Долгая беседа подходит к концу, или Новая Шахерезада
Лариса Розена

Посвящается моей

Помощнице – Б. М.

© Лариса Розена, 2021

ISBN 978-5-0055-0745-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Русский роман двадцать первого века
(Роман о любви, легенды прошлых лет)

Все стихи взяты из книг: Розена Л. В. «Как божий мир красив», «Покаянный плач на Руси православной», Воронеж, Ц.Ч.К.И. 1999

«Только влюбленный имеет право на звание человека». А. Блок.

Глава первая
Повесть о несчастной любви японской поэтессы Оно но Комати.

Беллетристка Татьяна сидела у себя дома за письменным столом и со слезами на глазах сочиняла:

Грустно почему-то… Мне уже не страшно одиночество, предательство, глумления дерзких людей. Пугает – никогда не обменяться тёплым словом с образованным, тонким, интеллигентным, человеком.

Где увидеть, встретить тебя, мой друг? Подойду как-нибудь ночью к краю планеты и буду кричать в космос, вызывая тебя. Ты услышишь, может, через сто, двести, триста лет, придёшь за мной и мягко, душевно, спокойно начнёшь беседовать. Тогда я выпрошу у Бога разрешение выйти из моего заточения временем и явлюсь к тебе юная, романтичная, загадочная. Ты возьмёшь меня за руку, и мы побежим вперегонки по яркой небесной радуге. Там я расскажу тебе всё: как мучилась, искала, звала друга – милого, единственного. Мне не надо ласк, поцелуев, объятий, только бы слушать твои умные, проникновенные, добрые-добрые слова… Успокоившись беседой, я кивну на облако, а ты улыбнешься и спросишь:

– Полетим?

– Да, – отвечу я, и мы умчимся прочь с земли, где я так долго страдала. Станем наслаждаться лёгкостью, простором, свободой… А потом? Обновлённые и возродившиеся, мы расстанемся. И может, через тысячу или более лет ты снова придешь к такой же лунной мечтательнице, как я. Ей ведь тоже захочется с теплом и нежностью пообщаться с тобой, немножко… А я весело крикну Вам в след: «Да здравствуют человечность, дружба, взаимопонимание, желание греть другие сердца, замерзшие от холода вселенной!».

И тут, неожиданно, писательница расплакалась. Ей стало жаль себя. Успокоившись, решила всё отложить и пойти в храм ко всенощной. Там Татьяна всегда успокаивалась, обретала себя. Как-то в храме она подарила свою книгу некоей прихожанке-Дарье, а та – своему бывшему зятю – священнику. Когда он развёлся с её дочерью, то постригся в монахи, приняв сан игумена. Прочитав подаренную Татьяной книгу, он захотел познакомиться с писательницей. Но она сомневалась – зачем ей знакомство с монахом? Писательница постоянно отнекивалась.

Но, встретив Татьяну в храме, Дарья вновь стала настойчиво уговаривать её пойти в гости к игумену, и та, наконец, согласилась. Попав к нему на службу, увидела дородного, ещё довольно молодого, высокого ростом, священника. На бледном лице виднелись следы усталости и меланхолии. Но вёл он себя так уверенно, словно покровительствовал всем, в том числе, и ей.

Это немного смутило Татьяну, растерявшись, она подарила ему другую свою книгу. Он поблагодарил и попросил что-нибудь написать о нём. Она объяснила – по бедности не имеет на чём печатать. Он купил ей всё необходимое: ноутбук, принтер, диктофон – для записи его разговоров. Она же подарила ему редкие духовные книги, репродукции русских икон, других известных художников и свои собственные, изданные ранее, книги. Внезапно Татьяна решила – этот человек не от мира сего. Кто способен сейчас на такие подарки? Ранее в её жизни такое случалось не часто. «„Маленький принц“ из книги Экзюпери, только уже повзрослевший. Сколько же надо тонкости – писать о таком человеке?», – удивлённо думала она.

Как договорились, он начал звонить, вспоминая и рассказывая о своём прошлом:

– Добрый вечер, Татьяна! Вы сегодня не заняты? Ну, так мы с Вами можем поговорить, пообщаться?

Женщина, умная она или ветреная, молода она или не очень, всегда остается женщиной… Татьяна была несколько старше своего собеседника, но это не мешало ей быть истинным потомком Евы. По духу она оставалась молодой, кокетливой, озорной, веселой. Но в данный момент находилась в затяжной депрессии. Она оказалась в почти незнакомом городе, где трагически потеряла мать. Родня и чужие люди, не желали общаться с ней из-за бедности. Это очень угнетало.

Она переехала в этот маленький городишко из-за старенькой мамы, чтобы помогать ей по хозяйству, скрашивать последние годы. Но сводная сестра заставила старушку всё её имущество переписать на себя. После заперла мать в квартире и ушла с ключом на несколько дней. Вернулась она, когда та уже умерла и, позвонив Татьяне, пригласила на похороны. Писательница осталась ни с чем: мать погибла, пенсия – незначительная, за душой ничего нет. На сердце тяжесть: сводная сестра – исчадие преисподней. Любимый же внук, хоть и живёт с ней, часто огорчает, учится в институте неважно.

Решив, – беседы с монахом отвлекут её от грустных дум, обрадовалась звонку, и оживленно воскликнула, забывая невзгоды:

– Добрый вечер! Да-да, я свободна и всегда к Вашим услугам. Звоните в любое время. Итак, Вы из Молдавии, из самого Кишинёва? И в такую глухомань! Ну что ж, слушаю Вашу историю.

– Извините. Почему-то никак не соберусь с мыслями. Вы знаете, я Вас сейчас удивлю, раньше-то я был артистом, так и остался им в душе. Ещё учился рисовать. И вот недавно мне почему-то вспомнилось имя Сары Бернар. Решил у Вас спросить – она не английская актриса?

– Нет, французская, талантливая, самобытная. В юности она заболела туберкулёзом и заказала себе гроб. В него Сара часто забиралась, представляя себя почившей. Это придавало ей мужество жить, и она выздоровела. Денег от работы в театре не хватало, ей приходилось быть содержанкой у богатых покровителей, хотя, ещё с детства, не желала она себе такой участи. Бедная Муза, нередко вынуждена окунаться в нечистоту, дабы потом блистать и радовать других. Такова доля многих артистов, писателей, художников – служителей Мельпомены. Среди них бывают и счастливчики, им быстро улыбается удача: всё гладко, без осложнений. Но случаи эти редки, и лучше не надеяться – сразу поймать жар-птицу счастья и везенья.

– Я почему-то решил, что она англичанка. Ну да мог и ошибиться.

– Нет-нет, поверьте, я совсем недавно читала об этом в одном интересном журнале.

– Так вот о себе, я ещё и пою. И представляете, даже в Америку ездил учиться византийскому пению. Оплатил дорогу отец бывшей жены – художник, уехавший туда ранее. Он, очень пожилой человек, живет сейчас с молоденькой девочкой, а его соседка, совсем старушонка, – с юным мальчиком. Всё там перевёрнуто с ног на голову. А теперь расскажу Вам, как я сам женился. Влюбился неожиданно в школьницу и испугался – упущу её, потом не смогу никого полюбить. Сошлись, родилось у нас трое деток, а потом она выкинула меня из дома и развелась. Что оставалось делать? Разведённый священник не имеет права служить, пришлось постричься в монахи. Но боль от потери семьи всё ещё точит сердце.

Как-то один иерей сказал мне в порыве гнева, поссорившись со мной:

– Да тебя даже жена бросила, что с тебя взять? – Я ему врезал по первое число, мало не показалось. И что интересно, мне за это не влетело! Итак, остался я без семьи и квартиры, пришлось долго скитаться по разным углам. Наконец в епархии смилостивились, дали келью в мужском монастыре. Одному скучно стало с непривычки, взял к себе маленького сына. На меня пожаловались, что сплю на одной кровати с ребёнком. Пришлось вернуть мальчугана жене. Как-то сильно разболелась спина – у меня перелом позвоночника – пригласил в келью массажистку. Она принялась за работу. Я же расслабился и уснул. Массажистка хотела уйти, но побоялась разбудить меня, и ждала, когда проснусь. В итоге – ещё раз донесли – выпроводили из кельи. И всё вернулось на круги своя. Начались новые скитания – испытания. Жил то при храме, вроде сторожа, то у прихожан – одни смилостивились, пригласили к себе. Так и мучился. Наконец, одна старушка сжалилась, и подарила мне свою комнату на общей кухне. Сама перебралась к дочке. Обещал молиться за неё и её родню всю жизнь. Всё бы неплохо, но старший сын женился, пришлось ему эту квартиру уступить. Опять начал мотаться по разным местам, как бомж. Вот так и существовал, пока не помилосердствовали – вновь дали келью в монастыре.

– А бывшая жена свободна?

– Нет, сразу вышла замуж. До развода мы купили здесь домик и жили вместе с тёщей. А когда она вышла замуж заново, то со своей матерью и детьми обитать не стала, ушла к мужу. Жить с попом не захотела, нашла ФСБэшника. Всегда она искала другого мужчину! – В голосе священника послышались слёзы. У Татьяны сжалось от жалости сердце. Что она могла сказать ему в ответ, ведь у неё тоже всё было вывернуто наизнанку. И чужая боль вызывала трепет, будоражила сердце. Поняв, что тему разговора следует перевести в другое направление, в волнении спросила:

– Хотите, я почитаю Вам отрывки из своих книг или что-то другое расскажу?

– Ну. Конечно же, Татьяна!

Чувство тоски, растерянности её тоже угнетали. Немного помолчав, собираясь с мыслями, произнесла:

– Поведаю Вам о древней японской поэзии и поэтессе Оно но Комати, хорошо?

– Согласен, Татьяна!

– Итак, девятый век, Япония. Кстати, Вы знакомы с японской классической формой стихосложения – «танка»? Немного о ней. Стихи японцы ранее сочиняли по каждому поводу. Форма «танка» – это пятистишия из нерифмованных строк. В них вкладывался глубокий смысл, больше, чем вообще могут вместить пять строчек. Также существовали определённые сравнения, что-то символизирующие, обобщающие. Если, например, говорилось о мокрых рукавах кимоно, это означало слёзы в разлуке с любимым и так далее.

Но вернёмся к знаменитой японской поэтессе Оно но Комати. Ночь. По сторонам летают странные тени, сгущая тревогу, будоража воображение. Темень заполнена тишиной, предчувствием. Призрачный свет луны, льющийся, будто из небытия, еле освещает округу. Некую священную могилу охраняют два стражника, (в других источниках два монаха). Вдруг что-то резко хрустнуло средь набросанных сухих веток, затрепетало мерцающим видением, и предстало перед стражниками в виде жалкой старушки. Мужчины вздрогнули, холодок пробежал по спинам. Приведение! Протёрли глаза, может, показалось? Вновь вгляделись. Старуха, припадая на правую ногу, закутанная в грязное тряпьё и непрерывно трясущая головой, что-то нащупывала клюшкой на земле. Но в полутьме, зацепившись за корягу, со стоном упала, уткнувшись лицом в землю, раскинув руки-плети.

До её появления стражники переговаривались, чтоб не уснуть. Рты кривила зевота, глаза слипались. Но они бодрились. Внезапное появление незнакомки мгновенно прогнало сон. Оживившись, раскричались:

– Кто тут, кто?!

– Я, – еле прошамкала беззубая бабка.

– А кто ты такая? Почему глубокой ночью ходишь одна? Да здесь и нельзя находиться. Мы охраняем это священное место от посторонних! – прогудел один, выпрямляясь во весь рост. Вид его, грозен и внушителен. Настоящий самурай с огромным блестящим мечом у пояса. Поднимаясь с земли, нежданная гостья тоже устрашилась воинов:

– Простите, я старый человек, ночью не увидела куда направилась. Что с меня взять, одинокой, полуслепой? – плакала она, – О, как больно ушиблась, все косточки ломят!

– Да кто же ты, наконец? – волновались стражники.

– Я, я? – лепетала испуганная тень женщины, – Кто же я? Дайте вспомнить. Годы большие, забыла, – выглядела она бледной, уставшей, больной. Горькие складки морщин зияли на лбу, щеках, подбородке. Она уже была похожа не на женщину, а на древний, трухлявый пень. (Народная молва приписала ей девяносто девять лет жизни за одно её прегрешение, о котором речь пойдёт далее, но жила она меньше). Вдруг этот пенёк зашевелился, подпрыгнул и радостно закричал:

– Вспомнила! Я – Оно но Комати! – и устав от напряжения, зашаталась, ухватившись за растущий перед ней куст можжевельника. Вслед за ней воскликнули удивлённые стражники:

– Как, Оно но Комати? Не может такого быть!

А она, набравшись храбрости, вновь радостно повторила:

– Я – Оно но Комати!

Неожиданно все исчезло перед её взором. Туман, застилавший сознание, рассеялся, память ожила. Из неё чётко выплыло прекрасное, юное создание. Девушка, чьей красотой и талантом восхищалась вся Страна восходящего солнца. Оно но Комати была высокородной и богатой, жила в большом замке, охраняемом многочисленной стражей. Знатнейшие люди: император и сёгун (главнокомандующий армией) часто приглашали утонченную поэтессу в свои дворцы на празднества. Она была украшением всех торжеств и застолий. Ею все восхищались, но она спокойно принимала поклонение, её сердце ещё никому не принадлежало. Окружающим же казалось, за блестящей внешностью и изысканно-рафинированными стихами скрывается самовлюбленный нарцисс.

Она, безусловно, любила свою красоту, и частенько смотрела на своё отражение в зеркале. Их у неё имелось немало: два бронзовых, три серебряных. Они, небольшие по размеру, овальной формы, радовали её взгляд. На обратной стороне отражались узоры, а впереди – хорошо отшлифованные пластины, для чёткости изображения. Ручки их тоже были затейливыми и изящными, за них приятно было держаться. Поэтесса отдавала предпочтение зеркалам из серебра. Особенно одно, привезенное из Китая, ей очень нравилось. Изображение прекрасное, и на обратной стороне вместе с узорами, пожелание в виде иероглифов: «На благо всем людям, кто будет им пользоваться». Она сама расчёсывала перед ним длинные чёрные волосы, распуская их широкой волной, и затем, собирая в сложную кокетливую прическу; сама красила, трепещущие от восторга, губы, подводила тенями загадочные глаза. Долго изучала безупречно гладкий белый лоб, нежно розовеющие щёки. Протягивала руку к своему отражению и гладила, будто боясь, что оно исчезнет, целовала его, с надеждой, что оно всегда будет таким. Но никто из окружающих не догадывался о её настоящей сущности. Она любила сочинять и читать, предпочитая древние рукописи. Растянувшись на циновке, поэтесса восхищалась их содержанием, чаще всего выбирая китайские манускрипты. Тогда в Японии была мода на всё китайское. Считалось хорошим тоном в местных домах знати разговаривать на китайском языке, подражая их обычаям, культуре, моде. Китай задавал тон. Почти так же, как у нас в России в девятнадцатом веке было в фаворе всё французское. Писатели Поднебесной были вычурны, умны, утончёны, романтичны. Читая такую литературу, поэтесса жила другой жизнью, ирреальной. В их повествованиях ей нравились рассказы о том, что обычный человек может жить иногда иначе, чем все. Поэтессе запомнился рассказ, в котором мужчина, встретивший рыжую лису, полюбил её. Она же, в благодарность, превратилась в красивую женщину, и стала его супругой. Или другой: некий чиновник полюбил девушку. Она стала его любимой, образовалась семья, появились дети. Много позже он узнал, что жил с бабочкой на ветке высокого дерева. И всё вернулось на круги своя. Что было – исчезло, он остался один, а его жизнь почти прошла. Такие измышления будоражили воображение поэтессы. Она сориентировалась, жизнь духовная тоньше обычной, с её нуждами, тревогами, неудачами. Поэты – мечтатели. Они всегда готовы воспарять в неведомые дали. Поэтому романтичная поэтесса стала считать реальную жизнь пустой, неинтересной, опустошающей душу. Всё земное она не желала принимать в серьёз, ждала чего-то необъяснимого, возвышенного, берегла сердце для идеального. Никто из окружающих её не понимал. Со стороны она казалась надменной гордячкой. Но это была спасительная маска, ограждавшая от грубой действительности. Так считала она, и никому никогда не призналась бы, что живёт в другом измерении, нарисованном ею, мире. Кроме чтения, поэтесса любила слушать музыку и писать стихи. В этом не было ей равных. Она являлась родоначальницей стихотворной формы «танка». В её душе жили только возвышенная красота и утончённое искусство. Над поклонниками же она подтрунивала, расставляя им изощренные ловушки, чтобы быстрее отделаться от них. (Они её утомляли). Красавица потешалась над беднягами, смакуя их неловкость и промахи. Поэтессу побаивались даже во дворце за её острый язычок – он резал, как бритвой. Но и восхищались ею одновременно за изысканность, находчивость, образованность, красоту. Она не злословила, как примитивные сплетники, посрамляла своими стихами-пятистишиями, от них все приходили в восторг. Поэтесса была то дерзкой и высокомерной, то возвышенно-неземной, сотканной из перламутрового воздуха. Поэты – мечтатели, и горе тому, кто посмеет вернуть их к реальной действительности, получится всё грубо, нетактично.

Когда в её сердце зарождалось нечто благородное, она брала в руки бумагу и изливала на неё горячие, живые, трепещущие строки, обращённые к идеальному возлюбленному, красивому, талантливому, как она сама. Жизнь, словно бурная, горная речка, мчалась всё вперёд, журча и вспеняясь, но ничто не нарушало идеальный покой поэтессы.

Однако всему приходит конец. Её полюбил со всей юной страстью и пылкостью молодой человек по имени Фукакуса. Днём и ночью он думал только о ней, желая находиться постоянно с любимой, не имея покоя от тоски в разлуке. Но поэтесса потешалась над ним: Что может дать ей любовь обычного человека? Если только немного развлечься? И она, то дарила ему нежные улыбки, то хмурилась и сердилась, истерзав вконец сердце несчастного. Ради неё он был готов на многое, но она пренебрегала им. Набравшись храбрости, он прошептал:

– Дорогая Оно но Комати, я не могу без Вас жить. Вы всё для меня – воздух, без коего я умру, жизнь, которую я люблю, солнце, которое меня согревает. Сжальтесь надо мной!

– Хорошо. Сто ночей Вы проведете, бодрствуя у моего замка, тогда я смилуюсь над Вами, и, может, полюблю, Вы согласны?

– Да! – отвечал безумец.

Это условие было шуткой сумасбродной девчонки. Но влюбленный всё принял за чистую монету. Любовь не может не верить, она способна перевернуть горы, умчаться за тридевять земель, достать с неба звезду и подарить любимому! Он решился на этот поступок, желая показать ей силу своего чувства. Дни он проводил на службе, а промозглые ночи у стен её замка. Он исполнял каприз безжалостной девы девяносто восемь ночей. На девяносто девятую ночь он умер.

С тех пор прекрасная поэтесса не знала покоя. Она поняла, что погубила совершенно невинного юношу. Осознание этого не давало ей спать по ночам, нормально жить, как все обычные люди.

Татьяна-рассказчица вдруг грустно вздохнула, прервав на мгновение повествование, и продолжила:

– Об этом случае из жизни Оно но Комати я прочитала в древне-японских манускриптах, увлекаясь классической формой «танка» середины девятого века. Позже я узнала и другие неофициальные сведения из её жизни. В Японии о ней слагались легенды, иногда противоречащие одна другой. Русский академик Конрад (середина двадцатого века), изучавший её творчество, писал: «В народе не знали чему отдать предпочтение – её красоте или таланту». Постепенно Оно но Комати стала успокаиваться, приходить в себя, забывая тягостное прошлое. Время лечит. Но в жизни ничто не проходит даром. За ошибки люди платят высокой ценой. Свита императора пополнилась, в его личной охране появился молодой, видный самурай, знавший цену жизни, себе, женщинам. Увидев его среди придворных, поэтесса спокойно прошла мимо, не обратив на него внимания. Это задело самолюбие молодого человека. Он был так пригож, что все придворные дамы теряли из-за него головы. А эта странная поэтесса даже не смотрит. Он решил ей отомстить.

Каждый день она стала получать от него свежие цветы и стихи о любви. Сначала она выбрасывала презенты. Но самурай был настойчив, не отступал. Наконец, в ней заговорило извечное женское любопытство, взявшее верх над осторожностью. Цветы не выбрасывались, стихи читались. Вот что было написано в одной из записок: «Вы так прекрасны, что блекнут луна, звёзды и солнце на небосклоне. Вы любимое дитя красоты и мудрости! Вы – сама поэзия, музыка и мечта… Вами, нечаянно брошенный взгляд на человека, – невиданное счастье! Я перед Вами жалкий крошечный червячок, ползаю и целую следы от Ваших маленьких ножек, если не снизойдете, не пожелаю оставаться на этой грешной земле! О, смилуйтесь!».

Когда самурай узнал о её капитуляции, то потерял всякий интерес к гордячке. От него уже не было подарков, и не стало видно его самого. Все пересмеивались над некогда неприступной Оно но Комати. Наконец, ей объяснили, в чём дело. Бывший ухажёр держал пари с друзьями, что добьётся её благосклонности. А выиграв спор, попросил императора отправить его на службу в другое место – ко двору сёгуна. Однажды ей передали его записку: «Прощай, не жди, не вернусь! Я никогда не любил тебя! И давно женат!». Увы! Жизнь заставила её спуститься с розовых облаков, окунуться в реальность, некрасивую, постыдную. Она поняла, не отгородиться неприступным забором от действительности. Надо не мечтать, а жить… на земле… и проще…

Удручённая, она решила, что это наказание за гордыню, высокомерие, погубленную ею некогда любовь. Поэтесса удалилась от света, размышляя над превратностями судьбы, смиряясь со своей долей.

Это всё сердце моё,

Что отплыть я решилась

В такой непрочной ладье:

Всякий день её заливают

Невольные горькие волны.

Она много читала, писала, становилась мягче, тише, сердечнее:

От студёного ветра

Краснеют и осыпаются….

Тихо, словно тайком,

Слой за слоем ложатся на сердце

Листья горестных слов.

Она осознала, главное в жизни не красота, положение в свете и богатство, главное – быть добрым, хорошим человеком. Но сердце у неё было уже надорвано.

Ни дорогие украшения, ни фантазии, теперь не интересовали, определившую свой путь женщину. Иногда, когда ей было особенно грустно, она надевала наряд невесты, обувала обувь на платформе, удлинявшую рост, делавшую стройнее (такую обувь японки носили, дабы не пачкать длинное дорогое кимоно, волочившееся по грязной земле), и выходила в сад. Садилась на что-нибудь, находящееся поблизости. Задумчиво смотрела на цветущие ветки сакуры, розовые цветы космеи и камелии, синие гортензии и глицинии, сочиняла стихи «танку», пела их вслух с надеждой, что погибший юноша когда-нибудь её услышит, заговорит с ней и простит.

Однажды, она задержалась там продолжительнее обычного. Долго грустила, просила прощения у Фукакуса, комкая в руках мокрый от слёз платочек. Вдруг ей показалось, что она увидела его вблизи, и он прошептал:

– Я простил Вас, дорогая госпожа, не плачьте, Вы скоро будете не одна, обретёте настоящее счастье, взаимную любовь. Но, постарайтесь сберечь её!

Оно но Комати, не отдавая себе отчёта, еле слышно прошептала:

– Спасибо.

Потом решила, что она вздремнула, и это ей почудилось во сне:

С тех самых пор, как в лёгком сновиденье

Я, мой любимый видела тебя,

То, что непрочным сном

Зовут на свете люди,

Надеждой прочной стало для меня!

Она поверила обещаниям и успокоилась. И уже с ещё большим вдохновением слагала стихи, нежные, глубокие, трогательные. Они бередили души людей, заставляя задумываться:

Думала всё о нём

И нечаянно дремой забылась,

И во сне увидала его.

Ах, если б знать – то сон,

Разве бы я проснулась?

Татьяна вновь прервала своё повествование и произнесла с восхищением:

Я поражена тонкостью, лёгкостью, изящной воздушностью её стихов. Прошло около сорока лет, как я читала их, но всё ещё помню. Недаром кто-то из известных режиссеров прошлого сказал (может Станиславский?):

– Та актриса, – настоящая актриса, которая бросалась в реку из-за несчастной любви. Её спасли, и она стала играть на сцене, потрясая сердца людей, заставляя их то – плакать, то – смеяться!

Только через страдания человек очеловечивается…

Оно но Комати изменялась и внешне. Красота её с оттенком печали, из яркой, волнующей, становилась благородной, возвышенной. Она оживала, вновь радовалась жизни, встретила достойного человека, полюбила, стала любимой. И уже реально относясь ко всему происходящему, писала:

Пусть скоро позабудешь ты меня,

Но людям ты не говори, ни слова.

Пусть будет прошлое

Казаться лёгким сном.

На этом свете все недолговечно!

Многое уяснила она о беспокойном человеческом сердце. Однажды поэтесса прочитала возлюбленному супругу свои новые стихи:

Он на глазах легко меняет цвет

И изменяется внезапно,

Цветок изменчивый,

Изменчивый цветок,

То называют сердце человека.

На это он ответил, что никогда не изменит своих чувств к ней. Будет любить её до конца своих дней.

Так увлекательно проходили у них дни – во взаимопонимании и обоюдной симпатии. Связующим звеном была поэзия. Как-то, прослушав её очередные танка, он произнёс:

– Вы открыли мне свою душу стихами, и уже для меня Вы не просто великая поэтесса, – но близкий, родной человек. Потрясающие вещи творит искусство! Я самый счастливый человек на свете. Обладать таким сокровищем, многого стоит!

– Мой друг, Вы преувеличиваете, но из Ваших уст лесть кажется правдой. И Вы так мило преподносите желаемое, превращая его в действительное, что я сдаюсь на милость победителя. Объясните мне кое-что. Я нахожусь под впечатлением, но разгадывать что-либо без Вас не желаю. Во сне мне привиделось нечто чудесное, рождённое из улыбок, радости, счастья. Казалось, сама красота шептала мне:

– Я – вдохновение, надежда, нежность! Меня не удержат простые руки! Ха-ха, – звенело тихим колокольчиком, – я прихожу в объятия к нежно любящему и любимому мной… Но и сразу ухожу в случае его гордыни… Ха-ха, – таял звук, исчезая. Мой милый, что же это было?

– Что было? Ваша счастливая звезда, стимул творчества, любимая Вами, и любящая Вас, муза!

– Ха-ха, – до сих пор слышу я этот смех… О, если муза поцелует кого-то в сердце, человек будет стремиться к ней всю жизнь!… Но, что удивительно, при её посещении я раздваиваюсь. Становлюсь и ветреной девчонкой, и умудрённым философом, в одном и том же лице! И тогда мы вместе пишем. А потом, берёмся с ней за руки, и улетаем далеко, в беспредельность! Я становлюсь птицей, и наслаждаюсь полётом, свободой, безграничностью! Нежностью обнимаю всю землю, желая быть лучше, чище. С высоты полёта вижу несчастья других и плачу… Но я не забываю и о Вас!

– Ах, Вы, моя мечтательница! Думаю, здесь сыграло роль Ваше увлечение древнекитайской литературой. Но не только. У Вас возвышенная душа. Женщина, как и мужчина, должна быть человеком, не куклой, не пустышкой. А Вы опередили многих. Как бы я хотел дорасти до Вас! Встать рядом… Не плестись в хвосте. Ради Вас, я готов писать стихи, отрываться от земли и улетать к звёздам. О, какое счастье, что судьба преподнесла нам встречу друг с другом!

– Зачем Вы принижаете себя? Ведь мы давно уже вместе летаем… Мне не хотелось об этом говорить, Вы же из скромности будете всё отрицать. Ах, всё-таки Вы выпросили у меня этот комплимент! Как хотелось бы мне, дорогой, уснуть в один день и час вместе с Вами, и чтоб никто, никогда не разлучал нас…

О, они любили, понимая друг друга. Ничто не предвещало беды. Но она постучалась. Бесценный супруг её погиб в борьбе за власть и влияние в стране между двумя знатными родами: Фудзивара и Минамото. Когда Оно но Комати передали его окровавленный меч, шлем, и разорванную одежду, она упала в обморок, долго не приходя в себя. Нет больше её дорогого, бесценного друга! И вновь она одна…

Подожди, о кукушка,

Летунья в сумрак заочный,

Передашь известье:

Что я в этом дольнем мире

Жить отчаялась доле.

Она долго болела, не смиряясь с действительностью. Выздоровев, закрылась в своем замке, живя в уединении, никуда не выезжая, ни с кем не общаясь. Ей не хотелось никого видеть. Эта новая боль окончательно переродила её. Она поняла, что жила, как себялюбица, ничего не отдавая людям. Стихи? Да, они были, одушевляли других, но этого мало. Она уже по-настоящему чувствовала боль несчастных, и начала понемногу помогать им. То пожалеет голодных, больных ребятишек у одинокой вдовы и поддержит материально. То поможет нищему встать на ноги. Так истаяло всё её состояние. Помощь ею оказывалась втайне, никто не понимал, почему она беднела. А вскоре она совсем исчезла с людских глаз. Нищая, больная, страждущая, она уже была не нужна богатым «друзьям». Один бездельник, прослышав, что поэтесса благотворит бедным, подумал – она сказочно богата. Он решил сам проверить, чем она обладает, и обобрать её до нитки. Но просто забраться к ней и обворовать – мало. Надо знать, куда она прячет все деньги. Он пробрался к ней без помех, слуг уже не было. Платить им было нечем. Они разбежались. Он не знал об этом, обошёл замок, убедился, – никого. Стояла ночь, поэтесса спала. Он связал ей руки-ноги, заткнул рот кляпом, приковал к стене, а сам улёгся на её циновке спать. Освоившись, стал мучить хозяйку, требовать денег. Он не верил, что у неё уже ничего нет (она даже жила в маленьком уголочке, не имея возможности обслуживать всё жилище). Вор каждый день обходил замок, рыскал по углам и потаённым местам, всё искал сокровище. Открывал и ломал, выбрасывая вон, все старинные резные лаковые шкатулки, ларцы, рвал редкие рукописи и сжигал их, чтобы успокоиться, крушил всё, что попадалось под руки, даже редкие китайские фарфоровые вазы. Не понимая, что это и есть бесценные сокровища. В ту пору воры не были образованы, как сейчас, ему необходимы были только деньги, золото. А поэтесса эти повседневные вещи тоже не считала дорогими, они ей потребны были для работы и только! После ежедневных неудачных поисков, он бил несчастную женщину. Наконец, её бедные друзья поняли, что с ней произошла беда. Они знали, что бедняжка одна, за ней некому ухаживать и помочь в случае необходимости. Собралось несколько семей, коим она ранее помогала, вошли в её замок и увидели всё своими глазами. Мошенника в это время не было, он ушёл в поисках провизии. Они развязали поэтессу, спрятались. Когда злодей вернулся, мужчины накинулись на него, связали, избили, и выбросили на свалку. Так, благодарные люди, спасли её от погибели. Она с радостью покинула уже ненужный замок.

Бедные люди поддерживали её: пускали на ночлег, кормили, спасая от голода и холода. Ей пришлось биться в страшных тисках нищеты и скитаться по белому свету:

Оборваны корни

Плавучей, плакучей травы

Так и я бесприютна!

С лёгкой душой поплыву по теченью,

Лишь только услышу: плыви!

Она жила, не жалуясь на судьбу. Один богатый вельможа, некогда любивший её, прослышав о её несчастьях, решил её разыскать и помочь. Когда же нашёл, то не узнал. Не было гордой красавицы. Перед ним была другая женщина, худая, бедно одетая, но поражавшая духовностью и благородством.

Распустился впустую

Минул вишнёвый цвет, —

О, век мой недолгий!

Век не смежая, гляжу

Взглядом, долгим, как дождь.

Придя в себя от изумления и желая протянуть ей руку помощи, он стал просить её перейти к нему в замок, воспитывать его детей. Она же решила, что это похоже на насмешку. Её, старую, больную, несчастную, приглашают во дворец стать воспитательницей. Жизнь её уже должна протекать не в замках, а в хижинах, дабы никого не пугать, не смущать. Да и как она бросит своих бедных друзей, детей коих учит грамоте. Им она нужнее. И, поблагодарив его, она отказалась, ссылаясь на то, что многое подзабыла за прошедшие годы, наставница из неё некудышняя. И это было правдой.

Когда вельможа покинул её, бедная семья пригласила её к себе погостить. Собрались знакомые, устроили застолье. В конце обеда она читала свои стихи, а те сидели с мокрыми от слёз глазами и вновь повторяли её чудесные «танка»:

Печальна жизнь. Удел печальный дан

Нам, смертным всем. Иной не знаем доли.

И что останется?

Лишь голубой туман,

Что от огня над пеплом встанет в поле.

Но долго в этом доме она не задержалась, не желая быть кому-либо в тягость. И уставшие от трудных дорог ноги, уводили её всё дальше, в неизвестность. Она ни о чём не жалела. Поэтесса любила всех, и все любили её. И поэтому народная память сохранила её имя в веках, восхищаясь её проникновенными стихами, красотой и добросердечием. С середины девятого века вплоть по двадцать первый её стихи в форме «танка» дошли до читателя. И как ранее, так и ныне, ими восхищаются люди, понимающие и любящие настоящую поэзию!

Татьяна вновь прервала рассказ, взволнованно спросив у своего собеседника:

– Вам понравилось моё повествование? Вы не устали?

– Очень понравилось. Но хотелось бы продолжить беседу.

– Я согласна, на следующий вечер, хорошо? Мы припозднились сегодня.

Положив трубку, писательница задумалась. Когда-то она тоже была молодой, красивой утончённой мечтательницей. Иногда она чувствовала в себе идеальную даму, будто женщины всего мира передали ей некую тайну и обаятельную женственность. То она ощущала себя древнегреческой гетерой, то дочерью знатного римского сенатора, то древне японской поэтессой. Эти фантазии наполняли её новым содержанием, превращая в другую, обожаемую всеми, счастливую женщину. Вот она выходит в сад из своего палаццо и ждёт любимого под нежные звуки лютни. Он задерживается и она, переполненная ласковыми звуками вселенной, тихо поёт задушевную песню.

Ну а сейчас, – её реальная жизнь. Училась она в школе, в десятом классе, и конфликтовала с учителем. Поэтому ей пришлось перейти в другую, незнакомую школу. Ей было шестнадцать. Короткая стрижка, яркая, неординарная внешность привлекли внимание мальчишек нового класса. Ей тоже понравился один из них – Геннадий Сидоров. Ах, если б знать тогда, что это навсегда! Он покритиковал её за внешний вид в классной стенгазете и этим привлёк внимание. Она влюбилась, а он не догадывался. Как-то им повезло – убирали вместе класс. Радости не было предела, но после поссорились из-за пустяка, дулись друг на друга, не разговаривали. Ей, бедняжке, было очень тяжело. Она не находила себе места от желания увидеть его, объясниться. Ночью, когда призывно светила тоскливая жёлтая луна, а улицы пугали неприглядной жутью, Татьяна одевалась, спешила из дома. Бежала вперёд, наугад, по вдохновению, считая, сердце само приведёт к его дому. И она всё ему расскажет, как ищет, хочет излить душу, любит до боли, до невыплаканных слёз. Но она не ведала, где он живёт, и возвращалась домой растерянная, сникшая. Много времени спустя она узнала, – он тоже любил её. Но судьба не соединила их. Он стал художником. Возможно, поэтому она увлеклась искусством – живописью, скульптурой, музыкой. Позже – поэзией в форме «танка»:

Звезда, та,

Что нас в юности

Соединить хотела,

Ещё сверкает

Предо мною…

*****

Морщинки

Хотел он нарисовать,

А помнил меня

Девчонкой.

Он сейчас не рисует меня.

*****

Сколько лет,

Сколько зим

Я не вижу тебя.

Почему ж по ночам

Я всё плачу навзрыд?

*****

В веках через пространства

Миров

Я буду звать.

Исходя тоскою,

Тебя искать!

*****

Поразила мечта

Своей явью.

Показалась

И скрылась вдали.

И оставила душу нараспашку.

И так же, как поэтесса Оно но Комати, Татьяна полюбила чтение и самоусовершенствование. Через боль и утраты, тоже пришла к осознанию вечной истины: нельзя жить только для себя. Душа, ум и сердце превращались в сплав любви и нежности. Она стала писать книги и дарить их другим – в детдома, больницы, монастыри. Всё светлое, что находилось в её книгах, рождало у читателей ответное чувство. Она, бессребреница, знала – поэты всегда питаются с руки Божьей. Надеялась на Господа, старалась не отчаиваться, доверяясь Ему. От грустных раздумий отвлёк звонок:

– Добрый вечер, Татьяна. Вы догадываетесь? Жду продолжения вчерашнего рассказа, – услышала она знакомый голос.

– Хорошо, я согласна, продолжаю:

Жил некогда в древней Японии чиновник, служивший при дворе императора. Был он образованным, тонким, впечатлительным, сочинял красивые стихи. И полюбил жрицу храма. Такие девушки, как весталки в древней Греции и Риме, должны были оставаться девственницами, участвовать в ритуальных церемониях храма, в котором служили. Но эта дева искусилась, ответила взаимностью на воздыхания влюблённого. Молодые люди тайно поженились, нарушив священные обеты. Но всё тайное становится явным. Об их супружестве донесли императору. Он разгневался, сослал чиновника в дальнюю глухую провинцию, а жрицу сделали рабыней храма. Её труд стал использоваться на изнурительно тяжёлых работах. Она пребывала почти в нечеловеческих условиях. Японцы умеют любить и ненавидеть от всего сердца! И что Вы думаете, супруг забыл свою тайную возлюбленную? Не забыл и не разочаровался в своей доле. Он благодарил судьбу за любовь, ниспосланную ему, и помнил о любимой постоянно. Дева же, надрываясь, почти теряя силы от трудной работы, каждую минуту думала о нём. Они наладили тайную переписку. Нашлись надёжные люди, что помогали влюбленным. Они понимали насколько сильно чувство супругов, и как безжалостна судьба по отношению к ним. История сохранила для потомков его послания к ней в стихах:

Пусть жалок раб в селении глухом,

Далёком от тебя, как своды неба эти,

Но ели женщина небес

Грустит о нём,

То это значит стоит жить на свете!

Получая такие весточки от своего милого, рабыня храма окрылялась, жизнь уже не казалась тяжёлой, ведь её хранила любовь. Бывали случаи, перехватывали их переписку, и её сильно наказывали. Она терпела, закусив губы или улыбаясь, словно зря перед собою лицо далёкого возлюбленного. Ни одной слезинки не скатывалось из-за опущенных длинных ресниц, ни стона, ни крика. Её били не только за записки от любимого, но за каждый промах, неправильное движение, недовольный взгляд. Хотели заставить её валяться в пыли у ног жестоких мучителей, чтоб, как червь, ползая по земле, вымаливала прощение и целовала их ноги. Но она думала только о нём и, ни на что другое не реагировала. Это невероятно злило мучителей, подвязало их истязать её всё сильней, изощрённей. Однажды рабыню привязали к колонне в подвале храма и избивали плётками с железными наконечниками за то, что отказалась заниматься проституцией. В экзекуции принимали участие самые сильные мужчины, она терпела. Из спины ручьями бежала кровь, облезла кожа, а она не сдавалась. После, отвязав, её бросили на каменный пол и хотели насиловать. Но она кусалась, царапалась, выла так, что сбежались посторонние люди и потребовали оставить несчастную в покое. Она не покончила с собой, чтоб прекратить эти мучения. Она помнила его стихи, нежный взгляд, пожатье тёплых рук и надеялась с ним когда-нибудь встретиться. Это давало надежду, мучители отступали. Я даже написала по этому поводу танку:

От всех

Падений,

Ситуаций

Хранит меня

Любовь твоя…

Поняв, что она устоит, пока будет знать о верности и любви к ней супруга, пытались скомпрометировать его любыми способами. Подсылали молодых полуобнаженных гейш, которые бессовестно льнули к нему, желая совратить, но он тоже давал суровый отпор всем натискам врагов и думал только о своей ненаглядной, выгоняя наглых посетительниц. Их жизнь продолжалась, и не утратила смысл только благодаря стойкости, верности, любви и надежде. Что им страдания, ему – тоска, слёзы по супруге, а ей – чёрная изнурительная работа, побои? Когда она любила и была любимой навечно, навсегда!

– Спасибо, Татьяна, за восхитительную историю. Я тоже вспомнил свою бывшую супругу. Хоть и расстались мы с ней пятнадцать лет назад, но я до сих пор её люблю. Да, жизни у всех складываются по-разному. Когда-то она была удивительно красива, похожа на актрису Фатееву, а теперь кожа и кости, смотреть не на что. Страшна, как первородный грех. Что делает жизнь с человеком!? Ну да всё б ничего, тревожит просьбами молиться о её втором супруге. Он сотворит что-то непутёвое, а я – молись.

– Вы плачете?

– Да нет, просто вспомнил прошлое, грустно стало. Простите, Татьяна, мне завтра рано вставать. Спокойной ночи.

Писательница положила телефонную трубку, задумалась. Жизнь у неё тоже была непростой. Сколько пришлось пережить! Первого мужа, старше её на семнадцать лет, она не любила. Почти ежедневные ссоры, его унижения, измены. Жизнь становилась невыносимой.

– Психопаточка, опять орёшь?

– Старичок, надоела твоя жадность, копейки, что несёшь в наш дом. Помогаешь дочери, помимо элементов, матери, племяннице. Всем, кроме твоей второй семьи, а ведь у нас общий ребёнок и скоро будет второй. Но что он видит, рваную одежду, плохую еду? Разве так можно жить? Всё рыщешь по городу в поисках дешёвой гнили. Мне рубля в руки не даёшь, боишься, что-то зажулю?

– Получай! – удар по виску над горящей газовой горелкой. Еле успела вовремя закрыть руками лицо, чтоб не опалило. А маленький ребёнок надрывался в крике. Иногда он сквернословил, и тогда Татьяна увещевала:

– Ты – главный инженер, забудешься и на подчинённых начнёшь кричать, прекращай!

Наверное, судьбу эту она взяла по наследству от своей матери Антонины. Та в молодости была необыкновенно хороша. В школе, в десятом классе, её полюбил красивый мальчик и она его. Но по происхождению они были не равны. Антонина – из бедной, простой рабочей семьи, жившей в подвале. А Георгий из обеспеченной дворянской семьи, имевший свой дом. Он похищал, потихоньку от своей матери, семейные украшения и дарил ей. Однажды продал гитару, она захотела пирожных, и накупил их ей на все деньги, штук пятьдесят.

После окончания школы Антонина поехала поступать в московский ВУЗ, он провожал её, да и уехал вместе с ней. Там похолодало и они, раздетые, бегали в туалеты греться. И оба вместе вернулись. Они стали близки. Но его матушка вынесла свой приговор:

– Сын польской дворянки и дочь простого сапожника? Никогда! – Она даже решила уехать вместе с сыном подальше от соблазнительницы Антонины. Заставила Георгия поступать в лётное училище, чтоб шёл после его окончания на вторую мировую войну, лишь бы забыл её. Но он не забыл. И когда узнал – Антонина вышла замуж за другого мужчину, а он был на тот момент в небе, на учебе, то упал с самолётом на землю. Покалечился, но это спасло его от призыва в армию и на войну.

Только спустя двадцать три года Татьяна узнала о том, кто её родной отец. Отчим умер, и Георгий приехал к ним в гости, всё рассказав ей. Она кинулась ему на шею с плачем, вопрошая:

– Зачем ты оставил меня с ними? Я очень страдала! Знал бы ты, как отчим мучил меня!

У Георгия жизнь сложилась трагически. Женился на девушке блокаднице-Ленинградке, а она после родов сошла с ума и почти не покидала психбольницу. Антонина тоже не была счастлива. Супруг, маленький, страшненький, ревновал и изменял. Может, из-за не сложившейся жизни она стала жестокий по отношению к старшей дочери – Татьяне?

Да, видимо, писательница повторила судьбу своей матери. Но и у неё была одна отдушина. Устав от сложных отношений с супругом, поехала к матери на юг, и случайно встретилась с ним – Геннадием. Счастью не было предела. Они уезжали к морю, ловили рыбу, загорали. Одни, далеко от дома, в палатке, костёр, тишина, безбрежность. Ей хотелось летать. Она всегда любила ночь. Ловила её шорохи, выпивала тишину, верила её обещаниям. Ночью она становилась другой. Оживала, всё казалось таинственным, родным и близким, будто настоящая жизнь Татьяны была ночью, а днём – лишь слабая её тень. Чувства становились острыми, ясными, живыми. Ночь баюкала, успокаивала, ласкала. Казалось, только она и была её настоящей матерью. Ах, если б навеки так было! Но, к сожалению, всему приходит конец. Кончилось и это. А потом продолжалась невыносимая семейная жизнь. Супруг уже открыто предавал, не любил. Они расстались. Все это очень нелегко вспоминать. «Как мы чудим в этой жизни, гневим Бога своим легкомыслием и глупостью, ничего для Него, всё для себя! А-я-яй! В итоге плачем – не так всё сложилось. А как должно было сложиться, если Всевышнему с нами в наших жизнях места не находилось? Я ведь тоже далеко не сахарная, сколько мерзости внутри!».

Глава вторая
Повествование о греческой гетере, ставшей христианкой и всем сердцем возлюбившей Бога.

– Добрый вечер, Татьяна. Как самочувствие, настроение?

– Спасибо, всё нормально.

– Так куда мы двинемся сегодня с Вами?

– В древний Рим. Вы видели когда-нибудь картину Карла Брюллова – «Последний день Помпеи» в Третьяковской галерее? Нет? Ну, так слушайте. Семнадцатилетний Анатолий Демидов, сын посла во Флоренции, прогуливался в окрестностях Неаполя с великим русским художником Карлом Брюлловым (1799—1852г.г.). Тому в то время было двадцать восемь лет. Они только что посетили развалины древней Помпеи и находились под сильным впечатлением: улицы, дома, утварь, сохранявшиеся семнадцать веков, отпечатки тел, людей, застигнутых смертью. Всё повлияло на художника, и он поделился своим замыслом о будущей картине, которую хотел бы нарисовать. Демидов, младший в знаменитом роду уральских заводчиков, тоже обладал богатым воображением, но и деньгами. Он сразу предложил Брюллову заказ на будущую картину. Этот человек был яркой личностью. Женился на племяннице Наполеона, принцессе Матильде, купил маленькое княжество Сан-Донато недалеко от Флоренции, титуловался князем. Занимался благотворительностью. А ведь род его вёл начало от тульского голоштанного оружейника времён Петра первого.

Карл Брюллов, изящный белокурый, немного глуховатый от полученной в детстве отцовской пощёчины, рисовал с такой легкостью, как обычные люди дышат. Начал в детстве учить рисованию его отец. В десять лет он поступил в Академию художеств. Все восхищались великолепной кистью Карлуши, он рисовал только красивых, молодых, и ни за какие деньги – уродливых, старых. Но вернёмся к его картине «Последний день Помпеи». Он написал её за год. Однако, подготовительные работы осуществлялись в течение пяти лет. Разбуженный Везувий выбрасывает из кратера раскалённую лаву, и она заливает весь город. Бегут перепуганные люди. Давят друг друга, а за ними смерть. В итоге, почти никто не спасается. А много лет спустя археологи стали раскапывать город Помпеи, пострадавший от извержения вулкана: дворцы патрициев, жилища бедных людей, общественные здания. В одном из палаццо нашли настенные фрески. По рассказам очевидцев, они недолго сохранялись. А ранее на них было следующее. Девушка в ожидании возлюбленного. Она находится в широком золотом круге, украшенном по краям соцветиями роз. В центре бьёт фонтан. На ней полупрозрачная короткая туника, вдалеке видны арфистки. Дева – вся порыв, вдохновение – самозабвенно танцует. Приходит ожидаемый гость. Она выходит из круга, зажигает факелы и садится за маленький столик со своим другом. Рядом с изображениями начертаны стихи:

Я любила, под звук кифар и танцы прекрасных танцовщиц,

Любить тебя, Гладиатор.

Я любила, когда вино бушевало в бокале,

И не кончалась его пена в нём.

Ты, богатый Гладиатор, сегодня жив,

А завтра – нет, подливал мне вино в бокал,

А я пила, и плясала вместе с прекрасными танцовщицами.

А когда уставала, тушила факелы,

И под звуки кифары начинала петь тебе,

О. доблестный! И скольким я пела?

Я была дорогой женщиной.

Ножкой, затянутой в атлас,

Попирала я ваши деньги, которые кучами складывали вы

У моего изножия.

Но ты, смелый и молодой Гладиатор,

Ты не принёс мне ничего, кроме своих восхищения

И страсти, и я была твоей до утра, словно девственница.

Всё было для тебя:

И аромат алоэ, и лаванды,

И звон бубенцов на руках рабынь,

И мои песни, и стихи, что сочиняла я, играя на кифаре.

А потом – нежность и ласки

Юного и прекрасного полубога.

А наутро – смерть, мой милый Гладиатор.

С тех пор я попираю своей туфелькой,

Затянутой в атлас, веселье и танцы.

И жду, может, будет чудо, и ты

Снова придёшь к моему изножию.

Чтобы понять, о чём идёт речь, перенесёмся воображением в древние Помпеи. В городе находятся белокаменные дворцы с великолепными мозаиками, терракотовыми масками, сосудами, вазами различных эпох. Кругом фонтаны, бассейны, загородные виллы со статуями, сады. Улицы обрамлены колоннадой. В городе имеются гимнасии, где занимаются физическими упражнениями и военными играми. Многое поражает взгляд: роскошь и лохмотья, неверие и набожность. Храмы языческим богам и притоны. Изящные, нарядные дамы в носилках в сопровождении слуг на улицах, и жалкие оборванные нищие попрошайки у крытых рынков. Термы с бассейнами, горячей, холодной водой, цветными настенными фресками, для патрициев; грязь и парша для бедных. Днём – ослепительное сияние солнца, а ночью – уличных фонарей. Население – патриции, рабы и свободные. И вот некая Лидия в семидесятых годах первого века, в детстве жившая в Сиракузах, покинула отчий дом, и осела, в городе – сказке, благоухающем ненасытными желаниями и страстями одних, скромной жизнью других, и страхом третьих. Уйдя ребёнком из обеспеченной знатной семьи, она попала сначала в Афины, и там, за неимением прибежища, куска хлеба, стала гетерой. Желая поменять место жительства, переехала в Помпеи. Гетера Лидия заняла тут прочное положение, отличаясь поразительной красотой, образованностью, роскошью, причудами. О её благотворительности ходили легенды. Когда она жила в Афинах, там произошёл пожар. Выгорела большая часть города. Случайно оказавшись среди погорельцев, слуги проносили носилки с Лидией мимо, она услышала стоны и жалобы несчастных людей. Столкнувшись с человеческим горем, она прислала префекту города пожертвование на восстановление погоревших жилищ. Большая сумма, подаренная ею, восхитила жителей. И когда ей пришлось уезжать в Помпеи, городской претор Афин выдал ей удостостоверение, подтверждающее личность Лидии и социальное положение. Гетеры в Афинах занимали почётное место, были подругами патрициев и известных людей. Имели уважение, богатство, могли выйти удачно замуж. В то время ещё существовали большие привилегии, данные императором Нероном населению Греции. Так как в древнем Риме, в отличие от Греции, статуса гетеры не существовало, Лидия оказалась там на привилегированном положении. Местные же куртизанки ограничивались строгими условиями, не имели права пользоваться льготами патрициев, свободных людей. Им дозволялось носить только определенную униформу указанных цветов (жёлтые туники и красные сандалии), не требовалось быть образованными. Таким образом, эти женщины ставились на своё «место». Но римляне, как и греки, любили богатых, талантливых, умных людей. Лидия жила там, не меняя своих старых привычек. Пышность и преклонение окружали гетеру. От её стихов, умных бесед, музыкальных представлений приходили в восторг писатели и философы. Знатные поклонники не жалели денег, чтобы добиться её благосклонности. Но всё было безуспешно. Другом восхитительной Лидии в Помпеях стал сам префект. Он окружил её вниманием, подарил огромное палаццо. Парадный вход его представлял собой широкую длинную мраморную лестницу с мраморными стенами, с двумя крытыми арками и целой анфиладой комнат, украшенных мозаикой и произведениями искусства античных мастеров. За дворцом – сад, окруженный мраморной оградой. Вечерами дом наполнялся нежными звуками лютни, арфы и восточными благовониями. Иногда она уединялась одна для чтения или сочинения стихов. Временами сама играла на арфе, желая развеяться, отдохнуть. Порой была неиссякаема на веселье, шутки и юмор. По ночам под стенами дворца раздавалось пение влюбленных кавалеров. Она выходила на балкон и с улыбкой слушала их, иногда вспоминая свои афинские приключения. Там её жизнь была разнообразней, насыщенней всякими причудами и приключениями, подчас опасными для жизни.

Как-то в Афинах приятели затянули её на вакханалию – праздник языческого бога вина Дионисия – Вакха. Она не любила дикие, шумные веселья и никогда в них не участвовала. Но тут её настойчиво уговаривали:

– Милая Лидия, посмотри на этих семейных матрон. Замотаны обязанностями перед супругом, детьми, домашним хозяйством, как рабыни. Но когда наступает этот праздник, всё бросают, убегают в леса и веселятся, забыв обо всём на свете. А ты, по сравнению с ними, вольная птица. Они не боятся, ты же боишься. Знаешь, как они бегают по лесу, надев на себя звериную шкуру, а на голову венок из цветов. В руках держат тирсы, палки обмотанные виноградом или хмелем, и такое вытворяют, о! Они дома закабалены, и им, бедным, мало достаётся внимания от мужей. Поэтому здесь раскованы, и после уже ничего не желают до новых вылазок.

– И мне в таком виде бегать? Но зачем? Я не ищу ничего, мне никто не нужен.

– Ну, просто посмотришь, только надень хотя бы венок на голову и возьми тирсы в руки. Не пожалеешь, отдохнёшь, расслабишься. Если не захочешь идти, когда тебя будут куда-то звать, треснешь тирсами по голове пристающих. Вакханалия не терпит насилия.

Ей не очень верилось, что замужние женщины из домашних, превращаются в диких вакханок и бегают по лесу в поисках приключений. Но когда всё увидела сама, испугалась и оробела. Кто-то из веселящихся мужчин схватил её в охапку, уговаривая не бояться. Она стукнула насильника не тирсами, а ногой и побежала вглубь леса. Её стали преследовать. Тогда она, словно серна, быстро взобралась на дерево. И успокоилась – оттуда не достанут. Вдруг около дерева появился другой ряженый, стал манить её к себе, уговаривая спрыгнуть вниз. Но она вскарабкалась ещё выше. Вскоре мужчины со смехом и криками побежали за другими вакханками, забыв о ней. Лидия слезла с дерева и, прячась в густом кустарнике, заспешила домой. Кустарник кончился. Надо было перебежать через миртовую рощицу и она – почти дома. Но, не успев опомниться, оказалась в руках незнакомых людей. Они схватили её, связали ноги, руки, заткнули рот кляпом, бросили в повозку, быстро умчав в неизвестном направлении.

Ехали долго, наконец, остановились где-то в глуши, сняли с повозки, бросив в подвал ветхого строения. Там её стали запугивать и требовать, чтобы всё своё имущество она подарила этим людям. В случае неповиновения грозили пытками и смертью. Но она стойко терпела и отказывалась. Слишком высокой ценой платила она за всё нажитое. Необыкновенная красота, перед которой никто не мог устоять, и большое богатство спасли пленницу. Охранявший её стражник, влюбился в неё без памяти. Поняв это, она пообещала ему за помощь большой выкуп. Он решился. Выбрав момент, когда никого не было вокруг, они вместе бежали.

Попав домой, Лидия сполна расплатилась с помощником. Но когда он начал домогаться её любви, она рассмеялась, вознегодовала, прочитав ему своё стихотворение:

Если б знать тебе ночью чёрной,

Если б знать, хоть стыдливым утром:

К деве, вакханке той черноокой,

Не прикасаться рукою жадною.

Дева та, словно кипрское сладкое,

Коль пригубил, то забудешь былое ты,

Вечным рабом её или данником

Будешь пока она косы горячие,

Словно желанья твои ненасытные,

Будет влачить по земле.

Стихи давали понять, что собеседник не воспитан, неучтив, с ним неинтересно. Но он настойчиво стоял на своём. Тогда, вызвав стражу, она приказала прогнать его. Напуганная Лидия дала себе обет: больше никогда не посещать такие увеселения. Тем более, каким способом развлечься, она находила и у себя дома, постоянно занимаясь самообразованием. На досуге в Афинах она читала разнообразную литературу, отдавая предпочтение таким классикам, как Гомер, Овидий, Софокл, Еврипид, Эсхил. От скуки, иногда, со своими прислужницами она любила давать театрализованные представления по пьесам Софокла и Эсхила. В спектаклях использовались белые полумаски, цветные декорации, светлые длинные хитоны, сандалии, к коим прикручивались толстенные подошвы – платформы. Благодаря чему артисты казались внушительнее, грандиознее обычных людей. Эффект от представления усиливался. Этим подчёркивалось, что на сцене происходит нечто значимое и великое, возносящееся над мелкими страстями обывателей. Трагедии всемирного масштаба! Таким способом увеличивался эффект донесения слов автора до сердец слушателей. Слово было не только посеяно в почву, но и ухожено. Иногда же она устраивала музыкальные представления: кто-то играл на арфе, а она читала свои стихи или пела под лютню.

Но ко всей образованности, она оставалась женщиной: кокетливой, любящей наряды, изысканные вещи. Ела на серебряной посуде, пила из золотых кубков, используя античные краснофигурные и чёрнофигурные древнегреческие пелики, амфоры, ритоны. Иногда она уставала от пустоты своего существования, желая переменить обстановку, развеяться. Тогда приказывала подвезти себя к морю, украсить триеру и пускалась в весёлое путешествие, под звуки кифар и песни прислужниц. Её часто сравнивали с гетерой Таис Афинской. Та тоже была красива, образована, оригинальна, неистощима на выдумки. Её любил сам Александр Македонский. В триста тридцатом году до новой эры он захватил столицу Персии – Персеполь и, с подачей своей возлюбленной Таис, сжёг её дотла. Не приревновала ли она Македонского к его персидским женам? А возможно, услышав об этом, много позже Нерон тоже захотел полюбоваться пожаром в Риме и поджёг его? Лидия, напротив, не была ревнивой, никогда бы никого не уговорила сжечь целый город, чтоб насладиться пожаром. Она была жалостливой, доброй. Ей казалось, смысл жизни не в не пустых развлечениях, а в чём-то более значимом. Но понять – в чём, она не могла, жила, как получалось, как жили другие. Временами, поэтому, она грустила – душа металась, просила большего. Поплакав от неудовлетворённости, начинала вновь веселиться, не находя себя там, где безуспешно искала.

Своей взбалмошностью, гетера невольно разоряла состоятельные семейства Помпей. Она ни у кого ничего не просила, не хотела ни с кем знакомиться. Желая, обратить на себя её внимание, отцы семейств добровольно швыряли деньги к её ногам. И чадо одного патриция, обедневшего из-за неё, и умершего со стыда и горя, вознамерилось отомстить Лидии. Следовало проникнуть в её дворец, влюбить в себя и разорить. Но гетера, увидев молодость и красоту пришельца, сдалась на его милость, умоляя её навещать. Она старалась очаровать его пением, утонченной беседой, игрой на арфе, изысканными яствами. Прощаясь с гостем, опустила в карман его верхней одежды тяжелый, увесистый кошелек с золотом. Молодой человек назвался Антонием. Он понял, что его желание начинает сбываться. И однажды попав к ней в дом, стал его завсегдатаем. Лидия покинула префекта, полюбив молодого Антония. Они вдвоём удалялись в её загородные сады и парки. Лидия выбивалась из сил, желая угодить красавцу. Но он был холоден и бесстрастен. Как-то один безумец, влюбленный в Лидию, выследив их на загородной вилле, бросился с ножом на Антония, ранив его в плечо. Подбежавшая стража связала дерзкого глупца. Раненый упал на землю, истекая кровью. Лидия бросилась помогать ему, расстегнула ворот его одежды, разрывая тунику. И тут она увидела нежную девственную грудь молодой девушки. Антоний оказался девой. Лидия тотчас удалила присутствующих и, плача, начала расспрашивать девицу, почему она приняла вид юноши. Чем вызван весь этот маскарад? Дева честно призналась ей в том, что хотела отомстить за погибшего, обесчещенного отца, разорившегося из-за неё. Рана была перевязана, девица успокоилась, Лидия тоже.

Во избежание дальнейшего бесчестья, она оставила юное создание во дворце. Дабы той не было скучно, хозяйка вновь развлекала её игрой на арфе, чтением стихов, философскими беседами. В ответ, на старание заставить её говорить, та молчала, замкнувшись в себе. На заданные вопросы, не отвечала. Но на четвертый день заботливого отношения заговорила:

– Я была единственной дочерью сенатора. Моя мать умерла ещё при родах. Отец воспитывал меня сам, не женился. Но вот в Помпеи приехала ты, и начался конец света. Он с ума сошел из-за тебя. Теперь я понимаю, перед тобой не устоять. Ты разишь наповал. Кроме отца у меня никого не было – ни брата, ни сестры Он решил выдать меня замуж. Боялся – вдруг с ним что-то случится, – я останусь одна. Когда мне исполнилось шестнадцать, меня обручили с Клавдием, телохранителем императора. Но постыдная смерть отца всё разрушила. Имя его было опозорено, свадьба не состоялась. Я поняла: если ты будешь и дальше оставаться в этом городе, погибнет лучшая часть населения. Кровь родителя вопияла к отмщению. Я решила тебя разорить, чтоб с позором изгнать из Помпей.

– Как зовут тебя, юное создание?

– Олимпия, – отвечала та взволнованно, увидев слёзы на глазах Лидии. «Да она не совсем погибшая, просто взбалмошная, не понимает, что сотворяет! Надо ей помочь вырваться из ада, куда она попала по неопытности, молодости, может, нищете».

Гетера прониклась жалостью к судьбе девушки: «О, у неё может сломаться жизнь, как некогда у меня! Ведь нищая и убогая, она никому не нужна, бедняжка». Лидия самоотверженно ухаживала за раненой, пока та не поправилась. Но Олимпия не теряла время зря. Будучи тайной христианкой, девушка ненавязчиво наставляла добрую хозяйку на путь истинный, рассказывая о новом вероисповедании – христианстве. Суть его – любить Господа больше всего на свете, ведь Он отдал жизнь за всех людей, взяв наши грехи на себя, спасая от гибели. И ещё надо любить друг друга. Поэтому необходимо становиться чище, лучше, не грешить, помогать бедным и несчастным.

Лидия растеряно слушала Олимпию, то бледнея, то краснея, и вдруг, не выдержав, разрыдалась, закрыв лицо руками.

– Почему Вы плачете?

– А ты разве не понимаешь? Мне трудно говорить сейчас с тобой об этом. О, какая я несчастная!

– Не плачьте, хотите любить нашего Спасителя и быть христианкой? Вы можете очиститься. Начнёте вести праведную жизнь с покаянием, и Господь простит, примет в Свои объятия.

– Так мне можно тоже стать христианкой, присоединиться к Вам? И у меня появится смысл, который я тщетно пыталась найти?

– Можно, почему же нет? Я во всём Вам помогу.

Прошло немного времени, и они подружились, полюбив, друг друга, как сёстры. Наконец Олимпия совершенно оправилась от раны и собралась уезжать домой. Лидия предложила ей в подарок богатые наряды, дорогие украшенья, золото. Но Олимпия от всего отказалась и тоже расплакалась.

– Ну а ты теперь почему плачешь?

– Прости меня, но мне кажется, на всём этом кровь моего отца!

– О-о-о! – закричала Лидия, – Ты тоже прости, прости меня!

Но, смущённая и растерянная, она, всё-таки, ухитрилась незаметно подбросить подруге полновесный кошелёк. Ведь ей, бедняжке, надо было на что-то жить!

Когда приятельница уехала, Лидия задумалась: «Неужели я когда-нибудь смогу смыть позор всей моей жизни? Лучше смерть, чем такая бездумная, позорная жизнь, которую я веду. Нет, нет, я хочу жить, и хочу очиститься!». Видимо, во все времена, если открывались у человека глаза на его падение, начинался покаянный плач о греховности. Сев как-то в саду и устремив взор в сторону Сиракуз, она задумалась. Надо было всё осмыслить, взвесить, привести в порядок. Нелегко было у неё на душе. Лидия начала вспоминать своё детство. Отец её, богатый патриций, погиб, когда ей исполнилось только четыре года. Её мать, Евтихия, имела греческие корни. Город Сиракузы вначале принадлежал эллинам. А после его захвата Римом превратился в колонию. Евтихия горевала недолго и вышла снова замуж. Но отчим возненавидел девочку, запирал за провинности в подвал, лишал обеда, рвал одежду, бил, пользуясь частым недомоганием матери. И, наконец, когда она, немного, подросла, стал склонять к разврату. Как-то, увидев её, купающейся в бассейне, он прыгнул в воду, сжал, пытаясь изнасиловать. От неожиданности и страха, она, закричала, отчаянно вырываясь. Сбежались слуги, прохожие. Один нырнул в воду, ударил отчима по голове, вытащил еле дышащую девочку и стал приводить в чувство. Другой человек тоже бросился в бассейн, где избил негодяя до полусмерти. Напуганный, ребёнок долго болел. Поправившись, девочка поняла – дома ей жить нельзя и надумала убежать подальше с бродячими артистами, дававшими представление в городе. Так и оказалась она в Афинах. Голодная, не знающая куда податься, она стала просить еду на большом рынке.

Неожиданно к ней подошёл мужчина средних лет. Впиваясь маслеными глазами в щуплое тело ребёнка, потянул за собой. Но она, испугавшись этого маньяка, стала отчаянно сопротивляться и кричать на весь базар. Сбежавшиеся со всех сторон люди, вырвали её из его рук. Одна из женщин, стоявшая в толпе, взяла девочку за руку, успокоила, привела к себе, накормила, а утром отвела в школу гетер. Ей заплатили хорошие деньги, а девчушку оставили, переодели во всё новенькое, чистое. Там её учили музыке, танцам, пению, чтению, письму, стихосложению, философии, как вести себя в обществе учёных мужей. Надо было научиться искусству, быть спутницей мужчины. Дабы он мог развлекаться приятной беседой, песнями, танцами и стихами в обществе красивой женщины, на которую тратил немалые средства. Гетеры, обычно, становились богатыми, пользовались уважением. Там же, в школе, ей дали новое имя – Лидия. Но в детстве её звали Еленой. Научившись всему, что дала школа, Лидия покинула её. Она жила так, как получалось, как могла, забывая прошлое. Но вот пришлось задуматься и всё подытожить. Она вспомнила старую мать, которую бросил отчим, своего друга детства Антония. Может, она увлеклась мнимым «Антонием», потому что всю жизнь любила его одного? На память пришёл случай из детства. Они вместе из озорства и романтики любили лазить по чужим садам. Дома была неблагополучная обстановка, в экстриме же обо всём забывалось. Да и какие ребятишки не стараются чуть-чуть поразвлечься сами, если взрослые не уделяют им должного внимания? Однажды она повела своего друга в сад, принадлежащий их друзьям. Слуги пробудились от лая собак, и погнались за ними. Бедные дети еле унесли ноги. Они понимали, если их поймают, будут опозорены их семьи и они сами. Древние греки говорили: «Плох не тот, кто воровал, а тот, кто попался». Безобидные шалости были их бесшабашным развлечением.

Вечерами, когда в доме все засыпали, они оба незаметно выскальзывали во дворик, прятались где-нибудь невдалеке, в укромном местечке, и мечтали о будущем. Он хотел быть воином, она – поэтессой. Её стихи уже тогда ему нравились. Он приходил от них в восторг и говорил:

– Ты будешь важной матроной, но я завоюю твою любовь своими подвигами на поле брани.

Она смеялась и отвечала:

– Тони, ты шутишь? Какая я матрона! Ну, может, такая, как мама?

– Нет, более красивая, умная и образованная. Ведь женщины редко сочиняют стихи. Я знаю только несчастную Сафо, жившую на острове Лесбос и плакавшую от неразделённой любви.

– Ну, мы ещё не выросли, мне до настоящей матроны далеко. Смешной ты у меня! Расскажи лучше об этих звёздах, что смотрят на нас с небес. Иногда мне кажется, я встану на цыпочки, подтянусь, протяну руку, и дотронусь до них – они смотрятся такими загадочными, близкими! Почему они видны только ночью?

Вдохновляясь, мальчуган с удовольствием отвечал на её вопросы и фантазировал, сколько хватало воображения. Это происходило давно, но не изгладилось из памяти, не забылось. И она послала ему письмо в Сиракузы. Всё, описав, спрашивала, если он свободен, согласен ли быть, как прежде ей другом и помощником. Она хочет вернуться к старушке матери, купить усадьбу в уединённом месте и вести скромную, тихую жизнь. Она будет ждать своего друга детства, чтобы помог перебраться в Сиракузы. Ей надо реализовать недвижимость, одна она этого сделать не сможет. И тогда она покроет все ошибки своей жизни раскаянием о прошлом, заботой о старой матери. С замиранием сердца ждала она отклик от Антония. Вскоре он ответил ей с нарочным, что любит её, как сестру и друга по детским шалостям, свободен, до сих пор не женат. Если она согласна, хочет находиться с ней рядом, окружить её теплом и заботой. Можно уже сейчас начать приискивать большой загородный дом, где она сможет жить, и где можно будет, соединив часть её и его средств, открыть бесплатную философскую школу для юношества, как они мечтали ранее. Скоро он приедет, поможет уладить все деловые вопросы, связанные с продажей имущества. А её мама, хоть постарела, держится молодцом, ждёт возвращения дочки, желает быстрее её обнять.

Лидия порадовалась письму. Знала, друг не подведёт. Её заботила только судьба Олимпии. Она понимала, что им обеим будет плохо друг без друга. Она-то едет к друзьям, а подруга остаётся одна, без поддержки, во враждебном окружении. Но и этот мучительный вопрос решился сам собой. Набравшись смелости, Лидия спросила её, поедет ли она с ней? Подруга обрадовалась, согласилась. Счастливая Лидия стала спешить со сборами. Ей помогала Олимпия. Но однажды она напомнила Лидии о желании стать христианкой:

– Пора, моя дорогая, иначе мы можем не успеть до отъезда. Теперь всё зависит от приезда твоего друга.

– Верно. Но я очень боюсь. Мне стыдно, страшно, что меня не примут ни священник, ни община.

– Этот страх не от Бога. Положись на Его волю и будем бесстрашно идти к намеченной цели.

И как-то вечером, покрыв головы покрывалом, и плотно закутавшись в них, они, достигнув окраины города, спустились в катакомбы. Тогда было великое гонение на христиан и люди принимали крещение тайно, не афишируя свою веру. У Лидии от темноты и страха замерло сердце. Пройдя несколько поворотов, они вошли в большой зал. Там в стену был вделан горящий факел, освещавший присутствовавших. Олимпия подвела подругу к священнику, попросив принять её в христианскую общину. Так началось перерождение Лидии.

За сборами к отъезду время летело быстро. Но вот дела сделаны. Подруги устали и решили немного развеяться, съездить в Рим, посмотреть на строительство огромного амфитеатра Колизея и реставрацию, сгоревшего ранее, Капитолия. Олимпия обещала подруге, что покажет ей знаменитую и самую древнюю в Римской империи Аппиевую дорогу. «Построена она была давным-давно. Ведь римляне строили и прекрасные акведуки по всей Европе, и прекрасные дороги. Эта дорога знаменита не только своей самой большой протяжённостью и удобством, но по ней ступали ноги Самого Господа нашего Иисуса Христа! Предание гласит, когда Петр убегал из Рима от императора Нерона, расправлявшегося с христианами, на Аппиевой дороге он увидел Иисуса Христа, нёсшего на себе деревянный крест. Апостол Петр удивлённо спросил у Него: „Куда Ты собрался, Господи?“. Господь ответил: „Спешу в Рим, чтобы стать второй раз распятым!“. Ученик понял, вернулся назад и был сам распят Нероном вниз головой. Там есть ещё катакомбный храм, где находится камень с отпечатками ступней Самого Господа. Там же хоронили и мучеников за веру. Представляешь, что это такое? И как интересно побывать там!».

Олимпия, ко всем своим положительным качествам, была ещё прекрасным возничим. Колесница у неё была лёгкая, и они вместе отправились в путь. Подъезжая к Риму, они оставили колесницу на стоянке у стены, поручив сторожу её сохранность. В город нельзя было днём въезжать на транспорте, во избежание пробок, создающих заторы на дороге. И в этот момент они попали на глаза самому императору Веспасиану, проезжавшему в повозке, и наблюдавшему за строительством. Он был удивлён, что две прекрасные девы передвигаются по Риму не в носилках со слугами, а одни, при помощи колесницы, ловко управляемой одной из них: «Ну и времена нынче настали, барышни ведут себя не как девицы, а как амазонки, или опытные воины!», подумал он ворчливо, забывая свою лихую молодость. Когда Лидия повернулась в его сторону, он замер, глаза загорелись чудным блеском. Губы сжались, он напрягся, хрустнул пальцами рук. Словно сияние нежной зарницы, обожгло его. Эта женщина показалась ему такой красивой, что ему стало трудно дышать. Белое, как мрамор, лицо, вьющиеся длинные густые волосы каштанового цвета, глаза – лазурь в безоблачную погоду. А в них необыкновенные чистота и невинность, словно они говорят: «Я уже там, где небожители, а ты где?». Тот, кто смотрел на неё, был поражён, словно зрел нечто возвышенное. И сразу думал: «Где я, где? Но только не на земле, с её грязью и приземлённостью». Однако улыбка у неё была немного лукавая, вероятно, как у истинной женщины. Повозка остановилась. Веспасиан задохнулся от противоречивых желаний: скомкать, её красоту, выпить до дна. И в то же время беречь, бояться прикоснуться пальцем. «Какое оригинальное выражение лица, глаз, будто у Психеи, очаровавшей проказника амура. Но улыбка – а-я-яй! Так бы и взял всё это себе на память, спрятав глубоко в сердце», – думал он, изумляясь. Хлопнув в ладоши, подозвал слугу и велел передать прекрасной матроне записку.

Подруги застыли по приказу слуги, Лидии передали письмо. Она удивлённо взяла его, прочитала и обмерла. Лицо её побледнело. Веспасиан умолял её, приказывал прийти к нему на свидание на виллу его друга в Помпеи. «Как он узнал, откуда я? Ах, да мы сами об этом сказали охраннику колесницы!». Когда она дочитала всё до конца, лицо её превратилось в пунцовое. Волосы растрепались, лоб покрылся испариной. Она была раздавлена таким предложением. Олимпия испугалась за неё:

– Что-то случилось, дорогая?

– Да-да, случилось! Милая, мы поворачиваем назад, в Помпеи. Мне срочно надо посоветоваться с тобой! Быстрей, ждать нельзя! Быстрее!

– Вот так прогулялись! Показала я тебе все примечательности Рима… Ну да ладно, что делать, вернёмся назад! Не волнуйся!

Дома, рассказав кое-что подруге, она попросила у неё совета. Но Олимпия торопливо ответила:

– Скорее к священнику, скорее!

Когда же они попали к нему, он тоже растерялся и произнёс:

– Дочь моя, здесь ничего нельзя придумать и изменить. Тебе придётся принять приглашение, иначе – смерть. С тобой не посчитаются. В Тибре находят много утопленников.

– Лучше смерть, чем насилие!

– Не спеши, мы все будем за тебя молиться – день и ночь. Вся наша община. Предай себя в руки Божии, успокойся, молись.

Наступил вечер назначенного дня, когда надо было явиться на свидание. Как горько и больно было ей сознавать, что придётся вновь стать той, кем она не желала уже быть. « О. Боже, спаси!» – шептала она пересохшими губами.

В загородном доме всё было приготовлено для приёма гостьи и увеселительной беседы. Лидия еле перевела дух, и села на низкое седалище из слоновой кости перед невысокой яшмовой столешницей. Веспасиан уже ждал её. Она взяла себя в руки, улыбнулась, началась лёгкая, непринуждённая беседа, которую слегка поддерживал император. Он, когда-то командовавший римской армией, был солдатом, воякой, но не философом и оратором. Только сила и удачный момент помогли ему пробиться к власти. И вот теперь он, всемогущий, сидит с самой великолепной женщиной империи и почти не знает о чём с ней говорить. Он сконфужен, пасует перед её красноречием, утончённостью. Император, знавший стольких красивых женщин, как мальчишка растерялся перед ней!

Лидия, будто прочитав его мысли, стала рассказывать о себе. Она патрицианка. Отец её, известный воин, погиб в бою. Род их прославлен, но по воле судьбы и обстоятельств, ей пришлось покинуть отчий дом после гибели отца.

– Может Вы знали его? Вы ведь тоже когда-то славились своей воинской доблестью.

Он сидел, не шелохнувшись, слушая её внимательно, и бледнея с каждым её словом. Потом задумался и ответил:

– Знал. Вместе когда-то делили последний кусок хлеба, глоток вина, вместе брали штурмом восставшие города и прекрасных женщин. Вся наша молодость прошла с ним рука об руку. Да, дорогой побратим и товарищ погиб у меня на глазах, – Веспасиан умолк. Он пожирал её глазами. Этот момент он заключит в своём сердце, как самый яркий и удивительный. Она была женщиной, с которой не могла сравниться ни одна римская патрицианка, и он понимал, что она никогда не будет ему принадлежать. Она – дочь его друга, побратима, олимпийские «боги» накажут его за такое святотатство. «Ну, хорошо, тогда насмотрюсь на неё вволю, в этом ничего постыдного нет».

Когда Лидия закончила говорить, он приказал ей сбросить верхнюю одежду и облачиться в коротенькую полупрозрачную тунику. В ней она выглядела молоденькой неискушённой девочкой, испуганной, трепещущей от страха. Он сел напротив, глядя на неё. Настала глухая ночь. Слуги зажгли факелы и покинули их. Она сидела, он смотрел. Она заиндевела, её била лихорадка. Он смотрел и плакал. Она замерла, боясь пошевелиться, сделать лишнее движение. У неё уже и сердце почти не билось от ужаса. «Как страшна любовь маньяка. Что же ему надо от меня? Ужасно, когда старики пытаются любить, особенно такие, как этот», – думалось ей. Наконец он ожил и приказал ей танцевать. Лидия, распрямилась, встала в центр большого круга, в середине которого бил фонтан, а по краям он был украшен серебряными соцветиями роз, и поплыла по нему Ледой. Она казалась оттуда недосягаемой мечтой. Танец был почти воздушным, будто не женщина, а сама Терпсихора танцевала перед ним. Он стал сдавленно вздыхать. После попросил почитать стихи. Она устала: сначала сидела, не двигаясь, затем танцевала, еле живая от ужаса. «О, как я боюсь этого непонятного человека! Ну, подожди, я тебе такое прочитаю, что забудешь думать о любовных утехах навсегда! И перестанешь мучить женщин!». И, уже не владея собой, она выпалила на одном дыхании:

– Стихи? Да я уже изнемогаю от страха. Не понимаю, зачем я тут? А Вы, – человек или ходячая мумия? Если я нужна Вам, – я здесь, но если нет, отпустите. Вы же издеваетесь надо мной! У меня сил нет больше!

– О, – взревел Веспасиан, – вот ты какая! – потом, опомнившись, добавил уже тише и спокойней, – Дурёха, да я не могу до тебя дотронуться. Ты дочь моего покойного друга и брата. Я мог бы сейчас расцеловать все твои пальчики на руках и ногах, но я тогда не совладею с собой.

Лидия замерла. «Конец, смерть, – роилось в голове, – Недаром сказал скифский мудрец Анахарсис, – Беда голове от языка». Но он, увидев её испуганной, рассмеялся, погладил по голове, ущипнул за запястье и произнёс:

– Что ж, ты выиграла, крепость выдержала осаду. Но я не смогу жить, не лицезря твою умопомрачительную красоту. Ты – Елена, из-за которой некогда разгорелась троянская война, прекрасна и таинственна, распутна и целомудренна. О, ты непростая женщина. Есть в тебе что-то, рождающее мечту, вдохновляющее писать стихи, слагать песни. И в тоже время любить и нежить. Но не суждено. И я не хочу больше тебя мучить, глупышка.

Елена от волнения ничего не понимала. «Откуда он узнал моё настоящее имя? Мне дали его в детстве. Ах, да это же сравнение».

– Я сейчас призову художника. Он посмотрит на тебя и запечатлеет на стене твой образ. Смотри, чтоб парень не сошёл с ума от твоих чар. Я же каждый день буду зреть свою тайную симпатию во всей её ослепительности. Дитя моё, я обеспечу твоё будущее. Знаю, ты скажешь: «Не надо, у меня всё есть». Но сегодня-то есть, а завтра, может не быть. Я же не могу допустить, чтоб такое произошло с дочерью моего доброго друга, брата. Он просил, умирая на моих руках, чтоб я заменил тебе отца. Я пытался, искал и не нашёл. Да, ещё прошу тебя, никому ни слова. Поняла? И отдаю тебе кольцо твоего родного отца, хранил его до сих пор для тебя, – он снял его с руки и передал ей, перепуганной на смерть.

– Хорошо, поняла, – еле слышно прошептала Елена, усилием воли сдерживаясь, чтоб не упасть в обморок. Вот так и появились в Помпеях эти фрески.

Когда, обессиленную, её доставили домой, она потеряла сознание. Слуги подняли её, поместили на ложе. Не приходя в себя, она пролежала несколько дней. Олимпия, увидев её в таком состоянии, испугалась и не отходила от подруги ни на шаг. Наконец она обрела рассудок.

– Что с тобой и почему у тебя синяк на запястье?

– Не помню, это чепуха. Отведи меня, быстрей в катакомбы

Вечером, обнявшись, они направились в подземный храм. Спустившись, в подземелье, Елена попросила подругу подождать, ей надо переговорить со священником наедине. Она всё рассказала батюшке Иоанну, умоляя его молчать, ибо они могут оба пострадать.

– Что же мне делать, я боюсь этого человека.

– Уезжай, дитя моё, к себе на родину. И. желательно, быстрей!

– Он подарил мне это кольцо, объяснив, что ранее оно принадлежало моему отцу. Продать его нельзя, передарить – тоже. Но в благодарность Господу о моём спасении я могу оставить его в храме?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.