Стихоложество
Евгения Никитина-Кравченко

© Евгения Никитина-Кравченко, 2021

ISBN 978-5-0055-0510-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

***

Вот, март, се твоя лемаргия. Обжорство и течь с потолка.

Агония без херувима. Бесстыдство и сушь светлячка.

Вот, март, я тебя воздыхаю. Втихую гляжу, мой помреж,

Как просто, с лица опадая, ты вторишь, что юн и несвеж.

Весны наковальня и палый капели изглоданный трек.

Смотри мне в глаза, самый главный

и самый чужой человек.

н

***

Ни трепета, ни топота, ни зги.

Брезгливит май, как соль, остроконечит,

кровоблудит, как балаган, внутри —

усталый, зыбкий, неизбывный, вечный.

Зевота – сероглазая, как голь,

на выдумку хитра и непосильна.

Без роду-племени весна, без году боль

вдоль переносицы твоей и вдоль бессилья.

Живи по-прежнему, по кругу, по-за тем,

сорочья перепись и ласточкины слезы

под сердцем: стук-постук, тень за плетень.

И никуда мне из тебя, ни ввысь, ни оземь.

***

Междунай и такая вода у ступней и вовсю,

что смотреть на нее, как ни пробуешь, а не обидно,

хоть мокрит и противно, будто бы лег в простыню,

замотался в сырое тепло, достоверно и гибло.

Между утром и средним, днем и мизинцем зудит,

так в проеме дверном, потакая плечу и нечесу,

тонкий волос за ухо толкаешь, а вечер стоит,

и отчаянье требует пить, как сушняк на покосе.

***

Уподоблюсь и не сговорюсь с девятичасовым, но тут:

тут такая байда и сныть, что ни вправо, ни задом к лесу.

И пустеет вагон и стул, и во всем дышит мот и мук,

добрый маленький кроха мук, что летает по свету, весел.

И горбат и убог калиф, и во мне ничего, безнасыть.

Неуемная канитель, и щека, ощенясь, скулит.

Ты зазряшная маета моя, не забаненная безнасыпь,

и у сказки сюжет банален, сводит меж ног, и квит.

***

А кто меня ужинал, тот бы и танцевал,

с того что стоящего ноги бразды не имут.

Всему позадимому зуду – глагол и вал

ничком с этих мест, если в других не примут.

Представим давай: над июнем хрипит гало.

Бежит желваками рябое меж пальцев горе.

Ты смотришь во все за глаза, но глазам мало:

асфальт, переносица, суша, шнурки от моря.

Но что говорю: миру мир воздает с крестца.

Такой сухостой обещают, что ныне-присно.

Болит серо-синяя муть на лице мальца,

и просит соленого ветер в костре туриста.

***

так во всем погореть на тебе, что болит горловина

у нежаркого вяза и в свитере ходит басё —

собирается выдать строку на одно харакири

на вполне себе левой рукою, не правой, как всё.

спас по краю: дорожная ветошь, попутка-несбудка,

васильковость нанизана, зоркая, будто бельем,

и белеют степные ветра, и кричит незабудка,

на лугу этом яром, застенчивом, но не моем.

и ни околоплодных ручьев, ни ивана да марьи,

без отчаянья, заводи, всклока сердечного вне —

поднимается выше и вниз и молчит заполярье,

и молчит, и молчит за полями ресничными мне.

***

возобновишь в стакане что-то, что не пить,

поскольку жажда это все, чего под вечер,

тонка звезда как лигатура, память, пик,

раздробленность кости в затылке встречном.

так поведешь себя да носом: мят и стыд,

с бревном в глазу в полубреду, в тебе и баста,

и кран кликушей может быть и, может, бдит,

покуда калеч прямоходит в грудь гимнаста.

сказать по правде ты про что – так мясом ком

растет вон там, где сердобольно, сердомлечно,

в оконный присвист на лопатках катит гром —

никем, никто на землю человечью.

***

Во рту не меньше слов, хоть хочется обратно

на чистый банный лист, чтоб поедом дела,

перо из-под гуся и алфавит поддатый —

так пишется тоска, как зиждется земля.

Меж ног салазок путь, рука и сжаты пальцы,

малыш неповторим, у карлсона чердак,

и сколько ни проси варенья – будут танцы,

всему рука лицо, жужжит и недолга.

Тук-тук – грядет июль, раз хулиганит кришна,

как если б под каре подстригся и навис

большой мохнатый вор с заломленною вишней

в глазах таких, как ты во мне, как если б вниз

смотреть с балкона и молчать, и не контачит

с размолвкою зерна кусок, как если б дно

твое во мне и всем, до самых «не заплачу»,

до самых «потерплю», до «надо же, оно».

Море

I

как будто постоянство моря – накатывать на всех и за

виски твои, испугом перед ссорой, пред выходом в открытые глаза.

ну так и есть, что лето обычайно: недурственна листва и все путем

трамвайным по ребру, и снова стайно летит всевышний день, всегдашний стрем.

ничем, ничем, ничем не распорошишь, разворошишь гнездовье кораблей

в глазах, где движется не пристань – поршень: приладиться к тебе, врасти сильней,

не бередить, не быть и не спонтанить сугубо свой, интимнейший коллаж

за яростным окном: бумага-камень, кулак-ладонь, затупленный пейзаж.

II

будет тебе река, как сухой старик, вымытый после встряски прожженным виски,

и голенища браги, как моби дик, – мокрые, откровенные, пахнут кислым.

тщетна у лета пластинка, игла и гнет; гордо июлит, гляди, и не сносит пах ни

придыханья жары, ни зрачков сирот, будто зрачков крота или запах псарни.

только запястье тончает, летит вовсю. протоколируй, небо, документально:

се, подписавшийся ниже, сведен к нулю, время примерно к августу, подпись бранна.

***

такие желваки, стрижет лишай

весь оборот лица, с изнанки вяжет

как после просмакованного «ша»

хурме, избытку сна, молчку и враже.

залечь на дно как под тебя да недосуг,

кому какое дело в самой самке

следить за лбом морщинистым и пух

есть волос тополей, не выпал дамкой.

теперь залягу, будет гопака

пускать собачья снедь и нефть в корыте

лакается прогулкой до пока

крахмал воротничка по шею врытый.

давай, июль, закосим под людей,

под этих всех, кому легко и мутно

от сонных до бессонницы ночей

и кто опровергаем утром.

***

от края комнаты до горла, где болит

миндалина и красный жжется сокол —

сорняк для бешеного гонга – и палит

крылом от маковки до холода и сока,

от тверди дверной, где порог, стезя, нога,

закинутая, вброшенная в берег

от края этого до самого долга,

до тонкорукого с похмелья бега,

от этих молочаевских глазниц,

в которых зелени по самое разуйся

и не вдеваемая нагота ресниц

ни в мясо Божие, ни в кость, ни в буйство,

от гальки пропесоченной, в проем

отчаянья, затравки, прободенья,

отрезка, ямы, стана, в ветролом —

не отворачивайся от меня, забвенье.

***

здесь не то чтобы детство, а прочий помост

меж вторым подоконным и спелым

голым яблоком, что ли, разрезанным от

переносицы к топкому мелу.

и кого из нас больше в дому посему,

по которому ходишь, не скручен

ни в бараний рожок, ни во тьме посошок,

ни чему еще врешь, не замучен.

это сюр, Божий сюр, и фригидна тоска,

и зудит отчий спам, и мазутом,

долгим спелым мазком чертит абы рука

что-то вне, словно ртом неразутым.

***

на самом-то деле от круга уходит листва,

от круга лица твоего, треугольника мора

в глазах полудремных, полуденных, полунева

течет и взывает к морям из ладоней и сора.

не любый, а самый ничей, ничему на постой

оставленный скорым, чтоб по ком-то забыться

и сбыться от корки до края, до края и стой,

и стой, погоди, погоди, не пали эти лица —

вон то, пред горою без носа и шрам у брови —

теперь не мое, а за ранцем сентябрь; плетутся

подкошены ноги и колко от ветра на вид

некрепким лопаткам моим, високосным и грустным.

***

живи со мной в лесу, живи в весу

почерковедческой иконописи мятой,

и мята глаз и губ кудахчет псу

задверному: ату, мой перекатый.

подошв вериги-шуры, пустоглядь

и муры лета колыхают и курлычут:

опять в роду последний сын, опять

тот августовский жар и вычур.

и можно божески про все ему в зрачок —

немое, сокровенное, по крови

одной и бирюзовой, на бочок

выкладывать за край и кровлю.

но тут уже не август – сталактит,

дрожит молчальником над талым черноземом,

и грудь геолога от пустоты мычит

в косяк двери, косяк птенцов над зевом.

***

Ничего, кроме точного «будет, давай в сентябре»,

позасолнечным месяцем, молокоедом строптивым

вытираешь испачканный палец, не свой и во сне,

и слюна горьковата и просит железа и дыма.

И такое опять познакомое то ли в лицо,

то ли в плечность плотины в стопе, проходящей бесстыло,

ну споткнись же о взгляд августовского «мало ли что

будет с этой душою твоей, зачехленной и гиблой».

Минометное горе мое, Божья ворвань, слепой казантип —

гулким топким штыком где-то здесь, где стучит и смеется

этот мой тонкокожий двубортный молчун-арлекин

то по левой, то правой щеке у малютки-аорты

проходящий то вкось, то прямей, в направлении от

дребезжащего хлама, где вздернута лампочка в шомпол,

вот же ампула эта, стозевна, вот августа шмот

разрастается комом в виске в предсентябрьской ломке.

***

Попущено веко загодя, мылкий щелок

не зрит, но в горшках проедает, смывает взвесь

того, что осело в тебе с корабельных сколов,

щепы и щенят, у юнги в каюте грех.

Но силится сверток утра как мачта с оси,

свистает наверх без лишних, киты скребут

по дну животами-забралами за колосья

полей по земле, где копией эта муть

небесного моря в Твоей бороде Отцовской

(Твое ли здесь отчество, сирый, убогий, мой),

и мчатся на всех парусах мотыльки и сосны,

и снится корабль – что мертвый, но как живой.

***

где было «растли ее», осы ножниц,

смотря не в себя, не в себе, но вверх,

у туфли каблук инфузории кожной,

с души несбываемый ритм и бег.

и то, как звенишь и несешь куда-то

подъемный стоп-кран у внизу хребта,

похоже на августа имитатор,

иллюминатор, где осень-шар.

***

не родись красивым, но родись.

в августе затяг похож на стружку:

сыплется как перхоть прямо ввысь

пепел, ненавидимый на ушко.

вот идут телята, где макар

и не гнал, не сцеживал парное

за грудиной чувство молока

жабой задыхаемой, грудною.

вот висок – плотиною на мель,

«не родись», – пылит в глаза, и плещут,

всхлипывают весла в молоке,

на губах не сохнущем, нездешнем.

***

как будто семицвет похож на лыко,

которое не вяжешь, было б чем,

летит семипудовое корыто,

недельный коматозник у колен.

и жалость как родимые пятнашки,

как кто кого не сбросивший с горы.

подвздошный одисеевский безбашный,

мой вавилонянин, кому мы говорим?

***

но «гик» не кричали, а семенили

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.