Русская сага

Часть первая

Глава 1

В этот проклятый год осень, казалось, никогда не кончится. Гоняя выстуженные ветра по широким южным степям, она исподволь набирала силу. По утрам, застеклённые хрустким льдом берега обширных лиманов все чаще намекали на близость зимы. Лишь к полудню, придавленная сплошным полотном тянущихся с Азова облаков, степь размокала под моросящим дождём.

На разбухших от влаги степных пространствах носились лавы конных и пеших людей. Их мощные потоки оставляли после себя разбитые в провальную жижу дороги. Подобно ненасытным гигантским змеям дороги заглатывали, затягивали в жирный кубанский чернозем тела мертвых и немощных без следа.

Но ещё некоторое время назад не было желаннее этих ветров и стужи для тех, кто совершал свой последний забег в вечность. Выжженная до звона земля была похожа на останки высохшей мумии. Поседевшие от нестерпимой жары космы ковыля и житника бесконечными волнами ложились под порывами ветра. Не принося прохлады, ветер уносился на север. Там, в безмерной дали, солёной свежестью раскинулись просторы родной Балтики.

Полторы сотни людей в черных бушлатах бежали в плотном кольце казаков. Из последних сил они старались не отбиться друг от друга. Им казалось, что вот-вот, ещё немного, и они добегут, упадут в прохладные волны родного моря. Как страшный мираж сгинет проклятая степь и этот нескончаемый бег. Земля звенела от стука копыт и дробного топота бегущих…

Казаки с холодным равнодушием смотрели на их мучения. Некоторые, прикладываясь к манеркам с водой, старались делать это как можно более нарочито, щедро поливая усы и бороды. Но все это было пустым глумлением. Моряки не видели этого. Пот, заливая глаза, выедал их словно кислотой. Многие сбрасывали заскорузлые от пота и пыли бушлаты. Сжигаемые яростным жаром, тела быстро покрывались красными пятнами ожогов. Соль разъедала стертую в паху и подмышками кожу до мяса. От этого бег моряков походил на странную пляску раскоряченных, с растопыренными руками нежитей. То один, то другой, не в силах продолжать этот сатанинский забег, падал на звенящую твердь земли. Разваленный надвое жёстким росчерком казацкой шашки, застывал еще одним, безразличным к страданиям и боли, холмиком.

Но люди не одни были в этот час под палящим зноем. Падальщики, извечные сотоварищи смерти, высоко в небе терпеливо вычерчивали круги. Повиснув черными платами, стервятники зорко следили за бегущими. Падая тяжелыми комьями на недвижное тело, птицы сиплым клокотом приветствовали свою удачу. Неторопливо расклёвывая конский помёт и тела матросов, эти твари не делали различия между экскрементами и человеческим телом. Они с равным усердием поглощали обильную падь. Вырывавшийся из их глоток хриплый клекот, казалось, отправлял в небеса заупокойные молитвы за погибших моряков.

Моряки бежали плотным гуртом. Широко раскрыв рты, они через силу выталкивали из груди горячий, сухой воздух. Липкие разводы пота на серых лицах делали их неразличимо похожими. Ими двигала только одна мысль, – «не упасть». Для каждого из них это означало сдаться. Они не могли этого допустить. Именно потому они бежали. Заставить свое тело держаться на ногах, не дав себя изрубить, было их борьбой с врагом…

«Ну-ка, подколи их, пусти их пошибче…», – подхлестывали выкриками друг друга казаки. Запах просоленных потом бушлатов оставлял шлейф едкого смрада. Лошади казаков фыркали и сбивались с аллюра.

– Федор Иванович, – окликнул ротмистра хорунжий Гонта. – Так мы не доплетемся и до вечера. Надо что-то с этой смердью делать! Может, в расход?

Усмешка скользнула по прокуренным, седоватым усам ротмистра:

– Умерьте пыл, хорунжий! Пусть станичники увидят, против кого мы воюем, кто пришел отнять у них землю и баб… А пока пусть комиссарская сволочь еще помучается. Колобов! – крикнул ротмистр.

От конвоя отделился казак. Осадив лошадь перед ротмистром, он вскинул руку к козырьку:

– Слушаю, ваш высокоблагородь!

– Вот что, Колобов, гоните их в тот распадок. Пусть… помоются. Хоть они и христопродавцы, матросня краснопузая, но всё же негоже перед создателем предстать смердящим ещё до смерти.

Тягучая жидкость, покрывавшая дно распадка источала миазмы прелой тины. Ее поверхность была покрыта бархатно-зелёными, как гной сапной лошади, лепёшками. Но моряки валились в эту адову смесь, как в крестильную купель. Вязкая жижа, просачиваясь под одежду, давала временное облегчение. Не обращая внимания на ее гнилой вкус и запах, многие пили эту взбаламученную взвесь. Купание дало морякам передышку. По исходу часа они смогли добежать до первых станичных хат.

К вечеру зной и духота достигли предела. Все замерло. Мутная, желто-бурая пелена простиралась от земли в бесконечную высь. Предзакатное солнце, мережащее в потоках раскаленного воздуха, было похоже на отверстую топку жаркой печи.

Солнце бросало свой жутковатый отсвет на выбеленные мазанки. Яркие, красно-синие птицы и цветы на стенах отливали в его лучах черным крепом. На подсолнухах, лошадях и обозных телегах, на людях и побуревших ветвях деревьев, – на всем лежал мрачный, кроваво-пепельный оттенок небытия…

В хате было душно. Воняло сивушным перегаром и крепким самосадом. Несколько человек сидели за столом, уставленным полупустыми бутылками. Разоблачившись до нательных рубах, офицеры вяло перекидывались в карты. Пытаясь оживить игру, они то и дело прикладывались к бутылкам с самогоном.

На кровати, отвернувшись к стене, лежал еще один. Несмотря на удушающую жару, он был в кителе и сапогах. Иногда его тело сотрясала дрожь. Сдавленные звуки, похожие на стон, доносились до сидевших за столом офицеров. Кто-то из них вознамерился было окликнуть лежавшего, но его остановили:

– Не трогай, пусть прореветься. Тяжко видеть, как на твоих глазах убили отца… Конечно, юнкер ведь мальчонка еще…

Офицеры снова вернулись к игре, но без охоты. Игра не шла. У всех плачущий мальчишка вызывал одно и то же чувство, – будет ли кому оплакать вот так его самого?

Почувствовав этот настрой, ротмистр крикнул:

– Колобов!

– Слушаю, ваш высокоблагородь! – отозвался показавшийся из-за двери казак.

– Вот что, братец, – сказал негромко ротмистр. – Накрой-ка нам стол. И сообрази там, у хозяина, что-нибудь этакое…

Он указал на пустые бутыли.

– Только не надо, – ротмистр поморщился, – этих, как их, вареников с творогом. Картошку, сала, хлеба, огурцов, и побыстрее… Господа офицеры, не пора ли нам отужинать? Вон юнкера надо спасать, не то изойдет слезами от горя. Семен Владимирович, зовите к столу нашего юного соратника.

Семен Владимирович, плотно сбитый казак в чине подъесаула, с грустной усмешкой качнул головой. Шагнув к топчану, тронул юнкера за плечо.

– Сынок, подымайся! Батьку не вернешь, а помянуть по-христиански надо. Когда еще выпадет такая передышка! Вставай, пойдем к столу.

Юнкер повернулся и сел. Он оказался высоким худощавым юношей, лет пятнадцати. На нем была еще не обтрепанная форма юнкера Новочеркасского военного училища. Овальное лицо с тусклым безразличным взглядом, бледно-серой кожей и бесцветными губами производило впечатление маски. Ротмистр пожевал губами и резко бросил:

– Юнкер, подойдите ко мне!

Качнувшись вперед, как сомнамбула, юнкер оказался перед ротмистром. Тот, уже мягче и глуше, сказал:

– Садитесь рядом со мной. Война не делает подарков! Петр Юрьевич, ваш отец, прекрасно знал это. Тем не менее, он взял вас с собой в полк. Петр Юрьевич хотел, чтобы вы стали мужчиной, делая тяжелую воинскую работу! Возьмите себя в руки! Будьте достойны имени вашего отца.

Юнкер ничего не ответил. Взял протянутый стакан и снова замер. Ротмистр поднялся. Оглядев сидящих за столом офицеров, он поднял стакан:

– Господа офицеры, попрошу всех встать. Помянем доблестного и храброго воина, истинного патриота нашей многострадальной отчизны, полковника Петра Юрьевича Волынского. Да пребудет с ним Господь! Вечная ему память!

Склонив головы, офицеры замерли на мгновение. Медленно опорожнив стаканы, опустились на скамьи.

В дверь просунул голову Колобов. Осторожно кашлянув, спросил:

– На стол-то подавать? Все готово, не то простынет…

– Давай, братец…

Разговор за столом постепенно оживлялся. Офицеры обсуждали события последних дней. Стараясь угадать дальнейшее их течение, склонялись к тому, что удар по всему фронту был весьма успешен. Ввод в прорыв корпуса генерала Мамонтова внесет давно ожидаемый перелом в ходе всей кампании. Лишь подъесаул угрюмо гмыкал в усы. Дождавшись минутного затишья, буркнул:

– Дали мыши сало, да не сказали, что оно в мышеловке…

– Что вы имеете в виду? – недовольно спросил хорунжий Гонта. – У красных практически не осталось частей, не потрепанных основательно. Пока будут пополняться, переформировываться, мы уже будем в Ростове.

– Мысль у меня одна колом стоит – что-то больно легко и быстро мы проломили их оборону! – нехотя обронил подъесаул. – А ведь против нас стоял корпус Макарова и бригада балтийских матросов. Так вот какая мысль меня беспокоит. Среди пленных одна матросня, – ни одного пехотинца или кавалериста. Сдается мне, морячков использовали в качестве заградотряда, пока весь корпус отходил.

– Мнительность, господин подъесаул, хороша для институток, а мы с вами люди военные. Если, как вы говорите, и нет пленных кавалеристов, то только потому, что порубали мы их всех к такой-то матери!

– Ошибаетесь, хорунжий! Вот Федор Иванович, – подъесаул кивнул в сторону ротмистра, – знает, что с бригадой матросов было всего с полуэскадрона конницы. Остальные ушли задолго до нашего удара.

– Ну и что? Драпанули большевички! – ощерился в нервной ухмылке хорунжий. – Побоялись, как бы казачки им хвост не прищемили! Мы их… в мясо порубим! В мясо… всю красную сволочь!..

Хорунжий задохнулся, сглотнул и бешено повел глазами. Подъесаул угрюмо взглянул на Гонту. Поиграв желваками, тяжело вздохнул: «Вот такие будут пострашнее для нашего дела, чем корпус красных! Все норовит «Шашки наголо, рысью, марш-марш!», как на плацу… Господи! Безмозглые неврастеники! С такими Отечество спасать, все одно, что решетом воду носить…».

Глава 2

Глубокая узкая балка была забита пленными. По верху ее сидели конвоиры. С торцов этого земляного мешка виднелись пулеметы. Иногда из глухого гула, доносившегося снизу, пробивались выкрики: «Пить дайте… раненым…». Казаки хохотали от души. В раже веселия, обхлопывая себя по бокам, орали: «В аду напьётесь, нехристи… в расход всех утром…». Пленные глухо матерились: «Ничего, скоро сами там будете. Недолго скалиться осталось!..». Меж моряков осторожно пробирался один. Наклоняясь, он тихо спрашивал:

– Микешу… братана моего не видели?..

Многие молчали. Другие качали головой и отворачивались. Кое-кто, уткнувшись пустым взглядом в лицо парня, казалось, не слышал вопроса. От тех, кто отвечал, матрос слышал односложное: «Нет… не видел… не знаю…». Лишь один, вздохнув, коротко бросил: «Нет твоего Микеши… Порубали Микешу лампасники…».

Услышав эти слова, матрос опустился на землю безвольным комом. В единое мгновение парня лицо застыло. Не лицом человека оно стало, а неживой маской деревянного идола. И потому странно было видеть, как по щекам этой маски из-под плотно зажатых век потянулись влажные дорожки слез.

Когда гул голосов сменился стонами, исходившими от плотной полегшей массы тел, на обрез балки выкатили бочку. Один из казаков крикнул:

─ Эй, полосатики! Получай свое хлебово!

С ухарским посвистом казак ткнул его ногой. Набирая ход, бочка ринулась по склону на обессиленных людей. Подскакивая на телах раненых, она со всего маху врезалась в торчавший из земли огромный валун. От мощного удара у бочки вышибло дно. Столб воды, выбитый ударом, окатил находящихся рядом людей. Оцепенение, охватившее моряков, словно смыло выплеснувшейся водой. С криками, стонами и просто ревом: «Вода! Братва, вода!», они ринулись к лежащей груде деревяшек. Те, кто был ближе, жадно глотали из нее остатки влаги. Всем было все равно, что вода отдавала едким запахом навоза и прели.

Второпях, проливая последние капли на землю, люди растаскивали остатки бочки. Те, кто не смог пробиться к поближе, сосали воду из разлившейся лужи. Моряки поспешно сдирали с себя тельняшки. Пропитывая их в этой грязи, они пытались удержать остатки воды. Выжимая в рот просоленные потом жалкие капли, моряки с жадностью глотали их.

Казаки, сопровождая издевательскими выкриками происходящее внизу, наблюдали за яростной возней людей. Которые постарше, с окладистыми бородами, с отвращением сплевывая, отходили от края балки. Но молодые, в кураже и ненависти, заходились криками: «Эй, комиссарская сволочь, ползи сюда, дадим попить!». Они мочились на карабкавшихся к ним по крутому склону балки. Нескольких человек, сумевших добраться к самому верху, прикладами карабинов сбивали вниз, на головы ползущих вслед за ними людей…

За столом разговор постепенно разбивался на разрозненные реплики. Спорили хрипло, пьяно, перекидывая друг другу мнения и просто ироничные возгласы: «Только отойди от Дона… там сплошная большевистская отрава! Да что казаки! И те туда же… Нет России! Друг у друга рвем власть! Генеральству бы собраться вместе, а не делить будущие уделы!.. Сволочи!..».

И только двое, не слушая разгоряченных офицеров, устало вели свой тихий, полный безнадежных интонаций, разговор. Подъесаул, уперев голову в кулак, горько вздохнул:

– Мало кто из казаков, да и из офицеров верит в наше дело. Знаете, мне порой кажется, что на меня наваливается тупая черная волна. Ощущение только одно – это конец. … Но я пойду до конца, не отступлюсь… Мы бы смогли вырубить под корень эту заразу, но вся беда в том, что казаки – народ практичный… Им коня да бабу под бок, а от кого они это получат – все равно.

Ротмистр качнул головой:

− Вот так и я предполагаю. Комиссары обещают сладкую жизнь, да проверить это нельзя. В том-то у них и преимущество. Совдеповцы насулили слишком много соблазнов. Зажиточным все равно, какая жизнь наступит. У них и так все было, но сколько таких зажиточных по сравнению с остальным казачеством?..

Юнкер по-прежнему сидел рядом с ротмистром. Отрешенность, застывшая на его лице, невидимой стеной отделяла его от расходившейся компании офицеров. Сознание юнкера провалилось в воронку прошедшего боя. Неотрывно следя за скачущим впереди отцом, он до рези в глазах высматривал его потемневший от пота выгоревший китель. Несшиеся казаки иногда закрывали ему обзор. Юнкер, с колким замиранием в сердце, вновь выискивал в плотной казачьей лаве широкоплечую фигуру отца.

На мгновение ему показалось, что отец вдруг неловко вскинулся в седле. Через мгновение он тут же пригнулся к шее лошади. Но каким бы кратким оно не было, юнкер ощутил всем существом едкую горечь беды. Он увидел безвольно обвисшую руку с шашкой, опустившиеся плечи и склоненную голову отца. Заваливаясь на бок, полковник грузно соскользнул с коня. Держась за повод, он медленно опустился на колени. Затем, качнувшись, опрокинулся назад.

Юнкер соскочил с коня и бросился к отцу. Он увидел ярко-красное расплывающееся пятно на его груди. Спазм сдавил его горло. Он едва мог шептать: «Папа… папа… папа…». Полковник открыл глаза: «Володя… документы… Федор Иванович… у ротмистра…». Угасающий взгляд отца проходил куда-то сквозь сына. В глазах полковника медленно застывала непостижимая тайна вечности.

Юношу с трудом оторвали от тела. Сидя в седле за спиной подъесаула, юнкер весь путь до станицы молчал. Лишь крупная дрожь волнами прокатывалась по его телу. И тогда юнкер, не издавая ни звука, только скрипел зубами. Около хаты Семен Владимирович спешился, Взяв на руки обмякшее безвольное тело подростка, внес его внутрь. Подъесаул смотрел на сведенные судорогой скулы парня и жалость, это давно забытое чувство, защемило сердце отцовской тоской: «Где-то сейчас мои…». Он уложил юнкера на кровать, лицом к стене. Легонько сжав его плечо, Семен Владимирович, горько вздохнув: «Э-эх!..», отошел к столу…

Юнкер открыл глаза. Оглядев сидевших за столом, он с трудом осознал свое возвращение к действительности. Юнкер перевел взгляд на сидевшего к нему спиной ротмистра. Он не слушал, о чем говорят меж собой ротмистр и подъесаул. Сидя с отрешенным видом, юнкер ничем не проявлял своего присутствия. Лишь туго сведенные брови к говорили о поглотившей его мысли.

Придя к какому-то решению, юнкер встал. Тихой незаметной тенью скользнул к двери. Сняв со стены карабин, вышел. Никто из сидевших за столом не заметил его ухода. Лишь дремавший в сенях Колобов, увидев мертвенно-бледное, лицо юнкера, в испуге спросонья поднял было руку в крестном знамении. Опомнившись, он соскочил со скамьи. Выглянув во двор, Колобов крикнул двум казакам, чистившим коней:

– Эй, мальчонку, юнкера не видели? Куды он пошел?

Один из казаков махнул рукой:

– Туды, на баз, кажись…

Юнкер издали услышал гул голосов. Он передернул затвор карабина. Один из казаков, стоявших в охранении, заметив его, окликнул:

– Шо, ваш высокородь, заинтересуетесь? А, шо-ж, подь, побачь на них, покуда еще елозят! С утречка всех в распыл…

Равнодушно затянувшись самокруткой, часовой отвернулся к соседу.

Юнкер встал на край балки. Упершись тяжелым взглядом в черную массу тел, застыл в напряженной позе. Чем-то его фигура напоминала тонким нервным изгибом сломанное деревце. Было в нем еще нечто такое, отчего люди, глядевшие на него снизу, почувствовали смертельную угрозу. И когда юнкер вскинул карабин, из толпы моряков, вскочил один и взмахнул рукой. Лязг металла от попавшего в ствол камня на мгновение опередил движение пальца на курке. Грянул выстрел. Пуля из вздернувшегося ствола ушла поверх оцепеневших пленных. Юнкер судорожно передернул затвор. Сделать выстрел он не успел. Подбежавший сзади Колобов выхватил у него карабин:

– Негожа, юнкер, стрелять в пленных! Мы не душегубы! Петр Юрьевич, ваш папенька, царствие ему небесное, не одобрил бы этого, никак не одобрил бы…

Юнкер, бледный, с мокрым от напряжения лбом, не отводил взгляда на матроса, бросившего камень. Матрос, крепко сбитый парень лет двадцати, смотрел на юнкера со дна балки исподлобья. Его глаза казались большими белыми провалами на черном от грязи лице.

Колобов, что-то приговаривая, мягко, но решительно увлек юнкера от края балки. Тот упрямо не отворачивал головы от матроса. Казалось, юнкер прожигал его тяжелой волной ненависти и нестерпимой жажды мщения. Этот парень в тельняшке внезапно стал олицетворением обезличенного до этого времени врага, которого он мог бы покарать за смерть отца…

Ночью юнкер не мог заснуть. Душная, провонявшая потом и тяжким перегарным запахом самогонки и табака, комната была заполнена густым разноголосьем храпа. Юнкер сел на топчане. Он смотрел на лежавших по углам людей. На него снова накатило ощущение неотвратимой скорой беды. При свете лампадки лицо ротмистра показалось ему вдруг лицом покойника. Как проступившая печать смерти, густые тени легли под его глазами, застряли в полуоткрытом провале рта. В душе юнкера, измученном бедой и неизбывным горем, всколыхнулась еще не остывшая сердечная боль. «Мы все умрем… Вот ротмистр сейчас живой, а днем перестанет им быть… От пули или шашки, все равно… Кто-то чужой заберет его жизнь… Как и жизнь отца… По какому праву? Кто так распорядился, чтобы и он сам, и его отец, против своего желания, убивали таких же, как и он, русских людей? Тот матрос, который бросил в него камень… И у него есть отец, мать, родные… Неужели он может так просто убить человека? Кто, какой человеконенавистник сделал всех врагами?!».

Он сам совсем недавно мог убить кого-нибудь из пленных. Убить просто так, из-за сжигавшего его душу, нестерпимого чувства мести. Только сейчас пришло понимание всего ужаса и несправедливости его намерения. Не останови его, дворянина, простой казак, он навек бы замарал свою честь. «Это постыдно и низко. Мстить можно равному себе, но не тому, кого по темноте и необразованности натравили на тебя, как цепного пса …». В душе юнкера темными сполохами схлестывались мысли и чувства, от которых ныла и болела душа. Тонкая болезненная жилка пульса продергивала виски. Не в силах дольше оставаться в комнате он встал и вышел в сени. Из темноты кто-то его негромко окликнул:

– Не спится, ваш высокородь? Хотите, я постелю вам во дворе на подводе? Оно все лучшее, чем в хате.

– Это ты Колобов? Сделай одолжение, голубчик…

Юнкер лежал на душистой охапке сена и смотрел в ночное небо. Над ним, на просторах черного бескрайнего небесного поля горели бесчисленные мириады костров. Небо прочертила тонкой ниткой огненная дуга. Со стоном пронеслись над ним две стремительные тени ночных птиц. Они взмахами своих крыльев будто сдвинули его с места. Лежа в телеге, юнкер вдруг поплыл над землей. В величественном молчании, озаренный сиянием звезд, он плыл и плыл туда, где, он знал, увидит отца. «Отец там… Он меня видит…». Его глаза подернулись дрожащей влагой и легкий спазм перехватил дыхание.

Небо снова прорезал огненный след. Юнкеру показалось, будто это ангел огненным перстом разъял небосвод, впуская душу его отца в райские пределы. Юнкер плыл все выше и выше, пока в звездных россыпях смог различить родное лицо. Отец ласково улыбался ему. Юнкер поднимался все выше, пока очертания лица не размылись меж далеких светил. Он провалился в темный, как провал беспамятства, сон.

Глава 3

Лежа на каменистом дне балки, Захар вспоминал разгромный для них бой…

По исходу часа непрерывных атак удар казачьих сотен сломил сопротивление остатков батальона моряков-балтийцев, входившего в состав N-ской дивизии. Все это время комиссар Иванчук, помня приказ командарма: «Держаться до последнего!», пригнувшись, бегал с одного фланга на другой, обадривая уставших матросов. Непрерывный пулеметный и ружейный обмолот, рев казацких глоток, прорывающегося через плотный гул несущихся лошадей, казался морякам нескончаемым штормовым валом.

Раз за разом накатывающиеся казачьи лавы, казалось, не знали ни устали, ни убыли в людях. И только на исходе часа, отбив еще одну атаку, моряки за несколько минут передышки смогли подсчитать потери и остаток боеприпасов. Быстро обежавшая окопы перекличка показала, что осталось по десятку патронов на каждого, при полном отсутствии гранат. Пулемёты давно уже превратились в бесполезные железяки.

– Всё, приплыли! Табань весла! – выдохнул Захар. Раскинувшаяся перед ними, ровная, как стол, степь, застланная густой, невысокой скатертью ковыля и житника, укрыть никого не могла. Среди матросов послышались реплики:

– Пёхом не оторвёмся… Дальше, как море в штиль, степь до Азова… В ковыле не сховаешься! Порубят они нас в шкентели… Полундра, братва…

– Ничё, юшку кровавую напоследок им пустим, – зло сплюнул сидевший рядом Егор. Он вынул у Захара из пальцев самокрутку:

– Дай посмолить чуток…

К ним в окоп снова скатился комиссар Иванчук:

– Слушай, Захар! А как с флангов обойдут и ударят сзади?

– Ну и что? Окопались на краю балки, и отлично! А снизу им не с руки будет лезть. Казачье пехом не ахти какие вояки! Нам бы вот только малость передохнуть…

Но казаки, словно угадав его желание, не дали ни минуты лишнего передыха. Обойдя обширную балку с флангов, они ударили неожиданно и мощно. И когда над жидкими окопчиками вздыбливались казацкие лошади, моряки, бросая винтовки, молча поднимались под посвист и злобное улюлюканье: «Попалась, комиссарская сволочь!..».

К полуночи моряки притихли. Сами собой смолкли негромкие разговоры. Каждый думал о приближающемся рассвете. Молодые, полные сил парни, в своем сознании отвергали сам факт умереть вот так, – не в бою, а как на бойне, не имея возможности противостоять врагу. Их сердца наполнялись жаркой, нестерпимой ненавистью. Они были уверены, что взглянут в отверстия винтовок без содрогания и дрожи. Честь балтийских моряков, соединявшая их в монолитный спай, оставалась для них священной и неколебимой!

Вскоре там, откуда должен был взойти раскаленный диск светила, чтобы снова наполнить день слепящей, выматывающей жарой, заалела тонкая, словно лезвие казацкой шашки, полоска зари. Со дна балки ее не было видно. Но Захар, по кромке балки, окрасившейся еле заметным оттенком алого цвета, угадал скорый рассвет. И едва он осознал это, как первые лучи всходящего солнца рассыпались красными искрами, будто дрожащими каплями крови, по кончикам штыков.

Казаки, всю ночь просидевшие у костров, сонно переговариваясь и стряхивая с попон на остывшую землю обильную росу, зашевелились. Капли росы, сверкая мириадами ярких огней на траве, росшей по краям балки, сливались в единое белое зарево, отчего снизу казаки, лошади и стволы деревьев казались висящими в воздухе.

Захару это явление показалось чем-то нереальным, знамением. Оно было похоже на посланный свыше знак, давая ему понять о каком-то повороте судьбы. Уже с четверть часа слышались звуки, похожие на далекие раскаты грома. Захар огляделся вокруг. Многие моряки не спали, прислушиваясь к понятным каждому, бывшему на фронте, звукам. Била артиллерия…

«Здорово лупят…» – обронил лежавший неподалеку бородатый, лет под сорок, матрос. «Главным шпарят…» – тихо отозвался другой. «Это, братва, не иначе, как под Тихорецкой…». «Да, верст пятьдесят будет, не больше…». «Это наши, верняк, жарят задницы казачкам!..». Разговор покатился дальше, порождая надежду и веру в возможное освобождение из плена. Моряки по-прежнему, лежали, не шевелясь. Некоторые приподнявшись, оборотили напряженные лица в сторону доносившейся до них артиллерийской канонады. Каждый, вслушиваясь в далекие раскаты, истово молил своих небесных покровителей: «Только бы успели!..».

Наверху, судя по звукам, что-то происходило. Резкие выкрики команд, ржанье лошадей и шум накатывающихся откуда-то повозок разорвали хрупкую предутреннюю тишину. Охранение внезапно как-то засуетилось, задвигалось в торопливой беготне. Голос, выкрикивающий приказы, был тонок, визглив, с нотками близкой истерики. Для людей, находившихся на дне балки, он звучал зловещим и роковым приговором. Снизу, на фоне густо-синего неба было отчетливо видно, как на край балки подтянулись, выстраиваясь в шеренгу, казаки. Сняв с плеча карабины, они взяли их наизготовку. Между казаками, раздвигая их плотный ряд хищными упитанными рылами, высунулись пулеметы.

Вечность, застывшая в едином миге, длилась нескончаемой жутью. И моряки, и казаки, отрешившись от пут бытия, в своих душах взывали к Богу. Разные они возносили молитвы. Но для каждого из них единой целью и желанием была яростная жажда спасти свою душу. Одних – как убийц, других – как закланной жертвы.

Те же, кто сейчас определял их судьбу, сами трепетали перед разверзшейся вечностью. Тяжким грузом на их плечи ложилась судьба фронта. Он был прорван получасом ранее на участке Павловская – Белая глина. Об этом сообщил прискакавший с десятком казаков личный порученец главнокомандующего. Слетев с коня, он заперся в хате с ротмистром. Вскоре порученец выскочил оттуда красный, злой, с взмокшим от произошедшего разговора, лицом. «Вам немедленно надлежит выполнить распоряжение Ставки… Я знать ничего не знаю! – орал он в открытую дверь. – Вы отвечаете лично за сохранность!.. Не позднее шестнадцати ноль-ноль завтрашнего дня прибыть в Екатеринодар…». Взлетев на поданного казаком коня, порученец остервенело хлестнул его по крупу и тут же ускакал назад.

Федор Иванович, оставшийся в хате, отвернулся от двери и яростно сплюнул:

– Колобов! – и увидев появившееся в приотворенную дверь лицо ординарца, процедил: ─ Господ офицеров ко мне! Быстро!

– Слушаюсь, ваш высокоблагородь! И хорунжего к вам? – осторожно спросил он. – Его благородь на екзекуции…

– Я сказал всех! – сорвавшись на крик, прогремел ротмистр. Колобов исчез, а ротмистр, поднявшись из-за стола, подошел к окну. По станице уже тянулись предвестники отступления. Поднимая тяжелую, придавленную росой пыль, шли беженцы, узнав о прорыве фронта красными. Обгоняя их, скакали казачьи группы, закинув пики за плечо и гнусавя заунывную песню. Среди казаков Федор Иванович не видел ни одного значка части, ни старшего чина, что говорила бы о какой-то упорядоченной, планомерной тактике отхода. Все было похоже на хаос, бегство толп, орды разуверившейся в успехе своего дела казачьей массы.

Ротмистр бездумно глядел на этот бесконечный поток разношерстного сброда. Мелкая, противная дрожь ненависти и презрения рождала в его затылке тупую боль. «Прав оказался Владимир Семенович… Заманухой обернулась наша победа. Красные в который раз обошли наших генералов…».

Он оторвал свой взгляд от окна. Оглядев вошедших офицеров, спросил с едкой издевкой:

– Ну, что? Видели это позорище? – Ротмистр мотнул головой в сторону окна. Коротко выдохнув, добавил: – Только что от Деникина порученец был. Нам следует принять штабной обоз… Завтра, к шестнадцати ноль-ноль с ним надлежит прибыть в Екатеринодар. Красные на хвосте. Картина, господа офицеры, думаю, ясная.

Ротмистр кивнул головой на карту, лежащую на столе, и сказал:

– В нашем распоряжении сутки с небольшим. До Екатеринодара почти восемьдесят верст… Гнать придется весь день и всю ночь. Вам, Владимир Семенович, следует собрать людей в полную готовность. Эскадрон впереди и два в прикрытие. Действуйте.

Подъесаул молча кивнул головой и вышел. Федор Иванович остановил свой взгляд на вахмистре:

– Глеб Михайлович, возьмите несколько казаков и пройдитесь по станице. Надо собрать провиант и воду. Главное, наберите воды. Жара сегодня будет адская. И поторопитесь.

– Слушаюсь.

Отправив остальных по назначенным делам, ротмистр сел за стол и поднял взгляд на хорунжего:

– У вас все готово?

– Так точно, господин ротмистр. У меня все готово. Я думаю, надо, в связи с обстановкой, быстрее кончать … – звенящим от напряжения голосом ответил тот.

Федор Иванович ответил не сразу. Опустив голову, он молча сидел некоторое время. Потом, встав и подойдя к окну, минуты две смотрел на улицу, где неудержимым потоком текла людская река. Шум и крики толпы, конское ржанье, тонкий посвист колесных осей тяжело нагруженных подвод порождали удручающее состояние безнадежности и неотвратимой гибели.

– Сколько пленных находится в балке? – неожиданно спросил ротмистр.

Гонта ответил незамедлительно, будто ожидал вопроса:

– Сто десять комиссариков! Как есть – один к одному! Прикажете начинать? А то как бы не опоздать!

Ротмистр, не оборачиваясь, все так же глядя в окно, глухим, севшим голосом сказал:

– Не волнуйтесь, хорунжий… Мы уже опоздали… тогда в семнадцатом… Расстрел этого матросского дурачья уже ничего не изменит.

─ Ошибаетесь, Федор Иванович! – жестко возразил Гонта. – Их нужно истреблять, как саранчу! И чем меньше комиссарской рвани сейчас останется, тем легче нам будет вернуться назад с победой.

Ротмистр не успел ничего ответить, как дверь резко распахнулась. В нее ввалился разгоряченный, весь покрытый густым слоем пыли офицер:

– Господин ротмистр!

Федор Иванович обернулся и спросил:

– Разрешите узнать, с кем имею честь?

– Штабс-капитан Уваров! Я прибыл из Ставки командующего. Обоз на подходе к станице. Вы нас будете сопровождать! Я с грузом архива и частью депозитов ценных бумаг Екатеринодарского госбанка.

Федор Иванович едко хмыкнул:

– Кому теперь нужны эти ценные бумаги! Только время на хлам переводить!

Штабс-капитан, пожав плечами, картинно развел руками:

– Строжайший приказ командования, господин ротмистр!

Потом он, несколько помедлив, подошел к ротмистру ближе и шепотом сказал:

– Отошлите хорунжего. Мне необходимо вам сказать приватно несколько слов, как было обговорено с атаманом.

Ротмистр кивнул Гонте:

– Хорунжий, обождите несколько минут во дворе. – Дождавшись, когда тот выйдет, обернулся к штабс-капитану. – Слушаю вас, господин штабс-капитан.

– В тюках, которые я выдаю за ценные бумаги, внутри спрятано золото и драгоценности, на несколько миллионов. Вы теперь понимаете, что это просто необходимая мера предосторожности. Прознай казачки об этом и можно будет пускать себе пулю в лоб.

– Я ничего не понимаю! – озадаченно покачал головой ротмистр. – Если вы везете такой ценности груз, то почему нет соответствующего охранения?

– Я же вам сказал, – нетерпеливо пояснил Уваров. – Слишком многие знали про отправку – от чиновников банка, до простого охранника. Да и некоторые наши офицеры проявили нездоровый интерес к маршруту следования обоза. Только двое теперь знают настоящий путь обоза – начальник контрразведки Грибанов и ваш покорный слуга. По указанию генерала мы все переиграли в самый последний момент. А по намеченному ранее маршруту пустили другой обоз, точно такой же, но с другой начинкой. Теперь вы меня понимаете, что нам следует спасти? Это золото, – как сказал Антон Иванович, – залог продолжения нашей борьбы. Теперь судьба всего дела и в ваших руках, Федор Иванович.

– Понимаю, – задумчиво качнул головой ротмистр. – Слишком рискованно… слишком. – И путь до Екатеринодара не близкий. Гнать нужно обоз на рысях, чтобы хоть как-то оторваться.

Штабс-капитан покачал головой:

– Вот тут я хочу вас сразу предупредить. Обозных лошадей мы лишились на подходе к станице. Всех запалили… Мне пришлось на последнем десятке километров спешить казаков и впрячь верховых лошадей в повозки. Если вы не достанете тягловых лошадей, весь груз придется тащить хоть на себе! А это восемь повозок!

– И вы с этим ко мне явились?! – недоуменно вскинул брови ротмистр. – Нет у меня обозных лошадей! У меня некомплект верховых, почти два десятка казаков в пехоту перевел, а вы с таким сюрпризом! Где же их теперь взять? Посмотрите, что на улице делается?!

Федор Иванович задохнулся от выпаленной единым духом фразы. Штабс-капитан свел брови к переносице и раздраженно бросил:

– Я не знаю, как вы будете решать это дело! Я доставил груз в ваше расположение, как мне и было приказано! Реквизируйте лошадей у станичников, в конце концов!

– Да вы что! Какие станичники! Вся станица сейчас за десяток верст отсюда! К Кубани подбегает… – ротмистр ткнул рукой куда-то за спину штабс-капитана и затряс головой. – Я не хочу брать на себя ответственность за это дело! Мне что, прикажете на себе тащить повозки?! У меня всего с полдивизиона осталось! На охранение и то …

– Если надо, будем тащить на себе! – с упрямством обреченного на тяжкое дело человека с нажимом сказал Уваров. – Мне все равно, кто будет тащить – люди, кони, хоть собаки, но груз должен быть доставлен к завтрашнему полудню в Екатеринодар. Это наш долг, Федор Иванович.

Штабс-капитан пристально взглянул на ротмистра и добавил:

– Антон Иванович отозвался о вас, как о самой лучшей и надежной кандидатуре для этого дела…

Федор Иванович глубоко вздохнул, будто только что единым махом осушил до дна непомерную чашу вина. Уткнувшись взглядом в разложенную на столе карту, он некоторое время молчал. Чуть спустя, не поднимая головы, ротмистр глухо сказал:

– Люди… люди… Что ж, это можно. Людей у нас сейчас хоть отбавляй…

Он взглянул на Уварова:

– Доставить груз я постараюсь, вот только за скорость доставки я не могу ручаться. В остальном будем полагаться на промысел Божий. Это уж как ему будет угодно!

– Поясните, что вы хотите предпринять?

Федор Иванович усмехнулся:

– Да то, что вы только что сказали! Лошадей заменить людьми! Пленных у нас много… – Ротмистр помолчал. – На каждую повозку по полдесятка людей и с Богом! Сколько они выдюжат, не знаю, но отсюда мы уйдем, Евгений Васильевич. Главное – начать, а там видно будет…

Глава 3

Юнкер, проснувшись от какого-то шума, поначалу неподвижно лежал в повозке. Он смотрел на текущий мимо плетня непрерывный поток верховых казаков, станичников с семьями, сидящих на повозках с привязанным к задкам телег скотом. Он не понимал, откуда взялось такое количество народу. Юнкер повернул голову к хате. Около нее он увидел возбужденную толпу казаков из своего эскадрона. Чуть далее, перед крыльцом, нервно мотался хорунжий Гонт. Один Колобов, спокойный как всегда, сидя в тени амбара, правил шашку.

Эта толпа людей и всадников, хаты с плетнями и дорогой позади них казались ему какой-то чуждой этому месту картонной декорацией. Он слышал хаос звуков, ощущал запахи пыли, дегтя, сена, на котором лежал. Он видел бездонное синее небо, накрывшее собой суетящиеся, мельтешащие фигурки людей, но видел это все сразу, как будто только его тело находилось на повозке, а сам он парил над этой декорацией в спокойном, равнодушном эфире.

Юнкер еще никак не мог расстаться с ночными видениями. Ему казалось, что там была его настоящая жизнь, рядом с живым отцом. В них было еще что-то, чего он никак не хотел отпускать от себя; его мама, братья и седая, величавая женщина, – бабушка, около которой было всегда так покойно и уютно. Отец сидел за столом, пил красное вино из сверкающего алмазной гранью бокала и мама, смеясь, что-то говорила ему…

Во двор с гулким грохотом ворвались несколько тяжелогруженых подвод. Хрипящие кони, поводя налитыми кровью белками глаз, рвали поводья, вышибая передки телег копытами. Некоторые, с пеной на удилах в изнеможении валились на землю. Другие, дрожа взмыленным корпусом, пытаясь не упасть, едва держались на подламывающихся ногах. Подскочившие казаки споро распрягали лошадей, матерясь на тех, кто загнал таких скакунов. Ездовые, вяло отговариваясь, стаскивали с себя пропотевшие рубахи, обтирая ими покрытые густыми черными разводами лица.

Один из них, соскочив с телеги, направился к Гонте:

– Господин хорунжий, велите доложить штабс-капитану Уварову, что обоз прибыл.

Гонта, набычившись, исподлобья посмотрел ездового и раздраженно бросил:

– Как стоишь, дурак! Доложи по форме, когда обращаешься к офицеру!

Ездовой суетливо натянул рубаху, застегнул пуговицы и испуганно вытянулся в струнку:

– Разрешите обратиться, ваше благородие?

Но едва Гонта вознамерился было выслушать рапорт ездового, как дверь из хаты отворилась. На пороге показались ротмистр со штабс-капитаном. Ротмистр отыскал взглядом Гонту и окликнул его:

– Хорунжий, подойдите!

– Слушаю, господин ротмистр!

– Вот что, хорунжий… – Федор Иванович сделал паузу и, сглотнув, продолжил. – Из пленных нужно срочно отобрать десятка четыре человек, крепких и желательно помоложе. Дело чрезвычайной важности, а потому отнеситесь к этому как можно ответственнее и быстрее. Отобранных пленных привести сюда под усиленным конвоем. Прошу вас сделать это без промедления. Действуйте!

– Господин ротмистр, что прикажете делать с остальными?

Хорунжий, поджав губы, смотрел на ротмистра прищуренным взглядом. Ротмистр, не глядя на Гонту, сошел с крыльца и раздраженно бросил:

– С остальными поступить согласно прежнему распоряжению. Да смотрите, не увлекитесь. Сначала доставьте сюда сорок человек…

Едва хорунжий скрылся, ротмистр и штабс-капитан направились к прибывшему обозу, пробираясь между лошадьми, которых водили по двору ездовые. Федор Иванович, наметанным глазом взглянув на еле живых лошадей, печально покачал головой:

– М-да, пропали кони…

– Ничего не поделаешь, – согласился с ним Уваров. – Людей кладем без счета! Что уж тут животина какая-то…

Федор Николаевич согласно кивнул головой. Он представил тех, кому придется впрячься в телеги вместо этих животин. Хоть и черная они вражина, но всё же люди. Такой доли ротмистр не хотел бы пожелать любому врагу ни в какое другое время. Проклятое время! Он часто думал в последние дни об этой лихой поре, навалившейся на Россию. Помутившийся разум русских людей, рвущих друг друга на куски, приводил его в отчаяние. Что такое могло случиться в мировом устройстве, чтобы вот так, обезумев в одночасье, массы людей забыв Бога и любое, самое тесное родство, рвали глотки друг другу из-за пустых заумных идей. Федор Иванович все прекрасно понимал. слышал и видел, как сбивают с толку народ оголтелые фанатики, место которым в прежнее время было бы в желтом доме!

Он никак не мог понять, почему люди, слушая этих извергов и богооступников, не дают себе труда задуматься о том, насколько лживы их идеи! Уравнять всё и всех! Такое помыслить можно только в страшном сне! Ротмистр еще в юности понял, что нет людей равных друг другу по свойству своего рождения. Отец, беря его на деревенскую сходку, поучал своего тринадцатилетнего отрока-сына запоминать с кем и как нужно себя вести. «Мужик мужику рознь, – говаривал он. –Смотри, как один радеет за дело, а другой только прячется от него. Нет двух одинаковых мужиков! Одному Бог дал ум и желание применить его к делу, другому этот ум служит для черной корысти, а у прочих и вовсе нет ни ума, ни желания прожить жизнь в достатке и богобоязни. Эти так и норовят, где перебиться за счет умного и работящего. Бойся таких! Они предадут, обманут и оболгут за копейку!».

Много чего говорил тогда ему отец! И как в воду глядел! Сошлись теперь эти захребетники в черную рать, ведомые немецкими шпионами и жидомасонами в сатанинском желании уничтожить Русь святую!..

Оглядев обозные телеги, Федор Иванович обернулся к Уварову и усмехнулся:

– Перебрали штабные с грузом. Немудрено, что лошадей запалили! Это кто ж так постарался?

– Торопились, господин ротмистр… – неопределенно хмыкнул штабс-капитан. ─ Уж больно жарко становилось.

– Понятно. Как думаете, сколько человек поставить на каждую? Чтобы раскатить этот груз хотя бы на иноходь придется попотеть.

– Пятериком, думаю, обойдемся, – пожал плечами Уваров. ─ Степь как стеклышко, только накатить, а там само пойдет.

– Согласен. Где этот хорунжий? – Ротмистр нетерпеливо стукнул нагайкой по бедру. – Не нравиться мне что-то вон та муть! Как бы не натащило дождя!

Уваров взглянул туда, куда указал ротмистр. На горизонте и впрямь сгущалась длинная плотная полоса чернильно-бордового цвета. И хотя она была еще совсем тонкой, но солнце, висевшее над ней, не пробивало ее своим ярким блеском.

– Ничего, проскочим. Ветра нет, – успокоительно ответил штабс-капитан. – Вон наше тягло на подходе.

Из-за дальних хат показалась плотная группа людей в окружении верховых. Через две минуты они подошли к плетню двора и остановились. Хорунжий одним махом влетел во двор. По своей привычке дернув головой, отрапортовал:

– Господин ротмистр, сорок человек доставлены! Все молодые и здоровые мужики. Разрешите отбыть для исполнения экзекуции!

– Заведите их во двор, – холодно ответил ротмистр, – поставьте охранение и ждите дальнейших распоряжений. Вполне возможно, что мне понадобиться ваше присутствие.

– Слушаюсь, господин ротмистр!

Гонта так же лихо вымахнул со двора. Федор Иванович огляделся. Увидев в отдалении сидящего на телеге юнкера, позвал его:

– Юнкер, подойдите.

Юнкер соскочил с телеги и, одергивая китель, подбежал к ротмистру. Федор Иванович оглядел его бледное с синими тенями под глазами лицо и мягко спросил:

– Ну, что, Волынский, готовы к службе?

– Так точно, господин ротмистр! – вскинул руку к козырьку юнкер.

– Ну и славно. – Ротмистр оборотился к Уварову: – Это сын полковника Волынского, погибшего вчера. Полковник воспитал отменного сына и воина. Юнкер дрался геройски и вел себя достойно, когда пал отец… Н-да… Вот что, юнкер, разыщите подъесаула Владимира Семеновича. Передайте ему, что я направил вас в его подчинение. Останетесь в расположении сотни. Выполняйте.

Подождав, пока юнкер отойдет, Федор Иванович, глядя ему вслед, глухо сказал:

– Нечего парню лишнюю кровь видеть. А здесь, я чую, без нее не обойдется.

Ротмистр кивнул на мрачную толпу собравшихся в пяти метрах от них моряков. Поднявшись на крыльцо, Федор Иванович сделал паузу, оглядел стоявших перед ним в потрепанных тельняшках и бушлатах моряков и громко сказал:

– Не буду тратить на вас много слов. Вон видите те груженые телеги? Это ваш пропуск в жизнь. Не скажу, чтобы он был легким, ну да что в нынешнее время достается без крови… – Федор Иванович помолчал. – Этот обоз должен быть доставлен завтра к полудню в Екатеринодар. Задача такая. На каждую телегу определяется пять человек. Четверо тащат, один бежит налегке рядом. Меняетесь по вашему выбору, когда хотите, один на один. Все ясно?

Тяжелое угрюмое молчание на минуту повисло в воздухе. Затем из плотно стоящей массы моряков раздался голос:

– А куды коников подевали? Неужто сожрали с голодухи?

Гонта, враз покрасневший от вскипевшей злобы, визгливо заорал:

– Молчать! Разговорчики!

Федор Иванович наклонил голову и заиграл желваками:

– Я не буду повторять. Но вам мы даем возможность сохранить свои жизни, при условии, что вы сделаете свое дело.

– Да вы чего, казачки! Нас за дуриков держите? И сколько же нас доскачет до Екатеринодара по такой жаре? – насмешливо прокричал тот же голос. – А тех, кому удастся это сделать, вы у ближайшего Екатеринодарского забора шлепнете! С вас станется!

Ротмистр сделал знак хорунжему:

– Возьмите парочку из них и отведите в сторонку.

Гонта сделал знак и несколько казаков, заломив ближайшим морякам руки, отвели их к плетню. Ротмистр поднял руку и указал на них пальцем:

– Будь по-вашему, если так хотите! Эти будут первыми!

Ротмистр сделал знак, и звонкий залп свалил стоявших у плетня матросов. Глухой ропот пробежал по толпе моряков. Ротмистр выждал некоторое время и спросил:

– Мне продолжать, или все же вы попытаете свою удачу? Решайте, даю вам минуту!

Молчание моряков разрезал звонкий насмешливый голос:

– Нам, господин хороший, одна хрень, – здесь лечь, как наши братки, или там у стенки! Какая нам разница, скажи, ваш высокоблагородь?!

– А такая вам разница, что те, кто дотянет свою телегу, останется жить. Могу в том поклясться Господом и своей честью… Никаких других гарантий у меня не имеется! На этом все! Если нет, отправляйтесь назад к своим. Через полчаса, в этом я могу дать вам твердую гарантию, вы все точно будете гореть в своем антихристовом аду! – Федор Иванович сделал паузу. – А так какая-никакая надежда выжить у вас будет. Одно только добавлю. Через три минуты еще двое из вас лягут там, у плетня и так будет, пока вы не согласитесь. И чем дольше вы будете тянуть, тем больше работы достанется оставшимся.

Моряки тихо заговорили. Кое-где, было видно, разговор принимал более резкий характер, но тут же общее мнение гасило лишние эмоции. Ротмистр и штабс-капитан молча ждали решения моряков. Оба они понимали их положение. Но также хорошо знали, что согласие этих людей позволит решить им самим невероятно трудную и ответственную задачу. А потому они стояли и ждали.

Моряки минуты три совещались и, придя к решению, нестройным хором произнесли: «Согласны»…

Глава 4

Разыскав хату, в которой находился подъесаул, юнкер доложил о приказе ротмистра. Владимир Семенович кивнул головой и распорядился отвести юнкера во второй эскадрон. Казаки, сперва с любопытством поглядывая в его сторону, через минуту забыли о его присутствии. Юнкер даже был рад этому. Чувство душевной пустоты и непоправимой потери было еще настолько свежими, что общаться с кем-либо он был не в состоянии. Отойдя в сторону, юнкер присел на бревно. Он смотрел на чистящих сбрую казаков, слушал их неспешные разговоры, но все это лишь смутно скользило по поверхности его сознания. Тягучей медленной волной выплывали другие, прошедшие за столь малое время, события. Перемешиваясь странным образом, они вновь и вновь бередили его душу яркой сиюминутностью переживания.

В них было все: вчерашняя атака, смертельно раненый отец, полубезумное состояние подавленности, и отчаянное пиршество офицеров, обреченных в его смутном видении на скорую гибель. Но среди всего этого хаоса чувств, резким пятном он видел полное ненависти и презрения лицо матроса, чуть не выбившего у него карабин. Он никак не мог забыть его лицо. Юнкер не особенно размышлял о причине такой неприязни к этому матросу. Где-то в подсознании он не мог отрешиться от мысли, что именно этот матрос и есть убийца отца. Только он, и никто другой!..

Из безразлично-отрешенного состояния его вывели хохот и несмешливые возгласы казаков. Обернувшись, юнкер увидел странное шествие, напомнившее ему цирковое представление, настолько странным оно было. Одна за другой вытягивались из-за дальних хат на дорогу телеги, с впряженными в них людьми. Подстегиваемые ударами нагаек, они трусцой тащили доверху груженные повозки.

Юнкер поначалу не мог понять, отчего такое противоестественное сочетание телег и людей вызвало в нем ощущение брезгливой жалости. Такая бывает при виде сильного существа, вынужденного поступать против своей воли.

Он вспомнил, как в детстве его испугали картинки из какой-то исторической книжки, изображавшие сцены казни рабов. Тогда же и репинские «Бурлаки» приводили его в недоумение; почему и кто посмел запрячь людей как лошадей? Были еще какие-то смутные образы, вызывавшие в детстве бурный протест против насилия. Всплывая в памяти, они пробуждали тогда в его детской душе такое же живое сострадание. Но сейчас юнкер с чувством удовлетворения и справедливой кары смотрел на людей, тянущих тяжелогруженые повозки.

Под непрекращающиеся насмешки казаков обоз втягивался в расположение эскадрона. «Эй, глянь, как энтих бычков увязали! Ха!.. Как дите на помочах!..». Матросы, увязанные друг с другом вожжами и веревками, молча сжимали кулаки на скрученных за спиной руках.

Подскакавший ротмистр, не спешиваясь, крикнул ближайшему казаку:

– Подъесаула ко мне…

Но Семен Владимирович, придерживая рукой висевшую на боку шашку, уже бежал к ротмистру:

– Господин ротмистр, дивизион готов к походному построению!

Федор Иванович вытер лоб платком и ткнул нагайкой в обоз:

– Семен Владимирович, вот что…

Ротмистр хмуро оглядел растянувшийся на три десятка метров обоз.

– Видишь этот табор? Поставь-ка к каждой телеге по паре казаков… Пусть поработают нагайкой, ежели что… Да не переусердствуют… Другого тягла у нас пока нет. Через тридцать пять километров Журавская. Там возьмем обозных лошадей. А до этого из них надо выжать все, что можно. Времени совсем нет. Понятно?

Подъесаул усмехнулся и коротко кивнул:

─ Разумею, Федор Иванович! Хлопцев поставлю смекалистых. Уж они умеют обращаться со скотом…

Казаки засуетились, выдвигаясь первым эскадроном вперед обоза. По обе стороны быстро развернулась цепь верховых. Замыкала обоз сотня второго эскадрона. По всему построению пролетела команда начать движение. Вытягиваясь на дорогу, двинулись первые казачьи тройки.

Юнкер оглянулся на станицу. Его сердце сжалось от горестной мысли, что за дальними хатами, на станичном погосте остался его отец. Он не мог представить себе, что сейчас покинет навсегда его могилу. Юнкер машинально выполнял приказы, говорил и что-то отвечал, не вникая в суть происходивших вокруг него событий. И только поэтому раздавшаяся с другого конца станицы беспорядочная винтовочная стрельба, дробный перестук пулеметных очередей остались для него такими же посторонними звуками, что и ржание коней, выкрики команд и скрип тележных осей. Но те, кто тянул телеги, разом стали, будто стрельба эта прошлась по их сердцам. Моряки поняли, что их братья, в глубоком, душном овраге обрели свое последнее упокоение. …

– Что зачинились, матросня краснопузая?! Отчирикались ваши комиссарики пархатые! Небось, рады, что при деле оказались?! – хохотало вокруг бородатое казачье воинство. – Ножки-то приослабли в коленях!.. Не пужайся, большевистское отродье! Нагайка, она лучшее снадобье при энтих случаях! Пошла, сыть поганая, неча прохлаждаться!

Казаки заработали нагайками по впряженным с краю морякам. «Полегче, полегче, казачки! – крикнул кто-то из них. – На том свете зачтется! У чертей память долгая и плети у них не в пример вашим линькам!..».

Казаки, матерясь и продолжая нахлестывать моряков, наконец, сдвинули с места обоз. Прискакавший с расстрельной командой хорунжий Гонта, носясь из конца в конец, подгонял и самих казаков, и впряженных матросов. То и дело, хватаясь за шашку, красный от наваливающейся жары и злобы, хорунжий гнал и гнал матросов, пока не добился своего.

Моряки постепенно перешли на легкий бег. Дорога, углаженная степными ветрами, перетертая сотнями тележных колес, мягко ложилась под ноги, не затрудняя и без того их тяжкую работу. Такое начало несколько успокоило ротмистра. Он с облегчением стал думать о благосклонности случая. Не случись быть по нынешнему утру в наличии этой матросни, пришлось бы вьючить всю обозную поклажу на казачьих лошадей. Верховые казацкие кони не обозные лошади. Без канители бы не обошлось. Не привыкшие к тяжкой клади, они быстро бы выдохлись. Табун кляч, стреноженных этой кладью, сразу обездвижил бы пол эскадрона.

– Резво начали матросики! Неплохо бы гнать их таким аллюром и дальше, как думаете, Федор Иванович?

Подъехавший штабс-капитан довольно разглядывал тянущих натужной трусцой обоз моряков.

– Посмотрим, – неопределенно пожал плечами ротмистр. – Через час навалится жара, тогда будет видно.

Федор Иванович отлично понимал, что такой бег скоро превратит моряков в бесполезное стадо обессиленных тел. Об этом же думали и сами моряки. Сипло выдыхая воздух из груди, они жадно вдыхали свежую порцию. С каждым его глотком они чувствовали все возрастающую тяжкую духоту.

Они бежали, как и вчерашним днем, но сейчас судьба послала им более тяжкое испытание. Скажи им кто о таком исходе еще с полмесяца назад, утирать бы говоруну кровавую юшку от крепкого матросского кулака. Но не нашлось среди них никого, кто мог бы такое даже вообразить. Ныне же судьба явила морякам свой страшный выбор: «Лечь здесь или сдюжить…». Вокруг них простиралась степь, – сухая, необъятная и враждебная. Плотное казачье кольцо казалось морякам неумолимыми слугами смерти. Каждый из казаков желал им скорой гибели. От этого тянуло мертвенным холодком по сердцу. Но каждого моряка от самовольной смерти держало слово данное друг другу: «Не бросать брата своего один на один с лютой вражиной пролетарской революции! Погибать ─ так всем вместе…!».

Ротмистр жестом подозвал едущего поодаль денщика. Получив распоряжение, Колобов послал рысью свою лошадь вперед, к началу обоза. Там виднелась крепкая, плотно сидящая в седле, фигура подъесаула. Выслушав Колобова, подъесаул отдал эскадрону команду. Колонна приостановила движение. От первой телеги, где везли провиант и воду, отделилась пара казаков с большой баклагой. Остановившись у головной телеги, они наполнили фляжки водой. По очереди освобождая морякам руки казаки по очереди отдавали фляги. Едва матрос выпивал свою порцию, его снова приторачивали к телеге. Казаки, не задерживаясь, перемещались к следующей телеге. Уваров, глядя на процедуру водопития, под конец одобрительно кивнул головой:

─ Разумно, Федор Иванович. Не то лишились бы мы своего тягла. Какая жара наваливает…

Штабс-капитан снял фуражку и тщательно протер ее платком изнутри. Федор Иванович видел, как тяготит штабс-капитана, обтягивающий его фигуру, плотного сукна китель. Но Уваров не делал даже попытки расстегнуться хотя бы на пару верхних пуговиц. Ротмистру было понятно состояние духа штабс-капитана. Уваров, может быть, сам того не подозревая, не хотел давать слабину перед теми, кто сейчас изнывал в упряжи. Такие люди иногда встречались Федору Ивановичу. И ему самому такое состояние духа было близким и понятным. Враг не должен сознавать хоть в чем-то свое моральное превосходство. Схватка противников ─ это не только кулачный бой, но и превосходство духа. Иначе без такого понимания схватки она неизбежно превратится в убийство беспомощного противника. Федор Иванович именно так и поступал в любом противостоянии, даже таком, где он явно ощущал подлое коварство врага…

Глава 5

Захар бежал в середине обоза. Пот, заливающий глаза, слепил их едко-соленой жижей. Пыль, поднимаемая десятком бегущих, превратила лица людей в грязные маски. Связанные руки не давали морякам стереть плотную корку. Особенно доставляла мучения слипшаяся в комки грязь около ноздрей и губ. Задние пытались обтереть лицо о спины передних. Но это только сбивало бег. Спотыкаясь, они заваливали своих обессиленных товарищей.

Гонту это выводило из себя неимоверно. Перегнувшись с седла, хорунжий со всего маху охаживал нагайкой моряков. Войдя в раж, брызгая слюной и выкрикивая нечленораздельные звуки, он походил на бесноватого. Подъесаул, убедившись в бесполезности окриков, привел его в чувство выстрелом около уха из карабина.

Восстановив порядок, колонна вновь возобновила движение. Ротмистр с досадой отметил, что матросы выдыхаются. Удушливая жара будто прожигала мясо до костей, и, казалось, вот-вот закипят мозги. Федор Иванович понимал, что через десяток верст обоз придется бросить.

– Плохо дело, Евгений Васильевич. Матросы выдохлись. Надо еще хоть на полтора десятка верст отойти от станицы. Думаю свернуть с тракта в степь. Земля сейчас как камень. Следов на ней немного останется. В степи красные не скоро нас найдут.

Штабс-капитан не спешил с ответом. Несколько помедлив, Уваров повернулся к ротмистру:

– Вы правы, у нас нет выхода. Шагом, да еще по бездорожью мы недалеко уйдем… Но это единственное решение. Продержаться хотя бы до ночи. Ночью можно наверстать…

Через несколько минут головная сотня свернула с дороги. Моряки, разворачивая телеги, тихо переговаривались между собой: «Не иначе, сховаться хотят в степи… Поняли, что на нас далеко не уедешь… Держись, братва, кабы не последний час нам отмерян… Еще один рывок поглубже в степь… Там нас кончат…».

Но казаки, не прибавляя скорости, продолжали идти шагом. Захар не мог понять, отчего им так подфартило. В жалостливость казаков он не верил. Что-то ему подсказывало настоящую причину их действий. «Кажись, братва, нас решили немного поберечь, – пробормотал он. –«С чего бы это?» – ответил ему со спины кто-то. «А чтобы не загнать нас раньше времени». «Точно, сами-то они только верхом на бабах скакать горазды!». – выдохнул с натугой другой.

Разговор на этом оборвался. Степь начиналась клочковатая, с мелкими буграми и кочками, на которых росли жесткие короткие стебли бурой травы. Вскоре они пошли так густо, что не имело смысла их объезжать. Телеги затрясло как в шторм. Колеса, утыкаясь в кочки, сбивали моряков с дыхания, заставляя напрягать последние остатки сил. Через полчаса такого пути все телеги остановились.

Федор Иванович, оборвал высказанное желание хорунжего приободрить «комиссариков»:

– Спустить шкуру с них вы всегда успеете! Сейчас всех напоить и дать десятиминутный перерыв.

Гонта, с явным несогласием на лице, поскакал выполнять распоряжение. Ротмистр, глядя ему вслед, скривил губы в усмешке:

─ Просто удивительно, что мы с такими кадровыми офицерами смогли продержаться так долго. С его умишком да метить в наполеоны!..

Федор Иванович вздохнул и с сожалением добавил:

– Что поделаешь, приходиться воевать с теми, какие есть…

Уваров усмехнулся:

– Сейчас поздно говорить об этом. Надо спасать то, что еще можно спасти. Хотя и это не более чем призрачная надежда…

Штабс-капитан хотел было еще что-то добавить, но лишь тряхнул головой и умолк. Вскоре к ним подскакал подъесаул. Махнув нагайкой в сторону горизонта, обеспокоенно сказал:

– Господин ротмистр! Мне не очень нравиться вон та чернота, сзади нас. Будет гроза! И не позднее полудня… Быстро тянет.

Офицеры обернулись. То, что было еще час назад едва заметной черной полоской мари, сейчас надвинулось на весь горизонт, – от одного края до другого. Федор Иванович задумчиво смотрел на приближающийся грозовой фронт. Подъесаул прав. К полудню гроза их настигнет. Выбора не было. Матросиков сейчас надо использовать до последнего. Потом в них надобность просто отпадет, потому что степь превратится в непролазное море грязи.

– Семен Владимирович, поднимайте всех и гоните, как сможете. Матросов не жалеть. Нам нужно уйти сейчас как можно дальше. Мы должны как можно ближе оказаться к Журавской. Немедленно послать туда казаков за лошадьми. Может, с Божьей помощью завтра доберемся до Екатеринодара.

Подъесаул озабоченно кивнул головой. Через минуту вся растянувшаяся колонна пришла в движение. Подъесаул летал на своем жеребце и выкрикивал: «Ребята-а! Подсоберись, подтяни-и-сь!». А в сторону, отделившись от колонны, наметом сорвались несколько верховых. Яростно нахлестывая лошадей, они вскоре скрылись из глаз.

Моряки бежали среди казачьей цепи. Казаки, нависая над ними, нахлестывали нагайками по спинам замешкавшихся матросов. Духота была настолько ощутимой, что морякам казалось, что они продираются сквозь плотную, соленую от пота, завесу. Степь дышала стозевной раскаленной пастью…

Во время остановки, юнкер, движимый каким-то неясным побуждением, медленно шел вдоль обоза. Это побуждение появилось с самого начала. Разглядывая моряков, юнкер заметил нечто знакомое в фигуре одного из них. Из-за густого слоя пыли, сделавшего этого парня неотличимым от других, он никак не мог разглядеть его лица. Моряк, фигура которого показалась ему знакомой, сидел около второй телеги. Вглядевшись, юнкер узнал его. Тогда лицо этого моряка было злым и решительным. Сейчас оно было усталым и изможденным.

Некоторое время юнкер стоял неподвижно, устремив взгляд на моряка. Заметив такое внимание со стороны этого долговязого мальчишки, тот поднял голову:

– Эй, паренек, закурить не найдется?

Юнкер отрицательно мотнул головой и отвернулся.

– Ну, что ж, нет, так нет…

Захар огляделся вокруг и с усмешкой сказал сидевшим вокруг товарищам.

– Мальцам еще не положено баловаться. Слушай, парень, может, у кого из мужиков спросишь? Ты, я вижу, малый добрый, подсоби в беде! Тяжко без курева.

Юнкер не мог понять, почему он, неожиданно для себя, подошел к стоящему поодаль казаку и попросил того скрутить самокрутку. Тот, не задавая лишних вопросов, полез в кисет. Протянув юнкеру добротную, толщиной с палец, самокрутку, усмехнулся: «Присмолить?». Юнкер утвердительно кивнул. Взяв прикуренную самокрутку, направился назад. Около своего знакомца юнкер в нерешительности остановился.

– Ну что ж ты! Суй в рот! – улыбнулся тот. – Видишь, клешни у нас застопорены! Спасибо, что уважил! Доброе дело – оно когда-нибудь тебе зачтется…

Захар, приладив поудобнее самокрутку, глубоко и с наслаждением затянулся. Юнкер по-прежнему стоял рядом и неотрывно смотрел на Захара. Тот почувствовал на себе прожигающий взгляд мальчишки. Глянув юнкеру в глаза, с иронией спросил:

– А что, парень, высмотрел что на мне?

Юнкер медленно отвел взгляд. Опустив голову, он, ни слова не говоря, двинулся в голову колонны. Прищурившись, Захар смотрел вслед удаляющемуся юнкеру. Его заинтересовала причина такого интереса к нему со стороны этого мальчишки. Что его до сегодняшнего дня никогда этого юнкера он не видел, Захар не сомневался ни минуты. Может, этот парнишка был тем самым, у кого он намедни вечером подбил камнем ствол карабина? Так вокруг него было слишком много моряков, чтобы парень смог его различить среди плотно стоящей братвы!..

Захара толкнули в бок. Перехватив губами остаток самокрутки, уже на бегу, он обмозговывал этот непонятный случай. Не может быть, чтобы парень вот так ни с того ни с сего стал пялиться на него. Но скоро, навалившаяся горячим свинцом усталость, выветрила из головы все посторонние мысли, кроме одной: «Продержаться, держаться…». Захар еще раньше постиг простую, но такую нужную в его положении мысль: «Раз судьба вытащила его из той ямы, где остались друзья и товарищи, значит, есть и в его жизни фарт. И, значит, сейчас надо только продержаться. А там посмотрим…».

Потом исчезла и эта мысль. По истечении полутора часов матросы стали валиться на ходу, как подстреленные. Не помогали ни нагайки, ни пятиминутные остановки на водопой, ни вынужденная помощь спешившихся казаков, подталкивающих сзади телеги на особо глубоких ямах и балках. Но Захар упрямо держался. Ощущая где-то внутри себя особый живой импульс, он понял его, как фарт благосклонной к нему судьбе…

Солнце стояло почти в зените, когда вдруг откуда-то налетел порыв ветра. Меж кочками понесло пыльной поземкой. Ветер налетал короткими шквалами, с тонким посвистом играя на иссохших стеблях степных трав. Захар видел, как обеспокоенно оглядываются назад казаки, озабоченно переговариваясь друг с другом.

Морякам это было на руку. Все телеги постепенно сбавили ход. Казаки, приставленные к ним для выколачивания максимальной скорости, посматривая куда-то назад, уже не обращали на моряков никакого внимания. Что-то грозное и неотвратимое, испугавшее казачье войско, надвигалось на них сзади. Захар, изловчившись, вывернулся из тугой увязки и глянул назад.

То, что он увидел, было захватывающей и грандиозной панорамой. На них надвигалась сплошная черная стена мрака. Она простиралась от самого горизонта и уходила вверх на немыслимую высоту. Где-то, в далеких ее недрах, как через закопченное стекло, мерцали непрерывные сполохи. Они следовали так густо, что перекрывали друг друга, отчего, казалось, там, в этой чернильной пучине кто-то зажег миллионы сверкающих фейерверков. Они были еще так далеко, что их беззвучная игра только нагоняла жути этой надвигающейся обложной силой.

– Амба, братва, все, кажется отпрыгались! – негромко сказал Захар. – Штормяга надвигается знатный… Недаром утро в крови утопло. Заря была, как Христова кровушка…

– Оно в самый раз. Передохнем малость, а мокнуть морской душе не привыкать, – отозвался идущий сбоку парень.

– Ха! Это пускай казачки побздят как следует! – довольно добавил кто-то сзади. – Эта станичная трухня и половины настоящего шторма не видела!..

– Чего радуетесь! – мрачно буркнул его сосед. – До этого они с нас шкуру до костей спустят! Вон смотри, что делают…

У передней телеги хорунжий и два дюжих казака, спешившись, отвязали крайнего моряка и потащили в степь. Находившийся там же ротмистр, чуть отъехав в сторону, повернулся к обозу:

– Времени у меня на разговоры нет! Я сдержу свой уговор, но до наступления грозы вам придется поднапрячься, потом отдохнете! Несогласных мы оставим здесь на прокорм стервятникам. А сейчас всем встать и бегом марш!

Моряки зашевелились. Никто не проронил ни слова, глядя на казаков, поставивших на колени бедолагу. Отвернувшись, моряки молча проходили мимо. Только от последней телеги раздался голос, – спокойный и властный: – «Не дрейфь, браток! Мы скоро тебя догоним!».

– А ну, рыбья кость, прибавь шагу, не то легко не отделаетесь, как этот! Мы с вас сначала шкуры спустим! – заорал хорунжий, подскочивший к последним повозкам. – Ребята, ну-ка, прижарьте им спины, чтоб знали, что я не шучу!

Казаки, срываясь на истеричные крики, заходили нагайками по плечам моряков. Те, ужимаясь от хлестких ударов и глухо матерясь, постепенно убыстрили ход. Через минуту они услыхали, как сзади раздался хлесткий ружейный залп…

Обоз набрал скорость, – такую, какая только была возможна. Ротмистр, мрачно оглядываясь назад, с полной безнадежностью понимал, что от стремительно настигающей их грозы не уйти. Он прекрасно знал, во что превращается степь даже после короткого проливного дождя. Набухший кубанский чернозем, как густо намазанное на хлеб масло, гасил в своей толще любые попытки оттолкнуться от него. И приходилось часами ждать, пока напитавшая его влага не уйдет или испариться под жарким степным солнцем.

Но то бывало после обычных летних гроз. А сейчас на них надвигалось нечто невиданное. Подскакавший Уваров с обреченной интонацией в голосе проронил:

– Вряд ли нам сегодня удастся пройти еще хоть пару километров. Ураган сейчас нас накроет…

– Что будет с грузом и архивом? Его полностью промочит! – наклонившись, крикнул Федор Иванович штабс-капитану.

– Не беспокойтесь… – Уваров одной рукой придерживал фуражку, другой натягивал повод, успокаивая нервно пританцовывающего под ним коня. – Весь груз упакован в мешки из крафт-бумаги. Она полностью водонепроницаема… Мы предусматривали…

Ротмистр не расслышал последние слова Уварова, но все равно успокоено кивнул головой.

Шквал налетел стремительно и внезапно. Черный полог неба быстро погасил остатки дневного света. Сгущавшаяся тьма сделала неразличимым пространство на расстоянии нескольких десятков метров. Все заревело вокруг. Бешеные порывы ураганного ветра сдирали все, что только можно было сорвать. Казацкие картузы летели как выпущенные из пращи. Из-за пронзительно-свистящего воя, глушащего любые попытки докричаться до соседа, колонна разбилась на отдельные кучки людей. Спешившиеся казаки сбивались в круг по нескольку человек вокруг своих лошадей. Все застыли в предчувствии первого удара.

Но каким бы ни были предчувствия людей, они обманулись в ожидаемом проявлении. Сначала первые из них, кто находился ближе к надвигающейся черной стене из воды и молний, были атакованы плотным валом бегущих бесчисленных стай грызунов, насекомых, ящериц и другой степной живности. Полностью игнорируя людей, они мчались через их ряды и только явственно слышный шорох, несмотря на ужасающий грохот и свист ураганного ветра, отмечал их стремительный бег.

И все же эти спасающиеся комочки живой плоти были не так проворны. Зазмеившиеся пенными головами между кочек хлынули потоки грязной смеси из воды, стеблей трав и мусора. И через мгновение всех людей захлестнул накативший вал шипящей воды. Она мгновенно поднялась до голенищ, обкатывая их пенными бурунами.

Люди стояли и смотрели, как в версте от них поднявшаяся в небо отливающая глянцем черная стена поглощала все видимое пространство. Колобов, до сих пор не решался побеспокоить ротмистра, сидевшего на лошади с озлобленно-мрачным выражением лица. Все же, что-то обдумав, тронул своего коня:

– Ваше высокоблагородь, разрешите обратиться…

Федор Иванович повернулся к нему:

– Что тебе, Колобов?

– Гроза знатная будет, – повысил голос денщик. – Одним ливнем дело не обойдется. Град идет, не приведи Господь! Может сильно побить людей и лошадей.

– Что предлагаешь? – прокричал ротмистр.

– Пологи повязать из рубах и исподнего. У казаков в переметах все есть для этого.

Ротмистр понял все сразу. Отослав Колобова в голову колонны с распоряжением приготовиться, он подозвал к себе подъесаула:

– Семен Владимирович, распорядитесь развязать матросам руки. Пусть из своих тряпок навяжут пологи и прикроются… Иначе после града они ни на что не будут годны. По сотням передать, – беречь лошадей. Посадить их на хвосты и накрыть головы. Казакам оставаться при них…

– Хорошо, Федор Иванович, мигом сделаю.

Подъесаул бросил коня в галоп и через минуту по всем телегам проехались казаки, шашками разрезая путы на руках моряков. Выслушав их, моряки, не мешкая, принялись снимать с себя клеши и тельняшки, вытаскивая их из-под обвязанных вокруг торсов веревок. Привычные к вязанию узлов, матросские руки быстро навязали просторные полотнища. Усевшись на корточки, они натянули поверх голов пестрые пологи. Обе сотни, спешившись, проделывали то же самое со своим тряпьем. Они сажали коней на крупы. Став перед их мордами, натягивали связанные из белья и рубах полотна. Лошади смирно терпели непонятную для них процедуру. Словно чувствуя приближающуюся беду, они покорно позволяли людям проделывать с ними эти действия.

Ветер вдруг стих. Люди услышали нараставший с каждым мгновение мерный гул, будто на них неслись неисчислимые, но невидимые табуны лошадей. Земля гудела и вибрировала. Непрерывные раскаты грома сотрясали воздух. Но они не вызывали такое чувство ужаса, как надвигающийся мощный, раскачивающий землю, гул. Ротмистр обреченно подумал, что даже сама природа восстала против них, посылая господню кару, чтобы побить их, стереть с лица земли, как лишних, отслуживших свое, существ.

Большинство казаков, обратив лицо к мчащейся на них погибели, крестились, шепча молитвы. Они все понимали, что их усилия спастись безмерно малы и ничтожны, чтобы без помощи Всевышнего, выжить в этом круге ада. Казаки знали, что Ад есть, но, видя его воочию, ощущая на себе всю его ярость, надежда спастись гасла в самых отважных сердцах…

Обрушившийся удар был ужасен. Вода, падавшая с небес сплошной массой, без просветов и промежутков перебивала дыхание, заливала горло и нос. Держа над собой хлипкие тряпичные навесы, люди изо всех сил сопротивлялись сокрушительным порывам ветра. Лезвии молний, с шипящим треском беспрерывно рвали воздух в куски. Оглушительно гремевшие раскаты грома, не смогли забить стремительно нараставший плотный, перекатывающийся звук. И когда люди увидели вонзавшиеся в землю с глухим чваканьем круглые, величиной с голубиное яйцо, градины, то поняли, что для высших сил были все они великими грешниками, которых следовало покарать немедленно и беспощадно…

Стоны, ржанье лошадей неслись отовсюду. Хлесткие удары ледяных снарядов рвали в клочья бесполезные тряпки, которыми тщетно пытались прикрыться несчастные. Юнкер стоял у своего коня и, сжавшись, ожидал следующего удара. Правое плечо ныло от нескольких попаданий. Юнкер стойко переносил, сыпавшиеся на него удары. Лишь иногда, от особо крепкого попадания, приседая, охал. По совету Колобова юнкер набил тряпьем фуражку. Несмотря на это, каждое попадание градины отдавалось в голове гулким буханьем. Прятаться под телегой юнкер категорически отказался. Прижавшись к шее лошади, юнкер закрывал ее голову нательной рубахой, зажав ворот зубами и натянув руками подол как можно сильнее. Он видел, что все казаки, невзирая на град, так укрывали головы своих лошадей.

Три-четыре минуты, которые понадобились, чтобы пройти градобою, показались юнкеру вечностью. Вжав лицо в пахнущую мокрой шерстью шею коня, он чувствовал, как тот дрожит мелкой судорожной дрожью. Юнкер стоял и молил Господа, пощадить коня и его. Юнкер молился, и это приносило ему какое-то облегчение. Он верил, что пока он обращается к Богу, с ним ничего не случиться.

Едва волна градобоя ослабела, юнкер поднял голову и осмотрелся. Матросы у ближайшей телеги сидели на залитой по щиколотку земле. закрыв головы руками. По их обнаженным спинам стекали покрасневшие от крови потоки ливня.

Ураган по-прежнему не убавлял напора. Молнии вонзались в землю, оглушая людей и лошадей, доводя их до безумия. В одну из телег стоявшую поодаль, ударил разряд молнии. Телега развалилась надвое, как от прямого попадания артиллерийского снаряда. Несмотря на ливень, поклажа вспыхнула, будто облитая смолой. Впряженные в нее матросы, попадали, словно подкошенные. Широко раскрыв рты, корчась, они зашлись в немом крике. К телеге уже бежали со всех сторон казаки. Они опрокинули ее на землю и, располосовав веревки, начали растаскивать обугленные тюки и ящики. Едва казаки растащили груз, штабс-капитан заставил отнести ящики к другой телеге. На лежащих без движения пятерых моряков никто не обращал никакого внимания. И лишь когда поклажу перенесли, занялись моряками. Хорунжий собственноручно обследовал каждого из них. Убедившись, что трое не подают признаков жизни, приказал оттащить всех пятерых в сторону.

– Господин ротмистр, все пятеро – дохлятина. Всех, как есть, прибило молнией…

Ротмистр хмуро выслушал хорунжего:

– Груз распределить на оставшиеся телеги.

Оглядев степь, прибавил:

– Матросов осмотреть и доложить. И вот что, хорунжий, всех матросов накормить. Судя по всему, нам отсюда не двинуться еще два-три часа. Всем привести себя в порядок, высушиться и поесть. Выполняйте…

Ротмистр дернул повод и направил жеребца к головным телегам обоза. Конь, тяжело выдирая из глубокой грязи копыта, заартачился. Переминаясь на месте, недовольно всхрапнул. Федор Иванович зло огрел его плетью. И хотя он понимал, что никак не сможет повлиять на ситуацию, каприз коня выдавил на сердце жгучую волну желчи. «Черт возьми все это!.. И время это, и людей, и эту страну, которую даже Бог оставил!». Ему страстно захотелось закрыть глаза и окаменеть, как видневшийся вдали каменный истукан, которому не ведомы никакие переживания и страсти.

Насытившаяся жертвенной плотью, стихия, удовлетворенно урча громами, уносилась вдаль. Степь, еще недавно, покрытая желто-бурым покрывалом, теперь, насколько хватало взгляда, была расчерчена неровными белыми валами выпавшего града. Они напомнили Захару пенные буруны взбаламученного моря после недавнего шторма. Он сидел на покрытой водой земле, поджав под себя ногу. Вода быстро уходила в землю, оставляя после себя жирное месиво чернозема. Захар тупо смотрел себе под ноги. Прислушиваясь к разливающейся, ноющей боли в голове и руках, которыми прикрывался во время града, думал: «Этим станичным есть за что воевать… Нам бы в деревне такого чернозему…».

– Пропасть нам здесь… – обреченно выдохнул сидевший рядом Егор. – По такой грязи и аршина не пройти. Точно, положат они нас. Этот… злобный пес. Ишь, лютует…

Захар понял, о ком говорит Егор. Хорунжий с тремя казаками, стоя над моряками, лежащих у разбитой телеги, шашками протыкали их бездвижные тела. Один из моряков оказался еще живым. Слабым усилием руки он пытался отстранить от себя клинок. Это вызвало лишь усмешку на лице Гонты. Хекнув, он с наслаждением вогнал лезвие шашки в грудь несчастного парня. Выдернув ее, вытер лезвие о его штаны.

С брезгливым равнодушием отвернувшись от убитого, он направились к телеге Захара. Подойдя, хорунжий неспешно оглядел сидящих моряков и приказал свистящим полушепотом:

– Встать!

Помедлив, моряки, с трудом разгибая избитые в кровь спины, поднялись. Гонта медленно обошел их и удовлетворенно усмехнулся:

– Эти в полном порядке. Выдай им пайку… – процедил он.

Гонта видел, что руки и спины моряков, посеченные в кровь льдом, бугрились вздутыми от ударов мышцами. Из ран на голове сочилась кровь. Вытирая ее остатками разорванных в клочья тельняшек, моряки только размазывали стекавшие капли. Это доставляло хорунжему явно видимое удовольствие.

Казак, развязав мешок, достал оттуда кусок хлеба и флягу с водой. Протянув их ближайшему матросу, он намеревался уже их отдать, но Гонта опередил его. Коротким ударом он выбил протянутый хлеб и фляжку из руки казака.

– Не господа… Пусть жрут там, где им положено, свиньи большевистские!

Скользя по густой смеси из градин, густо нафаршировавших жидкую земляную хлябь, двинулся к следующей повозке.

Захар поднял хлеб с земли и тщательно вымыл запачканные места в луже. Моряки ели молча, не спеша, будто предчувствуя, что эти жалкие куски хлеба, станут последней трапезой в их жизни.

Едва унесло последние ливневые космы, с просиневшей выси, словно и не было только что явленного высшими силами апокалипсиса, хлынул поток солнечного света. От пронизавших небесный свод его лучей, простершись из края в край, мощными красочными переливами, зажглась радуга.

Словно осеняя венцом мученика каждого из этих людей, она сравняла их всех перед великим даром природы, – жизнью. Но люди эти, с истовостью фанатиков, приносили божественный дар в жертву своим ничтожным, братоубийственным целям.

Глава 6

– Ну что, братва, не все сопли из нас лихо Господне повыбило? – Захар иронично прищурился и усмехнулся: – Значит, еще покуражимся над казачками!

Отвязывая от большого мокрого комка свои тельняшки, матросы угрюмо молчали. Предзакатное солнце дохнуло прежней яростной жарой. Оно еще обжигало, медленно высушивая покрытые кровяной коркой раны на головах моряков. Запекшаяся в волосах кровь стягивала их, добавляя мучительной боли при каждом движении.

Захар встал и огляделся:

– Знатно казачки влипли в эти хляби! Хотел бы я посмотреть, как они потащат телеги? В каждой пудов по триста будет.

– Видать, тебе башку градом изрядно набило, – проворчал Егор. – На тебе потащат, ежели забыл!

– Э, нет, братва! Хоть оно и тупое казачье, навоз станичный, да, поди, смекнут, что нас угробить, – самим пропасть. Теперь им без нас, как без своих коней. Я вот думаю, раньше утра, а то и завтрашнего полдня никуда это казачье не двинется. Так что наши, глядишь, и накроют их тепленькими…

– Да покрошат они нас до энтого! – с мрачным видом сплюнул седоватый, весь в наколках матрос. – Разве ж упустят поглумиться над морячками?! Забыл, как они пускали в расход братву?

– А ты кипяточек-то свой не сливай понапрасну! – Захар понизил голос до шепота. – Ночь длинная, что-то еще будет! Помозгуем! Как они нас вязать будут, не зевай. Поднапряги мышцы, чтобы потолще были! А ночью линьки стащим. Руки-то ослабшие будут…

– Эх, Захар, справная сказка, да казаки тоже не дурни. Я чувствую, что-то они затевают. Вон, офицерье собралось в кучку. Это по нашу душу. Шлепнут они нас не сегодня завтра.

– Вот что, братва! – зло зыркнул Захар. – Как ни повернет, я бычком на бойне не буду. Я балтийский красный матрос! Эта белогвардейская контра еще попробует кулака красного балтийца!

Но моряки, понуро повесив головы, только вздыхали. Потупив взгляды в набухшую от воды и сбитого ковыля землю, они видели, куда им неминуемо скоро должно было лечь навечно…

– Что ж, судьба распорядилась по-своему. – Ротмистр озабоченно вытирал белой тряпицей лоб и шею. – Нам сейчас не двинуться. А каждый час промедления обернется для красных царским подарком. Что скажете, Евгений Васильевич?

Федор Иванович кивнул в сторону обоза. Уваров не ответил. Покусывая губу, он сосредоточенно что-то обдумывал. Потянув двумя пальцами плотно облегающий шею воротник кителя, штабс-капитан нервно повел головой:

– Вы правы, диспозиция не в нашу пользу. Эту махину в течение ближайших суток с места не сдвинуть.

– Наше тягло и версты с повозками не пройдет. Я так понимаю – чем-то надо жертвовать…

Уваров быстро повернулся к ротмистру:

– Что вы имеете в виду?

– То, что явно следует из сложившейся ситуации. С грузом что-то надо будет делать.

– Это невозможно! Вы поймите, – то, что собой представляет груз, даже если не учитывать его «финансовую» составляющую, только малая часть того, что нам удалось вывезти. И самую важную! Здесь находятся архивы секретных документов, вся документация сделок с союзниками, счета банков и компаний, с которыми мы имеем дело. В обозе имеется архив списков людей, оставшихся для работы в большевистских организациях, их явки, пароли… Все это может оказаться только в Екатеринодаре, либо нигде. Но второй вариант исключается полностью. В этом случае все каналы поставок продовольствия, обмундирования и вооружения от союзников будут ими аннулированы. Вы теперь понимаете, чем это грозит нам, всему Белому движению на юге России?!

Федор Иванович со смешанным выражением скепсиса и усталости на лице слушал Уварова. На его вопрос он кивнул пару раз головой и спросил:

– Скажите, Евгений Васильевич, вы ведь из контрразведки, а не простой сопровождающий? – И не дожидаясь ответа, добавил: – Впрочем, можете не говорить. Это само собой понятно. Мне вот только одно не ясно – на какой такой фарт вы рассчитывали, отправляя столь ценный груз, не предприняв дополнительных охранных мер по его доставке? Почему вы доверили такие ценности, прямо скажем, не совсем проверенной казачьей части?

Уваров усмехнулся:

– По-моему, мы с вами с самого начала обсудили этот вопрос. Вас знают, как единственного боевого командира на подконтрольной нам территории, сохранившего значительную часть кадрового состава. Ваша честь и верность отечеству ваших казаков и является гарантией успеха.

Ротмистр пощипал ус:

– Понятно… Но вот беда, – ни моя честь, ни верность моих казаков не спасут сейчас положения. Давайте отставим в сторону сантименты и реально взглянем на дело. А оно таково; либо мы забираем с собой то, что в силах унести на оставшихся матросах, либо уничтожаем все. Повозки мы бросаем здесь. Это не подлежит обсуждению. В дополнение могу выделить десятка два верховых лошадей под небольшую поклажу. Спешенные казаки тоже понесут часть груза. Остальное уничтожаем. Что подлежит уничтожению, решать вам, Евгений Васильевич.

Уваров зло дернул головой:

– Да-да! Выхода нет. Примем ваш план. До темноты еще часа два-два с половиной. За это время надо успеть рассортировать груз. Где находятся упаковки с золотом, драгоценностями и валютой, я знаю без разборки всего груза. Эти тюки нужно нагрузить на матросов. Так, я думаю, будет вернее. Кто скажет, что сейчас на душе у ваших казаков? А так и матросы, и груз на них будут под присмотром, подальше от соблазна.

– Что, думаете, верность отечеству подкисла немного у станичников?

Уваров взглянул на Федора Ивановича:

– Не хотел вам говорить, но видел днем, как кое-кто из них шашкой проверял прочность веревок на тюках. Поэтому, чтобы от греха подальше, сделаем это сейчас. Ночь – время темное …

Штабс-капитан несколько преувеличивал, говоря о ненадежности казаков. Это предположение он высказал лишь затем, чтобы сразу отсечь путаницу в разборе клади. Все документы, которые составляли четыре пятых груза, были для него важнее. Он прекрасно понимал, что его интерес к мешкам с документами абсолютно не совпадает с мнением ротмистра.

Один бог знает, какие тогда мысли могут возникнуть в головах казаков. Как ни крути, они сейчас были вооружены и свободны в выборе дальнейших действий. Заметив особое внимание к незначительной части груза, оно неминуемо породит в казаках именно такое представление о его содержимом. Кто знает, что можно тогда ждать от них, связанных лишь мифической присягой к монаршей особе давно отрекшегося царя…

Оглядевшись, Уваров заметил, что Федор Иванович уже разговаривает с подъесаулом и хорунжим. Скользя по едва подсохшему чернозему, стараясь ступать на прикрытые травой участки, штабс-капитан поспешил к ним. Подходя, он услышал, как ротмистр раздраженно выговаривает хорунжему:

– …Я не знаю, почему у вас не оказалось шанцевого инструмента! Руками будете копать, но чтобы через час яма была готова!

Он обернулся к Уварову и раздраженно бросил:

– Людей не хватает! Я подсчитал, что мы сможем унести только чуть больше двух третей груза! Остальное придется оставить. Мы закопаем оставшееся. С тем, что оставим, я повторяю, нужно определиться немедленно. Чтобы двинуться еще засветло! Евгений Васильевич, прошу вас, без дискуссий, займитесь сортировкой мешков и ящиков! Кроме вас, этим заняться некому.

– Я не представляю себе, что можно оставить! Федор Иванович, задействуйте тогда больше казаков и их лошадей! …

– Господин штабс-капитан! Оставим лучше пререкания! Мне нужны боеспособные люди, а не измотанные лошади и казаки с дрожащими руками, которыми шашку не удержать! У нас красные на хвосте! Я приказываю вам, по праву командования, вверенных мне Богом и отечеством казаками, если вы будете испытывать затруднения в выборе нужного багажа, я распоряжусь выбрать документы из обоза наудачу. Кстати, вы говорили о документах, без которых Белому движению на юге России не быть! Вот и возьмите их! А остальное, всякие там сведения о явках, паролях, резидентах!.. Ради бога! Какие такие явки и пароли! Евгений Васильевич, голубчик, кончились эти игры!..

Не добавив ни слова, Федор Иванович развернулся и направился к казакам, сгонявших в один гурт матросов. Командовавший казаками Гонта, яростно матерясь, по одному ему известному критерию, разбивал пленных на группы. В одной из них сидевший неподалеку юнкер увидел матроса, что вчера в балке камнем сбил ему карабин. Юнкер никак не мог себя разуверить, что в смерти отца повинен этот жилистый, круглоголовый парень. Его сердце ныло, и доводы разума мало чем могли утолить эту ноющую, лишающую душевных сил, боль.

– Что, вашблагородь, притомились?

Рядом с ним на передок телеги присел Колобов. Он свернул самокрутку, закурил и, затянувшись, тихо сказал:

– Вы, вашблагородь, не печалуйтесь. Ваш батюшка, светлой памяти ему, кремень был человек. Его высокоблагородие на германской меня из такого пекла вытащили, где ему самому досталось лиха по горло. Весь израненный, а меня тащил. Из всего нашего дивизиона тогда осталась, почитай, горстка…

Колобов затянулся, подкашлянул и продолжил:

– А ведь ежели разобраться, кто я ему тогда был – вестовой, дурень несмышленый, годочков почти как вам сейчас, вашблагородь… И в гошпитале мы пролежали ровно день в день. Я выписные документы получал, слышу, как кто-то выкликает меня. Я обернулся. Господь истинный, а это его высокоблагородь, полковник Волынский, ваш батюшка! Вот радость по сердцу разлилась! Будто мамку родную увидел!..

Колобов замолчал. Юнкер искоса взглянул на него. На лице казака проступило выражение светлой печали, как будто он только что расстался с тем, кто в страшное для него время стал источником душевных сил. И в это самое мгновение юнкер почувствовал нестерпимое желание поговорить, высказаться перед человеком, так глубоко и преданно чтящего память его отца.

– Слушайте, Колобов… вы вот что… – юнкер запнулся, – вы ведь знали отца, каков он был в деле… расскажите, прошу вас! Я помню отца совсем мало… Он ушел на войну, а увидеть мне пришлось только два месяца назад. Шесть лет я ждал этой встречи…

– Понимаю, вашблагородь… Я ведь тоже ушел из родного дома шестнадцатилетним хлопцем. Вот уже почитай, шесть лет там не был. А что касаемо вашего батюшки, то его высокоблагородие полковник был настоящий вояка. Помню, мы тогда стояли в болотах под Пинском. Спешили нас и поставили на оборону. Тяжко было. Это ж проклятое место. Там от гнилой воды люди покрывались чирьями и дизентерея косила людей, что германские пулеметы… Из начальников тогда и носа никто не показывал в окопах. Хотя то, где нам пришлось жить месяцами, окопами-то и назвать было невозможно. Выше пояса жижа болотная все заливала. Черпай, не черпай, – к утру опять как тюря, а мы в ней мякишем барахтались…

Колобов несколько раз затянулся и выдохнул:

– Я к чему это. Господин полковник был не из таковских. Почти что кажное утро, еще еле светает, а он к нам жалует. Пока пройдет по окопам, весь до макушки в грязи. И подбадривает: «Держись, братцы! Мы-то – русские, – выдюжим. А вот каково германцу в наших болотах гнить-париться!». И верите, вашблагородь, легшее становилось…

Колобов остановился и взглянул на юнкера:

– Вам ведь с батюшкой в последнее время не часто приходилось беседовать? Сам-то он не сказывал про свое житье в германскую кампанию?

– Нет, Колобов, не говорил. Меня он все время держал в эскадроне. Мы только ночевали вместе… Приходил он всегда поздно, когда я уже спал. И ты же знаешь, дела такие были, что не до разговоров было.

Колобов кивнул головой и аккуратно придавил окурок:

– Оно так, вашблагородь… жмут нас совдеповцы. О-хо-хо! Сила у них не в пример нашей. А все потому, что на той стороне такие же солдаты воюют, с которыми в окопах вместе гнили. Одна наука… И ежели у них такие же командиры, как ваш батюшка, то понятно, что коса на камень нашла. Только их оказалось на той стороне поболе. Ну да ладно… Это я так… душу отвел. Так вот, помню однажды, мы в одном местечке споткнулись при наступлении об крепкую оборону германцев. Много нашей кавалерии и пехоты они тогда положили. А полковник словно заговоренный был. Два коня под ним убили, шинелку как сито прошили, а ему хучь бы что! Только с лица он какой-то серый стал. Переживал за робят, что полегли ни за что, ни про что. Полковник, я слышал, кричал кому-то по телехвону, что преступление губить понапрасну такие кадровые части… Я так думаю, что прав он был. На что нам эти упертые гансы были? Обошли бы их и вперед. Но наверху иначе рассудили. Взять эту фольварку и все.

Через день сделали мы свое дело. На рассвете… германцев осталось немного, они какой-то особой части были. И ведь стервецы, дрались, как смертники. А потому очень наши станишники злы на них были. Казаков просто было не остановить. Рубили, как лозу на плацу. Так и покосили бы всех, но Петр Юрьевич отстоял. Кинулся меж нами, злой, как черт, носился на коне. Кричал: «Пристрелю, ежели не остановитесь». На все просьбы отправить энтих в расход, он все время отвечал: «Я солдат, а не палач, и пленных не расстреливаю!» «А что с ними делать? – спросили мы его». «Одеть в сухое, накормить и в тыл. Там рабочие руки лишними не будут. Так для России будет гораздо полезнее!» Вот так, вашблагородь!

– Колобов, голубчик, что же потом? Как потом было?

– А что ж потом? После переворота комиссары и жиды развалили армию посулами да хитростью иудиной. Как только эта зараза, – солдатские комитеты, – как ржа, разъела армию, мы с вашим батюшкой отошли от них. Петра Юрьевича большевики у себя удержать хотели, но он не стал служить бесовской напасти… Да-а… Его за энто к расстрелу приговорили, да казаки не дали. Той ночью ушли с ним, почитай, полкорпуса казаков…

Колобов вздохнул и мотнул головой:

– Вот и выпала нам с ним одна доля. Поле чистое да смертушка скорая. Только вот не с тем она ранее управилась. Однако, вашблагородь, кажись, кличут нас. Думаю, сниматься будем.

Разбитая в жидкое месиво земля возле повозок не давала возможности быстро разобрать поклажу. Разборка тюков, мешков из крафт-бумаги и обитые с углов обрезками металлических полосок, ящиков отнимало много времени. Почти два часа ушло на разборку обозной поклажи. Гонта, срывая голос, с двумя урядниками метался между кучек матросов, стараясь уложить на каждого из них непомерный груз. Их осталось около трех десятков. Штабс-капитан самолично выделил самых крепких из них для переноски упаковок с золотом, ценными бумагами и драгоценностями.

Эти четыре тюка Уваров разбавил еще десятком таких же, тем самым маскируя малочисленность ценного груза. Он понимал, что, хотя никто из казаков не знает, о золоте и бумагах знает ротмистр. Штабс-капитан, по роду своей работы слишком хорошо изучил притягательную силу золота, чтобы доверять даже самому преданному и надежному человеку. Об этом он знал доподлинно, ибо в иные минуты сомнений сам искушался желанием исчезнуть с доверенной ему казной…

Глава 7

Солнце садилось, оставляя за собой отсвечивающий закатным розовым темную синь небесного свода. Душные испарения земли, смешиваясь с тяжелым запахом подопревшей травы, перехватывали дыхание, забивая легкие этой сперто-влажной смесью. Ротмистр, смирившись с потерей драгоценного времени, нервно постукивая нагайкой по голенищу сапога, поторапливал казаков. Он заметил предусмотрительные действия штабс-капитана. Усмехнувшись в прокуренные усы, ротмистр подозвал подъесаула:

– Семен Владимирович, стройте людей. Тех, на кого вам укажет штабс-капитан, ставьте в середину колонны. Возьмите полусотню. Будете охранять их лично. Вы меня поняли? – многозначительно добавил ротмистр.

Подъесаул внимательно глянул на Федора Ивановича. Помедлив, кивнул:

– Будет исполнено.

– Ну, с Богом, Семен Владимирович. Да, и еще. Юнкера возьмите к себе. И позовите ко мне Гонту…

Хорунжий, весь перемазанный липким черноземом, тяжело подбежал к ротмистру:

– Слушаю, господин ротмистр!

Он вяло козырнул и доложил:

– Все увязали. Тюки и ящики, те, которые отложили, закопаны. К маршу готовы.

– Ладно, – рассеянно отозвался ротмистр. Оглядывая стоявшую перед ним бесформенную массу тяжело нагруженных людей, он озабоченно потер подбородок:

– Вот что, хорунжий! Отдайте распоряжение урядникам собрать все имеющиеся в наличии масленки с ружейным маслом и вощанки. Наколите из бортов повозок деревянные палки. Будем делать факелы. Через час наступит темень, глаз выколи. Выполняйте…

Глядя на удаляющегося Гонту, ротмистр протяжно выдохнул. Его уже несколько часов не покидала мысль, что вся их возня обернется пустыми хлопотами. От красных с таким бременем не уйти. И прошедшая буря, как знак свыше, лишь укрепила его в мысли о бесполезности стольких усилий. Он предчувствовал, что их упорство только приближает неминуемый конец. Ротмистр не делал выбор между людьми, за которых он был в ответе, и тем хламом, который назывался документами. Жизнь казака для него, командира, была неоспорима выше любой ценности, что бы она из себя ни представляла. Он был готов сейчас же, немедленно отдать приказ бросить всю обозную кладь вместе с матросами и уйти с казачьими сотнями в степь, в надвигающуюся черную тьму…

– Федор Иванович, можно двигаться…

Он услышал голос штабс-капитана и все его смутные, тяжкие сомнения тут же отодвинулись под напором единственного весомого аргумента всего воинства, – чувством долга.

– Да-да, Евгений Васильевич. Вот только факелы изготовят и двинемся. Как вы полагаете, где сейчас красные?

Задав этот риторический вопрос, ротмистр хотел дать себе время обдумать сложившуюся ситуацию. Ему необходимо было остаться одному. Он никак не мог сбросить с себя наваждение легкости волевого ее разрешения – бросить навязанный ему ничтожный бумажный хлам на произвол судьбы. Драгоценности, деньги и ценные бумаги Уваров сам смог бы с парой казаков сопроводить до Екатеринодара. Но невозможность такого исхода порождала в нем жгучую смесь раздражения и апатии. Федор Иванович не хотел выплеснуть всю эту смесь чувств на штабс-капитана. А потому, вытащив платок, он долго сморкался, тряся головой и отплевываясь. Уваров, нетерпеливо поглядывая на возню казаков, разбивающих повозки, раздраженно бросил:

– Сколько возни! Надо бы поторопить! И вообще, может, стоит двинуться, пока хоть что-то видно. Те, что факелы делают, догонят на марше. Федор Иванович, отдайте приказ.

Ротмистр вытер усы и сказал:

– Дельно.

Тронув коня, он направился к голове построения. Оглядев увязанных попарно матросов, казаков с переметами за плечами, и верховых, плотной цепью обжавших пешую колонну, он отдал приказ начать движение. Едва они двинулись, ротмистр погрузился в свои думы. Он отсутствующим взглядом смотрел, как медленно шли, скользя и падая на разбухших кочках матросы, как казаки поднимали их, поправляя сбившуюся набок поклажу. Мерное чавканье по грязи сотен ног выкликами людских голосов рождал в его голове странный заунывный мотив.

Колеблющийся свет факелов, выхватывая из тьмы бесформенные людские образования, только усиливал мрачное господство ночи. Горящие вощанки, пропитанные ярью и воском, призрачными зеленовато-желтыми сполохами огня порождали видения потустороннего мира, словно эта мерно двигавшаяся масса людей направлялась в свой последний путь – в никуда…

Юнкер, отпустив поводья, ехал за подъесаулом. Его лошадь сама выбирала дорогу в этом кромешном мраке. Факелов было мало. Все они, кроме пары, находившейся в голове колонны, освещали дорогу пешим казакам и матросам. Их колеблющиеся пятна едва освещали матросские связки. Свет размываясь сразу же, в полутора метрах от них. И оттого темнота, разлившаяся до выси дрожащих звезд, словно гигантским рупором этого пустого пространства, умножала каждый звук. Сквозь металлическое клацанье, фырканье лошадей юнкер слышал хриплый шепот матросов так отчетливо, будто они говорили эти слова прямо ему на ухо: «…все, братва, сил нет…», «…Коля, подопри его сзади… держись, братан…», «…братцы, амба… все… один конец…», «…бро-о-сь… сдюжим, еще понюхаем соленого ветерку!..».

Юнкеру отчего-то было жаль этих людей. Он знал, что их ожидает скорая гибель. Он понимал, что они это тоже знают, но даже сейчас, в безвыходной ситуации, они не подчинились слепому страху смерти. Именно об этом ему часто говорил отец. Только в воле и стойкости духа заключена вся сила человеческой души. И тот, кто сумеет в страшный, трагический момент жизни выставить эту силу, как щит, впереди своих слабостей, сможет стать хозяином положения. В душе юнкера невольно возникало уважение к этим бесстрашным мужчинам, не желавших быть безвольным вьючным скотом…

Казаки ехали молча, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами. Юнкер слушал их вялую словесную пикировку и думал, что приснись все это шествие ему еще год назад, оно стало бы тяжелым, тягостным кошмаром. И через весь этот плотный поток ощущений дрожащей струной тянулась боль недавней потери отца, последней точки опоры в этом мире. Эта боль, временами становившаяся всепоглощающей до отчаяния. Она, словно камертон, каким-то мистическим образом испускала вокруг невидимые волны пессимизма и безнадежности.

Ехавший впереди подъесаул отрешенно думал о семье, оставшейся в станице под красными. Он знал, что пощады им не будет, как стало с теми, порубленными и опозоренными комиссарской сволочью в освобожденной в весеннем наступлении другой станице.

Он думал о том, что во всем казачьем краю не осталось ни одной станицы, где бы большие и зажиточные семьи хуторян не превратились в разметанные людские осколки. И что будет со всеми, когда все закончится, к какому концу бы все ни пришло. Он своим крепким, ясным умом не мог понять, что же случилось в его стране? Что стало с Россией? Господь допустил пришествие Антихриста в его самую светлую христианскую обитель? Подъесаул сейчас думал, как это и бывает с русскими людьми, в минуту бедствий и горя, уже не о судьбе своих близких. Он хотел понять судьбу родины, что уготовано им всем в лихую годину, не отделяя своей судьбы от судеб таких же, как он сам, людей, из чего и складывалось его представление о родной земле, об отечестве.

Те же думы занимали и казаков, понуро повесившие головы. И офицеры, ведущие всех этих людей к теперь уже и им самим не понятной цели, говорили между собой следуя не надобности, но лишь из потребности не молчать об этой катастрофе.

– …Как думаете, чем дело кончится?

Уваров сказал это, даже не повернув головы в сторону ротмистра.

– Оно уже кончилось. Судя по тому, что Екатеринодар не сегодня-завтра будет взят большевиками, у нас не останется ни одного центра, где бы можно было посадить власть.

– А Крым? Лучшего опорного пункта не найти…

– Не знаю, Евгений Васильевич… Но думаю, лишней крови это будет стоить. Дело сделано. Это понимают все…

– Что же тогда вера в наше дело, в победу Белого движения? Столько людей за нами! И все они хотят смести красную нечисть!

– Хм! – усмехнулся ротмистр. – Фанатизм иногда становится для дела страшней анафемы. Иногда… – ротмистр запнулся, и после непродолжительной паузы продолжил, – я начинаю сомневаться… в Божьем промысле, и в самом существовании Всевышнего. Согласитесь, это более чем странно – помогать тем, кто отрицает само Его существование, став на сторону безбожников, а своих адептов отдать на заклание… Я не могу осмыслить этот парадокс. Не знаю, что и сказать…

Ротмистр замолчал. Молчал и Уваров. Тьма, скрывшая их лица, делала для них благое дело, ибо никто из них не решился бы сейчас взглянуть в глаза друг другу…

Шли до забрезжившей полосы света на востоке. К этому времени факелы больше чадили, чем давали света. Юнкер заметил наступление рассвета с облегчением. Ему всю дорогу казалось, что их поход будет длиться вечно по этой осклизлой, бугристой земле. И когда его взгляд различил едва заметный просвет где-то там, на горизонте, он заерзал в седле от нетерпения, будто подгоняя эту ничтожную малость света. Темное небо, похожее на огромную, всю в ярких блестках чашу, словно запрокидываясь куда-то на запад, неторопливо отступало перед первыми проблесками занимавшегося дня.

Колонна вдруг стала замедлять ход. Послышались крики, команды. Юнкер приподнялся в седле. Впереди он увидел движение казаков. По цепи охранения пронеслось: «Стоять…». Подъесаула, ехавшего впереди, уже не было. Юнкер придержал лошадь. Вся колонна, медленно качнувшись, остановилась. Казаки спешивались, разминали ноги, шуточками провожая отбегавших в сторону по нужде. Юнкер соскочил с лошади. Ухватив поводья, он поспешил вперед, к голове колонны. Издали увидев ротмистра и стоявших около него других офицеров, юнкер остановился чуть поодаль, прислушиваясь к нервному спору:

– …Привал, господа офицеры, безусловно, необходим. Пленные выдохлись.

– Господин ротмистр! Черт с ними! Как-нибудь дотянут! Скоро будет Журавская, по карте осталось не больше пятнадцати верст. – Штабс-капитан энергично рубанул ладонью воздух. – Там будут и лошади, и люди!

– Мои люди устали, – с нажимом проговорил ротмистр. – Много пеших казаков в колонне. А им необходим отдых. Иначе в деле они, измотанные и усталые, пропадут ни за грош!

– Так точно, Федор Иванович, – поддержал ротмистра подъесаул. – Я заметил это уже к часу ночи. Некоторые бросали тюки…

– Да что вы такое говорите! – взвился штабс-капитан. – Почему не доложили?!

– А потому не доложил, – оборвал его подъесаул, – что мы их поднимали и вязали к лошадям ни волоках. С нескольких пленных тоже пришлось перекантовать кладь. Не сдюжили.

– Все! Приказываю стать на полчаса, выставить охранение. Версты на полторы-две по всем сторонам! Этого расстояния будет достаточно, чтобы заметить любой разъезд. – Ротмистр обернулся к стоявшему сзади Гонте. – Хорунжий, выполняйте. Владимир Семенович, проследите, чтобы пленных напоили и выдали харчи. Постарайтесь уложиться в час.

По скоплению людей прошло вихревое движение. Спешно открывались седельные сумки, разворачивались тряпицы со снедью. Юнкер развернул коня и двинулся к своему эскадрону. Казаки, торопливо уминая еду, переговаривались: «Ну, что, станичники, где-то еще нам придется поснидать?.. Ниче, Хома, вот добегим до Екатеринодара, там душу отведем… Ты доберись спервоначалу, а то как красные уже там?!».

Вскоре повсюду замелькали огоньки самокруток. Сбиваясь в небольшие группы, казаки, стряхивая с себя предутреннюю сонную одурь, шутя перепихивались плечами. Серая мгла этого раннего предутреннего часа еще не давала возможности что-либо как следует рассмотреть. Юнкер, стряхнув крошки хлеба с кителя, поежился. Он ощущал сырую прохладу степной ночи под волглой тканью кителя. До него доносились ранние посвисты стрепетов, далекое тявканье лис и это серо-синее пространство степи, окружавшее его, казалось ему бескрайним. Он чувствовал ее даль, скрытую туманами, будто весь разом простерся над нею и одновременно был в этом пространстве лишь малой его песчинкой…

Вдруг среди казаков возникло движение. Разом обернув в одну сторону лица, они вслушивались в дальние звуки, пытаясь определить их. «Кони бегуть… Наметом… Не мене полуэскадрона… прямиком сюды…». Через несколько минут из просветлевшей пелены тумана, вырывая из него клочья, вылетела конная группа, среди которых был высланный вперед дозор. Не меняя аллюра группа, резко развернувшись, обдав близко стоявших казаков лепешками грязи, летевшими из-под копыт, устремилась к голове колонны.

– Ваш высокоблагородь, вот, встренули наших, – отрапортовал урядник. – Глядим, вдали какие-то верхи проходють. Мы их подпустили поближе, глядь, – а ить это казачки, посланные ранее.

– Хорошо, урядник. Свободен.

Ротмистр оглядел прибывших. На их лицах застыла выражение безмерной усталости. Ротмистр кивнул одному из них, старшему по виду, бородатому, с седоватым чубом, казаку:

– Докладывайте.

– Ваше высокоблагородие, господин ротмистр! В Журавской взяли обозных лошадей в числе пяти. Окромя этих невозможно было достать нисколько. По причине близкого нахождения красных. Они стояли уже в Выселках. Кто-то сообчил им о нас. Пришлось уходить сразу же. Они гнали нас почти полдня, но мы ушли. Ваську зацепили… – кивнул он в сторону согнувшегося бледного молодого казака позади него. – Но, ниче, так, скрозь мясо…

– Благодарю за службу. Езжайте в эскадрон. Пусть его перевяжут и вас накормят.

Ротмистр обернулся к Уварову:

– Дело гораздо серьезнее, чем я предполагал. Значит, наши не удержали позиции. – Надо уходить западнее Кореновской. Не исключено, что она уже взята. Переправимся через Кирпили. – Он помолчал. – Речушка так себе. В обычное время мелководная, с высохшими ериками, но сейчас, после такого ливня, переправиться надо будет все равно… По тракту нас быстро догонит конница красных.

– Придется, Федор Иванович, через речку тащить пленных вместе с тюками. На то, чтобы снять-надеть их времени уже не будет.

– Хорошо, перетащим. А сейчас нужно, пока солнце не встало, прибавить хода. Колобов, кликни подъесаула.

Колобов прокашлялся:

– Ваше высокоблагородь, разрешите соображение высказать.

– Что там у тебя?

– Я вот что подумал. Ведь за казаками увязались красные. Сейчас в степи кажные следы видны, что буквы в книжке. Кабы следы от казаков не привели к нам кавалерию красных.

Ротмистр мрачно хмыкнул и обернулся к Уварову.

– А что, слышите, Евгений Васильевич? Как думаете, не случится такая оказия?

– Вполне возможно, – обеспокоенно ответил Уваров. – Но это, так сказать, предположение, а вот переправа через бурную реку, – это вполне реальная проблема.

– Решим и ее. Сейчас нужно упредить появление красных. Владимир Семенович, – повернулся ротмистр к подъесаулу, – отправьте в дозор несколько казаков. Туда, откуда прибыли порученцы. А нам необходимо немедленно сниматься и как можно быстрее переправиться через реку. Ежели что, оборону на реке держать сподручнее.

Уварову вдруг послышалась в голосе ротмистра, в его последних словах какая-то мистическая предопределенность события, будто ротмистр и впрямь уже готовился к отражению скорой атаки красных. Он видел, как его лицо вдруг стало сосредоточенно-спокойным, каким оно бывает у человека, ждущего приближения неотвратимо-рокового рубежа между жизнью и смертью…

Через несколько минут вся масса людей зашевелилась. По рядам пленных скорым темпом прошлись казаки, снимая с каждого часть поклажи. Её тут же навьючивали на пригнанных из станицы лошадей. Гонта, рукояткой нагайки тычками подгонял тяжело встающих матросов.

Захар встал, передвинул поудобнее четыре десятка килограммов клади на спине и оглядел товарищей. Егор уже стоял и, наклонившись над одним из сидящих, что-то негромко говорил. Подойдя к ним, Захар понял, что у сидящего матроса запястья и кисти рук покрыты кровью.

– Что с ним?

Егор мотнул головой:

– Вены себе порвал… кончается уже.

– Как порвал?!

– Зубами… Ночью.

Запрокинутая голова моряка замерла в последнем своем усилии. На его лице застыло выражение упрямой воли, будто он этим хотел сказать: «Врешь, не возьмешь…».

Едва двинувшись, казаки, прибавляя ходу, стали постепенно разгонять медленно бредущих моряков. Через десять минут они уже бежали трусцой, огибая упавших товарищей. Сзади их поднимали и снова загоняли в конец колонны. Захар, тяжело дыша, краем глаза видел, как бегущий рядом с ним молодой матрос с серым от натуги лицом, задыхаясь, судорожно рвал на себе тельняшку, будто она была пудовыми веригами. Захар ухватил руку матроса. Он понял, что еще немного и тот рухнет на землю от страшного перенапряжения. Захар притянул матроса к себе поближе и прохрипел:

– Ну, салага… держись за руку… Упадешь, прикончат… Крепче держись…

Матрос зыркнул на Захара ошалелым, ничего не понимающим взглядом. Но, почувствовав опору, намертво вцепился в руку Захара, повиснув на ней бесчувственным валуном. Захар стиснул зубы и, подлаживаясь под неровный парня, потянул его за собой. Через четверть часа он почувствовал, что его рука будто онемела. Захар попытался было выдрать её из мертвой хватки матроса, но, наткнувшись на его вытаращенные, молящие глаза, оставил свои попытки. Они бежали уже не меньше двух часов, когда услышали радостные крики казаков авангардного эскадрона: «Братцы, станичники, река…».

Когда Захар добежал до берега, то увидел, что часть моряков была уже на другом берегу. Они лежали вповалку и их заплечные вьюки придавали им сходство с кучами грязного тряпья. А через реку, по кипящим бурунам мутно-пенного потока непрерывно парами сновали верховые, таща под руки матросов подняв их над водой между коней. Через полчаса с небольшим, последние пленные матросы были перетащены на другой берег Кирпилей.

Юнкер одним из первых перебрался через реку. Стоя поодаль он наблюдал за переправой казачьих сотен. Ему хотелось пить, но его фляга была пуста. Наваливающаяся жара раннего утреннего, но уже палящего солнца сулила в этот день продолжение адского испытания зноем. У большинства казаков закончилась вода. Юнкер видел, как команда из нескольких казаков спешно набирала в полотняные торбы воду, откуда она, уже не столь грязная, цедилась мутными струйками в подставленные фляги. Юнкер не подошел к казакам, цедившим воду. Ему почему-то представилась виденная недавно картина лежащих в воде разбухших мертвых людских тел. И вид вымываемых течением реки из распоротых животов людей длинных нитей кишок, вызвал в нем непреодолимое чувство тошноты. Он вспомнил это сейчас и оттого пить из этой реки он не смог бы даже под страхом смерти…

Часть людей стала обходить лежащих пленных, раздавая воду. Матросы жадно, большими глотками опорожняли фляги до дна. Им приносили еще, пока все они не были напоены. Тотчас же по окончании раздачи воды, ротмистр отдал приказ о построении. И едва вся людская масса пришла в движение, как послышались крики. Казаки, стоявшие на берегу, кричали и показывали руками на противоположный берег. Ротмистр вгляделся и увидел, как от горизонта стремительно вырастают фигурки несущихся во весь опор всадников.

Вскоре стало видно, что это были казаки, посланные в дозор. Взметывая в стороны фонтаны воды, они одним махом перелетели через реку. В следующий миг, сдерживая взмыленных лошадей, они оказались перед ротмистром.

– Господин ротмистр! Докладываю! – вскинул руку к фуражке казак в чине старшего урядника. – Мы около получаса назад засекли движение конницы противника. Численностью не менее корпуса. Может и поболе… Идут наметом.

– Ясно. Через сколько времени они будут здесь?

– Не дале, чем через час… В биноклю их рассмотреть я не успел, но думаю, это красные казачьи части. А казаки, красные они или белые, все одно, – верхи одинаково скоро бегають.

– Хорошо, урядник. Идите.

Ротмистр оглянулся и поискал глазами штабс-капитана. Но тот, отдав приказ командовать построением подъесаулу, уже спешил к нему:

– Ну, что, Евгений Васильевич, настал решающий час. Как говорят философы, настал момент истины. – Он потер затылок. – Будем принимать данные обстоятельства за подготовку к бою. Красные окажутся здесь уже меньше, чем через час. Хочу вам сказать. Я держал про запас план на случай такого варианта событий. Теперь прошу меня выслушать и принять этот план, как единственно разумное решение.

– Я вас слушаю, Федор Иванович.

– Нас скоро накроют красные. Только что дозор сообщил о корпусе красных в двадцати-двадцати пяти верстах от нас. Через полчаса они будут здесь. Мы примем бой. Лучшей исходной позиции, чем эта сторона реки для обороны не найти. Вам, Евгений Васильевич, следует с полусотней казаков под началом хорунжего и пленными на пределе возможностей уходить к Екатеринодару. Не знаю, сколько мы сможем продержаться, но час у вас будет.

Потому, как ротмистр произнес эти слова, Уваров понял, что все его предложения будут проигнорированы ротмистром, как жалобы гимназистки. Он только спросил:

– Федор Иванович, может, вам следует самому возглавить отход? Вам это будет сподручнее. С вами обоз будет иметь больше гарантий прибыть в Екатеринодар. А меня… – голос штабс-капитана дрогнул, – …там, – он кивнул куда-то за спину, – меня уже никто не ждет. Моя семья вырезана комиссарами. Я одинок и терять мне больше нечего. Но перед этим я попрошу вас выполнить одно дело, ради которого мы здесь сейчас все находимся. Груз на телегах имеет свою ценность, но главное не в нем. На мне под кителем, зашитые в пояса почти полпуда драгоценностей и золота. Вы должны будете доставить их в контрразведку. Там уже предупреждены. Давайте отъедем подальше в степь. Я передам вам пояса.

Ротмистр некоторое время молчал, глядя во все глаза на Уварова. Затем хмыкнул и покачал головой:

– Так вот в чем дело! А я, грешным делом, думал, почему это штабс-капитан даже не расстегнется! Сопрел ведь в такую жару в наглухо застегнутом кителе… Нет, Евгений Васильевич! Я понимаю вас, но своих казаков я не брошу. Судьба мне с ними помереть. Со многими я ходил в четырнадцатом на германские пулеметы, с ними останусь до конца. Прощайте дорогой Евгений Васильевич. Удачи вам. У меня будет только одна к вам просьба. С вами должны уйти юнкер и мой вестовой Колобов. У него будет особое задание.

– Хорошо, Федор Иванович. Прощайте. С Богом…

Ротмистр протянул штабс-капитану руку. Уваров пожал сухую, крепкую и шершавую, как неструганное дерево руку ротмистра. Постояв немного, он козырнул и, развернув коня, галопом направился прочь.

– Колобов! – позвал ротмистр стоящего неподалеку казака. Глядя, как развертываются в цепи по берегу казаки, он прикидывал, что можно за оставшееся время …

– Ваш высокоблагородь! Чего изволили? – негромко окликнул его сзади Колобов.

– Приведи ко мне юнкера! И сам будь с ним, живее…

Спустя пару минут оба стояли перед ротмистром. Федор Иванович спешился, порылся в притороченной кожаной сумке. Достав оттуда какой-то сверток, он сказал:

– Пройдемся, юнкер. А ты останься здесь, – приказал он Колобову.

Отойдя на некоторое расстояние, ротмистр остановился, посмотрел на юнкера сосредоточенным взглядом, вздохнул и через небольшую паузу сказал:

– Буду краток. По всему видать, дело наше уже не выправить. Полковник Волынский, ваш батюшка, просил меня в чрезвычайных обстоятельствах отдать вам этот пакет и передать просьбу, выполнить его последнюю волю, изложенную в бумаге. Ее вы найдете в пакете. Обстоятельства эти, считаю, наступили. Кроме ваших бумаг, в этом пакете находятся донесения о маршруте нашего следования. Там указано, куда и кому их необходимо передать. От себя скажу. Как прибудете в Екатеринодар, сбросьте форму и переоденьтесь в цивильное. Вы должны сохранить свою жизнь. Она еще, я чувствую, пригодиться нашему делу в будущем.

– Господин ротмистр! – высоким от охватившего его волнения голосом воскликнул юнкер. – Позвольте остаться. Мне нельзя уезжать. Я не могу этого сделать, не отомстив за отца!

– Вот что, голубчик мой! – Федор Иванович привлек к себе юношу. – Вы потому должны сейчас уехать, чтобы потом выполнить свой долг намного эффективнее и с пользой для Отечества. А сейчас прошу исполнять приказ. В седло, юнкер, в седло! Колобов, лошадей!

Вестовой тут же подвел лошадей. Ротмистр знаком приказал ему наклониться.

– Пригляди за ним, если что… Я слово дал Петру Юрьевичу, что пригляжу за сыном, да видать, все по-другому складывается. Так что тебе поручаю это дело. С Богом, Колобов. И прощай.

– Прощевайте, ваше высокоблагородие, – дрогнувшим голосом выдохнул Колобов. – Все исполню, жизнь положу, не сумлевайтесь…

Ротмистр, глядя вслед спешно отходившей группе людей, наверное, впервые почувствовал за последние несколько дней облегчение оттого, что все, наконец, определилось. Впереди их всех ожидал смертный бой, и промысел Господень сегодня определит каждому казаку его неотвратимую долю.

Глава 8

Проводив взглядом спешно отходивший отряд Уварова, Федор Иванович не стал больше размышлять по этому поводу. Эти люди для него перестали существовать. Ровно также, как и он для них. Все знали, что их расставание было прощанием с живыми пока людьми, которые через какой-то час перестанут ими быть. Теперь все мысли ротмистра свелись к одной-единственной: «Как продержаться подольше, чтобы те, кто ушел, смогли достичь цели, ради которой погибнет столько сильных, нужных казацкой земле, людей». И еще он с чувством сожаления думал, глядя на окапывающихся казаков, что жизнь – это большая несправедливость, с которой нужно расставаться, чтобы доказать обратное. Все эти мысли текли сами собой. Он по-прежнему, что-то говорил, отдавал приказы, но делал это машинально, исходя из своего огромного опыта ведения ратного дела.

Нескончаемо тянулось время. Казалось, оно оборвалось и застыло на каком-то своем мгновении. Томительное ожидание боя порождало в людях лишь досаду и нетерпение. То один, то другой из казаков приподнимались, чтобы обозреть далекий горизонт в надежде, что скоро начнется дело. А там Господь и верная шашка, как всегда, не дадут пропасть, выручат в трудную минуту.

Упреждая появление красных, эскадроны, положив лошадей позади, спешно окопались на крутом берегу Кирпилей. Ротмистр выбрал это место, потому что береговой гребень, возвышаясь над противоположным берегом, давал возможность сделать несколько прицельных залпов, прежде чем вся масса атакующих перейдет реку.

– Федор Иванович, может укрепить фланги пулеметами? Там они полезнее будут, – отдуваясь, подбежал подъесаул. – И красных сможем отсекать перекрестным огнем, и сами фланги труднее будет обойти…

– Пожалуй.

Ротмистр обернулся к стоявшему рядом уряднику:

– Исполняйте. И усильте прикрытие пулеметов.

…«Вона… идуть…», – прокатилось по рядам казаков. Горизонт, до сих пор чистый на стыке прозрачного, вымытого ливнем, свода небес со степью, вдруг замутнел, зашевелился, как будто там неожиданно вскипела земля. Стали отчетливо видны первые ряды несущихся галопом всадников. А дальше все скрывала плотная завеса выбитых копытами лошадей комьев влажной земли. И от этой жуткой массы, неотвратимо надвигающейся на притихших казаков, неслось протяжное, нескончаемое: «А-а-а-а…».

Ротмистр, неотрывно следя за атакующими, мысленно прикидывал расстояние, отделяющее их друг от друга. Когда осталось всего с полверсты, когда и без бинокля отчетливо были видны оскаленные, храпящие морды лошадей, искаженные криком лица людей, вскинувших в руках сабли, он поднялся:

– Станичники, братья! Пришел наш час послужить Отечеству! Защитим родной край от губителей! Не пожалеем своих жизней! Бей их, хлопцы!

И тотчас же подлетевшая к берегу реки цепь красной конницы будто споткнулась о громовой залп карабинов и пулеметных очередей. В одно мгновение на берегу вырос вал сбитых наземь лошадиных и людских тел. Казаки, передергивая затворы, не прицеливаясь, вели безостановочную пальбу в самую гущу надвигавшейся новой волны. Ротмистр внимательно следил за передвижением конницы красных. Когда он заметил, что откуда-то сзади нее, словно языки из разверстой пасти стали выдвигаться темные лавы конницы, идущие на обхват, он сполз вниз по откосу и, привстав, дал отмашку. Тотчас же коноводы подняли лежавших в нескольких десятках метров лошадей, а по цепи казаков пронеслось: «По коням! Отбой! В седла, по коням…».

Когда конница красных вылетела на гребень, где только что лежали казаки, они увидели стоящие против них эскадроны. Взорвавшись криком «Ура», конница сходу врубилась в плотно сомкнутые казачьи ряды.

Во многих местах закипели водовороты сошедшейся в рубке конной массы. Тяжкие удары казацких шашек высекали куски людской и конской плоти, части тел, кисти рук и предплечий. Лязганье стали, треск пистолетных и винтовочных выстрелов, рев, крики вперемежку с истошным ржаньем лошадей, натужное «хаканье» и «хеканье» перекрывали стоны раненых…

Никто не уступал друг другу. Тут уже не было ни красных, ни белых. Казаки дрались так, как они привыкли за века выживания среди чуждых им инородцев. И эту работу они делали на совесть, где сама их жизнь уже не имела значения. Каждый из них знал, что жизнь эту он получил в залог от Всевышнего, чтобы ее, при случае, можно было вернуть туда, в непостижимое вечное царство Господа. Они знали, что те, кто останется, исполнят все, что не суждено было доделать самому…

К полудню исход боя был предрешен. В отдельных местах еще шли схватки, но их становилось с каждой минутой все меньше. Конница второй ударной бригады Маркелова, превосходя в несколько раз казачий полудивизион, с поставленной задачей успешно справлялась. После уничтожения полудивизиона, бригаде следовало немедленно идти на Усть-Лабинскую для соединения с кавдивизией Клюева.

Маркелов, дожидаясь на небольшом взгорке подавления последних точек сопротивления, обеспокоенно вглядывался вдаль. Он видел, что от места боя далеко в степь уходят ясно различимая полоса плотных следов. Для него в другое время это было бы несущественным обстоятельством. Но сейчас, раздосадованный чрезмерными потерями, он понимал, что сопротивление казаков, в последнее время почти везде утративших желание и волю к схватке, было вызвано какой-то другой причиной. Маркелов ткнул нагайкой в сторону черного шлейфа уходящих в степь следов и спросил сидящего на мощной вороной кобыле заместителя:

– Воловик, что думаешь по этому поводу?

– Думаю, шо трошки сбегли от нас казачков. Треба блызче подывитися…

Маркелов молча пришпорил коня и галопом направился в сторону замеченной полосы, объезжая лежащие на земле груды тел. Оказавшись на месте, он, сосредоточенно всматриваясь в четко различимые следы, двинулся вдоль них. Воловик, ехавший сзади, пробасил:

– Чого тут думаты? Отряд сабель тридцать, не мэньше.

– И пеших около взвода… – Маркелов помял пальцами подбородок. – Странное сочетание. Если это так, то далеко они не должны были уйти. Воловик, бери эскадрон и за ними. Чую, что-то тут не так. Взять их всех живыми… ну, кто уцелеет. Надо будет допросить. С пленными сразу же иди в Усть-Лабинскую.

– Слухаю… – мотнул Воловик рукой с зажатой в ней плеткой.

Через несколько минут, подобрав раненых, бригада стала вытягиваться в заданном направлении, а отделившийся эскадрон Воловика уже покрывал наметом первые версты по следам ушедшего отряда штабс-капитана Уварова…

А посреди бескрайней кубанской степи, на покинутом поле битвы, осталось лежать много ее сынов, не пожелавших уступать эту землю узурпаторам, землю, кормившую прадедов их и детей их…

И опять начался бег по распухшей от жарких испарений степной шири. На ноги сразу же налипли оковалки жирного чернозема. Пудовая тяжесть грязи выматывала силы похлеще весельной гребли. Захар с каким-то облегчением понял, что теперь то уж скоро все закончится наверняка. Попадают братья-морячки здесь, как пенные гребни прибоя на песок. Отштормит их последний поход в этом проклятом месте. Ни одна родная душа не придет сюда, на их безымянную могилку, помянуть – кто сына, кто брата, мужа или отца.

Он не смотрел на ребят. Он слышал их натужное, свистящее дыхание и желал только одного, чтобы все поскорее закончилось. Посреди этой бескрайней степи надеяться на какой-то другой исход, кроме смерти от казацкой шашки, было пустой мечтой.

– Все, братцы, амба…

Захар выдохнул и остановился. Бежавший рядом Егор без сил привалился к его плечу и просипел:

– Давно пора… Часом раньше, часом позже… А так эти пусть на себе свои мешки волокут…

Ближние к ним матросы, пробежав по инерции еще, тоже остановились. Вскоре и все остальные, еще не поняв, что происходит, без сил валились коленями в чвакающую под ковыльной стланью, тряскую землю.

Штабс-капитан оглянулся на надрывный крик хорунжего и сразу же все понял – матросы дальше не пойдут. По крайней мере, без какого-то отдыха. Но в их положении это становилось равносильно провалу всех их усилий. Он уже несколько минут назад услышал отдаленную стрельбу. Уваров понял – ротмистр завязал бой.

– Хорунжий!

Гонта нервно дернул головой и подскакал к Уварову:

– Слушаю, господин штабс-капитан…

– Вот и я тоже слушаю. Наши начали дело. Теперь у нас не осталось никакого времени… Сколько они продержаться? Полчаса, час?..

– Я думаю, больше, господин штабс-капитан! – с нервически-веселыми нотками в голосе ответил Гонта. – Казачки в дивизионе подобрались умелые. Не то, что красная сволота! Наших так просто не возьмешь. Час с лишком они нам дадут, не извольте беспокоиться!

– Я не об этом беспокоюсь. Матросня выдохлась.

– Ничего, сейчас подымем. Разрешите?

– Действуйте, хорунжий, но имейте в виду, они должны остаться на ногах. Слишком много от них сейчас зависит…

– Не сомневайтесь, господин штабс-капитан, – процедил сквозь зубы хорунжий. – На все есть средство. Час они у меня отработают!

Гонта зло гикнул и хлестнул коня. Уваров хмуро наблюдал за действиями хорунжего. Он не понимал, что еще можно предпринять с загнанными до потери сознания людьми. Но Гонта не дал Уварову пребывать в подавленном настроении. Спешившиеся казаки, сняв притороченные к седлам веревки, обвязывали их вокруг пояса моряков. Другой конец они крепили к луке седла. Поднятые на ноги матросы выстраивались каждый за своим тяглом. Гонта распорядился привязать к одному казаку по паре пленных, предварительно обвязав их между собой.

Уваров понял замысел хорунжего. Было в этом замысле что-то дикое, но это был единственный выход из положения. Он махнул рукой, подзывая Гонту:

– Ловко вы это, хорунжий, придумали! Так, пожалуй, мы сможем уйти. Командуйте…

Казаки, постепенно набирая ход, давая привязанным матросам приноровиться к этому способу передвижения, уже через несколько минут перешли на иноходь. Матросы бежали по подсыхающей земле намного легче и живее. Уваров теперь мог не особо беспокоиться за сохранность груза. Прислушиваясь к далеким отзвукам редких ружейных выстрелов, он понимал, что казаки сошлись с кавалерией красных в сабельной рубке. То, что говорил Гонта про казаков и определит теперь весь исход дела.

Уваров поднял голову. Солнце, поднявшееся на полдень, обрушивало на землю потоки нестерпимого жара. Через полчаса бега штабс-капитан распорядился напоить матросов. Он видел серые, безжизненные лица пленных и молил бога, чтобы они продержались еще хоть немного. Впереди была станица, и это решило бы все.

Штабс-капитан не зря молил небеса о помощи. Его глас, видимо, был услышан. Не успели все перевести дыхание, как многие казаки снова повскакали. Вдалеке, с полторы версты, со стороны Екатеринодара показалась конная группа. Уваров, приказав всем занять круговую оборону, с шашкой наголо выехал вперед. Урядник, оказавшийся поблизости, напряженно всматриваясь в приближающуюся всадников, сказал:

– Это, ваше высокоблагородие, кажись, наши. Вона пики торчат. У большевичков их нет…

Уваров облегченно выдохнул. Он и сам уже увидел блеснувшие золотом погоны офицера. Дождавшись их, Уваров нетерпеливо задал вопрос подъехавшему старшему уряднику:

– Что, откуда?

– За вами, господин штабс-капитан. Да только долго вас искали. Пошли на пальбу наудачу. Вот и повезло.

– Да кто вам о нас сказал?

– Двое ваших казаков. Сказали, что за лошадьми для обоза посланы. Мы их перехватили верст за пятнадцать отсюда.

– Понятно. Положение, урядник, прямо скажу, критическое. Я думаю, что нам оторваться с запасом не удалось. На этих, – он кивнул на сидевших кучной группой матросов, – надежды нет. Они выдохлись полностью.

Уваров оглядел прибывших казаков:

– Сколько с вами?

– Чуть больше полусотни.

– Это, думаю, решит дело. Надо весь груз распределить по казакам немедленно. А матросню в расход.

– Господин штабс-капитан, если разрешите, небольшая поправка. В пяти верстах отсюда есть ерик. Не очень широкий, но глубокий и быстрый. Коннице его вброд не пройти. Только по мосту. Он как раз по нашему пути. Мы пока доедем как есть, а там можно переправившись, сжечь мост, перегрузить мешки на коней и наметом до Екатеринодара. Так мы сможем уйти от погони.

– Хорошо, – немедленно кивнул головой Уваров. Он уже не колебался. Ситуация складывалась как нельзя лучше и промедление было бы бездарной тратой времени. Подозвав Гонту, штабс-капитан приказал:

– Поднять матросов и гнать до тех пор, пока не дойдем до моста. Это примерно верст пять. Отстающих в расход. Груз на лошадей. И без всяких задержек. Выполнять!

Гонта в предчувствии скорой расправы над моряками обрадовано заорал:

– Подъе-ем! Растудыт вашу… шевелись! Марш-марш… Ах, ты, вошь на сносях! Чего раскорячился! – набросился он на замешкавшегося казака.

Тот указал на лежавшего ничком матроса. Гонта, растолкав стоявших вокруг других матросов, пнул лежавшего:

– Вставай, коммунячье отродье!

Матрос застонал. Гонта, ощерив в хищном оскале мелкие желтые зубы, выхватил наган и в упор прострелил несчастному голову. Шашкой обрубил веревки, крепящие вьюк на спине убитого и махнул казаку:

– Ты, приторочь к седлу.

Обернувшись к остальным, хорунжий прошипел:

– Ну, кто еще хочет полежать?! Я живо устрою ему компанию! Встать!..

Матросов подняли на ноги. Увлекаемые лошадьми, посланными в галоп, они тяжелой рысцой побежали вперед. Теперь никто уже не сомневался в своей скорой участи. Убийство их товарища ни в ком не оставило сомнений, что это их последний в жизни забег. И даже теплившаяся надежда на слово казачьего ротмистра, истаяла в тот самый миг, как только прозвучал пистолетный выстрел.

Захар бежал, стараясь лишь остаться на ногах. Что-то сидевшее в нем, раздирающее душу комом ненависти, злости и жажды мести, подсказывало ему не уступать, не поддаваться этой безысходной ситуации. Он всегда доверял своей интуиции. А потому бежал вместе со всеми, прилагая все оставшиеся силы, чтобы случайно не споткнуться и не упасть. Это было единственной защитой от казачьей шашки или пули, как случилось это уже с двумя, бежавшими неподалеку ребятами. Их казаки без раздумий пристреливали, снимая затем мешки и перекладывая на коней.

Захар понял, что задумал штабс-капитан, отдавая приказ. Выжать из пленных матросов все силы, постепенно пуская их в расход из-за невозможности нести поклажу. Через полчаса такого бега от отряда балтийцев остались лишь треть. Отряд таял, как шуга в Финском заливе под теплым весенним ветром, дующим с эстландского побережья.

Смерть хватала ребят со слепой беспощадностью. Уже не стало Егора, и того молодого парнишки, что бежал, вцепившись в его руку. Остались лежать где-то далеко позади бездыханные тела его однополчан, отсекаемые то справа, то слева от Захара ударами казачьих шашек.

Уже в полубеспамятстве он услышал крики казаков. Колонна остановилась. Захар сквозь склеенные потом и грязью веки увидел, как казаки стали отвязывать моряков от лошадей, снимать с них вьюки, мешки и остальную разномастную кладь. Один из них, разрезав веревки, сдернул с Захара мешок и толкнул к оставшейся кучке матросов. Взяв их в кольцо верховых, казаки рысью тронулись к видневшемуся неподалеку мосту. Захар понял, что они вышли к реке.

Переходя небольшой мосток, метров пять шириной, Захар осмотрелся по сторонам. Он увидел, что мосток переброшен через глубокий, прорезавший степь узкой щелью, овраг, по дну которого стремительно несся грязно-мутный поток.

Он видел, что хорунжий, с нервной жестикуляцией, указывая в сторону лежащих матросов, что-то горячо доказывал штабс-капитану. Уваров некоторое время слушал его. После чего, что-то сказав, отвернулся и направился к казакам. Те спешно привязывали снятые с матросов мешки и вьюки на своих лошадей.

– Вот теперь все… – пробормотал сидевший рядом матрос. – Амба, братва…

– Не дрейфь, ребята… – Захар облизал пересохшие губы и сплюнул. – Они скоро нас догонят. Те, что остались, уже там… Скоро свидимся и с этими.

– Встать! – заорал подскочивший Гонта. – Пошли, большевистское отродье!

Подошедшие с хорунжим казаки прикладами подгоняли неторопливо встающих моряков.

– Гони их вон туда, – Гонта указал на возвышавшийся в метрах двадцати небольшой обрывистый край балки. – Ставьте их там, на взгорье. Как раз в ерик попадают. Морячки плавать любят. Грех отказать им в последнем удовольствии.

Казаки неохотно становились в «расстрел». Кое-кто из них бурчал: «Кабы не прознали об энтом. Большевики-ить за это не пожалуют… Нас самих туды же отправят… Энтим-то што… убегли отселева и с концами, а нам жить…».

Казаки вытаскивали по пять человек, и подводили к срезу обрыва. Захар видел, как держались его товарищи. Своим издевательски-пренебрежительным настроем они давали силы оставшимся продержаться до конца и умереть достойно. Он стискивал зубы и кулаки, когда залп обрывал насмешливые выкрики матросов в адрес казаков. И когда вытолкали предпоследнюю пятерку, Захар вдруг почувствовал, как веревка, стягивающая кисти рук, вдруг поддалась его усилиям. Лихорадочно двигая руками, он одновременно осознал, что это последний в его жизни подарок судьбы. Захар еще не понимал, что и как из этого получится, но внутри у него все подобралось и напряглось так, словно ему немедленно предстояло сделать огромный прыжок куда-то в неизвестное…

Стоя на самом обрыве, Захар как во сне отмечал все движения казаков. Их медленное вскидывание карабинов, такой же тягучий взмах руки хорунжего… И когда наступило то мгновение, после которого прозвучал бы залп, в нем сработал яростный импульс инстинкта. Толчок ногами, короткий полет вниз, в мутную, плотную от несущейся глины и грязи воду, спасительное движение рук, скинувших с себя путы, – все это обратилось для него в единое, сжавшееся в короткий миг, продолжение бытия.

Глава 9

Едва оказавшись в воде, Захар сильным гребком ушел ко дну. Сверху его нельзя было увидеть. Он понимал это и потому мощными гребками уносился с потоком мутной воды. Он греб и греб, не обращая внимания на пульсирующие в глазах красные молнии. Все тело молило о глотке воздуха, но Захар заставлял себя продержаться под водой еще хоть одно мгновение, хоть на один лишний удар сердца…

В самый последний момент, когда сознание стало покидать его, он, превозмогая гулкие удары в голове, все же нашел в себе силы не выныривать напропалую, там, где придется. Перевернувшись на спину, Захар осторожно выдвинул из воды лицо, чтобы сделать вдох. Прижавшись к отвесному краю берега, он осмотрелся.

Казаки сновали вдоль противоположного берега. Они не могли понять, сколько прыгнувший в воду матрос сможет пробыть под водой. И поэтому поиски они вели в полустах метрах от того места, где он вынырнул. Хорунжий, истово крича и размахивая наганом, метался от одного казака к другому, заставляя стрелять в любой предмет, замеченный в воде.

Захар не стал искушать судьбу и, набрав воздуха, снова ушел под воду. На этот раз он уже спокойнее рассчитывал свое пребывание под водой. И когда, посчитав, что ушел на достаточное расстояние, он так же осторожно выплыл.

Судьба, до сих пор благоволившая к балтийскому матросу, на этот раз решила отвернуться, видимо, чтобы заняться другими. Как получилось, что его обнаружили, Захар так и не понял. Услышав частую стрельбу и чваканье впивающихся рядом с ним в глинистый берег пуль, соображая, что любая из них может пригвоздить его к берегу, Захар не стал нырять. Ухватившись за торчащие корни растущего по берегу чахлого кустарника, он одним броском выдернул себя из воды.

Сдирая ногти, Захар преодолел двухметровый береговой отвес. Перевалившись за гребень, он осмотрелся. Казаки, скидывая с плеч карабины, с гиканьем, во весь опор уже неслись к нему. Их разделяло чуть более полутораста метров. Он понимал, что ерик им не преодолеть. Но и останься он на месте, его конец стал бы только отсрочкой того, что ожидал его четверть часа назад. С пяти метров его изрешетят как сито. Только расстояние между ними сможет спасти его. Захар, не медля ни мгновения, вскочил. Петляя как заяц, опрометью бросился прочь от берега. Выстрелы скакавших казаков не были для него опасны. Нырнув в попавшуюся на пути небольшую балку, Захар перевел дух и осторожно выглянул наружу.

Казаки метались по берегу, размахивая карабинами. Постепенно успокаиваясь, они стали отъезжать назад. Что-то в их поведении насторожило матроса. Захар посмотрел в сторону, куда глядели его преследователи. Он увидел, что от моста, уже по его стороне скачут двое. Захар узнал в одном из всадников хорунжего.

Не раздумывая, он вымахнул из ложбины, в которой лежал, и бросился к дороге. Расстояние между ними быстро сокращалось. Захар понял, что от них не убежать. Остановившись, он напряженно ожидал их приближения.

Хищно оскалившись, хорунжий, оттянув шашку назад, уже приготовился занести ее над головой матроса, когда тот что-то поднял с дороги. Он не видел, что это было, но, когда между ними осталось меньше десяти метров, матрос внезапно размахнулся и бросил в его сторону темный, небольшой предмет.

Нестерпимая боль пронзила Гонту и выбила из седла. Падая, хорунжий так и не понял, что его глаз был разбит брошенным камнем. На все остальное у него больше в жизни не осталось времени. Оказавшийся около него матрос выхватил из кобуры наган и прострелил ему голову.

Прикончив хорунжего, Захар мгновенно откатился в сторону, избегая удара шашкой нависшего над ним казака. Вытянув перед собой наган, он, не целясь, выстрелил. Он тут же увидел пронесшуюся тень лошади и шум падения. Вскочив на ноги, Захар увидел, что убитая им лошадь придавила казаку ногу. Тот, извиваясь всем телом, изо всех сил старался вытащить ее.

Захар вскочил, схватил повод лошади хорунжего и подошёл. Он узнал в лежащем перед ним человеке того юнкера, что двумя днями ранее стрелял в безоружных матросов. Захар видел ужас на мальчишеском лице, капли пота на трясущейся мелкой дрожью губе. Юнкер взглянул на высившегося перед ним матроса и закрыл глаза. Захар усмехнулся. Он опустил наган. Вскочив на лошадь, крикнул: «Живи, салажонок! Покедова! Помни матросский подарок!». Заложив пальцы в рот, Захар залихватски свистнул, погрозил казакам на том берегу кулаком и ускакал навстречу приближающемуся отряду красных…

Оцепенение, охватившее все существо юнкера в предощущении неминуемой смерти, проходило. По спине струйками катился холодный пот. Бешено колотилось сердце. Уперевшись в спину лошади ногой, юнкер с усилием выдрал прижатую грузной тушей ногу. Вскочив, он огляделся. Прямо перед собой, верстах в трех, он увидел группу всадников, навстречу которым галопом несся матрос. Сзади слышались крики своих: «Юнкер, сюды! Бегом… скорее!». Он оглянулся.

На том берегу все уже были в седлах. Юнкер в мгновение понял все гибельное для себя положение. И то, что красные его не пощадят, как только что сделал это матрос. И то, что до моста ему не добежать. И если бы он даже смог успеть, то все равно ему на другой берег по нему невозможно было бы перебраться. Мост, скрытый черными клубами дыма, из которых вырывались яркие языки пламени, горел.

По берегу ерика метался Колобов. Осаживая коня над самым обрывом, он надрывно кричал: «Вашблагородь! Сюды, ко мне бегите! Я подмогну выбраться!». Юнкер не стал раздумывать, почему Колобов кричит ему. Он понял Колобова уже на бегу. Все мысли его были только о том, чтобы с разбегу прыгнуть как можно дальше. Напрягая все силы, юнкер на последнем толчке рванулся вперед, вымахнув почти на середину потока.

Вынырнув, он лихорадочно завертел головой. Сильное течение тащило его вдоль высокого берега, но наверху юнкер увидел скачущего казака. Колобов размахивал каким-то длинным предметом, крича: «Хватайтесь, хватайтесь, вашблагородь!». Казак бросил этот предмет вниз, угадав его падение рядом с ним. Вцепившись в предмет, оказавшийся привязанным к веревке карабином, юнкер почувствовал, как его с силой поволокло к берегу. Развернувшись вперед ногами, упираясь в вязкую глину, юнкер почти взбежал вверх по откосу. Наверху, потеряв опору, он проскользил несколько метров по ковыльной стлани. Уткнувшись в нее лицом, застыл на месте.

Его тут же обхватили чьи-то руки. Голос Колобова донесся до него скороговоркой: «Не время таперича отдыхать, вашблагородь! В седло пожалте!..». Юнкер, не пришедший еще в себя, через мгновение был почти заброшен на коня. Судорожно вцепившись в поводья, он услышал сзади беспорядочную стрельбу. Несколько тонких посвистов неприятно резанули слух. Инстинктивно прильнув к шее, юнкер ощутил напряженные мышцы, скачущего во весь опор коня.

Было в этой безумной скачке что-то от полета во сне, неуправляемого, застывшего в каждом своем мгновении бега. Юнкер не знал, сколько она длилась. Заслышав крики: «Повод на руку!», он натянул поводья, сдерживая сумасшедший аллюр коня. Осмотревшись, он увидел казаков, усмиряющих разгоряченных скачкой лошадей. Некоторые из них спешились, торопясь к Колобову, поддерживающего обмякшее в седле штабс-капитана. «Все, оторвались, сюды не сунуться… Тута все уже под нашими…», – слышалось вокруг.

Колобов с казаками осторожно сняли штабс-капитана, уложив его на землю. Уваров открыл глаза. Оглядев стоящих около него казаков, он едва слышно, с натугой раздельно выдохнул:

– Ко…ло…ов, оста…нь…ся.

Колобов, мгновенно понял желание штабс-капитана:

– Хлопцы, все. Оставьте меня с его благородием. Ну, шибче, шибче! Не видите, что ли…

Штабс-капитан неотрывно глядел на Колобова. Лицо его исказилось от невероятного усилия что-то сказать. Колобов видел, что штабс-капитан доживает последние мгновения своей жизни. Два быстро буреющих пятна, растекающиеся на груди Уварова, сказали все. Штабс-капитан беззвучно пошевелил губами. Колобов приник к его лицу и с трудом разобрал:

– …на мне… золото… драго…ц…ности… зашито… Доставь… тело… в контр… зв…дку… Я верю… тебе… Ко… о… бов.

Его глаза, с требовательной надеждой глядевшие на казака, застыли в своем последнем желании. Колобов вздохнул и провел ладонью по лицу штабс-капитана. Обернувшись, он окликнул стоявших поблизости казаков:

– А ну, подмогните…

Двое из стоявших рядом казаков помогли поднять тело штабс-капитана на коня. Вытащив из сумки веревку, Колобов привязал тело штабс-капитана к седлу. Схватив поводья коня с телом Уварова, и ведя за собой своего, он двинулся к кучке казаков, о чем-то яростно спорящих. Подойдя ближе, он понял, что казаки не хотят везти дальше весьма обременительный груз. Спорщиков урезонивал урядник, но и то без особой охоты, только лишь в силу своего чина, как старший среди них. Колобов растолкал казаков и крикнул:

– Охолоньте, станичники! Мы же здеся за энтим и находимся, чтобы привезти все в цельности и сохранности. Вашьблагородь, распорядитесь…

Урядник досадливо поморщился:

– На кой ляд теперь это сдалось! Запалить из всего костер, чтобы красным не досталось. А штабс-капитана тут похоронить. Один Бог знает, что нас самих далее ждет…

Колобов поднял на урядника усталое лицо:

– Негоже бросать штабс-капитана. Я привезу его в Екатеринодар.

Он помолчал. Затем отвернувшись, покачал головой:

– И остальное нельзя бросать. Столько жизней казацких за эти мешки положено… Мне они не простят этого. Надо везти, вашьблагородь. По совести, и по долгу…

Урядник вздохнул:

– Ну, что ж, оно-то так. Собирайся, станичники…

Казаки стихли. Быстро увязав несколько сброшенных в запале тюков, отряд быстро снялся с места. Щадя лошадей, шли легкой рысью до самого Екатеринодара, не задерживаясь в попадавшихся по пути станицах. Показавшиеся городские окраины, казалось, добавили сил и прыти казакам. Прибавив ходу, они влетели на центральную улицу, дробно высекая цокающие звоны конскими подковами из булыжной мостовой. Справившись у встреченного казачьего патруля о расположении штаба, весь отряд вскоре оказался около обширного, полутораэтажного с лепниной и колоннами у парадного подъезда, здания.

Урядник, отдав распоряжение спешиться, подозвал Колобова:

– Вот что, братец. Я так разумею, здесь путя наши расходятся. Только погодь немного, я доложу о прибытии.

Он скрылся в здании, откуда вышел с двумя офицерами. Выяснив обстоятельства дела, они приказали снять поклажу. Казаки, споро отвязывая мешки, сносили их в обширный вестибюль особняка. Офицеры, тщательно переписывая и нумеруя мешки, следили за их количеством. Дождавшись окончания разгрузки, один из них сказал что-то вполголоса другому. Обернувшись, он жестом подозвал урядника:

– Остальное где?

– Не могу знать, господин капитан. Это все, что мы доставили. Ежели что, спросите вон у того, – урядник указал на Колобова. – Он имел поручение от штабс-капитана.

Офицер отвернулся, но, услышав вопрос урядника, обернулся:

– Господин капитан, а нам что делать?

– Пойди в канцелярию и возьми предписание на себя и своих казаков. В нем тебе определят, куда следовать. Но сначала позови этого, которого указал.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие!

Урядник сбежал со ступенек:

– Иди, тебя кличут их благородия. Ну, прощевай, Колобов. – Усмехнувшись, он добавил: – Мне бы эскадрон таких, как ты… Ужо я бы развернулся…

Колобов посмотрел вслед уряднику. Ему стало неловко оттого, что так много вокруг него вооруженных казаков, опытных и боевых воинов, но с которыми урядник засомневался иметь дело. Он был таким же, как и все его товарищи, только, наверное, понимал яснее, что если он отступиться, не положит все свои силы для выправления беды, то наступит черное время и никому его уже не повернуть назад…

В комнате Колобова усадили за широкий, покрытый зеленым сукном стол. И затем он долго отвечал на вопросы сидевшего напротив него усталого, с серым, неприятного цвета лицом, полковника. А когда принесли испачканные кровью матерчатые пояса, Колобов догадался, что это такое. Полковник велел вскрыть их. На столе выросла горка золотых монет, множества браслетов, перстней, золотых часов, портсигаров, покрытых тонкой гравировкой и инкрустированных камнями. Он видел среди немереного количества драгоценностей россыпи изумрудов, рубинов и исчезающе-прозрачных бриллиантов.

Полковник, медленно перебирая пальцами эти роскошные вещи, задумчиво сказал:

– Штабс-капитану хватило бы этого на несколько жизней. Он предпочел отдать последнюю… Напрасная жертва…

Он взглянул воспаленными, покрытыми кровяной сеткой, глазами на принесшего пояса капитана и распорядился:

– Вызовите усиленный караул и двух писарей. Надо составить опись и потом отправить в банк.

Затем полковник обернулся к Колобову:

– Ты свободен. Благодарю за службу. Иди, братец, в канцелярию, справься там, куда твой эскадрон направили.

Колобов кашлянул и осторожно спросил:

– А как юнкер? Он сынок моего командира, полковника Волынского. Ему бы тоже определиться надобно-ть. Настрадался хлопчик… И штабс-капитана похоронить. Он меня просил перед смертью…

Полковник устало потер лоб и покачал головой:

– Юнкера определим. Завтра утром в Симферополь отправляется команда. Отошлю его с ними. А с телом штабс-капитана поступай, как знаешь. Возьми двух солдат из караульной роты и похорони его на городском кладбище. Вот тебе сопроводительная записка и пропуск. Иди, братец…

Колобов выйдя на улицу, поискал глазами юнкера. Того нигде не было видно. Казак подошел к часовому:

– Слушай, братец, не видал здеся хлопчика, юнкера? С нами который прибыл…

Караульный неспешно оглядел Колобова:

– Отчего ж не видал. Капитан его увел в дом. Туды, наверх.

– Благодарствую, братец. А не подскажешь ли, где тут кладбище городское?

Караульный, ничуть не удивившись вопросу, спокойно ответил:

– Да чего-ж не сказать. Вот туточки, за энтим собором.

– Премного благодарен…

Колобов спустился вниз, о чем-то размышляя. Немного погодя, он принял решение. Спешно направившись к небольшой караулке, стоявшей у входных железных ворот, он вошел внутрь. Через некоторое время он вышел оттуда в сопровождении двух солдат. Пройдя в сарай на заднем дворе, где лежало тело Уварова, Колобов погрузил его на подводу и, торопя лошадь, выехал со двора…

– Разрешите, господин полковник? – Капитан посторонился и пропустил вперед юнкера. – Вот тот самый юнкер.

Полковник кивнул головой:

– Хорошо, идите капитан.

Полковник отодвинул от себя бумаги и кивнул:

– Садитесь, юнкер…

Некоторое время он смотрел на сидящего напротив него худого, высокого юношу.

– Здравствуй, Володя… Ты меня не помнишь?

Юнкер, сдвинув брови, неуверенно покачал головой:

– Никак нет, господин полковник.

Полковник усмехнулся:

– Ну, что ж, вполне понятно. Тебе тогда было лет, наверное, четыре-пять. После маневров я гостил у вас. Петр Юрьевич был тогда мне хорошим приятелем. Только вот служба нас вскоре развела.

Полковник едва заметно вздохнул. Уголки его губ разгладились, тронутые легкой улыбкой. Он взглянул на юнкера и, посерьезнев, сказал:

– Как ты понимаешь, Владимир, дела наши предельно ясны. Не сегодня-завтра мы будем уничтожены, если не примем превентивных мер. Все, что можно спасти, следует сделать немедленно. Отдано распоряжение всю боеспособную и преданную часть казачьего войска переправить в Крым. Так что сейчас у тебя есть только один единственный и благоразумный выбор – немедленно уехать с ними, а там и за границу. К тому же, я, как друг твоего отца, обязан так сделать.

– Господин полковник!

– Владимир, я прекрасно знаю, что ты хочешь сказать! Ваша война, тех, кто придет после нас, еще впереди. Для того чтобы закончить дело Белого движения, будут надобны люди, много людей. И они будут! Но чтобы повести этих людей, потребуются знающие, бывшие в боях командиры. Такими станете вы, те, кто уйдет в Крым и далее. Это дело чести каждого русского человека. Понять это, Володя, надо не умом, а сердцем!