюнках от запаха еды.

Сколько всего вкусного было на огромном столе: большие окорочка с золотой поджаренной корочкой; копчённая колбаса, нарезанная толстенными колёсами; душистая ржаная булка хлеба, разделанная на огромные дольки; нетронутый шмат сала с розовыми прожилками; в двухлитровой банке солёные помидоры и огурцы. И царствовал над этим праздником живота пузатый запотевший бутыль самогона.

При взгляде на всё это богатство, у меня пропал интерес к чему бы то ни было. Жизнь и без дембельских замашек вполне удалась.

– Ай, ребята, пришли уже, – всё так же счастливо причитал старшина. – Садитесь, садитесь, кушайте, дарагие. Как я радый, как я радый, что живые вы…

Мы уселись за стол и я, моментально водрузив на кусок хлеба колбасу, отправил бутерброд в желудок. В жизни ничего вкуснее не ел.

– Ай, кушайте, кушайте, ребята, – неустанно повторяя, Арутюнян наполнил до краёв стопки и придвинул их к нам. – Ну, давайте, ребята. За приезд ваш давайте. Ай, надо, ребята, надо.

Чокнулись и прапорщик выпил первым. Мы тоже греть не стали и через долю секунды довольно закряхтели. Хорошо пошла зараза. И ведь первый раз в жизни попробовал самогонку. Даже в деревне не решался, от одного запаха воротило, а этот ничего, толковый. Опьянел я моментально и медленно осматривая помещение, спросил:

– А каптёр где?

– Ай, какой каптёр? Зачем он мне, когда я сам лучше, – пожаловался Арутюнян, пережёвывая кусок куриного мяса. – От нового призыва толку нет совсем, никакого понятия у них.

– Так и мы без понятия были, – ухмыльнулся Татарин, вилкой доставая из банки мятый помидор. – Вспомни, как ты меня петухом обзывал, когда я ночью попался с сигаретами для дедушек. Ночью в город в самоход бегал и, как раз, вернулся, типа без палева думал, а тут ты…

– Ай, нет, вам пинка дашь, и вы понимаете уже, как надо, – возразил старшина. – А этих не тронь, они жалобы сразу пишут, в этот, как его, комитет материнский…

– Какой комитет? – переспросил я, перестав жевать. – Чего это?

– Ай, не знаешь. А почему не знаешь? Ай, они давно уже есть, – Арутюнян снова наполнил стопки до краёв. – А потому что они раньше не лезли к нам так, как теперь лезут. Они политические враги. Ай, я думаю, у них заказ, армию нашу развалить, и они это сделают. Вы меня, ребята, знаете, я зазря никогда никого не бил, не ругал, только за дело. По-мужицки, чтоб вы из армии нормальными людьми в жизнь вышли, если вас до армии не научили. Ай, вы думаете, вас там, на гражданке бить не будут, если неправильно делать будете, не по-мужски?

Прапорщик коснулся стопки, хотел поднять, но передумал.

– Ай, ты, Курт, помнишь, как ты в столовой повариху отматерил, что она тебе жидко льёт?

– Ну, – кивнул я, не сводя глаз со стопки и обмакивая в соусе из кетчупа и майонеза прожаренную шкурку окорочка.

– Забудет он, как же, – рассмеялся Татарин. – Мало того, что сразу от поварихи половником по башке отхватил, так у него ещё потом вся задница сине-чёрная была, как ты его пряжкой ремня исполосовал. Слушай, Курт, а выходит тебя тогда досрочно в слоны перевели, и не какие-то там дедушки, а лично старшина роты.

Я улыбнулся и вспомнил, что и в самом деле целую неделю не мог сидеть и даже ел в столовке стоя, а спал исключительно на животе, при этом старослужащим врал, что мне совсем не больно и видел, они за то меня уважают.

– Воот, – многозначительно протянул прапорщик и поднял-таки стопку. – Такая травма, а стучать на меня не побежал, а мог, а теперь что… Ну, за вас, ребята, что живые вернулись. Ай, как я радый, как я радый, что живые вы…

Арутюнян не договорил и чокнувшись с нами, опять выпил первым. Мы следом.

– И что теперь? – поинтересовался я, ощущая себя, будто в тумане и пихая в рот уже всё, без разбора, лишь бы заесть хмель да не свалиться замертво под стол.

– А теперь, – старшина внимательно посмотрел на меня, потом на Татарина и снова на меня. – Ты закусывай, закусывай, Курт. А теперь… Ай, хорошо, давай так. Неделю назад на кепепе женщина скандал закатила, весь город слышал. Ай, театр на гастролях, по-другому не назовёшь. К командиру части рвалась, а её не пускали. Ай, потом пропустили, Карпухин распорядился, так она ему чуть глаз не выцарапала.

Мы с Гафуром слушали, раскрыв рты и позабыв о пище.

– Ай, женщина та командиру говорит, так и так, по какому праву в нашем полку детям не дают кушать и спать. Карпухин понять не может, каким таким детям? Откуда дети в боевой части? А она на него кричит, что вы прикидываетесь, в суд буду подавать, в комитет матерей этих писать…

– Ну? – заинтересованно и вполне серьёзно, будто ожидая важнейшего в своей жизни решения, поторопил Татарин.

– Ай, ты не перебивай старшего по званию, петух абаный, а то на очки отправлю, – возмутился Арутюнян, и мы улыбнулись, что и нам досталось по старинке. – Эта глупая женщина была мама одного солдата, из четвёртой роты. Вновь призванный, из-под Воронежа откуда-то. Так он ей написал, не высыпается, в караулы постоянно ходит и всё время кушать хочет. Понимаешь, до чего дошло уже с этим комитетом мам и бабушек?

– Как в том мультике про Вовочку, – вспомнил я, усмехнувшись и снова принимаясь за еду.

– Ай, какой мультик? Тут такой мультик, ни в каком мультике тебе не покажут, – ещё сильнее возмутился старшина и закурил. – Ай, я понимаю, бить нехорошо. И я не против комитета этого. Солдат тоже человек с правами своими. Но почему про права помнят, а про обязанности не помнят? Мне что делать с солдатом, если он не умеет устав караульной службы выучить? Домой его отпустить? А кто тогда служить будет, если всех домой отпустить, если у всех мама их приедет и будет кричать на командира полка? Вы кого вырастили, хочу я у этих мам спросить? Мужчину? Нет. Вы зачем в армию сына отправили? Чтобы мужчиной стал? Ай, опять нет. Они ни за что отвечать не приучены и мне их этому учить не дают. У них одни права и никакой ответственности. А у меня наоборот, одна ответственность и никаких прав. Ай, они скоро меня сами бить будут, а я и слова против не скажи. Это так можно? Ай, у меня дочки растут, им замуж за кого выходить? За этих вот, маминых сынков, которые выспаться не могут?

– А, у меня дед так считал, – сказал я, тупо уставившись в крышку стола. – Если человек до окончания школы не понял, что и как, где хорошо, где плохо, как можно, а как нет, то его только бить и остаётся, по-другому он уже не поймёт…

– Правильно говорил твой дед, мудрый был человек, – не вытерпев, Гафур сам разлил самогон по стопкам и предложил. – Давай за дедов наших, и за тех, что по роду нашему учили нас, как надо, и за тех, что в армии тоже учили…

– Ай, не спеши, – остановил прапорщик и, взяв стопку, встал. – Третий тост.

«Точно, и как сам забыл?», – пронеслось в голове.

Стало скверно и, встав со стула, я выпил первым. Не чокаясь. Молча. Скопом вспомнив всех погибших из нашего полка и никого отдельно. Впервые их лица стёрлись из памяти, и я испугался, понимая, так быть не должно, обязан помнить всегда и каждого в отдельности, и в тоже время не подозревая, что они ещё долго будут стоять передо мной, как живые, но с годами, всё-таки, уйдут насовсем и я даже стану путать их имена и фамилии. Может, поэтому мой дед не рассказывал о войне? Не помнил, кого и как звали из тех, с кем шёл в атаку, а возвращался один и день ото дня забывал их лица. Сколько их, павших за Родину за всю историю, за все войны? Разве каждого упомнишь?

Я устало сел и, дождавшись, когда выпьет Татарин, попросил у него сигарету да жадно задымил.

– А ты сам давно из госпиталя, старшина? – спросил Гафур. – Как колено? Смотрю, бодрячком.

– Ай, какой бодрячком, – отмахнулся прапорщик. – Это я по части без палочки хожу, перетяну и двигаюсь потихоньку. Да, меньше стараюсь ходить, чтоб не уставать, всё больше здесь сижу. А если по дому, так без поддержки жены и шагу не могу сделать. Ай, месяца ещё нет, как из госпиталя. Реабилитацию предлагали, а я отказался, и без того навалялся на койке, воротит от неё.

– А чего не комиссовали? – спросил я.

– Ай, умный какой, – недобро усмехнулся старшина. – А семью мою кормить кто будет? Ты? Или Татарин вот? Или, может, сам командир полка? Ай, так у него своих девок, аж трое.

– Так пенсия же по инвалидности полагается, – напомнил я, перебивая прапорщика. – Ранение боевое, не шутка.

– Ай, какая там пенсия? – отмахнулся Арутюнян, опять разливая по стопкам самогон. – Десять кругов ада пройдёшь, пока выбьешь её себе, а мне ходить нельзя много. В армии теперь платить начали хоть чуть – чуть. Новый президент молодец, правильный. Знает, что если армия голодная, то стране не быть. Даже стыдно, что голосовать за него не стал в марте.

– А за кого голосовал? – спросил Гафур, но по его глазам было видно, ему вовсе неинтересно, что ответит собеседник.

– Ай, за Зюганова, – хмыкнул старшина и поднял стопку. – За кого ещё, если не за коммунистов? Они армию держали, как надо, потому советская армия везде побеждала. Ладно, давайте теперь за дедов или за что ещё хотите…

Чокнулись.

– За всё хорошее, – сказал я и, выпив залпом да крякнув, закусил салом.

– Старшина, нам бы увольнительную в город на завтра. Прибарахлиться перед домом, чтоб, как людям, прийти к родным, с подарками, – попросил Гафур. – Выпиши сейчас, а то сменишься, а Залепухин, чёрт, откажет, знаю я его.

– Ай, какой Залепухин? – улыбнулся прапорщик, вновь закуривая и вальяжно откидываясь на спинке стула. – Ротный ваш, петух абаный, в штаб полка подался, помощником по службе войск. Крыса канцелярская. Ай, я теперь ротой командую, пока никого не назначили…

– Да, ладно, человеку расти надо, – парировал я.

– Ай, он бы лучше на войне рос, как все нормальные офицеры, – Арутюнян выругался на армянском и добавил. – Телятников был бы хорошим ротным. Жалко, убили. А этот шакал, а не человек.

Усмехнувшись, мы с Татарином переглянулись. Прапорщик был прав.

– Выпишу я вам завтра увольнительные. Утром. И ко мне, кушать, и в баню пойдём, и всё, как надо сделаем, – старшина неожиданно и тихо заплакал. – Ай, как я радый, что вы живые, ребята. Как я радый…

От вида плачущего офицера, нам стало не по себе, и мы сначала робко, затем посмелее принялись успокаивать прапорщика, а потом долго ещё сидели за столом, ели, пили и даже пели.

Старшина то радовался и смеялся, то грозно ругался, вновь и вновь обзывая нас «петухами абаными», да говорил, что не может он без армии, жизнь это его, потому и не согласился на инвалидность. Обещали назначить в дивизию начальником вещевого склада, но сначала надо нового ротного дождаться, а там видно будет. Да, и где та дивизия? В Минводах. Как же возможно оставить здесь дом, который так долго строил своими руками и с любовью Творца?

Потом Арутюнян заснул, да и мы уже, пьяные, сытые, чистые, стали клониться ко сну. Перетащив старшину в канцелярию роты на раскладушку, мы с Татарином пошли к своим, забывшим уже нас, койкам. «Первым моим тостом, как приеду домой, будет за самую нежную, самую мягкую и тёплую, к которой приходил вечерами вымотанный вконец, а по утрам она никак не хотела отпускать меня из своих объятий. За мою армейскую кровать», – смеялся я про себя словами, кочевавшими из одного солдатского блокнотика в другой, от призыва к призыву, и пытаясь пьяным взором найти дорогую подругу.

Нашёл. Стояла она там же, где и всегда – во втором ряду вторая от стены. И если бы дневальный оказался на своём месте, а не на моём, то уснул бы я сразу. И Татарин тоже. Он добрый, я знаю. Но тот, кто должен был бдеть на тумбочке, оказался дрыхнущем на моей койке, что враз меня возмутило и я грубо его скинул. Солдат вскочил, я ждал, что он ударит меня, но этого не случилось. Он даже извинился и заспанный завалился на другую кровать. На наших глазах, которым мы отказывались верить, он протяжно зевнул на аккуратно заправленной койке с траурной лентой по диагонали. Это было место рядового Василия Грекова, чей портрет почти незаметно поместился у тумбочки дневального, рядом с портретом погибшего командира нашего взвода лейтенанта Телятникова.

– Ты совсем страх потерял, сука? – Гафур вихрем подлетел к дневальному, схватил его за шиворот, дёрнул на себя и ударил лицом об колено. – Ты куда жопу мостишь? Ты где должен быть? Дежурный по роте, ко мне! Бегом!

Евдокимов появился перед нами мгновенно.

– Что у тебя здесь творится? – ещё громче закричал разозлённый Татарин и толкнул младшего сержанта, но тот, устояв на ногах, ничего не ответил.

– Они у тебя даже не знают, койка погибшего на войне, самое святое, что может быть в располаге? – ревел мой друг, и успокаивать его было бесполезно.

Евдокимов продолжал молчать, но и во тьме было видно, как его глаза наливаются злобой. К тому же, ответ напрашивался сам собой. За спиной дежурного по роте уже встали его бойцы, готовые биться за своё, и я сам не заметил, как сорвал с Витькиной койки дужку, вовсе не думая, что тоже покусился на святыню.

Гафур первым ударил Евдокимова, у того из носа потекла кровь, что и стало знаком, рвать. На Татарина накинулись толпой. Позабыв про меня и, воспользовавшись ситуацией, я со всей дури огрел кого-то по спине. Кто-то взвыл, кото-то я потащил на себя, махом получив по голове.

Битва была недолгой. Мы проиграли. По количеству. И были вынуждены ретироваться в уличной курилке, где, к нашему изумлению, столпились уже другие дембеля, тоже пьяные и битые. Время близилось к полуночи.

– Духи оборзели, – сплюнул наземь кровавой слюной Белаз.

– Делать что? – негодуя спросил Серый и, затянувшись да выпустив дым через ноздри, неопределённо добавил. – Не прощать же им теперь…

– Точняк. Вспомните, как наши дембеля в феврале из Грозного вернулись и какое к ним уважение было. Через минуту все в полку знали, пацаны с Чечни приехали. У меня неделю потом грудину ломило, а в санчасти делали вид, что не видят синяка.

– Да, не, верняк, нельзя духам такого оставлять, а то совсем порядка в армии не будет…

– Никто оставлять и не собирается, – заверил Кот. – Нас без Рапиры восемнадцать, давай все вместе, толпой по каждой роте отдельно пробежимся, их там тоже от силы по двадцать – тридцать человек.

Предложение приняли единогласно, если не считать Кота, но от него иного и не ждали.

Намотав на кулаки ремни, пряжками вперёд, навроде кастетов, начали с первого этажа, – роты материально-технического обеспечения. И засыпая на своей койке, довольный дембельским превосходством, я долго ещё слышал стоны да хрипы наказанных нами молодых бойцов, и мысленно, смакуя каждое слово, повторял сказанное кем-то из нас: «Мы своих дедов помним и эти нас будут помнить». Стыдно за такую глупость не было.

Мы победили. Пьяные идиоты, вырвавшиеся из грязи войны, чтобы жить, мы уже не боялись сдохнуть. А им, молодым, ничего пока не знавшим, окромя нарядов, не видевшим растерзанные тела, ещё было страшно. Большинство духов попросту струсили, завидев нашу толпу. Не сумев собраться вместе и вновь задавить нас числом, они разбежались по своим углам. Полторагода назад мы также не умели дать отпор всего трём старослужащим нашей роты – Колчану, Трофименко и Шкету, и те изгалялись над нами, насколько им хватало фантазии. Так чего же мне стыдиться?

Так мы и ходили из роты в роту, пока об экзекуции не прознал ответственный по части и не отправил на борьбу с нами караул с оружием. Овчинников приказал нас арестовать, но начкар, сам бывший срочником в первую чеченскую и теперь, по окончании военного училища, вернувшийся в часть командиром взвода одной из рот, не подчинился. Однако пообещал, коли сию секунду не угомонимся да не ляжем отдыхать, лично расстреляет и вывезет наши трупы в Дагестан, а комполка, боясь лишиться должности, подпишет документы, как надо. Пропали без вести в районе выполнения служебно-боевых задач по пути следования в часть для увольнения в запас. Война кругом, кто разбираться станет?

Поверили.

А Евдокимов молодец. Бился подобно вожаку стаи. Этот на войне выживет, а, если и погибнуть случится, то не за просто так. Одного – двух чехов с собой затянет. Такие характеры – редкость, и Арутюнян сумел разглядеть лидера и бойца. Старшинский опыт дорогого стоит.

20.12.00 – день второй
«Чего мы от жизни хотим»?

Меня кто-то неистово тряс за плечо и, разлепив кое-как веки, я увидел Татарина.

– Курт, подъём. Старшина кличет.

– Зачем? –простонал я мученически.

Голова раскалывалась, и с трудом сев на койке, я медленно оглядел располагу.

Всё чисто, аккуратно, как и подобает в армии. Кантики на кроватях отбиты, тумбочки от пыли протёрты. В первое мгновение весь этот блеск даже убедил меня, произошедшее ночью, приснилось. Не может быть такого великолепия там, где дневального нормально и то выставить не способны.

– Сколь уже?

– Без двадцати десять, – ответил Гафур и поторопил. – Одевайся, айда.

Он уже был в форме и, чертыхнувшись, я взял с табурета свою, бережно сложенную, хоть и не помнил, как складывал её.

Напялил и не поверил своим глазам. Стянул китель и внимательно присмотрелся к дембельскому, пришитому со знанием дела, если, вообще, не с нежной любовью, плотному подворотничку. Чёрными нитками. Стёжечка ровнёхонькая, мелкая. Я улыбнулся, будто малец сладости какой, но Татарин озадачил:

– Рано радуешься, попали по ходу. Будет нам дембель, года через два дисбата. Шайтан.

Я растерянно завертел головой и покорно пошёл за другом, взволнованно спросив:

– Покалечили кого?

Ответить Татарин не успел, и стоило мне переступить порог канцелярии роты, как я сразу же получил под дых от Арутюняна.

– Ай, петух абаный, – зло прошипел прапорщик. – Лучше бы тебя в Чечне убило, чем с таким позором в тюрьму.

– Чё стряслось, старшина? – возразил я сдавленным голосом, но тут же снова согнулся пополам и закашлялся.

От второго удара, показавшегося мне сильнее первого.

«Надо же, ходить прапор толком не может, а в руках сила прежняя», – неприязненно подумал я об Арутюняне.

– Ай, закрой рот, – потребовал он и бессильно опустился на раскладушку.

Молчали долго. Каждый думал о своём.

За простывшим окном опять ленился серый дождик и по небу наперегонки неслись тёмно-синие тучи. Я представил, если бы рядом с нашей казармой было бы хоть одно деревце, неистовый ветер обязательно выдрал бы его с корнем и унёс далеко – далеко из этой степи. Туда, где оно будет среди своих. Где вечные могучие леса. В тайгу. В Сибирь. В Канск. Но деревьев на территории части было раз – два и обчёлся. Повсюду лишь скучные колючие кустарники.

– Ай, оглох, – вернул меня в реальность армянский акцент. – Бэри.

Я взял коротенький листок, протянутый мне прапорщиком, и краем глаза заметил такой же в руке Татарина.

Увольнительная записка в город. На целые сутки. Оказывается, на войне я успел забыть, как выглядит самый желанный солдатский документ. Конечно же, не считая военного билета с записью «Уволен в запас, согласно приказа МО РФ».

– Старшина, дата вчерашняя, – недоверчиво произнёс Гафур.

– Ай, что не так? – недовольно пробурчал Арутюнян. – В тюрьму хочешь?

– Никак нет, – поспешно ответил я за друга.

– Не было вас вчера тут, – объявил прапорщик, сверля меня угольно-чёрным взглядом. – Ай, на ужине в столовой вы не были, а это значит вечером, как прибыли в полк, я вас сразу к себе забрал. Зачем? Помощь по хозяйству мне надо, сам я инвалид и мужчин, кроме меня в доме нету.

В общем, было понятно. Но непонятно. И мы с Гафуром молчали.

– Ай, Евдокимов не сдаст. Нормальный он, потому и борзеет. Знает, простят ему, – пояснил старшина, вставая с раскладушки. – Малька на погоны я ему пробивал, он один тут из этого стада мамкиных сынков, кто хоть что-то соображает. Ай, я из госпиталя вернулся, тут ни одного командира не было, каждый сам себе хозяин, гражданские по части спокойно, как по городу гуляли. Меня на роту поставили, а мне помощник нужен. Я смотрел, смотрел на них, и так, и так, а толк в одном Евдокимове увидел…

– Он не скажет, а остальные? – перебил я.

– Ай. Остальные тупые, говорю тебе, – скривил Арутюнян лицо, убрав за платяной шкаф раскладушку, безмолвно собранную нами, и надевая бушлат. – Пожрать, поспать да подрочить, вот и все желания в жизни. Их никто слушать не будет. Меня и Евдокимова да, их нет.

– Разрешите собираться, товарищ прапорщик? – с готовностью спросил Татарин.

Старшина наградил нас таким взглядом, что мы, едва не толкая друг друга, будто и сами служим всего первые полгода, выскочили из канцелярии и уже через пять минут, натянув верхнюю одежду, мокли на улице, с усердием начищая ваксой обувь. Ни дать, ни взять – душары.

О том, что на дембелей мы не похожи, говорил и недовольный взор прапорщика. Досадливо оглядев старые наши поношенные бушлаты да смятые шапки, он первым шагнул в сторону КПП.

– Ай, идём.

– Старшина, а рота как же? – спросил я, поравнявшись с прапорщиком. – Вы после суток, кто командовать будет?

– Как, как? Языком. Как ещё? – толи пошутил, толи рассердился Арутюнян. – Евдокимов будет командовать, а взводник из седьмой присмотрит, подскажет, если что. Ай, чего там? Нету в роте проблем, некому их создавать, пока вас не привезли. Ай, Курт, может, ты хочешь покомандовать? Оставайся…

В знак несогласия, я почтительно промолчал.

– Теперь ясно, почему дежурного по роте не было, – озадаченно произнёс Гафур, шагая впереди меня и постоянно оглядываясь. – Получается, Евдокимов без смены в наряде. Других нет. Слушай, старшина, это, как в войну с фашистами, если всех офицеров выбило и ротами уже сержанты командуют…

Что ответил прапорщик, я не слышал и неотрывно, словно заворожённый, глядел на лавочку, короткую, будто обрубок хвоста у бродячей собаки.

Там, у крыльца полкового медпункта, чуть ли не на половину спрятав её от Мира да прислонившись широкой спиной к шершавой стене, курил и также неотступно взирал на меня Башка.

Вовка Мозговой. Наш с Татарином сопризывник, который вместе с нами собирался ехать в Чечню, однако в последний момент всё круто изменилось, и на войну с Гафуром мы уехали вдвоём, а Вовка, сокрушаясь, остался в полку, обещая вскоре присоединиться к нам.

Я шагнул к солдату, но злой окрик Арутюняна заставил остановиться в нерешительности.

Мы с Татарином недоумённо переглянулись и, вновь посмотрев на Вовку. Я увидел на его вытянутом небритом лице злую ухмылку, чему удивился. Башка был самым добрым из нас. Не от Мира сего, говорили о нём офицеры и деды с дембелями. А и в самом деле, какой умный станет сбегать на войну, как школьник?

– Всё, Курт, домой? – крикнул Вовка непривычно ледяным голосом, колющим осколками слов. – День за два, да? Повезло! А мне вот тоже повезло! Я тоже домой! И без вашей долбанной войны!

Я не понимал, что хочет сказать сослуживец, а он продолжал кричать, привлекая внимание редких военных, спешащих кто куда, поскорее выполнить поставленные перед ними задачи.

– Да, ты подойди, Курт! Не ссы, я не заразный!

Я опять шагнул к Вовке, но он тут же закричал.

– Не подходи!

И рассмеялся.

– Ай, пойдём уже, – поторопил старшина, но я остался стоять и ничего непонимающими глазами глядел, как медсестра успокаивает Вовку, гладит по спине и ненавязчиво заводит его в санчасть.

– Да, пошли вы все! – орал Башка. – Я в армию шёл Родину защищать, военному делу учиться, а не у тебя в доме, кусок, по хозяйству ишачить, как крепостной! Что вы со мной сделали?! Зачем?! Сосите вы все вместе со своей долбанной никчёмной армией!

Вовка больше не глядел на меня и было непонятно, к кому обращался.

– Не армия, а зоопарк! Обезьяны, а не солдаты и офицеры!

И опять приступ истеричного хохота.

– Айда, Курт, – легонько коснулся Гафур моего плеча, и я вздрогнул. – Не надо нам здесь.

– Как не надо? – возразил я, стряхнув оцепенение. – Это же Вовка Мозговой. Это же наш товарищ. Татарин, ты что забыл? Что с ним?

Мне не ответили, и я удручённо поплёлся за территорию части вслед за старшиной и другом.

Отойдя подальше от контрольно-пропускного пункта, прапорщик вдруг заметно захромал, чего я испугался. Ещё несколько шагов и он совсем не сможет идти. Понесём его.

Жил Арутюнян на другом краю городка, в частном секторе. Дом небольшой, но чистый и всегда побелен. Мы же и белили, угощаясь самым вкусным виноградом, какой я когда-либо пробовал и который в изобилии рос в маленьком уютном дворике прапорщика.

Старшина часто забирал молодых бойцов для выполнения различных хозработ в его доме. Мы знали, это незаконно, но всё лучше, чем торчать в части, выполняя те же задачи, однако понукаемыми старослужащими и всего-то за обед из капусты в благодарность. Потому всякий раз с нетерпением ждали, когда же прапорщику в его доме вновь потребуется помощь.

Жена его, тётя Анет, готовила вкуснейшие мясные лепёшки, название которых я никак не мог запомнить и лишь на войне, когда прапорщика ранило, невольно думая о нём, его семье, вспомнил и уже никогда не забывал. Ломаджо. С постным рисовым супом объедение. И видя перед сном дворик Арутюняна, гроздья винограда, я улыбался тому, как мы всегда ходили к нему пешком.

Наискосок через весь, хоть и небольшой, но с кривыми дорогами и почти без тротуаров, городок. Старшина никогда не скупился зайти в магазин и купить нам хороших сигарет да газировки с пряниками или конфетами. И домой к нему мы бежали едва ли не в припрыжку, готовые к выполнению любой задачи: отпилить, вскопать, приколотить, подмести, покрасить. Да, мало ли ещё каких работ в своём доме, хозяин коего держал индюшек, курей и уток. В птичьих загонах тоже надо было чистить.

Зато от прапора мы всякий раз возвращались с набитыми до отказа животами. Ночью нам непременно доставалось за это от дедов больше, чем остальным, но мы крепились, как могли, зная, пройдёт несколько дней, в которые, вообще, можно не есть, и хитрому Арутюняну снова потребуется что-то сделать в его доме. Помню, как навесной потолок ему лепили. Ох, и материл он нас в тот день, и «петухи абаные» было самым безобидным. Но как вкусно нас потом кормила тётя Анет. Мы чуть не лопнули от объедения. И Башка в тот день тоже был с нами.

Однако в этот раз, впервые за всю службу, нам не пришлось добираться до дома старшины пешком. В квартале от части, у магазина с красивой вывеской «Продукты», нас поджидала новенькая пятидверая Нива, напоминающая цветом и гордыми чертами вороного коня.

– Здравствуй, Вардан, – тепло поприветствовал прапорщик сидевшего за рулём молодого армянина.

– Здравствуйте, дядя Акоп, – с нескрываемым почтением ответил водитель и, повернув ключ в замке зажигания, спросил. – Как отдежурили?

– Ай, хорошо, мальчик мой, хорошо, – устало и вместе с тем радостно, ответил старшина. – Солдаты вот мои с войны приехали. Домой им скоро, не увидимся больше, так я в гости их позвал. Они раньше много у меня были. Хорошие солдаты. Знакомьтесь. Это Вардан, дочки моей, Люсине, жених. Весной свадьбу гулять будем…

– Гафур, – крепко пожал Татарин руку будущему зятю Арутюняна.

– Курт, – буркнул я привычно и тут же поправился. – Кирилл.

Прапорщик довольно хвастался, как удачно приобрёл новый внедорожник на боевые. Вкупе с теми копейками, что получил за ранение, суммы этой аккурат хватило на покупку. Однако, похваляясь, старшина сокрушался, что сам из-за повреждённой ноги ездить не может. Записав машину на старшую дочь, водить автомобиль не умеющую, он позволил это её будущему мужу. И называя водителя по имени, Арутюнян всю дорогу отечески похлопывал его по плечу да хвалил. Хороший мальчик, из доброй семьи. Магазин вот держат и второй открывать хотят. Славные люди. Весь город кормят. Люди Востока всю историю были первоклассными торговцами. И люди Востока больше, чем кто-либо не любят войну, потому как любая война рано или поздно кончается, а на Востоке она всегда, тысячу лет уже: то персы, то турки. Да мало ли ещё кто.

– Ай, с войной этой проклятой осталось сладить, с бандитами и чеченскими, и нашими, и всеми остальными, – говорил старшина, но я не слушал.

Из моей головы никак не шёл Вовка Мозговой. Что с ним стряслось? Отчего он так обозлился? А в санчасти почему? И чего ради, тоже собрался домой, если ему ещё полгода служить?

Досадуя на себя, что не вспомнил о Башке вчера, когда не встретил его в казарме, а должен был, я маялся вопросами, но ответов не находил. Тоже мне, друг называется. Первым делом, как вошёл в родную роту, должен был спросить, где Вовка – добрый мой армейский товарищ.

Не спросил. Запамятовал. Погано.

– Ай, хорошо жили при коммунистах. Все вместе были. Не делились, кто есть, кто. Армянин ты там или азербайджанец, или туркмен, казах, или русский. Ай, много кто, а только не важно это было. Главное, что? Правильно, главное, человек ты какой, а не цвет лица у тебя. А теперь что? Ай, перекусались, как бродячие собаки на случке. Ай, разве так хорошо? Мы же все простые люди, обыкновенные. У всех две руки, две ноги, два уха, одна голова. Ай, жопа тоже одна. Все кушаем одинаково и в туалет ходим одинаково. Женщин своих, мам, детей тоже любим одинаково. Ай, для чего враждуем тогда? Режем друг друга, стреляем зачем? Чего нам всё время не хватает?

Арутюнян рассуждал тихо, умиротворённо и вовсе непохоже на поиск истины в споре, но именно от этого мне стало совсем невмоготу, и, не в силах больше держаться, я громко и даже, как мне показалось, несколько озлобленно, спросил:

– Старшина, а что с Башкой?

Прапорщик резко замолк и долго не отвечал. Возможно, он вовсе не хотел говорить на эту тему. Во всяком случае, именно так расценил его молчание Татарин. Слушая Арутюняна, он беспрестанно глядел в окно, вспоминая городок, которому отдал год жизни. Но стоило мне задать неудобный вопрос, Гафур напрягся и больно пихнул меня локтём в бок, требуя тем самым замолчать.

– Комиссовали. Последние документы ждём и домой, – ответил старшина, глядя куда-то далеко вперёд.

За низенькие дома, высокие пирамидальные тополя. За горизонт. И наверняка ничего там не видя.

– Болен? – заинтересованно спросил и Татарин.

– Ай, не знаю, как сказать, ребята, – пожал прапорщик плечами и, опустив форточку, закурил. – Дурак, это болезнь или счастье? Наверное, счастье. С дурака какой спрос? Никому ничего не должен. Ай, точно счастье. А с другой стороны и ему теперь никто не должен. Сам себе всю жизнь попортил.

– Как это? – удивился я.

Арутюнян ещё немного помолчал и решительно ответил:

– Как, как? Языком. Как ещё? Ай, не, он точно дурак, Башка ваш. Он, когда его опять в Чечню не пустили, болеть взялся. То желудок у него, то сердце, то ещё какая дрянь, а на деле выяснялось, косил. Ай, йод даже пил, вот желудок и барахлил. У него из-за ротного с молодым призывом не заладилось, чморили они его сильно. Это которые вас теперь сменили. Из них в роте сейчас только Евдокимов, я его в Чечню не пустил, он мне тут сгодится, а то он тоже просится всё на эсбэзэ, прямо, как Башка…

– И что? – поторопил я, напоровшись на строгий взгляд старшины, неожиданно повернувшего ко мне суровое лицо.

– Ай, ничего, – недовольно процедил прапорщик и снова стал глядеть в окно. – Гаситься начал. По поводу и без повода в санчасть бегал, достал там всех. Ай, врачи его уже с порога гнали. Однажды ему приказали бордюры у штаба покрасить. Он пошёл, начал делать, а потом взял и ведро с краской на голову себе опрокинул. Я не видел, в госпитале лежал, мне потом сказали. Ай, стоит весь такой голубого цвета и ржёт без остановки, и кисточку облизывает, а она тоже в краске. А в полк, как раз, проверка из дивизии приехала. Увидели, обалдели. Башку вашего в санчасть, оттуда в психушку. Ай, думали, придуряется опять, а ему доктор настоящий диагноз, так и так, а и в самом деле дурак и к дальнейшей службе не годен. Я в санчасть на осмотр ходил, видел его. Говорю с ним и по глазам вижу, всё соображает, а несёт чепуху бессвязную, как будто и правда, спятил. Ай, да закосил он, закосил. Не дурак, ой, не дурак.

Арутюнян, помолчал и, тяжко вздохнув, добавил.

– А может, к лучшему, что он так? Ай, зачем ему здесь? Армия не для него. Он умный, образование высшее, обижался ещё, что кафедры военной в его институте не было и пришлось на два года на срочку идти, а так бы офицером пошёл. Но, он и служить тоже хотел, от военкомата не прятался. Жалко его. Ай, солдат неплохой, исполнительный, подтянутый, наивный только и слишком добрый. Ай, тюфяк.

При последних словах старшины, я вспомнил, как Башка писал рапорт об отправке его на войну едва ли не в день окончания курса молодого бойца. В Югославию.

Мозговой упрямо спорил с командиром роты, что он солдат, а не поломойка, взлётку в расположении роты с утра до ночи надраивать. Дед его был солдатом, освобождал Белград от фашистов, ранило там, а теперь в конец обнаглевшие американцы бомбят эту страну, и он, Владимир Александрович Мозговой, достойный внук геройского русского солдата и тоже русский солдат, не имеет права отсиживаться в тылу в столь трудный час для братского народа.

Ротный наш чуть с ума не сошёл, когда узнал, что третий рапорт, буквально через неделю после первого, Вовка подал аж самому комдиву. И важным было не то, как он умудрился передать письмо в другой город, где дислоцировался штадив, и даже не то, что его проглядели те, кому положено бдеть за солдатской перепиской, а то, что боец опять через голову прыгнул. Предыдущий рапорт Башка подавал сразу командиру полка Макарову, небезосновательно сочтя, что писать комбату бессмысленно, ибо тот с командирами своих рот заодно.

Однако капитан Залепухин, командовавший в ту пору нашей ротой хоть и с великим трудом, а достойно терпел все выходки несносного бойца. И, всё же, рапорт командиру дивизии! Целому генералу! От обычного рядового срочника! Это было через край! Такого ни один строевой офицер и в самых жутких мыслях не представит! Лучше на боевых безвылазно торчать, чем пытаться объяснить комдиву, что это было.

Мы неустанно хохотали несколько дней и всерьёз гадали, отправят несгибаемого Башку в Югославию или нет, а потом вдруг, ни с того, ни с сего, в смысле, вне графика учений, отправились на полигон. Нет, разок мы в полях уже побывали. Окапывались, стреляли, учились метать гранаты, но то, как выяснилось, были цветочки. На машинах же ездили. Мотострелки, не абы кто. И вдруг пришлось бегом. Одиннадцать километров с полной боевой выкладкой: в неудобных касках, тяжёлых бронниках, неподъёмных сапогах, с оружием и штатным боекомплектом да прочими необходимыми воину вещами в мешках за спиной. Больше нас только разведчики да спортсмены бегали. По пути несколько раз надевали противогазы, и я уже не чаял вернуться в казарму живым.

Юг. Июль. В редкой тени тридцать шесть плюс. Вспотевшая пехота с запылёнными мордами.

Пока окапывался, силы ещё теплились в моём, заметно исхудавшем за полтора месяца службы, теле. Но как только оборудовал позицию да приготовился к стрельбе, руки так сильно заходили ходуном, что я несколько лишних секунд не мог присоединить к пулемёту длинный магазин. И не только я.

Мозговой из своего автомата ни разу не поразил мишень, как и многие из нас, однако командир роты, потешаясь у всех на виду, измывался только над ним.

– Какая тебя война, Башка? Ты оружие держать не можешь, солдат, мать твою на растак. Тебя враз там убьют. Я твоей мамке, придурок, что объяснять буду? Простите, мамаша, сволочь я. Сын ваш половую тряпку толком выжать не мог, а я его в горы загнал, боевикам на веселье. Так прикажешь мне, отвечать, когда я тебя в цинке твоим родителям привезу? А, воин?

Мозговой понуро молчал да шумно сопел.

Своего ротного мы не любили. Очень уж он был заносчив, смотрел на всех свысока. Но вместе с тем мы его и уважали. Всю первую чеченскую он прошёл командиром взвода в нашей роте, о чём всегда помнил сам и не позволял забыть другим.

– Я боевой офицер, у меня награды. Мне хорошо известно, что такое война. А тебе, боец? Ты знаешь, куда ты просишься? Нет. Так вот лучше тебе этого и не знать, наказание ты моё. Два наряда вне очереди.

С полигона мы возвращались также пешком. Долго шли, подгоняемые пинками дедов да окриками ротного и взводных, но держать строй, всё одно, не могли, и требуемая офицерами ротная песня, тоже не пелась, а уныло и хрипло, подобно нашему строю, еле-еле ползла по бескрайней степи. Уши бы мои не слышали про чёрный сапог, сбивающий с травы прохладную росу, и караул, идущий тропой да каждый к своему посту.

И лишь вечерняя прохлада нас жалела.

На ужин сильно опоздали, да есть и не хотелось. В голове гудело только одно желание, – спать. И взобравшись на верхний ярус да коснувшись лысым затылком жёсткой подушки, я не успел подумать ни о чём, кроме: «Хорошо, оружие прямо на полигоне почистили, а то полночи ещё возились бы».

И всё. Вырубился. Впрочем, снов не увидел.

Наши дедушки, обозлённые невыносимым днём на полигоне, спросили с Башки за косяк сполна. А заодно и с нас. И в ту длинную ночь я, усиленно растирая нывшие голени и предплечья, раз и навсегда усвоил, воспитание одного через коллектив, – безотказный метод в педагогике. Понял ли это учитель биологии, я не ведал, но и рапортов Вовка больше не писал, а, молча, терпел наряды через сутки. Смеясь шуткам сослуживцев, что Мозговой просто не знает адрес штаба округа, а то и туда рапорт накалякал бы, я, всё равно, жалел этого взрослого уже человека. Нам было по восемнадцать, ему – двадцать три, и до нас было доведено, политические разборки в Европе и бойня в далёкой, неведомой нам Югославии – вовсе не наша печаль.

Только при этом нам никто не сказал, что и наша война уже приготовилась заключить нас в свои жаркие объятия. Всего через какой-то жалкий месяц. И вовсе не в далёких, загадочных европейских странах, а гораздо ближе. До задумчивого, степенного в вековой своей мудрости Дагестана от места постоянной дислокации полка было лишь руку протянуть.

Первым рапорт написал, конечно же, Башка. И его опять не отправили, как и весь наш призыв. Маленькими ещё были.

Зато теперь выросли. И вот с войны уже вернулись. А ведь с августа девяносто девятого минуло немногим больше года. Надо же, как медленно и одномоментно с тем очень скоро летит время в армии и ещё быстрее на войне. Не зря же всего лишь один день там засчитывается сразу за два.

Задумавшись о таком близком и в тоже время столь далёком прошлом, я не сразу заметил, как машина остановилась у дома Арутюняна, и из салона выбрался последним. В предвкушении вкусного обеда и, самое главное, винограда, подмигнул Татарину, но зайдя в хорошо знакомый двор, моментально расстроился – обожаемого лакомства не было. Понятно, что декабрь, но посещая дом старшины прошлой зимой, я как-то не обращал на это внимания, а теперь от жалости аж в сердце кольнуло. Зато раз и навсегда стало понятно, зима по-настоящему красива лишь в моей Сибири. И пусть хоть кто попробует оспорить.

В моих мыслях снова попробовал разместиться Вовка Мозговой. Стало жалко, что его нет с нами. Но в следующую секунду, увидев на невысоком крыльце радостную хозяйку, я и думать забыл о друге.

– Ай, мальчики маи дарагие, – улыбаясь, затянула тётя Анет, привычно выделяя букву «а» – Акоп, ты пачему не предупредил, что гости будут? Ай, я ведь не варила ещё…

– Ай, сам приготовлю, а ребята баньку пока затопят, – отмахнулся старшина от жены и скомандовал нам словно на учениях. – Дрова там, вода там. Таскайте.

Прапорщик скрылся в доме, а мы с такой радостью принялись выполнять приказ, что не прошло и нескольких минут, как вспотели да с облегчением скинули с себя бушлаты с шапками.

– Смотрю, и тебе подшили воротничок, – заметил я, когда немного погодя Гафур стащил через голову китель, поленившись расстёгивать его до конца. – Интересно, кто?

– Какая разница? – ответил Гафур, вылив в огромную бочку последнее ведро воды. – Духи. Кто ещё? Не старшина же.

– Не зря мы им вчера дали дюлей, показали, кто такие дембеля, – удовлетворённо хмыкнул я и, последовав примеру друга, остался в одних штанах да нательной рубахе.

– Ага, враз зауважали, – согласился Татарин и, оглядывая себя, озадаченно произнёс. – Слушай, а не чешется нигде.

– Что не чешется? – не понял я, о чём говорит друг и положил перед небольшой печуркой несколько полешек.

– Ничего не чешется, – ответил Гафур. – Вшей нет.

Я притих, пытаясь понять, прав Татарин или нет, но и меня проклятые паразиты больше не терзали.

– И, правда, – улыбнулся я. – А то иной раз боялся уже, что они навсегда со мной. Приду так к тёлке и ну чесаться…

– Во, у неё оргазм будет оттого, как ты на ней вертишься весь, – захохотал Татарин.

– Ай, чего веселитесь? Почему не затопили ещё? – неожиданно вернувшийся старшина, принёс три бутылки пива и несколько вяленых рыбёшек да косичек дагестанского сыра. – Ай, я барашка уже замариновал, а вы ещё не сделали ничего.

– Так я не умею, – сконфуженно ответил Гафур, лукаво покосившись на меня. – Я же из города.

– Ай, зато Курт деревенский, – безошибочно расценил прапорщик взгляд Татарина.

– Старшина, сто лет баню не топил, – заспорил я скорее с собой, чем с Арутюняном, и уже испытывая ничем непреодолимое желание, откинуть заслонку печной створки.

– Ай, если делал, когда, то руки не забудут, – подбодрил старшина и протянул мне открытую бутылку. – Давай, для храбрости.

Сделав несколько глоточков, я сначала аккуратно разместил в печном нутре тонюсенькие щепочки, а затем уложил на них несколько скомканных старых листов газеты, на одном из которых успел заметить пугающее название о Хасавюртовских соглашениях четырёхлетней давности: «Свежая кровь».

– Ай, опозорились мы тогда перед бандитами. Собственные власти поставили нас на колени, а мы ведь победили их почти, – сурово произнёс Арутюнян, допив пиво и занюхав плотвой. – Зато теперь им наваляли. Ай, жги, Курт, нечего там читать.

Я чиркнул спичкой, и весёлый огонёк, озорно заплясав, осветил железную закопчённую и оттого страшную печную пасть.

– Война ещё не кончилась, старшина – напомнил я, усомнившись. – Как бы опять не пришлось оправдываться, что мы их почти победили? Почти не считается, сами знаете…

В быстро нагревающемся воздухе повисло нехорошее напряжение, и Татарин попытался его разрядить.

– Что-то слабо горит у тебя, Курт, – фальшиво засмеялся друг, отхлебнув из бутылки. – Жалко, Кочерги с нами нет.

– Замолчи, – процедил прапорщик и, рывком поднявшись с лавки, похромал прочь, а Татарин одарил меня недобрым взглядом.

– Да, уж Кочерга знатный истопник, – чувствуя запоздалый привкус вины, согласился я с Гафуром и глотнул из бутылки.

Смешное прозвище один из моих сослуживцев получил за то, что, не успев вернуться из учебки, где полгода познавал мастерство механика – водителя боевой машины пехоты, на целый месяц оказался в полковой котельной, хотя рассчитывал на разведроту. А всему виной стала обычная шалость.

Во время очередного ПХД нашёл солдатик в платяном шкафу канцелярии роты шинель с капитанскими погонами. Хорошую шинель, добротную, с голубым отливом. Я такие только в старинных военных кино и видел, а в армии ни разу. Вещь, как оказалось, принадлежала Залепухину, и тому очень не понравилось, как охамевший боец, не отдавший армии ещё и года, напялил её на себя да ходит по казарме и командует, парадируя тем самым самого командира роты: «У меня ордена, медали, вся грудь, а вы тут кто? Перхоть подкожная, мамкины сынки. Я вас научу». Ротный, в ярости сорвавший с солдатских плеч дорогую ему вещь, наказание придумал мгновенно и остался собою доволен. А мы им нет. Но ему было плевать.

В Миру Кочерга звался Сашкой Ворониным. И с ним мы тоже были земляками. Да, не просто из одного райцентра, а из одного профтехучилища, куда я без труда поступил по окончании девяти классов школы, лишь бы слинять из надоевшей мне скучной деревни. Однако друзьями мы с Ворониным не стали ни в фазанке, ни в армии. У нас не было общих интересов. Он всерьёз увлекался бодибилдингом, без устали качался штангой да разными гантелями и безуспешно стремился походить на Шварцнегера. Из-за невысокого роста, который отлично компенсировался шириной плеч, Сашка оставался собою недоволен, а через это и всеми, кто его окружал.

Мне же лишнюю сотню метров пробежать было лень и всё свободное время я предпочитал проводить за чтением фантастики. И, вообще, относительно крепким и выносливым парнем был лишь благодаря деревенской жизни, без сурового воспитания которой, пожалуй, и сумку с продуктами поднять не смог бы. Самый заурядный лентяй. Никогда не понимал, к чему напрягаться без нужды? Больше всех надо что ли?

В общем, так или иначе, но кабы не военкомат, то по окончании училища, мы с Сашкой больше и не встретились бы никогда. Не зачем нам было. И я не узнал бы о его армейском смешном прозвище. Однако это случилось, и мы оказались не только в одной команде, но и в одном подразделении полка. Вот нет, чтобы попасть в роту с Белазом, о чьём существовании, я до того, как оказаться на краевом сборном пункте, и не подозревал. Но угораздило именно с Сашкой, который вскоре укатил в учебку. Куда-то в Ростовскую область. А потом в котельную, вернувшись откуда, не смотря на прозвище, моментально стал главным ротным спортсменом, а, значит, уважаемым всеми солдатом, и меня, с трудом подтягивающегося на турнике больше пяти раз, казалось, попросту стеснялся. И вряд ли кто мог подумать, что с Ворониным мы из одного города.

А ещё Кочерга серчал, что его не взяли в разведроту, только по той причине, что на проверочном кроссе из тридцати двух кандидатов в войсковую элиту, он пришёл к финишу десятым, когда разведчикам требовалось всего девять новых бойцов. Не захотели его видеть и в спортроте – там, вообще, пополнение было не нужно и поговаривали, это подразделение за ненадобностью скоро расформируют.

Первым же тогда достиг финиша другой наш земляк. Парнишка с необычной фамилией Косогор, родом из Лесосибирска. Самбист, кэмээсник и балагур, знавший массу пошлых анекдотов, что нас и сблизило, но лишь в военкомате да на первые две с половиной недели службы. А затем были разные подразделения. Ему полковая разведка, нам с Ворониным и Татарином обычная рота. Восьмая мотострелковая. Вечно не выспавшаяся и всегда голодная.

Девятым на тех зачётах, за которыми с интересом наблюдал весь полк, стал Юрка Рапира, как и мы, отслуживший уже полгода и вернувшийся из саратовской учебки. Его ждала рота связи, но одним из двоих, кого он положил на спарринге, оказался именно Кочерга. Вот так просто Юрка, никогда не занимавшийся единоборствами, стал радистом разведчиков, а Сашка Воронин не простил проигрыша ни себе, ни остальным.

Впрочем, и тот, и другой мне, по большому счёту, были не интересны. Другое дело Татарин. Книжек он не читал, но и силача из себя не корчил, хотя с виду был далеко не хилый, и мускулатура, хоть и меньше, чем у Кочерги, а имелась. До армии Гафур занимался всем, чем угодно, от плавания до карате и даже волейболом, но ничем конкретно, а потому попасть в полковую элиту, как и я, даже не пробовал. Мы были простыми лоботрясами, любящими жизнь и сами ещё того не знавшие. На том и сдружились, а со временем к нам присоединился Вовка Мозговой. Само собой, как-то вышло. Он был милым таким бугаем с мягким голосом и белыми, как бельевые верёвки, завитушками на голове, которые отрастали быстрее наших и Гафуру приходилось брить его чаще, чем остальных бойцов роты. А ещё Вовка был через край начитанным, и в любую свободную минуту мы слушали его, затаив дыхание. Помню, в школе всё это проходили, но тогда за партой рассказываемое теперь Мозговым, было скучным и неинтересным.

– Подкинь, прогорит, – сердито пробубнил Татарин, словно догадавшись, что думаю о нём, и, машинально подчиняясь его воле, я возмущённо спросил:

– А чего такого я сказал? Не правда, разве, что с боевиками нам ещё долго возиться? Да, Грозный и все сёла, любой маленький аул под нашим контролем, а горы и зелёнка так у них и остаются. И не надо ля-ля о скорой победе русского оружия. Слышали уже эту сказку.

Гафур не ответил, и от этого я раззадорился ещё сильнее.

– Нам как говорили? Банду Хаттаба ловим. И что? Поймали? Они ночью придут по зелёнке, под утро налетят на наши посты, постреляют, и опять в Грузии спрячутся. Убили кого у нас, не убили, им не важно. Главное, показать, они есть. И они сильны. Точнее хитры, и исподтишка ещё долго могут нас бить. И бьют.

Татарин продолжал молчать, делая вид, что ему и впрямь интересно слушать треск поленьев в печке, где огонь жадно ласкал закопчённое железо, да с блаженным хрустом пожирал плачущее, давно спиленное, разрубленное, но всё ещё жившее дерево.

– Спецы должны работать по бандам, а не пехота на танках. У нас же не общевойсковая операция Багратион, а антитеррористическая, а у террористов нет танков и самолётов. В первую кампанию, слышал, были, но теперь…

– Тебе не надоело, Курт? – внезапно перебил друг, поднявшись на ноги.

А я уж было подумал, он теперь всегда вот так вот будет сидеть и молчать. Ошибся.

– Хватит. Для нас войны больше нет. Она отпустила нас. Забудь. Надо начинать жить.

– Как? – поинтересовался я, ухмыльнувшись.

– Как-нибудь.

– А я не хочу как-нибудь, – резко ответил я.

– Ну, тогда живи, как хочешь.

– А что, если никак не хочу? – уже с вызовом спросил я.

Друг немного подумал, потом ответил:

– Слушай, зря ты от нормального госпиталя отказался. У тебя контузия, видать, серьёзнее, чем мы думали, – Татарин заглянул в баню, и зачем-то втянул ноздрями раскалённый воздух, а после с наслаждением произнёс. – Просто, по-человечески, живи. Как все. Жена, детишки, дружбаны, работа, дом, тачка…

– Да, пошёл ты, – огрызнулся я, понимая, не по делу обозлился, и вдруг испугался, что вспышки подобной агрессии будут сопровождать меня всю оставшуюся жизнь.

И впрямь, не случилось бы, как с Башкой.

– Скоро готово будет, – объявил Гафур, не обидевшись на мои слова. – Надо бы венички запарить. Ты не спросил у старшины, есть у него веники?

Пережёвывая сыр, я мотнул головой и подкинул в печь ещё пару поленьев, потолще. Ощущая, что и впрямь стало жарко, предпочёл остаться в одних подштанниках. То же самое сделал и Татарин, обнажив на тощей смуглой груди татуировку, похожую на ту, что уже несколько месяцев, как прижилась у меня на левом предплечье. Скорпион с раскрытыми клешнями и поднятым вверх жалом.

Гафур допил пиво и, скучая, попросил:

– Ты вчера не дочитал. Почитай ещё, а.

– Нет, – упрямо ответил я.

– Обиделся?

– На что?

– Сам знаешь, старшина не любит про первую войну вспоминать. Их тогда в Грозном сильно потрепали, – Татарин накинул на голые плечи бушлат и вышел на улицу. – Ладно, пойду, узнаю про веники.

– Можно подумать, мы вторую будем помнить с любовью, – зло усмехнулся я, оставшись один и, вспомнив о дневнике, внезапно решил его уничтожить.

Сжечь. Чтобы и следа не осталось. Ведь это же память о войне, а я не хочу её.

Словно в атаку, я рванулся к своему вещмешку, одним ловким, хорошо заученным движением развязал его и вынул оттуда толстую тетрадь. Вернувшись к печи, я, не опасаясь обжечься, голой рукой откинул створку, и в лицо мне пыхнуло нестерпимым жаром. На минуту я замешкался. Огромное пламя, жаждавшее новой пищи, будто говорило: «Отдашь её мне, сожру и тебя. Ты не существуешь без своего прошлого, записанного на помятых страницах в клеточку».

Быстро пролистав их, я пробежался взором сумасшедшего по строчкам и ничего в них не понял. Не узнал ни одного, написанного мною слова. Это не я писал. Я не мог этого написать. Я, вообще, терпеть не могу писать. Не моргая уставившись на пламя, я мысленно ответил: «А я и не хочу существовать с таким прошлым», и протянул руку с тетрадью, но тут же отдёрнул, скривившись от резкой жгучей боли в запястье. Горячая тетрадь выпала на пол и притихла испуганно в ожидании дальнейшей расправы.

– Шайтан! Совсем спятил? Может, тебе комиссоваться, как Башке? – передо мной стоял Гафур.

С толстым берёзовым веником, чьи ветви оставили на моей руке бледно-розовые царапины.

– Дай сюда, – Татарин поднял с пола тетрадь и спрятал в свой вещмешок, накрепко его затянув. – Закрой, а то искра вылетит, пожар будет.

Я послушно закрыл дверцу и почувствовал, что мне хочется плакать, но позволить себе подобной слабости не смог.

– Успокоился? Садись, стричься будем, я у Арутюняна машинку взял, – скомандовал друг, уперев железными ножками в порог армейский тяжёлый табурет.

Подчиняясь команде ефрейтора, без интереса спросил:

– А сам он где?

– Позже подойдёт, шашлык жарит. Молчи, не отвлекай. Сто лет не стриг, рука может дрогнуть, – ответил Гафур, сосредоточившись на работе, но, спустя всего минуту сам не выдержал тишины и, елозя туда-сюда машинкой по моей порядком заросшей голове, пошутил. – Слушай, Курт, а тебе же теперь бухать совсем нельзя, ты дуреешь сразу. Я видел одного такого. Сосед мой. Он толи в Карабахе был, толи в Приднестровье, но такой же контуженный на всю голову. Чуть что не так, не по его, сразу или себя кокнуть пытается, а его все за руки, ноги держат, уговаривают, или за кем другим с ножом гоняется, завалить грозится…

А точно ли Татарин шутил? Может, правду говорил? И как мне тогда?

Размышляя, что и в самом деле, сколько всяких войн в моей огромной, лично для меня всё ещё советской стране случилось за какие-то жалкие десять лет, даже чёрт не разберёт, кто из нас на какой был, я поменялся с Гафуром местами.

Это же, как теперь людям отвечать, коли спросят? Был на чеченской войне. И тут же обязательно добавлять: «на второй». А что, ещё и первая была? Да, в девяносто пятом и девяносто шестом. И наша, вторая, существенно отличается от той, первой, что утверждал любой офицер, которому посчастливилось увидеть обе. Первая была тяжелее, кровавее и глупее оттого, что непонятнее. Мы же воевали уже с максимальным соответствием тактике ведения боевых действиях в тех или иных условиях, но и то жуткие конфузы случались. Вспомнить тот же Сергиево-Посадский ОМОН. Чего уж говорить о первой чеченской, когда войска в Грозном постоянно накрывала то своя артиллерия, то своя авиация.

Подождите, подождите, а если была первая чеченская, вторая чеченская, то это же значит, что ещё и третья может начаться. Хо, ещё как может. Стоп. Первая в девяносто пятом, вторая в девяносто девятом, а что же тогда было в середине девятнадцатого века? Поэт Лермонтов, он на какой по счёту чеченской войне был? Да и после революции на Кавказе тоже, вроде бы, какая-то войнушка была. Опять с чехами дрались. А за что?

Нет, и в самом деле чёрт ногу сломит со всеми этими войнами, которые люди сами себе устраивают с завидной постоянностью. Где уж мне-то в этом разобраться? И видимо прав мой друг Татарин. Вернулся с войны живой, так живи и не заморачивайся страшным прошлым. Просто живи, как все нормальные люди. Но разве я смогу быть нормальным после того, что видел? А Гафур? Сумеет ли? Нет, пусть никто и никогда не спрашивает нас о нашей войне. У нас не получится рассказать о ней.

– Ты веники запаривать умеешь? – неожиданно спросил Татарин и я не сразу понял, о чём он.

– Какие веники? – оставаясь довольным, я внимательно оглядел голову друга.

Стричь не умел, но в этот раз справился.

– Ну, какие веники запаривают? Банные.

– Эти умею.

– Иди, делай, а я приберу пока тут, – скомандовал Татарин, вставая с табуретки.

Стянув подштанники и оставшись, в чём мама родила, я нырнул в жаркий, мокрый банный полумрак. Тело тут же приятно обожгло и присмотревшись, где что находится, я залил веник в тазу кипятком да резво взобрался на верхний полок, где счастливо заулыбался. Вспомнилась другая баня. Родная. Деревенская, запах которой уже и забыл. Маленькая, низкая и тесная, но зато какая жаркая, и прямо из неё можно нырнуть в сугроб и сразу же обратно, в жар.

Я на верхнем полке, разогреваюсь для начала и, как всегда, пою одну из своих любимых военных песен. Про клён кудрявый или про землянку. Или про танки, что на поле грохотали. Хорошо. Я один. В баню всегда нужно ходить одному, а если с кем-нибудь, то будешь болтать всякую ерунду да пиво литрами в себя заливать, и точно не почувствуешь той лёгкости, которую человеку может подарить только баня. Ты словно заново рождаешься и всё, абсолютно всё, что было до бани, уже не держит тебя и не терзает.

Я сидел в бане старшины, вспоминал, улыбался и уже определённо хотел жить. Вскоре рядом со мной уселся и Татарин.

Пот тонкими струйками бежал по моему телу. Осторожно коснувшись груди и плеча, я почувствовал липкую влагу. Всё, достаточно разомлел.

– Можно, – опередил я вопрос Татарина и поддал из железного, с нагревшейся ручкой, ковша на каменку, которая тотчас угрожающе зашипела.

Бросив ковш в таз с холодной водой, я крепко схватил веник и шлёпнул им по спине Гафура.

– Шайтан! Сдурел! – взвыл друг. – Вот же контуженный! Я не приготовился ещё! Дай лягу хоть!

Э-эх! И раз! И ещё раз! Э-эх!

Пар, безжалостно обжигая мочки ушей, кончик носа, губы, подушечки пальцев и ногти, неспешно поднимался к потолку. Париться я не разлюбил, и это значило, что нисколько не изменился. Остался тем же беззаботным парнишкой, верящим в добро. И нечего переживать. О войне скоро забуду да стану жить, как все. Хорошо.

На войне у нас тоже имелась баня. Небольшая яма, вырытая прямо в земле и чем-то напоминавшая те, что мы копали под ротные палатки. Накрытая брезентом и со сварной, самодельной буржуйкой внутри, тёмная, она в общем-то была довольно жаркой, однако больше одного человека не вмещала. Париться из-за тесноты в ней не получалось, но смыть с себя всю грязь да постираться по возвращении с боевого, было вполне сносным. И даже бельевые вши пару ночей не издевались над нами, притихая на какое-то время, словно и не было их никогда. Но потом вновь загрызали. Впрочем, печки – прожарки из химроты, поглатывавшие не только нашу форму, но и целые матрацы, тоже спасали ненадолго.

Вот потому в бане прапорщика Арутюняна мы парились долго, и Татарин при каждом шлепке веником вскрикивал да довольно ругался на своём языке, а потом мстил, и я, уткнувшись лбом в деревянный полок, крепился из последних сил.

Мы выскакивали в предбанник, переводили дух, а потом забегали обратно и снова хлестали себя так, будто не было у нас иного желания, кроме как, чтобы с веника все листочки облетели. Мы выколачивали из себя всё своё плохое, неправильное прошлое.

– Жалко снега нет. Мы дома с отцом, как напаримся и в сугроб, разотрёмся, поорём и опять в парилку.

– Чё прям на улицу голые? – не поверил раскрасневшийся Гафур.

– Ну, да, – подтвердил я.

– А люди? Женщины? – Татарин, сомневаясь, продолжал на меня смотреть.

– А что люди? Мы же на задах, за баней, а по соседству, сразу за огородом у нас, старушенция древняя жила, так её разве удивишь? Чего она, голых мужиков не видела? К тому же слепая была. А по молодости, слышал, дед мой к ней загуливал, как бабка от него слиняла…

Когда к нам присоединился прапорщик Арутюнян, силы наши иссякли окончательно и всё, что мы могли, это только поддержать его, дабы он не поскользнулся из-за больной ноги и я всё отводил глаза от страшных красных шрамов на его ноге, но непослушный мой взгляд тут же настырно возвращался к голому изрезанному колену прапорщика.

Париться он не стал. Просто вымылся на нижней полке, и, с яростью растеревшись большими полотенцами да одевшись в форму, мы, довольные этим серым зимним днём, уже сидели за празднично накрытым столом и с аппетитом уплетали большие добротно прожаренные куски мяса.

Прапорщик беззлобно поругал нас за татуировки, мол, его не было, а то бы он нам за нарушение приказа, и быстро захмелев после третьего тоста, ушёл спать. Мы помогли ему добраться до кровати, а потом долго ещё сидели за столом да беседовали с тётушкой и её дочерями о жизни, о своих планах, о том, кто нас ждёт дома. Обо всём этом мы не раз рассказывали им ещё до войны, но говорить нам было больше не о чем. Мы ведь и не жили толком. Нам только вчера и позавчера исполнилось всего по девятнадцать лет.

И ещё я с детским наслаждением наяривал солёные арбузы, вспоминая вслух, как сильно мы с отцом их любили и всегда покупали в сельпо сразу по несколько баночек да ждали с нетерпением, когда завезут ещё. Но однажды лакомство совсем перестали привозить и со временем я о них позабыл, пока не посетил впервые дом старшины.

Так мы просидели долго. Не попадая пьяными пальцами в лады, я что-то бренькал на гитаре, которую принесла из дома младшая дочь старшины, заканчивавшая музыкальную школу.

А потом на угощение подоспели будущие родственники Арутюняна, и они что-то долго обсуждали уже на родном языке, смеялись, не обращая на нас внимания. Почувствовав себя неловко, я шепнул Гафуру на ухо.

– Пойдём в часть.

Пьяный Татарин согласился, и мы незаметно выскользнули из дома.

Тётя Анет догнала нас, когда мы уже притворили за собой калитку и, улыбнувшись дрожащими тонкими губами, неожиданно прошептала:

– Спасибо вам, мальчики, что вытащили его.

Из её тёмно-карих глаз потекли слёзы, но она продолжала улыбаться:

– Он всё, всё мне рассказал. Не хотел, а выпытала у него.

– Да, мы что? – сконфуженно забубнил я.

– Ай, не говори ничего, мальчик мой. Если бы не вы…

– Там все были, не только мы, – поддержал меня Татарин.

– Ай, всех здесь нету, а вы есть, вам и спасибо, – она решительно вышла за калитку, схватила сначала моё лицо, бешено расцеловала его, затем Гафура и, не переставая плакать, сказала:

– Ай, другим сами передайте, что все вы и навсегда в нашем доме самые желанные гости. Матерям вашим кланяйтесь от меня с дочками моими. Ай, храни вас Бог, мальчики мои дорогие.

Тётя Анет быстро, почти незаметно, осенила нас крёстным знамением и повторила:

– Храни вас Бог.

Не зная, что отвечать и не в силах проглотить вставший в горле огромный ком, мешавший дышать, я поспешил прочь, не простившись, и только свернув на соседнюю улицу, вдруг разревелся, как девка.

– Чего ты? – спросил Гафур дрожащим голосом.

Закурив сам, Татарин протянул сигарету мне и, затянувшись, я сумел разбить ком в горле. Где-то глубоко внутри меня стало совсем чуть – чуть легче.

– У нас ещё три часа до окончания увольнительной, – сказал Татарин и предложил. – Айда на рынок. Альбомы хотели купить, подарки.

– Занял, всё-таки, у старшины бабок? – догадался я и согласился. – А ты помнишь, какой автобус отсюда до рынка?

– Нет, – опять лукаво улыбнулся друг. – Айда пешком. Давно по нормальному городу не ходил.

– Зябко и дождь опять собирается.

– Не холоднее, чем в горах, – парировал Татарин. – Шайтан, я совсем забыл, в какой стороне рынок.

– Иди за мной, – растоптал я окурок.

Если планируешь что-то купить, пускай даже сущую безделушку, значит, она тебе нужна, а если тебе что-то нужно, значит, ты точно собираешься жить.

Смерть – это когда тебе уже ничего не надо.

До места назначения в итоге доехали на маршрутке, которую поймали через пару улиц, уставши идти. И удобно разместившись на заднем сидении, даже уснули, да так, что кондуктор на силу нас добудилась.

– Рынок, солдатики. Конечная. А обратно едете, так заново платите, но поедем не скоро, минут через двадцать. Рынок, говорю вам, просыпайтесь.

Мы вышли на улицу и удивились, встретив Белаза, Серого и Кота с другими нашими сослуживцами.

– Тоже в увале? – спросил Татарин. – У вас до скольки?

– Не до скольки, – хитро улыбнулся Серых. – Нас выгнали из части.

– Не понял, – изумился я.

– Проверка из штаба округа должна приехать, а тут такое…

– Что? – поинтересовался Гафур.

– А то не знаешь, – скептически усмехнулся Котов. – Духов не бил вчера, нет?

– И что с того?

– А то. Отцы – командиры решили, чтоб ночью нас в части не было, а то на губу загремим. Боятся, что мы опять беспредел устроим, духов отмудохаем, и те настучат проверке.

– А за вчерашнее не настучат? – ухмыльнулся я.

– Не знаю, – беззаботно повёл бровями Белоглазов. – Мне сказали гулять, гуляю, скажут вернуться в часть, вернусь…

– А скажут, очки драить, будешь очки драить, – подначил Серый Белаза.

– Точно, вместо дембельского аккорда, – подхватил шутку Кот. – Будет потом, что дома вспомнить о службе, тёлкам похвастаться. Они после такой истории сразу дадут.

– Да, идите к лешему, – беззлобно отозвался Белоглазов на шутку. – Чего возмущаетесь? Плохо вам, что вольную получили?

– Как бы после такой вольной, срок потом не схлопотать, – мрачно пошутил кто-то из сослуживцев.

– Шайтан, хорош жути нагонять, – отмахнулся Татарин.

– Кому жуть, а кому и дом родной, – скептически заметил один из ребят. – Рапиру и ещё двоих из первой да третьей рот уволили. Сразу после обеда.

Услышав это, я, молча, позавидовал парням, которые уже поехали по домам.

– Какие планы на вечер, граждане, увольняющиеся в запас, коли в казарму идти не надо?

– Какие, какие? – усмехнулся ещё один дембель. – Водки, мяса, танцев и баб.

– Согласен, но можно и без танцев, – неожиданно для себя поддержал я, хоть и не был в восторге от идеи, словно предчувствуя, очередному залёту быть.

– Вещи только сначала купить надо какие-нибудь, – вспомнил Татарин о цели визита.

– Не купишь ты тут ничего, – скептически произнёс Кот. – Прошлая партия всё расхватала, мы уже проверили.

– И как теперь? – озадачился я.

– Пошли, по магазинам прошвырнёмся, – без энтузиазма предложил Витька Серых. – Может там чего путнего найдём…

– Вряд ли, – усомнился и Белаз. – А если и есть, то дороже…

Разделившись на несколько групп, чтобы в этот день уже не встретится, мы пронеслись по немногочисленным магазинам, будто половцы по восточным землям Древней Руси. Женщин только в полон не брали. А хотелось, и потому оглядывались в след каждой да представляли, как бы отожгли с ней.

Проще говоря, без разбору сметя всё, что имелось в продаже, мы разорили маленький южный городок. Сувенирные кинжалы и красивые пепельницы, женские платки, зеркальца да расчёски – подарки родным и близким, тем, кто ждал и верил. Себе тоже много разной чепухи. Из одежды человеческие, а не солдатские, обувь, носки, трусы, перчатки, свитера, трико, тапочки. Кто-то в военторге покупал береты, красивые шевроны и форму спецназа да различные значки к ней, самыми частыми из коих были «За службу на Кавказе» и «Участник боевых действий», ибо на Родине видеть должны, не пехотинец, замызганный вернулся, а воин, Герой настоящий.

По поведению продавцов было совершенно ясно, что за то время, пока идёт война, они привыкли к подобным набегам дембелей и радовались нам, как ничему больше. Прибыль росла. Кому война, а кому…

В общем, и без меня давно известно, что кому.

Не удержался и я да прикупил тельняшку с офицерской портупеей. И музыкальный плеер с несметным количеством аудиокассет к нему с песнями уже о нашей войне.

Странно. Вроде и рад забыть, но скажи мне хоть кто: «Плюнь, не было ничего и не покупай кассеты с песнями о чеченской войне», – послал бы куда подальше. Потому что это моё. Оно навсегда со мной. Хочу я того или нет.

Дембельский альбом тоже купил. Пустой, но зато красиво раскрашенный сразу в типографии. И последний во всём городе. Гафуру не хватило, чему он сокрушался ровно до тех пор, пока мы всемером не сняли трёхкомнатную квартиру и, выпив да закусив, не заказали девочек.

На дискотеку и, в самом деле, не пошли. Подерёмся ещё с кем, а после того, как духов побили, рисковать свободой не хотелось. В части командиры среди своих порешают, что ничего не было, а с гражданскими такое не выйдет.

В итоге танцы мы устроили себе сами. Уже порядком захмелев, я смешно и невпопад кривлялся под «Жару» да «Ту лу лу» Чичериной, но себе казался очень стильным. Майкл Джексон увидев, какие движения я выдавал, долго и нервно курил бы в сторонке, а потом и вовсе зарыдал от своей немощи.

– Слухай анекдот сюда, бродяги, – старался всех перекричать Белаз. – В одном военном городке, где гражданских, считай, совсем нету, одному солдату неслыханно попёрло по жизни и снял он себе такую деваху, слюнками изойдёшься. Приходят к ней, она ему стол накрывает, угощает, водочки подливает, а он жрёт, не останавливаясь. Тут она к нему раз такая прильнула и говорит, может, чем интересным займёмся, а он подумал и говорит, ну, да, давай пожрём ещё. Короче, так несколько раз, она уже и повздыхала томно, и полуголой походила перед ним туда – сюда, и на коленках у него потёрлась, в оконцовке стриптиз ему станцевала, и все прелести показала, а он ни в какую, жрёт да жрёт, и на все её предложения, чем интересным заняться, отвечает, давай пожрём. Короче, она перед ним и так и эдак, а результат тот же, давай пожрём, вот и весь интерес. Отчаялась бабёнка, выходит на балкон и страдальческим голосом кричит: «Господи, да есть ли среди военных мужики»? А под балконом группа солдат офигивает с такого концерта, и один из них насмелился и кричит в ответ девке: «Есть! А пожрать будет?»

Проститутки засмеялись громче всех, и это были самые красивые женщины, самые стройные, самые благоухающие, каких я когда-либо видел. Пили, ели, разговаривали, опять пили, ели, снова танцевали, и под «Гибралтар» от Бутусова, я отважно пригласил на медляк одну из путан, чему та было удивилась, но тут же смекнув, к чему я обнял её пониже талии, покорилась воле, купившего её.

Она назвалась Милой, но, догадываясь, что соврала, я плевать хотел на её имя, да и парни смущали своим ржанием над тем, как сильно я к ней прижимаюсь, ежесекундно признаваясь в любви. Первой в своей жизни. Такой ещё короткой и уже столь длинной. И в эти минуты, кроме меня и неё никого больше не существовало в целом свете. Я так давно не обнимал женское тело, я слишком долго не вдыхал запах девичьей кожи и волос. В голове всё плыло и качалось и, не в силах больше сдерживаться, я осмелился да, продолжая нелепый танец как бы невзначай завёл девушку в соседнюю комнату, прогнав оттуда Серого с его пассией. Сослуживец уже насладился объятиями шлюхи, и его глаза блестели от счастья. Я ему завидовал и, желая также, восторженно задерживал дыхание от предчувствия сладкого.

Сам не знаю, почему, но свет погасил, словно чего-то стеснялся, хотя это было не так, и мне очень хотелось рассмотреть временную подругу голой. Я так давно не видел красивого тела, тонких, почти воздушных очертаний шеи, груди, бёдер, что опасался, мои представления о женщине там, в палатке неподалёку от чеченского аула, окажутся ошибочными, и эта девушка, что теперь была покорна мне, окажется вовсе не такой, как я мечтал.

Легко обняв за талию, я осторожно, будто боясь повредить дорогую вещь, втянул её запах, провёл ребром ладони по волнистым длинным волосам, и принялся неспешно расстёгивать блузку. Пальцы не слушались, словно я раздевал женщину впервые в жизни. Но и это было неправдой, я прекрасно знал, что нужно делать, однако за время ратной службы отвык и в плотских утехах ощущал себя новичком.

– Волнуешься? Первый раз или давно не было? – тихо и заботливо спросила она, помогая стянуть с себя джинсы.

И это был самый ласковый, певучий девичий голос, какой я когда-либо слышал за свои девятнадцать лет.

В ту невыносимо долгую минуту я влюбился, как ещё никогда, а отвечать любимой женщине, что ты не можешь, нельзя. Это низко для мужчины. Ведя женщину в постель, ты должен быть сильным, уверенным, смелым. Может, даже несколько грубым и жёстким. Совсем чуть – чуть. Ты же крепость берёшь, а нежные хлюпики на подобное не способны.

Но я был мужчиной, и я справился. Мелко дрожащие пальцы мои скользнули по обнажённой мягкой коже, осторожно коснулись груди. Не прошло и нескольких секунд, как я уплыл.

Помню только, что больше всего на свете хотел поцеловать проститутку в губы, а она умело уворачивалась, и делала то, для чего была рождена.

Какая мерзость. Как несправедливо. Ради чего, мы – мужики, готовы идти на смерть, если женщины – они вот такие вот? Неужели все они только для этого? Нет, так быть не должно и так не будет. Но в те минуты невероятного блаженства, я хотел, чтобы было только так и не иначе. Один всего лишь разочек. Мне было очень хорошо и, стряхнув все гадкие мысли, я окончательно растворился в любимой, ничего уже больше не соображая. Меня будто бы никогда и не существовало.

Свет мы так и не включили, и возлюбленную я не видел, но она определённо была такой, какую я и хотел всё, то долгое время, что был солдатом. Её стон сводил с ума. И это всё, что я о ней помню.

В себя пришёл, как и прошлым утром. Оттого, что меня кто-то сильно тряс за плечо.

– Подъём.

Не в силах раскрыть глаза, я отмахнулся, перевернувшись на другой бок.

– Татарин, иди к чёрту.

В следующую секунду неведомая мне сила бесцеремонно сбросила меня с кровати, и я больно ударился об пол.

– Вставай, урод!

Дивный, сказочный сон, который я не помню, враз покинул меня. Свет в комнате горел настолько ярко, что я не сразу сумел разглядеть, кто это такой наглый стоит передо мной.

А это были менты. Конечно, кто же ещё, как не они, могут вести себя так бесстрашно, нисколечко не опасаясь наказания за грубое поведение?

Их было двое. В форме. Оба высокие, довольно-таки крепкие. Один рыжий, другой чернявый. Сержант и старший прапорщик.

– Встал, говорю! – рыжий не больно пнул меня по ноге.

Так, для острастки.

Стыдливо прикрывая пах, да судорожно оглядываясь в поисках формы, я поднялся на ноги и поначалу не обратил внимания на то, что проститутки в комнате нет. Возможно, и она мне просто приснилась.

– А чего? – невнятно пробормотал я, натягивая кальсоны со штанами.

– Узнаешь. Быстрее собирайся, некогда тут с вами, – ответил страж порядка.

Тот, что чернявый, и я усмехнулся. Опять добрый и злой. Так уже было.

– Чё ты скалишься? – рыжий, не дожидаясь, пока я застегну китель, толкнул меня в спину и дал пинка под зад. – Бегом, говорю, пошёл.

Оказавшись в зале, я увидел остатки дембельского пира и осколки разбитой посуды на полу. Порванная скатерть безвольно свисала со стола, как раненый всадник еле держится на верном коне, через силу мчащем его к своим. Край её был испачкан, и похоже, кровью. В комнате больше никого не было, а в окне, ошалевшем от увиденного в этой квартире, испуганно застыла ночь.

– Да, что случилось? – повторил я вопрос.

Мне не ответили. Бушлат я напялил быстро, а шапку на голову, да ещё задом наперёд мне водрузил чернявый мент.

– Вещи мои где? – завертел я головой в поисках своего вещмешка. – Дайте, шмотки заберу, товарищи милиционеры…

– Какое имущество может быть у солдата? – усмехнулся сержант. – Трусы, ремень да сапоги.

– И вши, – поддержал старший прапорщик шутку, которая мне не понравилась.

– Портупею, кстати, дай сюда, а то удавишься ещё, – чернявый мент бесцеремонно забрал у меня покупку и сразу надел её поверх своего бушлата, но меня беспокоил лишь вещмешок.

– Да, подождите вы, там подарки родным…

– Думал бы о родных, не оказался бы здесь, – кто из ментов толкнул меня в спину, я не заметил и очутился на ярко освещённой лестничной площадке, под осуждающими взглядами пожилой пары да не выспавшегося мужика.

– Нормальные солдаты в Чечне воюют, а эти…

– Тьфу, бесстыдники.

Слова о том, что и я буквально вчера с войны, приготовились сорваться с губ, но в туже невозможно долгую секунду стало невообразимо стыдно. Промолчав, я потупил взор. Солдат, Родину защищал, живым с войны вернулся. Герой, одним словом. И нате вам, менты меня ведут. А за что? Неужели за то, что проститутку трахал. Бред. И где она, подруга моя? А её спутницы? Где все?

С четвёртого этажа спустились быстро, и я оказался на холодной улице, где у подъезда насторожились два милицейских автомобиля. Нет, ну точно, так уже было. Давно и вроде как совсем ещё недавно. Со мной, а вроде бы и нет.

– Залезай, – услышал я безразличную команду и оказался в тёмном салоне одной из патрульных машин.

Рядом сидел Татарин.

– Кот, шайтан, платить за шлюх не захотел сутенёрам ихним, ну и понеслась, – не дожидаясь моего вопроса, сердито объяснил Гафур и успокоил. – Всё твоё у меня, под столиком, рядом с моим мешком стоит вон, не боись.

– Мы же сразу заплатили, – нисколько не удивившись словам друга, напомнил я.

– Так продлить захотели, нам и сказали, платите ещё, а у Кота раз и шерсть на загривке дыбом. Бухой же…

– Могли бы и сами скинуться да заплатить, – хмыкнул я, поёживаясь от холода.

– Предлагали, да у придурка этого принцип оказался. Он с войны и ему за так должны давать. Один сутенёр ему обидное что-то ответил, Кот в драку на него, ну и получил по рылу махом…

– А мы же не могли просто так смотреть, как нашего бьют, – словно оправдываясь, прошептал кто-то из угла, от окна, и в сумраке я с трудом узнал Белоглазова.

– И?

– Отоварили их, – буднично, как ни в чём не бывало, ответил Гафур. – Они мусоров и вызвали.

– Крыша их видать, быстро примчались, – поддакнул Белаз.

– Ну-ка, замолчали там, а то будет вам ща крыша. Соседи вызвали, – послышалось из кабины, где сидели менты. – Поехали что ли. Кажись, всех забрали.

Милицейский райотдел вольготно расположился поблизости от места нашего долгожданного праздника. Ехали всего минут пять, и я только успел спросить.

– Кровь на скатерти откуда? Кого так сильно?

– Да, это сутенёр Коту нос расплющил, – ответил Татарин. – И правильно, не будет следующий раз пьяным против трезвого переть. Сутенёры эти так-то нехилые ребята оказались, пободаться пришлось…

– Я кому сказал, молчать?! – вновь послышался из кабины грозный ментовской окрик и следом команда. – Выходим по одному.

Дверь открылась ровно в тот момент, когда Белоглазов злобно прошептал в адрес того, кто кричал на нас из кабины.

– Мусор, блядь.

Из припаркованной рядом патрульной машины вывели Серого, Кота и остальных дембелей.

– А где проститутки с этими чмырями? – спросил я, изнывая от желания, ещё хоть раз увидеть ту, с которой мне было до безумия хорошо всего несколько часов назад.

– Сразу свинтили, – ответил Белаз. – Ещё ментов не было, а они уже тю – тю.

Когда нас заводили в райотдел, Татарин незаметно и легонько толкнул плечом Котова, но тот, сильно пьяный, едва не упал.

– Урод, – зло прошипел Гафур.

– Да, иди ты, – жалобно пропищал виновник торжества, хватаясь за дверной косяк, и я засмеялся.

– Че ржёшь? – выдал вдруг один из дембелей. – Дрых, пока твои пацаны с чертями бились.

– Ага, или делал вид, что спит, – поддержал товарища ещё один, и стерпеть такое обвинение было невозможным.

Я рванул к обидчику, схватил его за ворот бушлата, но резкая боль в пояснице вмиг остудила мой пыл.

– Вы вконец оборзели, дембеля! – и бездушная резиновая палка второй раз за короткое время прогулялась по моей спине.

Мент, тот, что чернявый больно, едва не до хруста в кости, заломил мне руку за спину и потащил в клетку.

– Вы думаете, чего вы творите, идиоты? Вы на дембель так не скоро уедете. От жизни чего хотите?!

Да – да, чёрт побери, так уже было. Без малого два года назад.

***

«Призвали в мае.

Ну, как призвали? Сам напросился. После невыносимо длиннющей январской ночи в отделении милиции и задушевной беседы с двумя неизвестными в штатском, на ментов абсолютно не похожих. Однако чувствовалось, они самые и есть. И выглядели они посерьезнее, чем те, в форме, от коих отбивался прошлым вечером, и за то с нескрываемым остервенением лупивших палками по моей спине да пару раз достали тяжёлыми ботинками аж под самые рёбра. Всерьёз полагал, не выживу. Однако.

Один интеллигентного вида, в рубашечке, выглаженных брючках да начищенных до блеска ботиночках участливо спросил, чего я от жизни хочу. Ответить не получилось, но голова, чугунная толи от дикого похмелья, толи от бессонной ночи в камере, толи от того, что накануне по ней прилетело чьим-то пудовым кулачищем, а толи от всего вместе, бешено пульсирующими висками твердила одно. «Отвалите от меня все и в первую очередь мусора. Спать хочу».

Вслух я этих слов, вроде, не произносил, а потому напугался, когда надо мной зависла огромная железная пепельница. Второй мент, внушительных размеров, в свитере крупной вязки, чёрных джинсах да с дымящейся папиросой во рту, грозно рычал, мол, нечего со мной базарить, и без того видно, гопник я оборзевший. По башке тупой надавать да в камеру обратно, и всего делов. Горилла, а не человек, и тем паче не страж порядка, но благодаря ему, я вполне определённо мог сказать, чего от жизни не хочу. В камеру и по башке.

Однако его коллега тихо и вежливо убедил, что дать успеют, а для начала разобраться надобно, кто перед ними. Этот мент, внушая доверие, утверждал, никакой я не гопник, а вполне нормальный парень. Просто запутался. И, не моргая, глядя мне в воспаленные глаза, спросил подтверждения, обращаясь при этом со всем уважением, как к человеку, по имени и отчеству: «Запутался ты, Кирилл Петрович, да»?

Я кивнул, чем мент остался доволен, радушно улыбнулся, и краем глаза я увидел, как его напарник вернул пепельницу на широкий подоконник. Затем последовало предложение, распутать меня. В смысле, чтобы я им всё – всё рассказал. Я, в общем-то, не возражал, но кое – что в предложении оставалось непонятным. А всё – это что?

Морщась от каждого слова, звучавшего в тесном прокуренном кабинете, я так и спросил. И получил ясный ответ злого милиционера, рассказать обо всём, что за район знаю, от начала и до конца, операм всё интересно.

Хороший, добрый мент вновь осадил товарища и, внимательно посмотрев на меня, по-дружески, сказал: «Ты давай так, Кирилл Петрович, с самого начала. Кто ты, что ты, откуда, чем занимаешься? Родители есть? Братья, сёстры, друзья»?

С вожделением глядя на графин с водой, я принялся обстоятельно рассказывать о себе, но оперативник, подмигнув мне, как своему, перебил и подал стакан воды, спросив, не хочу ли опохмелиться? У них, как раз, имеется. Водка мне, пожалуй, не помешала бы, однако, нутром чувствуя, что с мусорами ухо надо востро, я от таких щедрот отказался, и, опустошив стакан с водой в три жадных глотка, да обтерев ладонью губы, продолжил рассказ о нелёгкой своей жизни.

Родился и крестился там-то, родители те-то, занимаются тем-то, сёстры есть. С отличием окончив профучилище на механика дорожно-строительных машин, я поступил в красноярский политех, факультет автодорожного строительства. Однако учиться в институте мне не понравилось, а возвращаться в родной колхоз не хотелось, мне и там было не по душе. Вот тут, наверное, впервые в моей жизни, и родился ответ на вопрос, а чего я от неё хочу.

Не знал, и получалось вполне паршиво. Я оказался в тупике, не ведая выхода. Как в том дворе в предыдущий тёплый вечер. Куда бежать? А некуда. Что делать? Да, кто ж знает? Сам себя в ловушку загнал.

Услышав, что я студент, добрый мент фальшиво удивился моему присутствию в их кабинете, а не на лекциях. Но я такой бессовестной предъяве возмутился и, вскочив со стула, напомнил, что мусора сами же меня и забрали. Мент на обвинение в свой адрес отреагировал спокойно и ухмыльнулся. Разве просто так задержали? Ни за что? Шёл себе по городу, никого не трогал, и вдруг бах, злые милиционеры налетели, отдубасили да приволокли в отделение. Беспредел…

Я сконфузился, сел обратно и, потупив взгляд, опасливо прошептал, в милиции нахожусь за обычную драку и ничего страшного не произошло. Группа парней схлестнулись во дворе из-за девчонки. Делов-то. Можно подумать, не было такого никогда. Да, всегда и всюду. И, вообще, это нормально, когда парни сходятся стенка на стенку из-за слабого пола, и нечего лепить из заурядного инцидента преступление века.

И вот тут меня, как оглоушили. Внимательно выслушав, опера взбеленились уже оба. Тот, что был добрым, вдруг громко шарахнул кулаком по столу, подскочил ко мне и заорал прямо в лицо, что мы не просто дрались в том дворе, а конкретно убивали и там всё в кровище, а потому или я говорю, кто был со мной, или…

Ещё немного и я бы начал заикаться, но что отвечать, всё равно, не знал. Где-то внутри пробежал неприятный холодок. Отец предупреждал, доиграюсь в пацанские игры – посадят.

Менты продолжали наседать, требовали сознаться, но я ничего не помнил, да испуганно, трясущимися губами, твердил, что никого не убивал.

Наркот один на дискотеке до девчонки друга пристал, сокурсник его и отоварил, а тот стрелу забил! Ясно было, что не один придёт, вот, товарищ нас и позвал на подмогу! А так его и убили бы. И, вообще, лучше бы мусора наркош этих ловили, чем нормальных пацанов стращать.

От меня грозно потребовали закрыть рот. Стало ещё паршивее и, крепко обхватив руками без конца ноющую голову, я мысленно умолял: «Перестаньте! Да, перестаньте же!»

Во, попал. Ну, сошлись, я кому-то двинул, мне в ответ, синяк вон под глазом наливается, в носу свербит. Да, и дрались-то недолго. Больше кричали, матерились, стараясь друг друга зашугать: «Ты чё»? «А, ты чё»? И ещё кто-то со стороны кричал, чтобы мы немедленно прекратили, а то милицию вызовут.

Вызвали. На двух уазиках с двух сторон подлетели, и всё, что я в те мгновения успел понять, двор буквой «П», не сбежишь. Грамотно менты обложили, а мы – идиоты, нашли, где биться, пустырей за городом нам мало. Потом был удар по спине, да такой силы, что подумалось, всё, спины у меня больше нет. Взвыв, я рванул бежать прямо между патрульными автомобилями, но и полста шагов не одолел, как передо мной возник высокий забор детсада. Попробовал перелезть, да куда там? Грубо схватили за шиворот, стащили обратно и снова били. Уворачиваться не получалось, а с одного из балконов дома всё тот же голос, что ментов вызвал, требовал, дабы наподдали нам посильнее, а то мы совсем от рук отбились. Хулиганье!

И всё, больше я ничего не помнил. Никого не убивали. Во всяком случае, я точно. Однако менты утверждали обратное. И что было делать в такой ситуации, я не знал. Чёрт! Ну, зачем попёрся? Мне-то какое дело до девчонки того однокурсника, которого я другом только в милицейском кабинете и назвал. И на той дискотеке меня не было. Вернее, был, но быстро склеив одну не особо красивую и полноватую, увёл её к себе, попросив соседей по комнате, чтобы не спешили возвращаться с танцев.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.