Alex Linge
Плохой хороший конец

Глава 1

В половине первого ночи раздался телефонный звонок. Или только показалось? Я попытался сосредоточиться на часах у аквариума, на том, что говорил приятный женский голос, обладательнице которого стоило бы работать в сексе по телефону, а не со мной в бюро переводов, и понять, где я и что происходит. Но не происходило ничего особенного. Обыкновенная ночь, обыкновенный звонок, обыкновенное чувство растерянности, сопровождавшее случайные пробуждения.

– Как ты там? Не скучаешь?

– Не скучаю, – пытаясь говорить как можно злее, ответил я. Что она себе, в самом деле, позволяет? То, что мы создаём видимость служебного романа – так, романчика, – не даёт ей права меня будить. Но быть злым по-настоящему у меня никогда не выходило.

– А я подумала: вдруг тебе одиноко…

– Нет, – пропустил прелюдии я. Марина звонила уже третий раз за неделю, и сценарий всегда был один.

– А может, я всё-таки приеду?

– А может, всё-таки не надо? Ты время видела? Нормальные люди спят.

– А мы не будем спать, – промурлыкала собеседница, как будто мы озабоченные подростки.

– В другой раз, – вздохнул я, надеясь, что этого ей хватит. Обычно хватало, хотя каждый из нас понимал, что другого раза никогда не будет. Не зря же за полгода она ни разу не смогла проникнуть в мою квартиру.

– Ну ладно, доброй ночи, – растягивая гласные, согласилась она. – Звони, если что.

– Конечно, – кивнул я темноте, скорее нажимая красную кнопку и откладывая телефон подальше, словно он представляет опасность. Пожалуй, так и есть. Только стоило заранее забросить его куда-нибудь подальше, чтобы не вернуться к бессоннице и бестолковым мыслям. Вернее, одной; самой бестолковой.

Четверг, обед, надоевший бизнес-ланч и подсевшая растрёпанная рыжеволосая девушка с безумными зелёными глазами. Наверное, если бы ведьмы существовали, они выглядели бы, как она.

– Меня зовут Алиса, – начала девушка, ставя локти на стол и кладя на них подбородок. – У тебя проблемы. Но я помогу.

– Неужели? – я сложил руки на груди, демонстрируя самое искреннее равнодушие, которое может быть у человека, неожиданно осознавшего, что в его жизни действительно что-то не так. Что-то неуловимое, но зловещее. «И оно обязательно до тебя доберётся», – могла бы добавить Алиса; но не добавила.

– Тебе бы стоило относиться к этому серьёзнее, но я могу тебя понять, – мрачно проговорила девушка, и её сменившийся тон мгновенно ослабил мой скептицизм. – Ты видишь не всё, только самую верхушку айсберга, даже не подозревая о том, что спрятано под водой…

– Вы с кем-то меня перепутали, – перебил я.

От чудной мимики, от интонаций, от самих её слов стало не по себе, но я храбрился и старательно делал голос бесстрастным, чтобы эта ведьма не догадалась, что я занервничал. Но Алиса видела меня насквозь. Она сморщила симпатичный маленький нос и сощурилась.

– Я тебе не враг. Я всего лишь хочу помочь. Ты поймёшь чуть позже, я уверена. А сейчас, видимо, ещё слишком рано, – и, ничего не объяснив, встала, театрально поклонилась, разводя в стороны полы воображаемой юбки, и убежала.

«Люди бывают странными», – чтобы успокоиться, сказал я себе, не сомневаясь, что эта история не задержится в голове дольше, чем на несколько минут. Но и спустя три дня она никуда не делась.

Я воспроизводил её в памяти снова и снова. Так много раз, что через некоторое время стало казаться, будто она обрастает новыми деталями, которых не было в реальности. Может, она совсем не смотрела на меня с превосходством и ни капли не была похожа на ведьму? Может, её вообще не было – просто фантазия решила развлечь меня во время скучного обеда?

Я посмотрел на время; час.

«Надо пресекать эти мысли – вот и всё. Не думай о том, что тебе не нравится. Что может быть проще? Лучше считать овец, попугаев, тараканов, в конце концов».

Но обострившаяся бессонница настаивала на этой теме, утверждая, что более популярные размышления о бытии и смысле жизни на фоне этой встречи проигрывают.

Я поворочался в кровати ещё полчаса, но уснуть не удавалось. Чёртова Марина. Если бы не она, я смотрел бы свои скучные сны про лесные прогулки и поющих птиц, а не пытался понять, о каких проблемах могла идти речь. Здоровье? Ни на что не жалуюсь, к врачам не хожу. Работа? Нас сокращают? Пожалуй, двух переводчиков французского и правда многовато, а Марина, стоит отдать ей должное, делает более качественные переводы: художественные, «эстетически прекрасные», как сказало однажды начальство. А может, меня хотят выселить? Вдруг какая-нибудь мерзкая соседка рассказала хозяину квартиры, что я слишком тихий жилец, от которого ни днём, ни ночью не слышно ни звука, и он решил, что я умер и больше неплатёжеспособен? Неплохие версии, но ни одна из них не казалась той, о которой говорила Алиса. Она имела в виду что-то другое. Только что?

Чтобы отвлечься, я вспомнил свой последний текст. Обычно все они скучные и однообразные, похожие друг на друга, как клоны овечки Долли, но иногда среди гальки попадались кусочки золота. В этот раз я занимался рассказом о мужчине по имени Юбер. Ему снятся кошмары, убеждающие его вернуться в дом, где он вырос. Там давно никто не живёт, но, когда герой поддаётся уговорам то ли подсознания, то ли призраков и приезжает, дом оказывается обитаемым: внутри чисто, в холодильнике – свежие продукты. А дальше классика жанра ужасов с непонятно откуда берущимися звуками и двигающимися предметами. Я дочитал до момента, когда Юбер нашёл в доме запертую комнату, в которой никогда не был. В ней-то, конечно, все ответы.

Я стал размышлять, в какую сторону сюжет станет развиваться дальше. Всплывёт чьё-нибудь жестокое убийство? Самоубийство? Что-то кровавое? А может, Юбер в коме и дом со всеми его странностями – обман разума? Или у него какое-нибудь психическое расстройство?

– Надеюсь, это не очередная книга о привидениях, – вслух подумал я, нехотя вставая и идя в ванную, чтобы умыться. Глупая попытка обмануть организм и убедить его, что я совершаю привычный ритуал перед сном, но вдруг сработает.

План, пожалуй, был сносный, но что-то пошло не так, когда я, включив свет, взглянул в зеркало и ощутил дикую боль в виске.

На меня смотрят мои большие карие глаза. Тётка, говоря, что у меня слишком длинные ресницы, сравнивала их с оленьими, я недовольно сдвигал брови, а человек, стоящий рядом, отвечал «на себя посмотрите». У него те же глаза, те же широкие губы и высокие скулы; волосы вьются, но он их укладывает, потому что так ему нравится больше и потому что он, близнец, всегда делал всё, чтобы не быть на меня похожим.

Темнота перед глазами. Мурашки по телу от знакомо-незнакомого образа. Удары сердца болезненные, то слишком частые, то нездорово редкие. Близнец?..

Ноги от внезапно накатившей слабости подкосились, и я, закашлявшись, опустился на пол. В моей семье не было других детей, только я. Не было же? Прошлое, простое и ясное, в одно мгновение стало грубой пластилиновой поделкой. У меня было какое-то детство, мама, вроде в воспоминаниях даже пару раз мелькнул отец…

«Нет, нет, никаких детей, никаких близнецов».

Я упрямо замотал головой и сделал несколько глубоких вдохов. Это даже смешно – верить в фантазии сонного разума. Но не верить не получалось.

Поднявшись – с трудом, словно я должен заново учиться ходить – я склонился над раковиной. Тело казалось деревянным – не моим, как и то лицо в зеркале. Я мельком взглянул на себя снова. Что, если это не просто отражение или фантазия, а реальный человек? В памяти даже всплыло имя – Кристиан. И то, как он брезгливо поправлял всех, кто делал ударение не на первый слог. Или это всё только кажется? Может, я тоже герой книги, жизнь которого круто изменится через пару страниц? Или она уже изменилась? Или я просто в бреду?

Рассеянно умывшись, я вернулся в комнату, но из сознания не исчезло имя и человек, которому оно принадлежало. Шагая из стороны в сторону, я пытался понять, кто он, точно ли существует, почему я его вспомнил. Должно быть, я не в себе. Это уже повод обратиться к врачу? Тревожный звоночек, сообщающий о развитии шизофрении или ещё чего-нибудь; какой-нибудь опасной болячки, которую в СМИ продвигают не настолько активно, как ОКР или аутизм, чтобы знать её название. Или пока можно списать всё на бессонницу? Да, точно, все проблемы от неё. Нужно вернуться в кровать, а не кружить по комнате.

Говорят, если долго лежать в одной позе, сон обязательно придёт. И я лежал, развлекая себя счётом овец с лицами моих знакомых, которых неожиданно оказалось не достаточно много, чтобы через пару десятков они не начали повторяться. Коллеги, бариста в любимой кофейне, официанты в паре самых посещаемых кафе, продавцы в магазинах у работы и дома, люди с курсов фотографии и мой единственный друг, найденный там же. А где люди из детства, юношества, университетского времени? Размытые воспоминания о родителях не позволили наградить какую-нибудь овечку даже их лицами. Это и есть те самые проблемы, которые пророчила Алиса – провалы в памяти?

Около трёх всё ещё не спалось. Я с негодованием посмотрел в сторону шумевшего аквариумного фильтра. Раньше он не мешал, но сейчас казался таким громким, что свою бессонницу я приписал ему. Будь моя воля, я бы давно от него избавился, но хозяин квартиры просил позаботиться о доставшихся мне вместе с жильём питомцах. И мне было проще согласиться, чем спорить или искать другое место. Тогда. А вот сейчас я бы непременно возмутился. Или нет. Наверное, нет. Не выношу открытые конфликты.

Когда я всё-таки уснул, мне снились путаные сны про говорящих животных, жертв вьетнамской войны, французскую винодельню с призраками, огромные полигоны для испытания ядерного оружия. И никаких братьев.

Утром слабая ночная паранойя сменилась равнодушием, а близнец превратился в ничего незначащую галлюцинацию. Так же, как и встреча с Алисой – это мелочь, которая скоро растворится в рутине. Так я говорил себе, готовясь верить в любую мантру – только позвольте нормально спать.

– Паршиво выглядишь, – заметила Марина, едва я вошёл в кабинет.

Взгляд упал на зеркало, висевшее у двери, и я вздрогнул. Ночное воспоминание, вопреки отрицанию, опять предстало перед глазами. Было ли оно сном, фантазией или кусочком реальности? Чепуха, которая не стоит моего внимания. Я не стану о ней думать. Лучше заняться переводами – за них хотя бы платят.

Проигнорировав ещё какой-то комментарий со стороны Марины, я включился в работу, стараясь не воспринимать никакие раздражители извне и изнутри, но текст, раньше казавшийся нейтральным, теперь как будто издевался надо мной.

«Страх не покидал меня ни на секунду. Темнота, так любимая мною дома, в руанской квартире, тут угрожающе сгущалась и почти осязаемым туманом обволакивала тело. Никакой свет не мог разогнать призраков. Они кружили вокруг, задевая меня своими ледяными руками и просили, умоляли вспомнить причину, по которой вся моя семья в один день уехала из этого дома, пообещав больше никогда сюда не возвращаться. Но, чем дольше я стоял там, тем…»

Злее? Кровожаднее? Беспокойнее? Агрессивнее? Какими становились призраки?

Я тихо пощелкал пальцами, вспоминая нужное слово. Оно вертелось на языке, подкидывало синонимы, но не находилось. Пришлось написать что-то более-менее подходящее – «злее». Я не переносил дыры в тексте.

«Бедняга. Должно быть, тяжело не помнить свою жизнь…»

Случайно получившаяся самоирония вызвала усмешку. Явно не мне жалеть кого-то из-за подводившей памяти, ведь я в той же лодке. Только не вижу берега – кругом одна вода с моим отражением.

Заставив себя не продолжать эту аналогию, я легко дотянул до конца дня. Впрочем, логично ли использовать «легко» и «дотянул» в одном предложении? Но на деле всё было не так уж и плохо. В будни, занятые интересными переводами, время пролетало быстро.

«Так же быстро, как и вся жизнь», – невольно подумал я, заметив, что, заработавшись, пропустил обед.

В мозгу что-то щёлкнуло, будто какая-то мысль пыталась вырываться из бессознательного, но не могла. Эхом не моего голоса в ушах прозвучало короткое бессмысленно так жить, которое тут же скрылось за вспомнившимся словом для текста – «враждебнее», – и я вернулся к работе, призракам и редким мыслям о вечере, который стал для меня единственным утешением.

По понедельникам я ходил домой пешком. Короткая прогулка по любимому городу была полезной привычкой и своеобразной данью сидячему образу жизни. К тому же такой досуг расслаблял и позволял взглянуть на мир через объектив – в основном чтобы выполнить задание для курсов фотографии. Но в этот понедельник настроения гулять не было. Хотелось скорее добраться до дома, сделать чай, упасть в кресло и до ночи смотреть сериалы. Но у вселенной на мой приятный вечер были другие планы.

У подъезда, когда покой и уют были так близко, я увидел человека, беспокойно оглядывающего каждого, кто проходил мимо, и ощутил острую, словно нанесённую механически, боль в районе виска.

Мы с Кристианом играем на детской площадке. Вернее, я играю, а он скучающе смотрит по сторонам, игнорируя мои беспомощные попытки привлечь его к возне в песке.

– Неужели тебе это правда нравится? – ладонью он брезгливо сметает песок с деревянного края песочницы. – Это же девчачье занятие. Лучше бы мы пошли гулять. Видел, какой тут парк рядом? А мы ещё ни разу в нём не были, хотя живём тут уже больше недели.

– Потому что он не рядом, Крис. А мама устала, – я не смотрю на него, продолжая своё «девчачье занятие» – строительство чего-то похожего на машинку. Из-за того, что песок сухой, она постоянно рассыпается, но я упорно терроризирую формочку. – Переезд же…

Близнец тяжело вздыхает и косится на маму, задремавшую на скамейке рядом. Вздыхает снова, до ужаса жалобно, и ничего не говоря, но всей своей фигурой выражая невообразимую печаль, берёт у меня одну из форм, лениво черпает песок, высыпает его, снова черпает, высыпает, черпает, высыпает – и так много раз.

За этим занятием нас застаёт подошедший полный мальчик в смешных очках. Мне его доброе лицо кажется совершенно безобидным – есть такие люди, внушающего доверие одним своим видом, – но Кристиан смотрит на чужака настороженно, напоминая нашего деревенского кота, не признающего никого, кроме семьи.

– Вы новенькие? Я не видел вас раньше, – начинает мальчик.

– Да, переехали недавно, – киваю я. – А ты живёшь тут?

– Нет, в соседнем дворе, но мы с мамой часто тут гуля…

– Говорите тише, мама отдыхает, – рыкнув, перебивает его Кристиан. Он, похоже, хочет добавить что-то ещё – продолжает сверлить незнакомца взглядом, – но потом всё же отворачивается и делает вид, что очень занят песком.

Я уже готовлюсь извиниться за дурной характер близнеца – сам он этого никогда не сделает, – но мальчик совсем не обижен. Он подходит ближе, садится на корточки и негромко произносит своё имя – Саша.

Я пригляделся к человеку у подъезда и узнал того самого мальчика, правда, лет на двадцать старше. Те же светлые волосы, ставшие чуть темнее с возрастом, голубые глаза с поднятыми уголками, застывшие в полуулыбке губы. Нестерпимо захотелось обратиться к нему по имени, словно это обычный день моей жизни, в которой есть друг, зашедший в гости после работы, словно у меня действительно есть брат, я его знаю, а не мучительно пытаюсь вспомнить, не веря, что он существует. Но, подойдя ближе, я промолчал. Только посмотрел так, что и слов было не нужно.

– Привет, – начал Саша, когда мы поравнялись.

– Привет, – я машинально остановился. Он облегчённо выдохнул.

– Фух, это ты. Я уж и не знал, что думать, когда ты не ответил. Решил, что ошибся номером – поэтому пришёл. Но ты тут. Выглядишь неплохо, – тараторил он. – Я боялся найти тебя каким-нибудь наркоманом или ещё чего… – он запнулся, а потом быстро договорил. – Ведь столько времени прошло…

Голова загудела. Сгорбившись, я сильно, до ощутимой боли, потёр лоб. Этот человек насильно заставил вернуться к принятому за мираж прошлому.

Саша попытался приблизиться, и я отшатнулся назад.

– Я вас не знаю, – глухо выдохнул я.

Мелькнувшее на его лице смятение сменилось пониманием. Так смотрят на тяжело больного родственника, которого не спасти; остаётся только мучить его своей жалостью, напоминая, что он обречён. Сочувствие в его взгляде отозвалось во мне раздражением, но высказать его я не успел. Он достал из кармана бумажку и протянул мне.

– На всякий случай. Позвони, если что-нибудь вспомнишь. Или захочешь поговорить. Не представляю, чем ты живёшь… – он сочувствующе поджал губы. – В общем, ты можешь звонить в любое время.

«Сомневаюсь, что мне это пригодится», – сказал я про себя, но бумажку забрал. Правда, с таким видом, будто делаю ему одолжение: смял её и запихнул в карман. А потом, не прощаясь, скрылся в подъезде. И только в квартире я вспомнил предысторию того, о чём он говорил.

В среду, около одиннадцати, когда я уже ложился спать, пришло смс с неизвестного номера: «Это Саша. Наконец-то я тебя нашёл! Давай встретимся и поговорим».

Это сообщение я по инерции причислил к рекламной рассылке.

«Не интересно», – вынес я вердикт и больше о нём не думал. Тогда это было легко, тогда ещё не существовало забытых братьев и друзей.

Я сунул руку в карман и коснулся бумажки. Показалось, что жжёт. Можно даже не сверять номера. Это всё-таки был не спам. Я открыл сообщение и перечитал.

Нашёл? Зачем меня надо было искать? Он сказал, что прошло столько времени. Видимо, много. Но почему? Я пропал? Потерялся? Сбежал?

На автопилоте сыпанув рыбкам корма, я сел в кресло. Мысли крутились вокруг сообщения и заключённых в нём загадок. Я открыл его снова – чтобы удалить, избавиться от напоминания, – но перечитать ещё раз.

«В воспоминании про наше знакомство нам лет семь, если не меньше. Неужели мы дружим с тех пор? Это почти двадцать лет. Порядочный срок. Как за убийство».

Перед глазами опять возник образ брата. Яркий и вместе с этим неясный, одновременно чёткий и размытый. Брат, который есть и которого нет. С появлением нового действующего лица отрицать его наличие стало сложнее. Нет, это не сон, не выдумка. Кристиан существует; но где-то там. Пока я убеждал себя, что меня это не касается.

Глава 2

С этими сомнительными историями и братьями я забывал и о своём хобби, и о том, какие эмоции приносит охота за хорошими кадрами, и о том, что к четвергу мне нужно всё ещё сфотографировать «людей в работе», и о Вадиме – моём единственном собеседнике последние пару месяцев. Совсем недавно именно эти мысли занимали меня большую часть свободного времени, и теперь я казался себе предателем, который променял реальных знакомых на воображаемых.

Идея заняться фотографией возникла спонтанно: я увидел на доске объявлений информацию о бесплатных курсах в местной библиотеке, а рядом, как знак свыше, реклама продажи простенькой зеркалки. И вот я уже читаю в интернете основы перспективы и готовлюсь к тому, чтобы, если не блеснуть, хотя бы не сильно опозориться, если будут что-то спрашивать. Но на первом уроке никто ничего не спрашивал. Невысокий молодой парень с горящими глазами объяснил, как будут проходить занятия, рассказал про себя, показал несколько своих весьма недурственных работ и набросал план всего курса. Похоже, все остались довольны, кроме одного человека, казавшегося уставшим и от фотографии, и от жизни.

Из вежливости я поинтересовался: «Зачем же вы, сударь, пришли?»; мы разговорились и оказались в ближайшем кафе. Легко, непринуждённо. Я даже решил, что это моя заслуга – какой я молодец, быстро завожу друзей, – но быстро вспомнил, что это скорее случайность: обычно новые знакомства мне не давались.

Оказалось, что Вадим, мой собеседник, посвятил фотографии половину жизни (увлекался со школы, отучился и работал по профессии восемь лет) и на курсы ходил за вдохновением:

– Творческие люди любят смотреть на других творческих людей. Большинство не выдерживает и месяца, но восторг новичков стоит того, чтобы тратить пару часов в неделю на походы сюда.

Пожалуй, мы могли бы разговаривать о чём угодно, но чаще всего обсуждали быт и, что странно, личное. Он рассказывал о жене и дочке, о работе и коллегах, а потом слушал мой скупой отчёт о переводах, сериалах и Марине. Но в этот раз я, чувствуя что-то вроде извращённой гордости – радовался, что мне наконец есть, что рассказать. Так много новых людей, о которых я, правда, ничего не знал. Но можно ведь просто поделиться впечатлениями. Осталось только дождаться четверга. А пока оставалось думать о работе. Или о метро. А ещё в пять утра какая-то из соседских собак напомнила о своём существовании, и теперь я думал о собаках. Может, завести себе кого-нибудь? Кота, пса, котопса – кого-нибудь, кто будет ждать меня дома, гадить по углам и требовать ласки. Но у меня не приживались даже цветы в горшках – вряд ли я смог бы привыкнуть к животному. Или человеку. Ни тех, ни других, я не любил, но последних приходилось терпеть, ведь я, как учат в школе, член общества, который обязан сосуществовать с другими жителями этого муравейника в гармонии и бла-бла-бла.

– Давно хотела тебя спросить… – прерывая мои размышления, заговорила Марина. – У тебя же нет никого? Мы никогда не обсуждали измены…

Но ответить я не успел. Перед глазами стала вырисовываться картинка.

Мы с братом сидим в кафе. Нам лет шестнадцать. Я отвратительно прилизанный, ковыряю вилкой подобие карбонары и осуждающе качаю головой, а брат смотрит на меня снисходительно: словно он познал тайны мироздания и готов поделиться ими со мной, если я смогу их принять. Но по его взгляду понятно, что я никогда не смогу.

– Есть люди, любящие однообразие. Ты из таких, – делая глоток зеленоватого лимонада, объясняет он.

– И что? Ты так говоришь, как будто это плохо.

– Это скучно, – почти перебивает он. А в глазах – пустота. Видимо, и с множеством подружек ему ничуть не веселее.

Я не отвечаю. Говорят, с интересным человеком приятно просто посидеть в тишине, но наше молчание всегда тяжёлое. Мы не умеем ни разговаривать, ни молчать друг с другом. Вилка в тарелке мерзко скрипит, он смотрит на неё (и на меня) с раздражением, а потом хмыкает.

– Забавно… – начинает он, и я взволнованно придвигаюсь ближе. Хочется спросить, что его беспокоит, что скрывается за этим «забавно», но к нам подходит девушка – похоже, на пару лет старше, – и Кристиан резко замолкает.

Она одета броско, безвкусно (даже для меня) и абсолютно непрактично. Внимательно осмотрев сначала меня, потом Кристиана, она удовлетворённо кивает и наклоняется к близнецу, целуя его в губы (глупое подростковое показушничество), а я брезгливо морщусь.

– А мне ты сказал, что занят, негодник, – игриво возмущается она, садясь рядом с Кристианом.

– Я и занят, – с лица близнеца мгновенно исчезает печальная задумчивость, уступая место более привычному скучающему равнодушию. – С тобой у меня совсем не остаётся времени на братишку.

– Вообще-то я старше на десять минут, – ворчу я себе под нос, потому что не люблю, когда он зовёт меня так. Это могло бы быть мило, но в его устах звучит уничижительно. Будто я – безмозглый младший брат, который вечно надоедает ему глупыми вопросами.

В ответ на это он бросает в мою сторону усталый взгляд, а потом возвращается к своей даме:

– Я рад тебя видеть, но не…

Его обрывают на полуслове. Ещё одна девушка, симпатичнее предыдущей и одета проще: вместо короткой юбки и сапог на каблуке – джинсы и кроссовки. И сверху не обтягивающее нечто, а обыкновенная куртка. Такая, наверное, могла бы понравиться и мне.

– Ага, вот чем ты занят, засранец, – негодует вторая, тыкая в первую. – Всякими швабрами!

Кристиан демонстрирует самую очаровательную улыбку, имеющуюся в его арсенале, и незаметно подмигивает мне, словно говоря «смотри и учись».

Конец этой истории растворился в настоящем, но я почти не сомневался, что Кристиан нашёл, как выкрутиться. Он всегда находил.

– Мне хватает и тебя, – медленно, ещё застряв в том дне, ответил я.

«Интересно, сколько это длилось? По ощущениям – несколько минут…»

– Значит, нет? – спокойно уточнила Марина, похоже, не заметив эту паузу.

– Именно, – подтвердил я.

– Хорошо, – она постучала пальцами по столу. – Хорошо, – стукнув ещё пару раз, повторила она, а потом переключилась в режим работающего зомби и больше не отвлекалась, даже когда через полтора часа я, побоявшись компании своих мыслей, пригласил её вместе пообедать.

«Видимо, кто-то слишком глуп, чтобы думать так много», – пошутил бы Кристиан, будь он на моём месте. Банальная шутка, от которой не осталось и намёка на оригинальность, но иногда Кристиан – я почему-то знал и это – разбавлял свой юмор примитивными изобретениями других. Я слабо усмехнулся, а потом растеряно замер. А что сказал бы я?

Сейчас – понятно. Отшутился бы, бросил ответную колкость; но тот, другой, из прошлого – мягкий, пассивный. Он бы, наверное, промолчал? Скорее всего. Беззлобно поджал бы губы, даже не пытаясь сопротивляться попытке его растормошить. Неужели я действительно был таким? Разве это возможно? Конечно, люди меняются. Сегодня ты один человек, а завтра – немного другой. Но лишь немного, потому что для кардинального изменения должно что-то случиться, что-то ломающее характер и уничтожающее душу. Но в моей жизни не было ничего такого. Или было?.. В мимолётной фантазии я похоронил всех друзей и знакомых, выжил в авиакатастрофе, обанкротился, бомжевал, а потом смог начать новую жизнь. Но как было на самом деле? И какую роль во всём этом играл брат? Его почему-то не было ни в одном из моих сценариев.

Обеденный перерыв переместился в Екатерининский парк, находившийся у работы. Я часто ходил туда, но привычный распорядок переставал приносить удовольствие.

«Рохля из воспоминания, должно быть, не любил шевелиться; он выглядит домоседом», – размышлял я, присев на лавочку с видом на пруд, и вспышкой вспомнил, как мы с Кристианом гуляем в парке; может даже, в этом самом. Брат сдержанно, местами безуспешно пытаясь скрыть восторг, рассказывает о своей курсовой работе, ради которой он ходит по театрам и разговаривает с артистами, а потом мы неожиданно соскальзываем на семейную тематику.

– Сомневаюсь, что у меня получилось бы стать родителем, это ты у нас создан для выращивания минимум трёх отпрысков, – говорит он.

– А ты, стало быть, слишком хорош для этого? – спрашиваю я немного обиженно.

– Да нет, просто… – серьёзно вздыхает Кристиан, игнорируя сарказм моего ответа. – Просто не моё это. Дети, пелёнки, брак, жена, обязательства.

– Обязательства – точно не про тебя, – вставляю я, и он, натянуто улыбнувшись, смотрит в землю и переводит тему:

– Нужно будет собрать немало информации для статистики. Чтобы было проще, я написал список возможных ответов. Буду надеяться, что люди смогут выбрать из них.

– И какие же там варианты?

– Ничего особенного. Может, у кого-то и найдутся интересные истории о том, как и почему они пришли в театр, но большинство будет говорить о семье актёров, любимом артисте, славе и деньгах.

– Может, тебе стоило пойти на психолога? Твоя тема какая-то слишком психологическая.

– Хватит с нас одного, – фыркает Кристиан. – Гляди-ка, – он вдруг замедляется и указывает на скамейку впереди.

На ней полулежит длиннобородый человек в грязной одежде. Я приглядываюсь, потом непонимающе смотрю на брата, поворачиваюсь к человеку снова. Нет, это не московский парк, это парк Пушкина в Нижнем Новгороде, а человек, которого мой разум отказывался узнавать, наш отец.

– Пройдём мимо, – велит близнец и решительно шагает вперёд. Но человек нас замечает.

– Вы так изменились, – растягивая гласные и одновременно пытаясь подняться, говорит он, и Кристиан резко останавливается. – Так изменились… – пожевав, повторяет отец, смотря на нас подобострастно. Его глаза беспокойно бегают по нашим лицам, ища то ли поддержки, то ли сочувствия.

– И это не твоя заслуга, – Кристиан яростно сжимает руки в кулаки, будто готовится драться.

Отец испуганно съёживается, стараясь казаться меньше. Неторопливый, тихий – совсем не похожий на монстра, которого я так боялся в детстве.

– Дайте денег на еду, ребятки, – нараспев просит он, демонстрируя редкие зубы.

Кристиан приоткрывает рот, но ничего не говорит. Молча выдыхает, поджимает губы, достаёт из кошелька первую попавшуюся купюру – целую тысячу.

– Надеюсь, ты упьёшься на эти деньги до смерти, ничтожество, – и бросает ему под ноги.

– Люди переоценивают прошлое, – заговорил голос рядом. – Я на твоём месте не стала бы его вспоминать.

Алиса. Снова в однотонном светло-зелёном платье по колено, снова пугающе похожа на ведьму и говорит что-то непонятное.

– Я на своём месте поступил бы так же, будь у меня был выбор, – проворчал я.

– У тебя есть выбор, просто ты боишься его принять.

«Что это ещё значит? Очередной ребус?»

Я встал, но Алиса потянула меня за край рубашки, сажая обратно.

– Фу, какой скучный, – цокнула она языком.

Перед глазами пошли бензиновые пятна. Скучный… Так говорил про меня брат; в ту секунду в ушах даже звучал его баритон, повторяющий это слово.

Я послушно сел обратно, чувствуя знакомую слабость, не позволяющую двигаться.

– Всё проще, чем кажется, – она подёргала меня за руку, ловя взгляд. – Ты участвуешь в игре, которая стирает людям память, а потом помогает её восстановить. В ближайшее время ты будешь вспоминать свою жизнь. Не сомневайся – она твоя.

«Игра и стёртая память… Я в бреду или она?»

Алиса смотрела на меня, не моргая, будто ждала какой-то бурной реакции, которую потом можно будет показать инвесторам и сказать: «Смотрите, какая у нас смешная дрессированная мартышка! Вложите деньги в наш проект и увидите ещё много таких, даже лучше!» Но я всё ещё был безучастен и молчал. Как рохля – не мог ничего придумать, поэтому послушно принимал это, кажущееся совсем безумным, объяснение. Лучше плохие ответы, чем вообще никаких; лучше этот самодельный кораблик из бумаги, склеенный наспех и разваливающийся в руках.

– И в чём суть этой игры? Какова твоя роль? Саши? Где мой брат? Он появится? Есть доказательства, что он вообще существует? Сколько всё это будет длиться?

Алиса закатила глаза.

– Ну что за человек! Задаёт такие занудные вопросы. Я не стану на них отвечать. Но ты можешь задать другие, те, которые интересуют тебя на самом деле, – она поиграла бровями, и я, невнимательно оглядев её, попробовал сосредоточиться.

Что меня интересует на самом деле? Пока эта выдуманная история, которую пытались мне навязать, не интересовала меня вообще. Что спрашивать? Вопросы логики её не устроили. А других у меня нет. Хотя…

Переведя взгляд на пруд, я закусил губу. По инерции. Так я, похоже, делал в прошлом; разум знал больше тела, но меня волновало другое: почему человек из воспоминаний так не похож на меня нынешнего?

– Например, что ты знаешь о себе? – не дождавшись ответа, подсказала Алиса. – О своей жизни. Кем были твои родители, какой любимый цвет у мамы.

– Не уверен, что он у неё вообще есть, – нахмурился я, представляя безликую женщину в джинсах и свитере кремового цвета. – Мне кажется, у большинства людей его нет.

«Даже, пожалуй, у меня».

Я перебрал немногочисленные воспоминания своего нового прошлого. В эпизоде с песочницей я в коричневых шортах и голубой футболке, в которые меня, очевидно, одела мама; в воспоминании с подружками Кристиана на мне чёрные брюки и тёмно-бирюзовая водолазка; отца я встретил в джинсах, короткой серой куртке и чёрной шапке. Никакой уникальности. А вот близнец – у него даже был какой-то стиль. Одежда всегда строгая – никаких спортивных штанов и мешковатых кофт, – палитра включает оттенки чёрного, белого, фиолетового, синего. Он всегда кажется идеальным, в отличие от меня.

– Ты никогда не задумывался, почему у тебя нет детства? – продолжила Алиса, не давая задержаться на восхвалении близнеца. Пришлось посмотрел на неё снова.

Разве у меня его нет? Наверняка есть, у всех есть детство. Скучное, яркое, счастливое, несчастное – разное. И моё было таким же. Всё как у всех.

– Попробуй вспомнить что-нибудь из того времени, – посоветовала она следом.

Это предложение отозвалось старой доброй болью в виске. С каждым таким вопросом память всё больше становилась похожей на тёмный лес, в котором я заблудился, не имея даже надежды на спасение.

– Мне это не нужно, – заявил я, надеясь соврать и ей, и себе, как будто эта ложь что-нибудь изменит.

– Уверен? – Алиса посмотрела на меня со злорадной усмешкой. У неё безоговорочное преимущество. Наверное, это действительно игра – иначе почему все ответы известны ей до того, как я их произнесу?

Я медленно (совсем не уверенно) кивнул, но Алиса не стала спорить. Даже сделала вид, что поверила.

– Это неправильно, но дело твоё.

– Видимо, вы где-то ошиблись, сделав меня таким нелюбопытным, – я по инерции взглянул на часы, с удивлением отмечая, что просидел в парке почти полчаса. – Скажешь что-то ещё, или я могу возвращаться на работу?

– Ступай, – пожала она плечами и, встав, зашагала в сторону выхода, периодически останавливаясь у деревьев и что-то рассматривая.

«Мне неинтересно», – упрямо повторил я про себя, поднимаясь и отряхиваясь. Возникло непреодолимое желание стряхнуть с себя эту встречу. Хотя бы так.

На работе, отвлекая меня от любимого цвета, утерянного детства и прошлого, Марина напомнила, что утром, когда я вошёл, она пригласила меня в гости на мои любимые котлеты – какие-то чудные из курицы и майонеза, – и я, не вслушиваясь, согласился.

«Придётся изменить утреннее "да, конечно" на "прости, давай в другой раз"».

Как ни странно, обошлось без ссор. Услышав отказ, она, положив руки перед собой, сделала глубокий вдох – как советуют в успокоительных тренингах, – посмотрела с минимальным, но всё-таки заметным упрёком и до конца дня со мной не разговаривала. Но меня это не волновало, даже если бы она в ярости вздумала разнести мебель в щепки. Наша с ней драма проигрывала на фоне моей личной.

Дома, включив для фона сериал, я стал рыться в памяти. Детство. Конечно, оно у меня было. У меня была мать, но…Я не мог представить её, не знал, что она любила, что ненавидела, каким был её голос. Она просто была. И всё. Как деревянный брусок, внутри которого скрыта шахматная фигура. Однажды она превратится в полноценного участника партии, а пока это лишь деревяшка. Мои размышления были прерваны сериальной героиней, которая достаточно громко, чтобы достучаться до моего сознания, стала жаловаться на несправедливость судьбы или чего-то вроде того, и я вспомнил пасмурный осенний вечер. Я, Кристиан и мама – не та женщина в свитере – сидим за столом на кухне с уродливыми обоями. Мама приободряет нас, но что именно она говорит, почти не разобрать. Я уловил лишь пару фраз:

– Вы же сильные мальчики, вы справитесь. И я справлюсь, если вы мне поможете.

Кристиан энергично кивает и смотрит серьёзно, словно нам не пять, а намного больше, и мы действительно понимаем, что происходит.

Я тряхнул волосами. Нет. Это не моё прошлое. В моём не было братьев, не было цветастых обоев, от которых рябило в глазах. В моём прошлом мама пила и всего через несколько месяцев после ухода отца я, придя из школы, нашёл в доме врачей, смотревших с рабочей скорбью и говорящих про какие-то таблетки. Но я не помнил похорон, не помнил, чтобы страдал, чтобы мной занималась служба опеки. Может, разум стёр из памяти эти события, пометив как неприятные? Где-то я про такое читал. Я точно знал лишь то, что после смерти матери меня взяла к себе тётка – мамина старшая сестра. Злобная тощая дамочка, с которой отношения у меня не сложились с самого начала. Она любила напоминать, что я свалился ей на голову, как жёлтый снег (она мерзко хихикала при этом плоском сравнении), и что нам никогда не стать семьёй, потому что она не сможет заменить мне мать. Она никогда и не пыталась, заранее решив, что не справится с моим воспитанием, и я должен делать всё сам. А мне было пятнадцать, и её равнодушие означало неограниченную свободу, которой я… пользовался или нет?

Два прошлых смешивались, запутывая всё сильнее. Были ли у меня друзья? Во что я любил с ними играть? Часто ли падал? Много ли читал? Любил ли кашу в детском саду? Хулиганил или боялся нарушить даже самое незначительное правило? Эти вопросы оставались без ответа. Моё прошлое пусто. В нём есть только самые жирные точки, обведя которые можно получить лишь очертание чего-то похожего на мою жизнь. И непонятно, где взять всё остальное, чтобы наполнить эту оболочку.

Перед сном я считал не овец, а события, предметы, людей – всё, что помню, – убеждаясь, что не могу ясно представить людей из прошлого. Даже ненавистная тётка, одно упоминание которой вызывало тошноту, не имела лица. Но спал я на удивление спокойно. Видимо, был так истощён мыслями этого для, что почти сразу провалился в дополняющий реальность сон, в котором Алиса наконец отвечала на мои вопросы, не говоря загадками.

– У меня два прошлых… – бормотал я, кажется, и наяву.

– Одно из них ненастоящее, – объяснила Алиса. – Легенда, которую внушили тебе при помощи гипноза. Но никому не рассказывай об этом, – предупредила моя сумасшедшая помощница. – Они всё равно будут делать вид, что ничего не знают. Да и вдруг ты сболтнёшь кому-то не тому? Не хватало ещё, чтобы тебя сдали в психушку. Ты ведь не хочешь туда?

– Конечно не хочу, – отозвался я.

Она неискренне, как кукла, которой нажали кнопку, чтобы она засмеялась, хихикнула.

– Получай удовольствие и помни, что это всего лишь игра, которая не всегда может быть идеальной. Человеческий разум устроен слишком сложно, чтобы учесть всё…

Она говорила что-то ещё, но я не слушал. Опять уговаривал себя, что меня это не касается, что это чья-то шутка, над которой я когда-нибудь потом обязательно посмеюсь. Когда-нибудь, но явно не сейчас.

Глава 3

Наш с Мариной роман имел подобие расписания. Пару раз в неделю, обычно в среду и пятницу, мы гуляли, пытались разговаривать, а потом шли к ней домой. Но в последнее время появились намёки: пора бы сделать встречи регулярнее, а отношения – серьёзнее. Она рассказывала про своих родственников, читала вслух «наиинтереснейшие» байки про счастливые семьи и вела себя предельно заботливо. Слишком заботливо, чтобы поверить, что за этим ничего не стоит.

В то безобидное утро среды она смотрела на меня особенно ласково. Среда была «нашим днём», поэтому я не придал этому значения, пока передо мной не появился запотевший изнутри прозрачный пакетик. Иногда она баловала меня пирожками, но они всегда были лишь прелюдией.

– Твои любимые, с картошкой, – очаровательно улыбаясь, сообщила она.

– Как это мило с твоей стороны, – неискренне восхитился я, пытаясь угадать причину такого внимания. Новая стрижка, которую нужно похвалить, даже если она не нравится? Или я забыл дату первого чего-нибудь? И что теперь делать, чтобы не пришлось искать новую работу, потому что «отношения в коллективе стали напряжёнными»?

«Надо было думать об этом раньше, тупица».

– Я тут подумала… Мы так мало времени проводим вместе.

– Чудовищно, – продолжал практиковаться в сарказме я, но она как будто этого не замечала.

– Нам стоит куда-нибудь сходить. Как ты относишься к театру?

– Очень люблю.

– Правда?

– Нет, конечно, – устало вздохнул я. – Я похож на человека, который любит театр?

– Я купила билеты, – мрачно проговорила она.

– А если я занят?

– А ты занят? – она подалась вперёд. – В четверг в девять.

Можно совместить с курсами, которые заканчиваются в восемь, но зачем?

– Так, ладно, – я решительно отложил пирожки, готовясь к разборкам, но меня прервало воспоминание.

Зима. Я быстрым шагом, периодически переходящим на бег, иду к театральному училищу Кристиана. Без конца проверяю время, хотя и так знаю, что опаздываю. Я всегда опаздываю на важные мероприятия.

Когда прихожу, вижу, что спектакль ещё не начался. Я торопливо снимаю верхнюю одежду, отдаю в гардероб. Во втором ряду небольшого зала пустует моё место. Саша беспокойно оглядывается и, заметив меня, машет рукой, и я, стараясь никому не мешать, иду к нему, но пару человек всё равно задеваю.

– Кого-то из состава нет, – говорит он, едва я оказываюсь рядом. – Надеюсь, не сорвётся – он так готовился.

– Наверняка есть дублёры.

Я обеспокоенно смотрю на сцену и плотный занавес. Даже если есть, он очень горел этой постановкой.

Спустя двадцать минут близнец выходит на сцену, и я удивляюсь тому, как ему идёт его одеяние, хоть это просто какие-то лохмотья бездомного. В зале становится тише.

– Простите за задержку. Наш принц загулял с какой-то принцессой, но мы уже вернули его обратно, так что скоро начинаем! – громко говорит он и поспешно удаляется.

Он так взволнован и воодушевлён, и я невольно чувствую то же. Это и есть актёрское мастерство – передать свои эмоции зрителю? Но в тот момент меня волнует не это; я боюсь, что он провалится. Почему-то сомневаюсь, что близнец может добиться успеха. Наверное, ревную.

Промотав саму постановку, память перекидывает сознание на аплодисменты и выход на бис. Теперь Кристиан в средневековом бархатном костюме. Светится искренним счастьем. Сильно разводя руки в стороны, я хлопаю и горжусь тем, насколько талантливый у меня брат. Впервые я не завидую, а по-настоящему восхищаюсь им. Становится стыдно, что я в него не верил.

Это воспоминание, такое светлое, яркое, вызвало тяжесть в груди, как после плохого не запомнившегося сна, от которого утром остаётся неосознаваемое чувство тревоги. Я тяжело сглотнул и осмотрелся, ища поддержки хоть у чего-нибудь. Схватившись за принесённую Мариной кружку с чаем, я сделал крупный глоток. Стало лучше. Я убедил себя, что стало.

Марина не увидела ни моё возмущение, ни то, что меня усмирило. Она уже сидела на своём месте и, проявляя удивительное трудолюбие, занялась работой. Я, чтобы не возвращаться к театру, спору и обсуждениям того, «в каком направлении движутся наши отношения», последовал её примеру, стараясь не думать о брате, искусстве и чужом таланте. Почти получилось, но иногда мозг переключался на обрывки той постановки. Кристиан действительно был очень убедителен. С его удивительной харизмой ему самое место в театре.

«А где моё место? Неужели здесь? Нет, не сейчас, потом, когда-нибудь потом».

В конце рабочего дня Марина предложила аперитив к четвергу. Я малодушно оправдался заданием для фотокурсов.

По дороге домой я сделал несколько совершенно пустых неинтересных снимков – чтобы очистить совесть. Я заставлял себя смотреть по сторонам, искал причину достать камеру, но это было бесполезно. Город провоцировал выводы, которые не получалось совместить с фотографией. Например, я ничего не помню о Москве. Мне было достаточно знания, что я живу тут, как мне казалось, с рождения, а всё остальное – чепуха. Но теперь я осознал, что для меня Красная площадь, Арбат, Царицыно, Воробьёвы горы – лишь названия мест, в которых я несколько раз был в последние месяцы. И в этом даже была логика, ведь, если верить воспоминанию про отца, мы с Кристианом из Нижнего Новгорода. И Саша, видимо, тоже. Я даже подумал с ним встретиться, спросить о себе – может, получится что-нибудь узнать? – но потом вспомнил про игру. Вряд ли я получу ответы так легко. А других причин общаться с ним я не нашёл. Но, представив его внешность, вспомнил, что у близнеца не было друзей. Он не понимал, для чего они нужны и не пытался ни с кем сблизиться. Даже со мной он дружил, потому что выбора не было – я ведь всё время рядом. Но появление Саши изменило его отношение, если не к понятию друга, то как минимум ко мне: Кристиан стал бояться потерять единственного более-менее близкого человека. И этот страх он маскировал агрессией.

В школе он никогда не участвовал в наших разговорах, всем своим видом показывая, что сидит с нами от нечего делать, а не из-за любопытства и боязни пропустить что-то важное. И он искренне не любил переменки и ждал их окончания сильнее, чем конца уроков, потому что только тогда Саша уходил в свой класс, больше не угрожая нашей не самой крепкой дружбе.

Так было до четвёртого класса, пока на одном из школьных праздников их не посадили вместе. Я выступал, играя одного из охранников короля в подобии детского спектакля, поэтому не мог быть буфером между ними. Кристиану предлагали побыть вторым охранником – близнецы в этих ролях смотрелись бы чудесно, – но он отказался, заявив, что ему «лицедейство не по душе».

Всё выступление я напряжённо наблюдал за ними (повезло, что у меня не было реплик), боясь, что они подерутся. Большего пацифиста, чем Саша, вообразить невозможно, а вот Кристиан часто использовал кулаки вместо аргументов в спорах. Когда в один из моментов он наклонился к Саше, я чуть не бросил своё бутафорское копьё, готовясь их разнимать, но этого не понадобилось. Кивая в мою сторону, близнец что-то шептал и ехидно улыбался, видя, как соседа веселят его комментарии. Я вздохнул с облегчением, и мне было совсем не обидно, что они обсуждают меня и мой нелепый наряд.

– Это необычно, да? – прозвучало рядом, и передо мной снова возникла Алиса. – То, что ты останавливаешься на несколько секунд, отдаваясь во власть воспоминаний.

Я поморщился. «Отдавая во власть воспоминаний»? Какая банальность.

– Не знаю, – я мотнул головой и продолжил идти. Она последовала за мной.

– Что вспомнил?

– Ничего особенного, – отмахнулся я, машинально замедляясь.

А кто сказал, что должно быть что-то особенное? Жизнь среднестатистического человека будет не интереснее видео с котиками – вряд ли у меня было как-то иначе. Или всё-таки было, и поэтому меня выбрали для участия в игре?

– Да и ты, как мне показалось, должна знать, что я вспоминаю, разве нет? – кашлянув, чтобы унять лёгкое волнение, спросил я.

– Да, конечно, – легко ответила она, – но мне было интересно, как это воспринимаешь ты. Я поняла: никак.

– Никак… – тихо повторил я, чуть поджимая губы – совсем как в детстве!

– Но это ничего. Я многое видела, и ты мало отличаешься от остальных.

– Но отличаюсь? – я зацепился за единственное слово, позволяющее не быть, как все, и тут же упрекнул себя за это жалкое желание выделиться, которое только сильнее подчёркивало, что я ничем не отличаюсь от ненавистной толпы. Только что-то внутри опять закопошилось. Всегда ли чёртова толпа была для меня ненавистной, или это только сейчас, когда от меня остались только рассказы из прошлого, в которых я видел какого-то рохлю, а не себя?

– Я не могу рассказать. Нужно время, для всего оно нужно, – будто читая заученный текст, приготовленный для всех, кто задаёт вопросы, проговорила Алиса. – Но самое важное сейчас – детали. Каждая мелочь…

Дослушать не дало новое воспоминание – яркая вспышка о свадьбе мамы и отчима. Мы, нарядно одетые и угрюмые, стоим в загсе, мама в красивом платье с прозрачной фатой, видя которую Кристиан бубнит, что это, должно быть, ужасно неудобно – видеть перед глазами занавеску.

А потом новая вспышка, перенесшая сознание на две недели вперёд – в день, когда мы переехали к отчиму и нам показали наши комнаты.

Когда до этого наша мама-дизайнер спрашивала о пожеланиях, я сказал, что хочу что-нибудь зелёное. Кристиан назвал меня лягушатником, а себе попросил розовую комнату с принцессами, а потом всё время ремонта волновался, что его шутку не оценили. Видимо, чтобы проучить, комнату сделали такой, как он просил, только без принцесс. Да и цвет в итоге был довольно приятный.

– Я доволен, спасибо, – с чувством собственного достоинства сказал он тогда, не показывая, насколько розовый далёк от любимого голубого. А вот мне его комната нравилась.

«Сейчас я бы ни за что не согласился на зелёный», – меня передёрнуло; я представил бежевые стены квартиры, в которой жил последние полгода, и почти озвучил это Алисе, но рядом уже никого не было.

Вечер почти не запомнился. Дома я как обычно почитал новостную ленту, поел, посмотрел сериал, выпил чай с шоколадкой. Помню, что сочинил объяснение тому, почему не выполнил задания для курсов (было очень много работы), в очередной раз назвал игру выдумкой чей-то больной фантазии, решил не верить ничему и никому и лёг спать. Но сон, призванный расслабить, не расслаблял. Мне снилась идеально белая комната – ни одной тёмной точки. Стены сдвигаются, невыносимо душно, я хватаю ртом воздух, но не могу надышаться. Раздаётся громкий щелчок позади, я резко оборачиваюсь, но там пусто. Следом что-то щёлкает сбоку, я смотрю туда, но и там никого. Потом ещё щелчок, второй, третий, десятый. Я кручусь вокруг себя, пытаясь найти источник, но быстро устаю и обессилено опускаюсь на пол. И тут же оказываясь в смирительной рубашке.

Глава 4

Я начинал привыкать к обречённости, с которой просыпался. В этом даже была своя нездоровая прелесть, ведь есть мнение, что спокойная жизнь рано или поздно надоедает, а у меня больше не было поводов жаловаться на скуку и однообразие.

Утром Марина (она всегда приходила раньше меня) встретила меня сдержанным, но недовольным комментарием:

– Хорошо, что ты носишь не джинсы и футболки, а брюки с рубашками, – процедила она сквозь зубы, оценивающе меня осмотрев.

«Театр, точно», – подумал я с раздражением, которое мгновенно повторилось и на лице коллеги.

Переобуваясь, я ждал следующей фразы, придумывая наиболее безболезненный вариант для запоздалого отказа. Соврать, что плохо себя чувствую? Сказать, что у меня назначена встреча? Признаться, что с моей жизнью творится какая-то чертовщина и меньше всего мне хочется куда-то с кем-то идти, притворяясь славным парнем?

– Ты забыл про театр?

Говорят, отношения – это поиск компромиссов, уступки, на которые не жалко пойти ради другого человека. А ещё говорят, что люди выбрасывают из головы то, что им не интересно. Как раз наш случай.

Я кивнул, Марина сделала несколько глубоких вдохов (точно не обошлось без каких-нибудь дыхательных техник), пара из которых получились свирепыми, а затем натянула неубедительную улыбку.

– Ничего, всё в порядке, – прошипела она, готовясь вернуться к работе, но я всё-таки вмешался в её монолог.

«Буду негодяем».

– Похоже, я не смогу составить тебе компанию, – осторожно сообщил я, старательно не замечая особенно праздничный вид своей подруги, намекавший, что вечер должен был стать особенным.

На её лице отразилось что-то среднее, между яростью, паникой и недоумением. Фантазия напомнила мне тонущий Титаник, несчастную дверь, на которой из-за недостатка плавучести хватило места только Розе, и ещё что-то мрачное и безнадёжное, что-то устрашающе огромное и неизбежное. Эти образы как будто касались и меня.

– Я хотела познакомить тебя со своими друзьями, – сказала она как можно жалобнее, словно ещё надеялась меня переубедить. Даже не надеялась, а была абсолютно уверена: если надавит посильнее, всё будет так, как хочет она.

Я уткнулся в стол. Соглашаться нельзя. Так точно дойдёт до родителей, а потом – «когда свадьба, мы хотим внуков». Хорошо, что у меня их никто не хочет. На это предположение голова ответила резкой, но короткой болью. Кто-то всё-таки ждёт, что я заведу семью? Родители? Обычно они хотят внуков. А Кристиан? Пожалуй, он не хотел детей, но наверняка не отказался бы от племянников – игрушек, с которыми можно поиграть, когда есть настроение, и не нужно возиться, когда его нет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.