Юлия Шолох
Забытая развилка

1

Килька сбежала из дому в день, когда ей исполнилось двадцать.

Дождалась чтобы братья отправились на запланированную проверку дальних ловушек в Трехпалом овраге, где любили копать норы новые лисицы. С наступлением весны их шкурки становились тонкими, почти бесшёрстными, не требовали особой выделки и шли на лёгкую и крепкую летнюю одежду. На проверку нор требовался весь день до темноты. Задолго до рассвета она вышла во двор провожать братьев и смотрела на их широкие спины до тех пор, пока те не слились с лесом.

Помогла по хозяйству Таньке, упорно сдерживая острые, ноющие приступы оголенной совести – невестке придется ох как нелегко одной, без помощи. Но с другой стороны – после родов прошел уже месяц. Да и Тузик выздоровел, не будет требовать постоянного ухода. Племянника Килька усадила играть в своей комнате, строго наказав не будить мать, пока тот не захочет есть. И насыпала полную чашку орехов, так что есть мальчишка захочет нескоро. Таньку убедила, что сама прекрасно со всем справится, а ей лучше отдохнуть, пока вышла такая оказия. Убедилась, что невестка и новорождённая уснули, это не заняло много времени – ребенок с рождения спал как положено, а сама Танька кренилась каждую свободную секунду, прислонялась ко всему твердому и сразу же закрывала глаза – роды были тяжелыми и она все еще толком не отошла. Все еще быстро уставала и практически не чувствовала голода.

Но эти неудобные мысли Килька упрямо отгоняла. Уложив Таньку, притащила несколько ведер воды, чтоб с запасом, и сварила кашу из дикого овса. Оставила доходить в печи – несколько часов каша будет теплой, значит, проснувшись, невестка нормально поест. Хорошо бы еще сварить компот из сухофруктов с медом, как Танька любит… Но времени в обрез, а совесть проще просто заткнуть. Килька заглянула в комнату – племянник терпеливо таскал по полу куски дерева, играя наперегонки сам с собой в игру, которая перешла ему по наследству от деда. Килька эту игру хорошо знала, так как еще в детстве имела счастье обучиться ей непосредственно у своих отцов. В числе прочих сказочных историй они частенько рассказывали и про дурно пахнущие железные машины, что ездят сами собой и никто их не волочит и не толкает. А если с такой сойтись лоб в лоб, то от человека останется так же мало, как после встречи с новым медведем. Помнится, самым интересным в игре была возможность пыхтеть и шипеть так сильно, как только душа пожелает.

Стараясь не мешать мальчишке, Килька достала вещи из-под топчана, застеленного шерстяным одеялом до самого пола на случай, чтобы раньше времени никто не увидел ее приготовлений. Черно-красный рюкзак был еще отцовским – их оставалось всего три и два других на рассвете унесли с собой братья. Несмотря на то, что по сравнению с самим побегом кража нужных в хозяйстве вещей вроде рюкзака и палатки была не таким уж и сильным проступком, стыдно было именно за нее. Только за нее.

Хотелось крепко поцеловать на прощание Тузика, но дети легко улавливают неестественное изменение в поведении взрослых, так что был риск проколоться. Зарыдает еще, разбудит Таньку – тогда пиши, пропало. А откладывать Килька больше не могла. Нечто неуловимое, новое, ждущее впереди будоражило кровь, которая прямо в венах кипела и бурлила, требуя немедленных и решительных действий. Там впереди, за линией горизонта раскинулся другой, самый прекрасный мир, который только и делал, что ждал ее, Килькиного, пришествия.

Стоя на пороге комнаты, она еще раз оглянулась на племянника.  Умыть бы чумазого… да что уж там.

Килька вышла на крыльцо, тихо прикрыла за собой дверь и быстрым шагом направилась в южную сторону.

На самом деле никакой сегодня не был день ее рождения, а был просто очередной весенний день из того множества дней, когда снег сошел, а солнце набирает обороты и становится настолько теплым, что можно обходиться без верхней одежды. Следить за календарем перестали во времена, когда отец Илья с семьей и друзьями сбежали из города и забились далеко в лесную глушь, благодаря чему выжили, да и во время морозов не до календаря было, так что когда именно родилась Килька, ей было неизвестно. Ранней весной. Трава уже достигала щиколоток, но яйца дикие утки еще не несли. В день, примерно похожий на сегодняшний. Очень примерно, но Кильке хотелось верить, что по счастливому стечению обстоятельств она отправилась  на поиски людей именно в свой день рождения. Такая веха, за которой началась совершенно другая, разноцветная и душистая, как сочный цветущий луг, жизнь.

Ко времени, когда начало темнеть Килька проделала огромное расстояние, чем осталась весьма довольна.

Каждое лето братья обходили по периметру места вокруг своего жилища, проверяя, не завелось ли на окрестной территории пришлых людей. Ни чужаков, ни их следов давно уже не встречалось, но заведенный отцом Ильей ритуал проверки тщательно соблюдался. Прошлым летом старший брат подвернул ногу и вместо него младшего сопровождала Килька, что позволило ей хорошенько изучить южное направление. Места обхода остались позади еще когда солнце стояло высоко, следовательно за день она ушла так далеко, что теперь точно не догонят, ведь по ее расчетам братья только-только вернулись домой, уставшие и без единой догадки, в какую именно сторону ее понесло. Да и смысл возвращать того, кто жаждет уйти? Они погорюют немного, Танька поплачет, конечно, но потом смирятся с потерей и будут выживать дальше.

Килька поставила маленькую брезентовую палатку, накрыла пленкой, потому что весенние дожди имеют обыкновение начинаться в любое время суток почти при чистом небе. Развела огонь и сразу же достала кусочки резины, которые они использовали, чтобы отгонять диких зверей. Бросила парочку в огонь – вонючий темный дым прижался к земле и пополз, пропитывая собой окрестные кусты. Поддерживать в течении ночи огонь не получится, потому что нужно выспаться, а лучшей защиты, чем незнакомый отталкивающий запах не придумаешь. Даже разумной Кильке пришлось подавить инстинктивное желание отойти от костра подальше и напомнить себе самой, что лучше бы потерпеть. Что именно эта вонь даст возможность сохранить тело до рассвета в целости и сохранности, не побывав в зубах нового медведя или волка, которые выходят на охоту в ночное время суток.

Жуя размоченный в воде сухой хлеб, Килька решила, что завтра пройдет еще большее расстояние. Сил и здоровья ей не занимать – Килька никогда, даже в самые сильные морозы не болела. Ее физическим развитием, воспитанием и обучением занимался лично отец Илья, который решил, что слабая новорожденная девочка или умрет или вопреки всему выживет – и тогда ей ничего не страшно. Килька выжила.

Теперь она превратилась в высокую, худощавую девушку с узкими бедрами и немного широковатыми плечами, что нестранно, когда приходиться часами бегать по лесу, а в остальное время колоть дрова и копать землю. Внешне Килька очень походила на отца Илью: темные прямые волосы до плеч, узкий нос, слишком длинный, чтобы считаться миниатюрным, светлые серые глаза, совершенно спокойные и даже жутковатые в своем спокойствии. Впрочем, пугать ими было некого – за всю свою жизнь Килька видела всего несколько человек: отцов, мать, двух братьев, Алешку, подругу и невестку Таньку и с недавних пор – рождённых невесткой детей. И каждый из окружающих взрослых мог легко сравниться с ней взглядом, способным отпугнуть даже хищника. Такой случай имелся, когда старший брат повстречал недалеко от дома двух диких собак, отбившихся от стаи и неизвестно как забравшихся на их территорию. Местному зверью такие самоубийственные глупости в голову  не приходили.

– Смотрю на морды, а на них прямо раздумье… что же передо мной стоит? – с охотой рассказывал брат после. – И вдруг вижу, глаза загораются – еда!.. А здоровые такие… выжили же самые крепкие, да еще за годы обтесались в соперничестве с волками. Я думаю, а, все равно не убежать, делаю шаг навстречу и давай орать во всю глотку: «Сожру! С костями! Я голоде-ен!». Руки расставил, думаю, схвачу первого и задавлю, чтоб жизнь свою задёшево не отдавать. Нет, не еда, меняется у них в глазах мысль… а тот, кто ест! Попятились, хвосты задрали и бежать…

Брат продемонстрировал, с какой миной пытался наброситься на собак и все хохотали.

Килька не могла знать, что увидь таким брата, бежать бы бросились многие… очень многие люди. Но зато она твердо знала – прожить свою жизнь, не убедившись, что на свете существуют другие разумные существа, она не желает.

Подаренный отцом Ильей перед смертью нож Килька по дороге из руки не выпускала и спать укладывалась тоже вместе с ним. Если вдруг случиться нечто непредвиденное и запах не отпугнет хищников, проблема появится только в случае, если явится кто-то крупный, вроде медведя или если нападающих будет двое, хотя все ночные охотятся поодиночке. Одного противника небольших размеров Килька всерьез не принимала. Обе ее руки в районе запястий закрывали широкие кожаные наручи на случай необходимости заткнуть ими звериную пасть, чтобы отвлечь напавшего и попробовать убить раньше, чем он убьет тебя. Наручи в лесу она не снимала никогда, потому что однажды пришлось совать в зубы бешеной лисице голую руку и оставшиеся после того случая  шрамы ныли каждый раз, когда наступал мороз. Повторять ошибку не хотелось.

Кстати, тот случай был на ее счету третьей смертью.

– Лисица сожрать бы тебя не смогла, но порвала бы  в любом случае сильно, а на кровь быстро соберутся другие хищники, покрупнее. Так что или от зверей, или от потери крови и сил, или от бешенства, которое ты наверняка подхватила, ты уже умерла. – С довольным видом поучал отец Илья, пока ковырялся в своем ящике, куда запрещено совать нос, доставал ампулы, а после делал болезненный укол в живот. Он почему-то любил такие подсчеты, хотя Килька не видела в них необходимости – после первой смерти от воспаления легких или чего-то похожего сразу после рождения уже бессмысленно считать, сколько бы раз она умерла без оставшихся от цивилизации предметов. Какая разница сколько раз, если после первого считать было бы некому? Но если отцу Илье нравиться, пусть себе считает.

– Я делаю все, как ты учил, – тихо сказала Килька его мутному образу, вызванному перед сном из памяти. – Четвертого раза пока не было.

Через несколько минут она уже спала, так и не разжав обхватившие рукоятку ножа пальцы – спасающие жизнь рефлексы были отточены у Кильки на отлично.

***

Ронька услышал шаркающие шаги, когда уже улегся спать и частично расслабился. На улице недавно стемнело, к тому же окна комнаты, где устроено их жилище накрепко заколочены досками. Зачем лишний раз засвечивать свое местонахождение? Тем более такое, где удобно отлеживаться…  Ронька подскочил при звуках доносившего снизу шарканья, недолго прислушивался, узнал в чередовании шагов что-то неуловимо знакомое и бросился встречать ПП. Тому хватило сил прикрыть за собой ржавую дверь подъезда и добрести до лестницы на второй этаж. Сама лестница отсутствовала, вместо нее имелась ощетинившаяся арматурой пустота – чтобы попасть выше, нужно было залезть на груду строительного мусора, ухватиться за торчащий из бетона железный прут и подтянуться. Ронька спрыгнул вниз, подставил плечо и ППшер с облегчением навалился на брата, позволил себе расслабиться. После длительного напряжения перед глазами мельтешили неминуемые в таких случаях размытые цветные пятна. После них, бывает, теряешь сознание… хотя это про слабых. Если бы ПП был слабым, давно бы уже узнал, есть ли жизнь после смерти.

Пришлось подсаживать его, почти забрасывать наверх, напрягая все мышцы и упираясь носками ботинок в крошёный кирпич. Шум братья устроили страшенный. Хорошо, что ППшеру хватило сил держаться за торчащую из слома верхней площадки арматуру, пока Ронька не поднялся сам и не втащил его за шкирку. Потом снова подставил плечо и молча довел до комнаты.

К расспросам Ронька приступил только проведя необходимые процедуры – уложил практически безвольное тело на широкий матрас, где они спали вдвоем, предварительно сдернув одеяло и оголив не самую чистую рваную тряпку, заменившую простынь; раздел, промыл водой из канистры ссадины и синяки, чтобы оценить масштаб повреждений. С удовольствием прощупал кости на предмет переломов, наслаждаясь шипением и тихой руганью – громкой у ПП сейчас не получалось. Удостоверился, что нет крупных порезов, на которые придется накладывать швы. ППшеру редко так везло, ведь судя по всему, противник у него был не один.

– Кто и где? – коротко спросил Ронька.

ПП шипел сквозь зубы, пока брат промывал ранки на плече и обрабатывал их края перекисью. Рваные… наверняка оставленные одним из кастетов, которыми предпочитают вооружаться в банде Тарзана. Есть у них умелец – гранит края острыми, похожими на небольшие когти кромками. Судя по всему, кастет отметился только дважды, да и то по касательной, кроме того на спине имелось несколько неглубоких ножевых порезов, которые уже подсыхали. Ну, не считая синяков, один, самый большой, расплылся прямо по пояснице. Футболка порвана… это плохо, порезы затянутся и заживут, синяки сойдут, а вот с одеждой дела обстоят куда хуже – ходить в том, что ткут фермеры – простейший способ мгновенно опозориться, а одежду прежнего мира достать все сложнее, как и любые другие прежние вещи. К примеру, за те армейские ботинки, которые вот уже четыре года носит Ронька, в деревне легко предложат две свиных туши.

– У Булки поймали, у этой… такой, ну что в Толпе живет. Ты ей еще яблоки таскал красные, помнишь? Вот, к ней парни Тарзана заявились, а тут я… Повезло еще, что они в полынье были.

Ронька перешел к ощупыванию лица, к носу, немилосердно дергая его из стороны в сторону. Не сломан, что удивительно. Вертлявый ППшер… Скользкий… Иначе отхватил бы кастетом в лицо и остался бы Ронька на свете один одинешенек. Свет от свечи в глиняной плошке с удовольствием плясал по темным пятнам на теле ППшера, делая их страшнее, чем было на самом деле.

– Что ты несешь? Кто в полынье по бабам ходит?

– Они не все… трое трезвых.

Оставалось только чертыхаться. Раз уж родился такой невезучий… напороться на целую кучу тарзанщиков, причем в Толпе, где они обычно не появляются, потому что у них на территории имеется свой собственный курятник. А с другой стороны… раз уж выжил в возрасте трех лет, когда половина всего земного населения вымерла от болезни, а вторая половина догнала первую в процессе выжигания заразы кардинальными методами вроде стирания целых населенных пунктов с лица земли, уже можно считать все назначенное на долгий срок везение за раз и выбрал.

– Чего сразу не сбежал?

– Я первый пришел, – сквозь зубы сообщил ПП, но тут же не сдержался и снова зашипел – словно в отместку Ронька вылил последние капли перекиси прямо в красноту пересекающих плечо царапин.

– Драться из-за бабы… – неодобрительно покачал головой, отставляя в сторону пустой пузырек.

– Почему из-за бабы? – ППшер задумался. – Из-за статуса.

– У Тарзана нашему статусу выше подвала в принципе не подняться, – хмыкнул Ронька. Несмотря на боль в разбитых губах ППшер не удержался от короткого смешка.

Когда братья достаточно подросли и решили, что не желают существовать всю жизнь, крысятничая по мелочи, как существовали в городской Толпе все брошенные дети, то задумались о будущем. Тогда, как и сейчас, город делили между собой две банды. Братьям хватило ума понять, что третьей силе, которую пытались в тот момент организовать парни из фермеров, привлекая таких ребят, как Ронька и ППшер, места не было в принципе. Их просто некому было бы кормить. К тому же они прекрасно знали, что теперь достаточно взрослые, поэтому остаться в стороне от разборок им в любом случае не позволят и там где третья сила не взяла уговорами, она вскоре перейдет к грубой силе. Однако природная смекалка подсказывала, что при попытке фермеров отвоевать себе часть территории первое, что сделают существующие банды – объединятся и задавят наглецов, после чего спокойно вернутся к прежней жизни – привычным мелким и не особо напряжным стычкам. Стоит уточнить, что именно так и произошло – вскорости после попытки выступить против нынешнего порядка большинство тех, кто усиленно описывал братьям красоты их будущей жизни, уже вовсю удобряли землю.

К этому времени братья решили, что единственный подходящих им выход – примкнуть к одной из существующих группировок. Тогда они сделали ход конем – увели пикап с ценными вещами у Тарзана и пригнали его лидеру Краснокожих. Это позволило без длительных, довольно унизительных периодов службы для новичков и непроверенных кандидатов сразу стать бойцами, пусть и низшего ранга. С тех пор прошло несколько лет и они уже состояли в личной охране Джиппера, сменившего два года назад прежнего лидера Краснокожих. Тарзан все еще крепко держался на верхушке своей банды. Живы братья были естественно только потому, что Тарзану не выпало удобного случая до них добраться, да и существовало негласное правило бойцов трогать только в крайнем случае, а в остальном отыгрываться на слабейших. Ведь от бойцов зависели сборы с фермеров, за счет чего в основном и жили городские. Но сомневаться не приходилось – лидер тарзанщиков не из тех, кто может запамятовать подобную обиду. Так что долг висел и проценты капали…

– Отдыхай, Казанова задрыпаный, – беззлобно ругнулся Ронька, сгребая в кучку оставшиеся после обработки ран лекарства. С сожалением заглянул в пузырек из-под перекиси. Пустой. Зато зеленки еще пол ящика, на всю жизнь хватит. Но перекись значительно лучше, потому что ходить с мордой, раскрашенной в  неравномерные зеленые пятна один из способов выставить себя на посмешище. Настоящий боец должен вызывать страх,  а не хохот.

Лучше бы он тоже пошел… Но голова трещала, потому остался дома, отдохнуть. А вот ППшера разве такой ерундой удержишь…

Ладно, главное, что закончился еще один день, а они живы, вместе и местами даже здоровы.

***

Петр вошел в дом и в сенях тяжело уселся на мокрую лавку прямо рядом с ведрами воды. Он устал, очень устал… Но с принятым большинством решением не поспоришь, даже если ты по местным меркам долгожитель – тридцать шесть. Да и вообще… Несколько лет назад он ни разу ни поморщившись пришел бы к точно такому же решению.

На кухне уже ждала Светка. Тут же потащила на стол тарелки, суровым взглядом загнав всех детишек на печку.

– Садись, садись, ешь, я согрела, – быстро повторяла, мельтеша перед глазами, – голодный поди, с вечера как засели, так и сидели, и сидели! И о чем можно было столько времени языком чесать?

Петр молча взял кусок хлеба. У Светки он неплохой получался, твердый, зато с хрустящей корочкой. Однако сегодня, вонзая зубы в душистый теплый ломоть, он понимал, что даже этот хруст не радует и не отвлекает. Зато ближайшие двадцать минут можно расслабиться и ничего не делать – Светка рта не закроет.

Так и получилось.

– …и говорит, что ребенка не студила! Вот стыдоба-то, ну на кой ляд врать? Люди видят, если дите сидит в луже в одной рубашке с утра до вечера, а еще снег местами, то докажи потом что не студила! А еще рыдала, что чуть не помер. Тоже мне мать… Тьфу!

Петр в отношении недотепы-матери никаких эмоций не выказал, потому что попросту не слушал. Даже жевал машинально.

– И еще склад пшеничный вынесли, слышал?

Эта новость, в отличие от предыдущей заслуживала самого пристального внимания.

– Какой склад? – насторожился Петр, поднимая глаза от тарелки.

– Не наш, не бойся… У рыжебородых, за белоглинной ямой. Одного не пойму, зачем городским пшеница, а? – вопрошала приторно веселым голосом Светка. – И откуда узнали? Навели их, точно тебе говорю, специально навели! А знаешь, кто? Пигалица эта мелкая, ну которую в прошлом году городские увезли. Дочь соседа того мужика, где корову зимой волки сожрали.

– Златовласая дева, за которую папаша хотел выкупом лошадь получить? – поинтересовался Петр.

– Какое там дева, – презрительно фыркнула Светка, – говорят, приезжала с городскими. Глаза черной краской обведены на пол лица. С губ нарисованные потоки крови текут. Кричала ором, говорят. Что ненавидит всех нас и все мы как грязь под ее ногами. Что всех сдаст и пусть мы все сдохнем с голоду. А потом вообще – вот стыдобища – выставила напоказ заднее место, юбку задрала и наклонилась и говорят… на ней ничего под юбкой-то и не было.

Петр промолчал, отводя глаза от раскрасневшегося женского лица. Давно уже бросил попытки понять, отчего бабы так странно себя ведут – сначала рыдают и рвут волосы от жалости к несчастной судьбе невинной девушки, украденной бандитами, а вскоре ее же костерят последними словами.

Светка неожиданно замолчала, глупо хлопая глазами.

– А сборы… так чего решили-то?

Петр по инерции еще немного пожевал, хотя во рту уже ни крошки не было.

– Решено идти на северо-восток, искать новое место для деревни. Последние два года хорошие, урожайные, есть возможность переселиться, чтобы оказаться подальше от городских. Так что пойдем скоро… искать.

– Как на восток?.. Там же живого ничего нет!

– Решили, уже должно быть. Земля – она быстро отходит, когда без химии. Север проверяли, там леса глухие, расчищать под поля некогда и некому. На юге – море. Выбор был или запад или восток. Выбрали восток.

– И ты идешь?

– Идут те… – он вдруг криво ухмыльнулся, сжимая хлеб так сильно, что мякоть почти полезла между пальцами, – кого не жалко. А значит и я.

Светка, как ни странно молчала. Всего минуту назад пышущее праведным гневом лицо стало теперь бледней поганки. Петр может и не самый лучший мужик в деревне, но кто еще позарится на вдову с тремя детьми да еще с бедрами такого размера, что и вдвоем не обхватишь. Хотя может кто бы и позарился… но ведь надо, чтобы не просто ходил, а еще и помогал. Не просто кувыркался на матрасе, а колол дрова, латал крышу и пахал землю. Без мужика в хозяйстве долго не протянуть…

Завтрак так и закончился в тишине, даже дети на печи примолкли, словно от чего-то спрятались.

2

На третьей день своего странствия Килька вышла к большой дороге. Ровное полотно уже порядком заросло деревьями, но зато трава пробилась далеко не везде и местами все еще виднелись куски твердого серого покрытия. Найдя подходящий поваленный ветром ствол, Килька уселась на него и осторожно вытащила из рюкзака карту. Если она ничего не перепутала, выходило, что это как раз искомая трасса, которая по прямой выведет к самому большому городу юга.

– Очень интересно, – бормотала Килька вслух, специально чтобы не забыть звуки человеческого голоса. Психологическая тренировка для сохранения здравости рассудка, одно из действий, к которым старательно приучал их отец Илья.

При правильном расчете времени (а Килька ошибиться не могла), сохранив прежний темп дойти до города можно примерно за четырнадцать-шестнадцать дней.

– Город… – полубезумно повторяла она, поглаживая пальцами нарисованную на карте картинку. Тут вообще много чего интересного изобразили – множество тесно переплетенных ниток-дорог, большинство из которых давно кануло в лету, как и большинство населённых пунктов, что мелких, что крупных. Поселения обозначались небольшими аккуратными домиками разных размеров. Теперь же на их месте следовало изобразить один огромный черный кладбищенский крест. Карта по большому счету была вещью бесполезной – даже ландшафт практически повсеместно изменился, а уж отражай карта действительность, выжженные зоны покрывали бы мертвыми пятнами большую часть поверхности. Так что карта была просто игрушкой, которой любила играть Килька. Должны же быть у человека развлечения?

– Вперед, – сказала она очень тихо, потому что громко не получалось, даже если приложить усилие. Со всей возможной тщательностью свернула карту и аккуратно поместила в прежнее место – карман рюкзака. – Нас ждут всяческие неприятности…

Прав был отец Илья, вот от громких звуков уже отвыкла, всего-то за три дня. Это следовало исправить, поэтому дальше по дороге Килька громко здоровалась с каждым встречным деревом ровно до тех пор, пока собственный голос не стал звучать вполне привычно.

Идти по трассе оказалось куда как проще и быстрее, чем по лесу. Зверье в этих местах водилось совершенно не пуганое и человека видело впервые. Зайцы и белки смотрели на Кильку настороженно, но прятаться не спешили. Она без труда поймала двух зайцев, всего лишь замерев на корточках у норы, из которой почти сразу же высунулась любопытная мордочка. Одного, самку с круглым животом, отпустила. Собственно Килька легко могла обойтись подножным кормом, но в случаях, когда точно не знаешь, какие испытания тебе предстоят завтра, всегда предпочтительнее мясо.

Людей она нашла еще через четыре дня.

За сутки до этого дорога сделала широкий разворот и вывела к большой реке.

Килька сошла с асфальта на скошенный берег и оказалась на краю обрыва. Покрытая зеленой порослью дорога за спиной текла дальше к югу, а на востоке, за полосой серой медленной воды глазам открывалась совершенно другая, пугающая картина – черная выжженная земля, местами неровная, словно вставшая на дыбы. По первому взгляду показалось, что там начинаются мертвые места, убитые еще во время войны, но потом в глаза бросились частые обгоревшие остатки деревьев. Значит, земля под ними живая.

– Похоже, выгорело большим пожаром, причем недавно, скорее всего, осенью, – сделала Килька вывод. Пожары были тем единственным, против чего не существовало способов борьбы, кроме одного варианта – бежать прочь как можно быстрее и дальше. Поэтому их семья обосновалась именно у реки, призванной в случае чего остановить огонь. В теории могло сработать, а на практике, к счастью, проверять ни разу не пришлось.

– Зарастет, – убежденно сообщила воде Килька, разворачиваясь назад к дороге. Через несколько километров река стала почти в два раза уже и дорога пересекла ее старым, но все еще крепким мостом.

А ступив в лес по ту сторону, Килька почти сразу же заметила в окружающем лесу ловушки. Старые рваные силки, парочку на птиц, несколько беличьих.

Выходило, что люди здесь бывали, хоть и прошло с тех пор не менее полугода. Также получалось, что дорога шла себе преспокойно дальше, на юг, а ловушки вели на восток.

Ну что же, Килька остановилась и провела прежний ритуал – нашла поваленное дерево, уселась на него и достала карту.

– Кырга… Кыргрыз… Кырзыгаз, – прочитала название города с третьего раза. Она подозревала, что прочитала неправильно, судя по тому, как веселился отец Илья, слушая ее прежние попытки разобрать написанные на карте буквы. Но, так или иначе, город с населением в пятьдесят тыс. человек (по прежнему счетчику, разумеется) расположился в двадцати километрах восточнее.

– Разумеется, мимо мы не пройдем, – сообщила Килька карте, заодно высматривая подходящий для стоянки населенный пункт недалеко от города. Нашла без проблем.

Людей она увидела следующим днем. Рюкзак с вещами был оставлен в деревне неподалеку, в хорошо сохранившемся доме с целой крышей и невредимыми кирпичными стенами. Кильке там так понравилось, что она даже выспалась на обнаруженной в одной из комнат кровати, хотя в спину немилосердно кололи пружины. Но чего не сделаешь ради удовлетворения собственного любопытства?

Итак, теперь Килька сидела на одном из деревьев, что начинались прямо у полосы полей и видела перед собой настоящих людей. Ими были несколько женщин, все в темной длинной одежде, с закрытыми капюшонами лицами. Легко представить, насколько неудобно работать в подобных одеяниях, но женщины терпеливо работали, путаясь в полах, но не пытаясь даже приподнять с лица низкие капюшоны. Причем работали руками… Мимолетную  мысль, отчего эти люди не сделали каких-нибудь облегчающих труд приспособлений (ведь судя по количеству обрабатываемой земли, их число было немалым), Килька оставила на потом. Женщины двигались между грядками картофеля довольно быстро, почти прямой линией, не сделав в течении пары часов ни малейшей передышки.

Килька, конечно же, не была настолько глупа, чтобы вот так просто взять и выйти к людям. Да и не до того было.

Первый час она не могла закрыть рта, наблюдая за себе подобными, с трудом веря в происходящее, с восторгом впитывая движения и силуэты людей, которых никогда раньше – подумать только! – ни разу не видела.

Совсем незнакомых людей. Женщин.

– Люди-люди-люди… – шептала Килька, чувствуя себя дикарем, впервые натянувшим на голую задницу штаны.

После обеда стало припекать солнышко. Темная одежда… работа на раскаленной зноем земле…

Еще через час одна из женских фигурок не выдержала и сбросила капюшон, причем так неожиданно, что Килька чуть не свалилась с ветки, сильно подавшись вперед. Она жадно вглядывалась в новые черты, с такого расстояния плохо различимые, но точно не похожие ни на Танькины, ни на те, что Килька периодически наблюдала в зеркале.

Она была в восторге!

Когда на горизонте показался всадник, Килька улыбалась этим женщинам, этому неоспоримому доказательству своей удачи и жутко гордилась тем, что не зря подалась в бега. Все не зря! Ведь это – настоящие люди!

Женщины тоже заметили всадника, снявшая капюшон тут же накинула его обратно.

Всадник приближался очень быстро. Оказавшись от группы работниц на расстоянии нескольких метров, громко закричал и, судя по фигуре и голосу, это был мужчина. Женщины тут же оставили работу и бросились врассыпную, но практически сразу замерли на местах, словно не могли решить, куда лучше бежать. Когда мужчина оказался среди них, Килька увидела резкий взмах руки, сжимающей толстый хлыст. Через секунду хлыст опустился на спину женщины, которая снимала капюшон.

Остальные истошно завизжали, отпрыгивая от упавшей плашмя жертвы. Всадник, громко ругаясь, сделал круг и еще раз хлестнул обмякшее на земле тело. Образовалось небольшое столпотворение, женщины попадали на колени, пригибали голову к коленям, закрывались руками и выли, а Килькина улыбка застыла крепко-накрепко, словно удушенное янтарем насекомое.

Через несколько минут, прекратив орать, всадник развернулся и неторопливо потрусил в сторону города. За его спиной осталось одно распростертое на земле тело и несколько испуганных сжавшихся комочков в темной одежде.

– Люди? – удивленно переспросила Килька. Через пару секунд она отвернулась от поля и больше не прячась, спрыгнула на землю.

К жилому поселению в стороне, где исчез всадник Килька подобралась только в сумерках, так как растительности вокруг было слишком мало для качественной маскировки, а территорию вполне могли охранять.

Забором деревне служил высокий частокол из закопанных в землю остро заточенных сверху бревен. Дома, которые удалось разглядеть с пригорка, брошенные вдоль дороги предметы, старый мусор… Она довольно быстро сделала один весьма интересный вывод.

Буквально в километре от жилой деревни виднелся бывший городок, то бишь завалы камня, плитки, кирпичей, железа и других полезных в хозяйстве материалов. Как ни крути, забор из бетонных плит гораздо крепче и жароустойчивее, чем из дерева. По любому стальные и пластиковые канистры удобнее для перевозки воды, чем выдолбленные в сухой тыкве емкости. И уж точно несложный самодельный агрегат из железа, приделанный к лошади, обработает куда больше земли, чем несколько женщин, пусть даже сильных и выносливых. Но остатками цивилизации здесь не пользовались. А что это значит?.. Это значит, что жители города не пользуются старыми вещами принципиально, даже в случаях когда это способно сильно облегчить их жизнь.

Нерешенным оставался другой вопрос – почему не пользуются? Из каких таких соображений?

Уже стемнело. Килька кралась в нескольких метрах от забора, намереваясь обойти поселение по периметру и изучить все встречные детали – мало ли что попадется? Ведь так или иначе, рядом живые люди, а устройство всякого малознакомого общества в любом случае интересно и поучительно. Прохаживающихся вдоль той стороны забора охранников Килька слышала издалека, потому что те топали, словно пробудившиеся посреди зимы медведи. Тогда она замирала и ждала, пока они пройдут. Потом продолжала свой путь.

Выскользнув из-за очередной густой посадки фруктовых деревьев, Килька остановилась… Впереди виднелся пологий холм. На темном звездном небе четко отпечатались силуэты нескольких массивных тотемов, вырезанных из цельных деревьев, как минимум, полувековых.

Она не отрывала взгляда от открывшегося зрелища и подходила ближе, завороженная, уже почти не следя за окрестностями. Наконец тотемные столбы нависли сверху, будто наклонились посмотреть, что это к ним приползло.

Объем затраченных на работу времени и усилий потрясал. Но больше потрясало другое – под светом луны прекрасно можно было разглядеть, что к центральным трем столбам, увенчанным жуткими рычащими мордами, привязаны тела. И судя по их агонизируемым позам, а также по чернеющим в животе дырам, привязали их еще живыми.

Можно было бы предположить, что это преступники, которых казнили за ужасные преступления. Можно было бы… Если бы один из трупов не принадлежал ребенку лет десяти.

Килька медленно отступила, скользя по укрытому травой склону и уже не проявляя к поселению никакого интереса, отправилась в деревню, где оставила вещи.

Если это и есть люди, то ее они не интересуют.

***

Перед глазами, сколько головой ни крути – только серые высокие здания с рваными оконными проемами. Утром эти полные темноты дыры походят на глаза существ, что всю ночь мучились бессонницей. Может так и есть? Может и мучились? Только бессонница эта длится не ночь, а уже два десятка лет. И не пройдет, пока не замучает до смерти.

– За мной.

ППшер согласно кивнул и, отстав на шаг, пошел чуть позади. На углу улицы Ронька на минуту остановился, выбирая направление.

– Туда, – кивнул в переулок, где посреди дороги высился вход в подземку, засыпанный кем-то старательным уже незнамо сколько лет назад. Переулок вел на расположенную дугой улицу и дальше извилистой линией в самый центр города.

И они пошли…

Братья иногда позволяли себе подобные прогулки, которые могли затянуться так надолго, что приходилось ночевать прямо там, в каком-нибудь из высоченных, пустых и от этого гулких до боли в ушах зданий. Но зато в центре все еще можно обнаружить нечто интересное. И полезное. Редко, очень редко, но все же.

Вначале они шли, даже не скрываясь. Центр давно пустовал – все городские селились у окраины, в районе двух пересекающихся рек, там, где до войны стояли частные дома не выше трех этажей с большими прилегающими участками земли. Даже сейчас среди зарослей виднелись остатки массивных заборов с огрызками изящных решеток. Толпа разместилась в высотках за рекой, но тоже недалеко от банд, от которых кормилась.

Таких, как Ронька с ППшером, что предпочитали прятаться глубже среди брошенных остатков города было немного, потому что несмотря ни на что люди любили жить кучами, поближе друг к другу. Это братьев вполне устраивало, потому что они, наоборот, любили одиночество. Оно их успокаивало. Оно было родным и понятным. Незаменимым. Практически третьим братом.

Переулок быстро вывел к разросшемуся, почти непроходимому парку. Они пробрались по краю, где толстый асфальт все еще сдерживал буйную природную силу прущей вверх зелени, перелезли через завалы металлолома, смешанного со строительным мусором – что-то вроде баррикад, которыми во время войны пытались остановить карательные броневики, минули несколько кварталов, у разрушенной автострады недолго решали, стоит ли лезть по путанный арматуре и все-таки обошли стороной. К месту, куда хотел попасть Ронька они добрались, когда солнце стояло уже очень высоко. И еще один парк, расположенный весьма подходящим для их цели образом – прямо у огромной пустой площадки, перед несколькими громоздкими торговыми комплексами. Магазины обносили первым делом, как и склады поблизости, но Роньку тянуло именно сюда, а его интуиции может и не стоило доверять безоговорочно, но и проверить не мешало.

Когда брат обвел глазами все еще яркие коробки комплексов и свернул в сторону высоток, что охватывали площадь с правой стороны, ППшер все-таки не сдержался.

– Не успокоишься, пока стеклом напополам не перережет? – заявил, припоминая случай годичной давности – стекло небоскреба осыпалось точнехонько в момент, когда под ним прогуливался один из подростков-крысятников, все еще орудующих в городе и оставило от того аккуратно порубленные кусочки.

– Не тошни. Стекла зимой трескаются, от мороза. Сейчас мороза нет.

Ронька целенаправленно двигал к цели – крайнему корпусу с оранжевыми панелями в полную высоту огромных стен. На его правый край обвалился стоявший рядом дом, так что они прямо с улицы могли попасть внутрь здания, причем со стороны мелких офисных комнат.

Он шел все быстрее и быстрее. Но выскочив из-за очередного завала покорёженного железа, резко затормозил и  остановился. ППшер тихо проскользнул со спины и встал рядом – напротив, в двух десятках метров стояло несколько тощих собак. Все высокие, темно-шёрстные, с острыми мордами. Еще через секунду три ближайших особи их заметили.

Еще через одну в первую собаку полетел небольшой нож и над тихой улицей разнесся визг боли. Следующее животное свалилось с ног, нанизанное на дротик – ППшер с детства привык гулять, сжимая в руке что-нибудь острое.

Вызванная неожиданным нападением паника оказалась достаточной, чтобы заставить остальную стаю отступить и  броситься наутек. Двух оставшихся лежать на земле собак Ронька добил, хотя еда им была не нужна. Точнее они конечно не оставили бы мясо, если бы шли домой, но сейчас цель была другой. А прятать туши нет смысла – вокруг достаточно зверья, все равно найдут и сожрут раньше, чем братья соберутся возвращаться. Не собаки, так кошки, не кошки, так крысы. Но не оставлять же мучиться, никто не виноват, что сегодня победили другие хищники. Ронька втайне надеялся, что попади он в подобную ситуацию – найдется кто-нибудь, кто окажет ему такую же услугу – быстро прекратит мучение.

Подобрав нож и деревянный дротик, они снова шли медленно и аккуратно. С особой осторожностью лезли по завалу, за годы хоть и порядком спрессованному, но мало ли сколько внутри пустых пазух, которые в самый неожиданный момент могут просесть под весом. Впрочем, обошлось.

Спустившись в углу огромного торгового зала, братья осмотрелись, ничего на первый взгляд интересного не обнаружили и решили, что пора перекусить. Забрались глубоко в подсобные помещения, нашли комнату, забитую обрывками ткани и свалявшимися комками синтепона. Вероятно, тут хранились постельные принадлежности, но их давно разворошили и растрепали по всему полу. Одна стена помещения была проломлена, потому и выходов из комнаты получилось два, что не могло не радовать.

Они перекусили сухарями, вяленым мясом и практически сразу же заснули, зарывшись во все еще мягкие остатки прошлого мира. Их жизненная философия во многом была проста и даже примитивна – когда есть возможность лишний раз поспать или поесть, не стоит ее упускать.

ППшер проснулся первым и хлопал глазами, пытаясь понять, что именно его разбудило. Повернул голову – Ронька свернулся в калачик, засунув руки подмышки и уткнувшись головой в стену. Когда он спал, его лицо становилось удивительно детским и непохожим на себя обычного. Наверное, оно походило на лицо одного из его родителей. Если бы они были кровными братьями, ППшер смог бы увидеть в сонном лице Роньки черты своего отца или матери. Но родители у них были разные. Хотя… что это меняет, если готов отдать за брата жизнь?

И все же внешне они удивительно похожи. Вероятно потому что оба – потомки приморских жителей, поколений, иссушенных солнцем и тщательно просоленных морской водой. Смуглые и темноглазые, но без присущей степным жителям массивности костей и широты плеч. Слишком легкие на вид, слишком маловесные, отчего вначале имели массу проблем, пробивая дорогу наверх окружения лидера Краснокожих. Впрочем, это уже позади…

От воспоминаний прошлого ППшера отвлекли чужеродные звуки. Голоса…

Он крепко зажал Роньке рот, чтобы тот спросонья их не выдал, хотя Ронька всегда просыпался молча. Кто-то разговаривал совсем близко, может прямо за стеной и лучше найти чужаков первыми, чем ждать, пока они найдут тебя.

ППшер разулся, потому что в обуви ходить беззвучно у него не получалось. Носки не снял, слишком много острого мусора на полу. Скользнул вдоль стены, сзади так же тихо следовал Ронька. Обувь и вещи они оставили в комнате, где спали.

Очередная комната вывела в коридор, где голоса звучали уже вполне различимо. Братья замерли…

Через несколько минут оба быстро вернулись обратно в комнату, где Ронька опустился на пол, зажимая рукой рот, затыкая выпирающих оттуда хохот.

– Второй раз в одну воронку… – неверяще проговорил ППшер, устраиваясь рядом. Впрочем, времени рассиживаться не было.

Только что в одной из комнат склада Тарзан собственной персоной в компании трех особо приближенных охранников достали спрятанные в схроне лекарства и собрались переправлять их в свою крепость. Судя по скрытности операции, лекарства предназначались малому количеству людей, вернее только одной верхушке и светить подобным богатством перед остальным собратьями лидер тарзанщиков не пожелал.

Лекарства… Самая большая и ценная редкость по нынешним временам. Даже топливо так не ценится, хотя топлива уже несколько лет нет и никто не знает мест, где его можно взять. Даже оружие…

Четверо против двоих… но такая стоящая добыча! Братья молча обменялись возбужденными взглядами.

И снова все сложилось подозрительно удачно. К тому времени как они выбрались по завалу наружу и заняли позицию у черного входа, через который собирались двигаться тарзанщики, сразу обнаружили, что небольшую тележку на колесиках везут двое, а Тарзан с последним охранником вернулись в глубь комплекса. Курьеры ждать главаря не стали и покатили по улице, причем в сторону, где завал сливался с дорогой и мест устроить ловушку имелось предостаточно.

Бойцов убивать не стоило… Но неизвестно, сколько времени просидит Тарзан в здании, где, похоже, у него имеются и другие схроны. Что же он там припрятал? Нужно будет проверить.

Они думали практически об одном и том же и практически одновременно. За первым же углом нашлась подходящая свалка из смятых металлических щитов. Оставалось только встать по разные стороны прохода и немного подождать.

Идущий впереди мужик со шрамами на лице упал первым и уже не встал. Не то чтобы Ронька пытался целенаправленно его убить, но приложил по голове хорошенько, чтобы наверняка не дергался. Второй упал, потому что в бедро воткнулся дротик и поверх собачьей крови тут же окрасился человеческой. Рассмотреть напавших второй не успел, потратив время на попытку достать из-за пояса дубинку с металлическими бляшками. По голове получил раньше.

Хочешь жить – не выпускай из рук оружие. Никогда.

Братья быстро обыскали тела – огнестрельного не было. Какая-то нелепость – отправить людей на такое дело и не дать ни одного пистолета. Похоже,  с патронами совсем глухо, всего пару лет назад Тарзан выдавал ближайшим соратникам огнестрельное. Или это просто ход такой – хочешь получше спрятать – выставь на общее обозрение?

Впрочем, не до этого.

Еще через несколько секунд ППшер бодро трусил по улице, отпинывая с дороги крупный мусор, а Ронька тяжело пыхтя, скакал за ним, таща за собой тележку.

Рисковали они сильно, Тарзан мог появиться в любую секунду, а уж он по любому имеет с собой пушку и без всяких раздумий пристрелит. Не пожалеет патронов. И не только за лекарства.

Но повезло.

Они спрятались в небоскребе через несколько домов от комплекса и до самой темноты сидели тихо-тихо.

Под утро вождь краснокожих принял в подарок от братьев тележку с лекарствами и рассказ о том, как по-дурному они ее добыли. Джиппер громко смеялся, но от Роньки не укрылись мимолетные взгляды, которые бросались вождем в их сторону. Над этими малопонятными взглядами стоило задуматься. Вернее, над их причиной.

Конечно же, самых лучших лекарств в переданных коробках уже не было. Антибиотиков, обезболивающих и большого полувысохшего флакона перекиси.

***

Дровяной навес, по случаю весны полупустой был практически единственным местом, где можно спрятаться и спокойно на нее смотреть. Степан прислонился спиной к деревянному боку избы и почти задержал дыхание. У крыльца Маська щебетала с двумя подружками. Не того боялся Степан, когда старался стать невидимым и неслышимым, что заметят и будут смеяться… нет, боялся, что вообще скользнут глазами, как по пустому месту и не скрываясь, продолжат секретничать дальше. Кто он? Просто приживалец из жалости. А Маська – она такая… И глаза ее самые синие, и волосы самые мягкие. А уж тело… Тут Степан с усилием останавливал бросившееся в галоп воображение и возвращался к вопросам более приземленным. Отец Маськи человек в деревне большой – умеет из металлических остатков создать что-то новое и полезное. Когда был моложе, сам искал подходящие куски железа, но сейчас и другие за него найдут, лишь бы работал. Мастер, одно слово. Здоровый, взгляд хмурый, а сердце мягкое, как весенняя травка, вон малолетнего сына дружка своего погибшего приютил и кормит.

И ничего, что тот с двенадцати лет впахивает за эту кормежку с утра до ночи, кому его труд заметить? Кошка и та свободней по дому ходит, чем Степан. Лишний раз покажешься на глаза хозяину – лишнюю наспех придуманную работу сделаешь.

Станет ли на такого смотреть красавица Маська?

Степан осторожно прижался обратно к стене. Сделал вдоль нее пару шагов и прислушался. Не следует так поступать с девушкой, что нравится, но как иначе услышать этот голос таким веселыми и ласковым, без обычных нетерпеливых интонаций, с которыми она обращается к нему?

– И что он сказал? – настойчиво спрашивала одна из подружек, – неужели правда сам заговорил?

– А то, – довольно улыбалась Маська. Степан и с закрытыми глазами видел эту улыбку, видел, как губы раздвигаются, показывая блестящий язычок. К лицу прилила краска.

– Сказал, дело важное ко мне, – горделиво продолжала Маська. – Если получится, будем парой.

– Так и сказал? – ахнули девчонки. – А смотрел как?

– Глаз горел, как  у пьяного!

– Везучая… – добавили подружки уже с завистью.

– А то, – важно отвечала Маська. – Любит он меня, точно говорю! И я его люблю. Какая девка Русому бы отказала? Разве что совсем дура. А я не дура!

Русому… Степан сгорбился и медленно поплелся обратно. Не нужно было подслушивать, знал. Так что не на кого пенять. Ах, Маська, Маська. Ладно меня не любишь, но к этому… Русому.  Как же не видишь, что он человек темный? Что многими крутит в своих интересах, а сам равнодушный, как будто деревяшка, а не человек?

Если бы Степан был решительнее, отправился бы к хозяину, да и сказал бы, что его единственная дочь с Русым встречаться вздумала, глядишь, в воспитательных целях посадил бы родитель единственную непутевую дочь под замок.

Но стоило ему собраться с силам и зайти в дом, а после в комнату Маськиного отца Карпа, как его тут же оглушил громкий злой  голос.

– Чего тут шлындаешь? – хозяин вскочил и прикрыл спиной какие-то лежавшие на столе вещи. Если бы Степан был внимательнее, заметил бы, как руки Карпа подрагивают от непривычного напряжения. – А ну вон иди! И не смей заходить без спросу, выпорю!

Степан послушно исчез. Этой ночью он ночевал в остатках грязного сена рядом с лошадью, потому что в дом его так и не позвали, а сам зайти он не рискнул.

И тянулась прежняя жизнь и утешали только мысли о том, что все Богом предначертано и следует принимать наказания терпеливо и смиренно, ибо все мы получаем только то, что заслуживаем.

3

Павла вошла без стука. Улыбнулась так сладко, что Конфетти сразу поняла  – устроила какую-то редкостную гадость. Черт, не вовремя, но враги, знаете ли, время не выбирают и не спрашивают, когда начинать вам пакостить.

– Тарзан вызывает, срочно. И он… не в настроении, – сообщила Павла, сияя белозубой улыбкой. Она была практически раздета и только рыжая волна волос прикрывала голые бледные плечи, отчего гостья казалась наивной и хрупкой сказочной красавицей.

«Пару выбитых центральных зубов ей бы очень пошли», – хмуро подумала Конфетти, но вслух сказала совсем другое.

– Спасибо, милая, иду прямо сейчас!

Если таким елейным голосом пожелать здоровья, то вы наверняка помрете от отравления ядом всего часа через три. Конечно, если вы не Павла, с которой все, как с гуся вода. Которая и сама легко отравит слюной, всего лишь лизнув вашу руку.

– Заходи потом, пообщаемся, – хлопнула глазами эта рыжая стерва и, не скрывая торжествующей ухмылки, вышла.

Тарзан не в настроении, рвет и мечет. И ее вызывает, и вряд ли чтобы просто расслабиться…

Конфетти выглянула в окно – пустой задний двор, высокий забор, два охранника болтают у ворот. Обычная картина, никакого напряжения, беготни и любых других следов неожиданно нагрянувших неприятностей. Совершенно непонятно, к чему готовиться.

«Чертова Павла! Ну, придется заняться твоим воспитанием», – раздражено бурчала Конфетти, спускаясь на первый этаж и подходя к комнате, где Тарзан имел привычку совещаться со своими приближенными на всякие важные и неважные темы, а также есть, пить, спать и принимать гостей.

Охраняющий дверь Трехглазый смерил ее заинтересованным взглядом, остановившись на еле прикрытой майкой груди и хотя хотелось сжаться и спрятаться, она только вызывающе улыбнулась.

– Не по твоим зубам, – заявила самым наглым своим голосом.

Он промолчал, отходя на шаг от двери и давая пройти. Конфетти легко проскользнула в приоткрытую дверь.

– …отлично, – голос у Тарзана был на удивление довольным. – Яшер, ты молодец! Помнишь все, не надо повторять? Главное не забудь – предлагай Джипперу что угодно, но не сразу, а по частям. Пусть он мне их отдаст… И просит что хочет. Даже Гореловку ему на год уступлю, вместе с кузнецом и медовой пасекой. Но пусть только живыми приведет!

– Я понял, – гудел Яшер, здоровый как бык и такой же твердолобый. Он походил на маленькую ожившую скалу, на которую ради смеха натянули камуфляжные штаны и слишком узкую для такого тела темную кожаную жилетку. Из каждого кармана торчало нечто, способное убивать – начиная от ножа и кастета, заканчивая проволочной удавкой. Яшер увидел Конфетти первым, медленно повернул на звук входящей девушки голову. Тарзан суматошно вскочил с кресла и восторженно улыбнулся.

Что-то я подустала от этих мерзких улыбочек, насторожилась Конфетти. И не ошиблась…

– А вот и твое поощрение, – промурлыкал лидер, неспешно подходя и приподнимая ей подбородок. Повернул, показывая товар лицом. – Отдаю до утра, можешь делать, что хочешь. Но не калечить.

Яшер посмотрел с бОльшим интересом, а Конфетти сдержала первый порыв возмущено завопить.

– За что? – спросила тихо, чтобы услышал только Тарзан.

– За ваши бабские разборки. Я предупреждал – не смейте меня вмешивать, а ты не поняла, – сквозь зубы соизволил сообщить Тарзан. Конфетти снова прикусила губу и с усилием промолчала. Отдавал на целую ночь Тарзан за все время ее всего дважды, первый раз – в самом начале, когда она пыталась разжалобить его нытьем и хныканьем. Второй – в наказание, когда она упрямилась и заявляла, что с температурой не хочет его общества, ровно как пить и веселиться.

Она молчала, потому что Тарзан внимательно следил, ожидая возражений и если эти возражения последуют…. Он может отдать и не на одну ночь. И не одному… Может раз и навсегда отправить в общий барак для всех бойцов и одна только мысль о подобной участи заставляла Конфетти душить все гневные возражения в зародыше.

– Ступай, Яшер, в ее комнату, Конфетти сейчас подойдет. Утром жду, – не оглядываясь, приказал Тарзан и Яшер тут же вышел, напоследок зыркнув блестящими темными глазами.

Даже оставшись в комнате наедине с хозяином, Конфетти продолжала молчать. Когда чуть больше года назад Тарзан лично явился в ее деревню посетить старосту и разобраться с каким-то недоразумением в поставке продуктов, они с девчонками, несмотря на все предостережения старших родственниц, выперлись посмотреть на грозного, но красивого лидера тарзанщиков, про которого столько сплетен ходит, в том числе романтических.

Посмотрела…

Тарзан заметил беловолосую юную девчонку, с восторгом его изучающую и забрал с собой в город,  где она быстро ощутила весь «романтизм» произошедшего. Тот день Конфетти хорошо помнила. Вернее, ночь. Хотя позже поняла, что ничего особенного и страшного Тарзан с ней не делал. Наоборот, был довольно добр и мил, разве что укусил пару раз, да грудь до синяков исщипал. Так что ничего жуткого, поняла Конфетти, когда наслушалась рассказов о других девчонках, тех, кем Тарзан не заинтересовался.

Она быстро сделала вывод – лучше принадлежать одному, чем многим. И лучше пусть это будет главный, чем кто-то незначительный, у кого запросто могут отобрать. А там стоит только начать и будут перебрасывать из лап в лапы, как мячик, пока совсем не сдуешься.

И лучше огрызаться, чем рыдать по ночам в подушку. Лучше учиться пользоваться окружающими в своих собственных целях, тем более мужчины по сути своей примитивны и предсказуемы. Да, они сильнее. Да, когда их не ограничивают, они устраивают постоянную борьбу за место главаря, не жалея сил и здоровья ни своего, ни окружающих, но и с этим можно справиться… Если бы еще удалось перебороть страх, бесконтрольно возникающий при виде всех этих дылд, распространяющих вокруг сильнейший запах агрессии. Страх перед тем, что очередной победитель делает с самками побежденного. Страх настолько сильный, что только накручивание себя до предела может отогнать его вязкие туманные объятья.

Почти сразу же маленькая и слабая девчонка, лишившаяся домашнего имени и получившая взамен глупую красочную кличку, отточила язычок так остро, что Тарзан с удовольствием следил за его применением. Ему нравилась подобная строптивость, она его развлекала, но только до тех пор, пока он был в настроении развлекаться. Сейчас он был крайне раздражен, насторожен и только и ждал повода на ком-нибудь сорваться.

– Иди, – разрешил Тарзан, сделав вывод, что возражений не последует. – Хочу, чтобы Яшер остался доволен, поняла? И насчет того, что новую уже сутки рвет, а когда не рвет, то она с горшка не слазит, тоже хорошенько подумай. Я ждать не люблю.

– Конечно, Тарзан, о чем речь. Твое слово – закон, – Конфетти позволила себе откровенную улыбку и быстро убралась из комнаты.

Какую-то дозу информации, так или иначе, получить удалось. Что-то случилось с новенькой Машкой, которую три дня назад привезли Тарзану в подарок. Он любил молодых и наивных, но эту говорят уже третий день мучит живот, отчего никаких удовольствий она, конечно же, доставить не может. А если тут замешана Павла…

– Вот сука, – горячо сообщила пустому коридору Конфетти и эта злость позволила не откладывая и не оттягивая неизбежное, отправиться прямиком в комнату, где ждал Яшер. «Ничего, тварь такая, – думала Конфетти, – я тебе и Яшера припомню и наказание ни за что ни про что. Со свету сживу».

Гость уже приготовился получать презенты и по-свойски развалился на кровати. Одежда аккуратно сложена на стуле, весь арсенал – на столе. Конфетти остановилась у двери, разглядывая огромное голое тело. Отвратительно…

И решила, что лучше раздеться самой до того как начнут приказывать. А тем более заставлять силой.

– Скучал? – нагло поинтересовалась, стаскивая майку и отбрасывая в сторону. Силой такого броска можно было проломить стену, окажись у нее в руках вместо майки что-нибудь более тяжелое.

Яшер беседу поддерживать не желал, молча поднялся, уступая место. Надавил на плечо, опуская на колени, потом на затылок. Похоже, предпочитал находиться сзади, чтобы не видеть лица, что Конфетти вполне устраивало – ей тоже не особо хотелось заглядывать ему в лицо. Видеть эту жадность в глазах…

Стоило опереться руками о кровать, как он тут же навалился на спину. Полминуты боли Конфетти перетерпела, интенсивно перерабатывая ее в чистейшую ненависть, которую испытывала к Павле.

– Тебе нравиться? Говори… – прохрипел Яшер, запуская пятерню в волосы и принуждая повернуть голову.

С хорошо выверенной долей издевки (так, чтобы тупой Яшер не разобрал) Конфетти заверила, что ей безумно нравятся все его действия. Потом для верности даже пару раз повторила.

Через несколько минут пыхтения за спиной это «нравится» вдруг стало правдой, совершенно неожиданным, до боли острым наслаждением, прокатившимся безумной волной по всему телу. Конфетти задергалась и застонала, уткнувшись лицом в одеяло.

Яшер остался доволен.

– Позже зайду, – сообщил. Слез с кровати, натянул одежду, затолкал по карманам свои убивающие игрушки. Тут же исчез за дверью.

Конфетти валялась, не шевелясь, и думала, что позже так легко не отделается. Но ладно, чего зря пугать себе мрачными фантазиями о неизбежном. Куда приятнее помечтать о грядущей мести.

Сдерживая приступ дурного смеха, Конфетти чуть не прокусила губу до крови. Опять это произошло – острое, случайное удовольствие, какое-то изощренное и практически унизительное. Хотелось думать, что оно пришло назло Тарзану – решил наказать и отдал одной из своих шестерок? А ей, надо же, наоборот понравилось!.. Может и мелкая месть, и глупая, но практически единственная доступная. Ведь Яшер не удержится от желания растрепать остальным бойцам, как одна из девок лидера протащилась от его компании, которая, видимо, куда лучше компании самого Тарзана.

Впрочем, месть Павле будет гораздо слаще. И думать нечего, эта стерва ее подставила, наплела Тарзану, будто Конфетти отравила новенькую. Так уж сложилось, что Тарзан держал в личном владении не больше трех наложниц одновременно. Новенькая по счету четвертая, значит, кому-то из прежних придется убраться, а вернее, кого-то отдадут в общее пользование бойцам. А Павла у Тарзана дольше остальных, значит, турнули бы ее. Вот и получается, что подруга решила заранее подстраховаться и предусмотрительно перевести внимание Тарзана на другую жертву. На Конфетти.

Что-то нужно было делать. И быстро.

Перед Тарзаном оправдываться, естественно, бесполезно – ему без разницы все их разборки, пока они не мешают получать любовь и ласку по первому требованию. А сейчас это как раз проблематично – новенькая болеет и ответственная за эту болезнь уже тоже назначена.

«Я попала, – поняла Конфетти. – Но поверь мне милая Павла, – сказала она одеялу, – если я пойду ко дну, то только крепко сжимая твою шею, чтобы и ты той же судьбы не минула. Так и запомни, стерва».

Он шептания угроз отвлек только вернувшийся после ужина, сытый, довольный и даже местами вымытый Яшер.

***

Вернувшись домой, Ронька привычно прокрался на второй этаж и замер в коридоре, внимательно прислушиваясь. Стоял минут пять.  Тишина.

Привычно осторожно заглянул в щель между приставленной к дверному проему деревянной заслонкой и косяком в комнату, где они жили. Пусто. ППшера нет.

Вернулся за оставленным в углу подъезда у лестницы рюкзаком, который затащил наверх, задвинул под стол и даже не стал оттуда ничего доставать. Уселся на протяжно скрипнувший стул. Посидел, подумал… ППшерр неизвестно когда вернется, где его искать тоже непонятно, вероятных мест слишком много. Значит, можно пока отдохнуть.

Плотно прикрыв заслонкой дверь, он припер ее парой кусков бетона, которые были притащены в комнату специально для этой цели.

Завалился на матрас, не раздеваясь, натянул до груди одеяло, оставляя руки свободными и закрыл глаза.

Через полчаса открыл, так и не сумев задремать. Не давало покоя сегодняшнее происшествие. Он думал, думал и все больше убеждался – что-то нехорошее грядет.

И ППшер неизвестно где бродит. Хоть бы ему в голову не пришло снова лезть в торговый комплекс, где они недавно обнесли тарзанщиков. Может, раньше Тарзан там и хранил еще что-нибудь интересное, но после последнего случая точно перепрятал. И так же точно оставил пару ловушек или бойцов – караулить, когда вернуться воры. Наверняка решил, что те не смогут удержаться от соблазна и не проверить, не осталось ли в заначке еще чего-нибудь сладкого.

В том, что Тарзан не откажется собственными руками придушить счастливчиков, которым дважды удалось обвести его вокруг пальца, Ронька ни секунды не сомневался.

Уснуть, несмотря на все попытки, так и не удалось.

К тому времени как вернулся ППшер, Ронька уже изучил на потолке все пятна и узоры отвалившейся краски и не знал, чем еще от безделья заняться.

Судя по звукам ППшер замер перед закрытой дверью, прислушиваясь.

– Это я, – флегматично сообщил Ронька и, не дождавшись ответа, встал, чтобы отодвинуть заслонку.

– Почему не на смене? – спросил ППшер с порога, переступая бетонные подпорки. Постоял в раздумьях и уселся на одинокий кособокий стул у такого же покосившегося от старости стола.

Ронька молча осмотрел брата – вроде трезвый, но не шибко довольный, каким обычно возвращается от девок.

– А ты где был? – спросил с подозрением.

– Мелкого навещал, – без промедления ответил ППшер.

От сердца отлегло, похоже, хватило ума не лезть на рожон, точнее, в комплекс, да еще в одиночку.

– Как он? – спросил Ронька.

ППшер пожал плечами.

– Нормально. Бегает, падает, на лбу шишка. Здоровый, – ППшер заметно расслабился, откидываясь на спинку стула. – Ленка опять намекала, что очень на меня похож. Как будто без того мало получает.

ППшер закинул руки за голову, а после стал разминать шею, вертя головой из стороны в сторону.

Ронька молчал.

Одним весенним днем два года назад он также ждал возвращения брата. Тогда они жили совсем в другом месте – в глубине высокого небоскреба, из окон которого рано утром перед рассветом серый мертвый город был виден отчетливо, как на ладони.

ППшер показался в конце коридора и ступал так нетвердо, что Ронька сразу решил – опять влез в драку. К тому же был по пояс голый и в кровавых разводах.

А потом он увидел в руках брата сверток из его куртки.

Когда подошедший ППшер сунул ему под нос скомканную одежду, с одной стороны которой торчало красное сморщенное лицо младенца, Ронька не знал, что и думать.

– В полосе нашел, там, где свалки, – глухо сказал брат, почти силой вталкивая сверток ему в руки, – как только собаки до него не добрались… живучий.

Ронька не стал уточнять, что ППшер забыл на свалке, полосой окольцовывающей окраину города и отделявшей его от фермерских земель. Итак понятно – ходил к какой-нибудь деревенской красавице, в Толпе симпатичных баб маловато, а на природе, на свежем воздухе… любвеобильные вдовы опять же попадаются.

И про ребенка объяснений не требовалось. Родила какая-нибудь втихую да бросила, чтобы не позориться или лишнего рта не кормить. А может родственники подсобили, не желая воспитывать чужую кровь.

Ронька развернул сверток – мальчишка, весь в белом налете и мазках полузасохшей крови. Пуповина перерезана, похоже, уже ППшером. Вряд ли мамаша об этом позаботилась.

Везучий мальчишка… Родился трижды за день. Первый раз – естественным путем, второй – когда мать не придушила, а просто на свалке оставила, третий – когда ППшер нашел и не бросил.

– И чего мне с ним делать? – глупо смотря на брата, спросил Ронька.

– Не знаю… Я не мог его оставить, – также глупо ответил ППшер и тяжело осел на стул. – Просто не мог… Он же дышит.

Упоминать о том, что и самого Роньку когда-то так же подобрали родители ПП, тот естественно не стал. Давно это было, да может и не правда…

Выход, впрочем, Ронька нашел быстро. Они отнесли младенца в Толпу и отдали на воспитание одной из женщин. Можно было просто приказать и младенца бы приняли, но тогда не было бы гарантии, что он проживет долго. Дети часто умирают – болезни всякие, некачественная еда, грязная вода, насекомые. Так что братья договорились иначе – они таскают приемной мамаше продукты и вещи, но только до тех пор, пока ребенок жив.

С тех пор прошло два года. В Толпе, естественно, решили, что это сын ППшера или Роньки, которого они забрали у матери. Братья не спорили, какое им дело до чужой болтовни?

И хотя за воспитание мальчишки они отдавали не менее трети добываемых продуктов, о своем поступке ни разу не пожалели.

– Все нормально, – повторил ППшер, возвращая Роньку в настоящее, – твоя очередь. Почему дома, а не на смене?

Ронька сел на матрас, поджимая ноги.

– Слушай, – серьезно начал.

– Старательно внимаю каждому звуку.

Ронька шутку проигнорировал, помолчал для нагнетания зловещей атмосферы. Хотя тут и нагнетать нечего…

– Когда я пришел на смену, все тихо намекали, будто Джиппер очень нами недоволен. Говорит, не нравится ему, что мы живем незнамо где и нас сложно в случае необходимости найти. Предпочитает, чтобы мы всегда находились под рукой. Потом меня к нему вызвали. Он нервный ходил, дергался все время. Ну, думаю, сейчас отсчитает и прикажет переселяться к остальным на охраняемую территорию. А он меня увидел и… В общем, за такой подарок, который мы ему недавно преподнесли, решил нас по-барски отблагодарить. Три дня отдыха обоим, деликатесов целую сумку: домашняя колбаса, масло… бутылка самогона и даже, – Ронька секунду пожевал губами, – флакон полыньи.

ППшер ничего не ответил, но наклонился вперед, опираясь локтями на колени и внимательно разглядывая задумчивого брата. Тому тоже нечего было добавить.

– Мы попали? – осторожно уточнил ППшер.

– Похоже…

– А может он просто так отблагодарил, без подвоха? – угрюмо поинтересовался ППшер.

Ронька промолчал и молчание прозвучало весьма красноречиво. Никогда Джиппер не делал ничего просто так. Ни разу на их памяти. И внятных причин менять привычки у него не имелось.

– Надо переселяться на восток, поближе к территории фермеров.

– Когда пойдем? – согласно кивнул Ронька.

– Прямо сейчас… Собирайся. Продукты мелкому занесем.

Ронька снова кивнул и тут же принялся сгребать в кучу одеяла и белье. Свернул покрепче, связал веревкой. ППшер уже сложил одежду и всякие мелочи, так же тщательно упаковал в плотный кокон.

– Ленка мыла просила, – невпопад сообщил.

– Нету… водку оставим, пусть поменяет.

Через несколько минут комната, где они жили всю последнюю зиму, опустела и уныло сверкала голым полом и стенами. А когда-то, при вселении, они почти два часа вытаскивали наружу строительный мусор и всяческий хлам, а после даже пол вымыли. Пытались создать себе дом… Безрезультатно, конечно же, как ни крути из брошенной обветшалой комнаты не создать уютного дома. И все же угодить было немного грустно.

Ночевать братья остались в Толпе у Ленки, выложив ей все продукты, кроме колбасы и сухарей. Также отдали постельное белье и часть одежды.

Ронька улегся на пол, на одеяло. Мелкого, как только заснул,  положили к нему под бок. Он непривычно мягко обнял теплое тельце и всю ночь боялся неудачно повернуться и придавить.

ППшер устроился на кровати с Ленкой, которая старательно скрашивала ему остаток ночи, в процессе хватаясь за шею и волосы с такой силой, что удивительно, как вообще не придушила и не оставила лысым.

Уже под утро Ронька проснулся от ощутимого толчка в бок. Сквозь щели забитого окна сочился серый предрассветный туман.

– Иди, – ППшер кивнул на Ленку, – расслабься, я договорился.

– Не хочу, – Ронька оттолкнул его руку, – не нравиться она мне. Дай поспать спокойно.

– Иди, – напирал ППшер, – я чувствую, что-то дурное будет, не факт, что выживем, – он оскалился, как скалится дикая собака, которая видит в руках человека палку и понимает, что ей собираются оказать сопротивление. – Иди, сказал!

Через минуту тихой борьбы между своим плечом и толкающей рукой ППшера Ронька встал, потому что в таких вопросах проще согласиться, чем уговорить брата отвязаться.

Сонная Ленка молча его обняла, но лежала практически неподвижно. Ронька постарался отделаться побыстрее и после всего в нем осталось больше брезгливости, чем удовлетворения.

Когда вставало солнце, они ушли налегке, почти без вещей и продуктов, мастерски обойдя вопросы хозяйки о том, когда именно ждать очередного посещения.

***

Степан, наконец, закончил чистить хлев и свалил грязную подстилку кучей у выхода. Принес новую солому, раскидал в загоне для свиней, отталкивая их бедром, чтобы не лезли под ноги и не мешались.

Обычно он чистил хлев по утрам, но сегодня был занят – Карп заставил сначала таскать привезенные железки, а после их мыть и чистить. Половина оказалась насквозь ржавой и ни к чему не пригодной, за что тоже получил Степан, будто это он их притащил, а вовсе не деревенские мужики, до сих пор периодически промышляющие мародерством в городе.

Появления заплаканной Маськи Степан ожидал меньше всего.

За спиной горько всхлипнули.

– Что? – он резко обернулся – напротив стояла Маська с красными от слез глазами, руки у нее безвольно висели вдоль тела. И эти знакомые бусы на шее… прямо над тканью, прикрывающей высокую грудь.

– Степка… – сказала она, скользя глазами по его испачканной рубахе. На секунду Степану показалось, будто Маська приноравливалась броситься ему на шею, но в последний момент передумала. Он простил подобную брезгливость за одно только имя, слетевшее с ее губ.

– Что случилось? – вилы к стене он прислонил на ощупь, не в силах отвести глаз от Маськиного заплаканного лица.

– Меня замуж хотят отдать, – шепотом сообщила девушка, отступая в темноту сеновала и испуганно оглядываясь по сторонам. Он, естественно, двинулся следом.

– За кого? – тупо спросил.

– За старого Гарика, того, что пшеницу растит.

Степан на мгновение замер. Старый, практически беззубый Гарик давно уже, по мнению всех окружающих (а особенно наследников) задолжал богу свою душу. А вместо этого…

– Сделай что-нибудь, – нетерпеливо продолжила Маська.

– Что?

Раньше только грудь тисками сжимало, а теперь еще и спину тяжесть придавила. Что тут сделаешь? Кто сделает? Он, бесправный и нищий мальчишка на побегушках?

Тогда она все-таки подошла ближе и рискнула положить руки ему на плечи.

– Знаешь, почему отец меня отдает?

Степан молча ждал, стараясь ни единым движением не показать, как сильно ее ладошки обжигают кожу даже сквозь шершавую грубую ткань.

– Ему городские привезли вещь одну починить. Он взялся и не смог починить… сломал. Такая же штука у Гарика осталась, только совсем целая, и тот согласился отдать ее в обмен на меня. Иначе отцу не жить, если вещь эту не вернет, понимаешь?

Степан кивнул. Конечно, понимал, с городскими шутки плохи, будь ты хоть трижды мастер.

– Это не все, – шептала Маська и ее дыхание было сладким, словно от теплого хлеба дух. – Я знаю человека, что может сломанную штуку починить, да только отец не хочет его просить, они много лет уже как в сильной ссоре. Не поделили что-то. Ему проще родную дочь старику отдать, чем на поклон к кому-то идти!

Степан молчал, с трудом переваривая информацию. Что за отец так поступит?!

– Надо что-то делать, – снова хлюпнула носом Маська, а потом разрыдалась и все-таки уткнулась лицом в его плечо. Степан осторожно обхватил ее поверх спины, сам пугаясь собственной смелости.

– Что? – переспросил.

– Надо, знаешь, что? – она подняла заплаканные глаза, которые даже сейчас, опухшие и покрасневшие, оставались самыми красивыми глазами на всем белом свете. – Ты же знаешь, где он ее хранит, да? Куда он штуку эту проклятую дел! Ты ему помогаешь! Если… я договорюсь, ты только достань… тот человек ее починит и отцу не нужно будет выпрашивать такую же у Гарика. Слышишь? И меня тогда не нужно будет отдавать!

В прекрасных голубых глазах несмело затеплилась надежда.

– Слышишь, Степка? – она заглядывала в его лицо с такой верой, будто он ее самый главный на свете защитник. Будто он последняя надежда и спасение.

– Как эта штука выглядит? – спросил Степан. Не мог не спросить.

– Черная коробка длинной с ладонь, с одной стороны кнопки, – она вдруг потянулась и порывисто чмокнула его прямо в губы. – Достанешь? Правда достанешь? – дрогнувшим голосом спросила.

Степан смотрел и не верил, что не спит. Она его поцеловала… сама?

– Да? – настойчивей повторила Маська. – Достанешь?

Как он мог отказать?..

Следующим вечером Карп принимал гостей, они ужинали часа два, громко спорили и ругались, а после отправились в гости к одному из старых знакомых, который варил самый забористый в окрестностях самогон.

Все время, пока Степан прислуживал за столом, Маська выглядывала из кухни, спрятавшись за занавеску и почти приплясывала от нетерпения на месте. Стоило войти к ней, как она тут же подскакивала и лихорадочно заглядывала в лицо, будто пыталась убедиться, что он не передумал ее спасать.

– Скоро, – успокаивал Степан, борясь с желанием обнять бедняжку. Думать, какими их отношения станут после того, как Маська будет спасена от брака со старым Гариком, он не рисковал.

Гости ушли когда темнеть даже не начинало. Степан проводил их до дороги, что за воротами, как положено, накрепко запер калитку и только тогда вернулся в дом.

Маськи видно не было.

Где лежит нужная штука, Степка не знал, только догадывался. Все самые ценные вещи Карп хранил в своей комнате. Степан подошел к двери и открыл замок ключом, который хозяин прятал в щель между бревнами в левом углу косяка. Вошел. Сначала он искал осторожно, стараясь не сдвигать вещи с их привычных мест, а если сдвигал, то тут же возвращал обратно. Потом главным делом стало просто найти, пусть и оставить при этом беспорядок. Как-нибудь объяснит… что-нибудь придумает, выдержит неизбежное наказание, но только бы Маську спасти…

Коробка нашлась под досками пола. Железная, что плохо, но замок навесной, что уже лучше. Степан недолго думая отправился в мастерскую, нашел небольшой ломик, тяжелый и ржавый. С первого захода замок не поддался. Пришлось прижать коробку к столу, придавить ногой и попробовать еще раз.

От резкого рывка ломик выскользнул из дужки и ткнулся прямо в ногу, прорвал кожу. Степан от неожиданности чуть не заорал, но глотнул пару раз воздуха и выровнял дыхание.

Потом задумался. В тиски ящик такого размера не влезет… Вот дурень! Ведь можно просто повернуть его боком!

Через несколько минут коробка была открыта. Степан достал лежавшую внутри штуковину – черную пластиковую коробку, оставшуюся от цивилизации, на вид совершенно целую. И что в ней такого ценного?

Но времени думать не было, надо было скорее привести комнату хозяина в порядок, будто никто к тайнику и не прикасался. Только со сломанным замком что делать…

– Степка! – во всю глотку заорали со двора… И он моментально заледенел, настолько стало страшно. Это был Карп. – Иди сюда, надо сходить забрать добро, что мужики сегодня притащили. Шевелись!

Степан быстро глянул вниз. Пластиковая штука равнодушно смотрела цветными кнопками, удобно устроившись в ладони. И куда же ее деть? В карман штанов нельзя – слишком большая, вывалится еще или сломается, когда он металл потащит. Степан быстро опустил вещь за пазуху, опоясывающая талию веревка не даст ей выскользнуть и там она будет незаметна.

Маська поймала его у порога.

– Где? – зашипела.

– Уберись в его комнате, – быстро сказал Степан, засовывая руку, чтобы достать предмет, из-за которого он сегодня совершил грех. Украл. Ничего… помолится, раскается, глядишь и простить его Господь, тем более он не просто так, не ради наживы, не ради собственной выгоды, а чтоб спасти от страшной судьбы невинную душу.

Дверь распахнулась, больно стукнув его по плечу.

– Ты еще тут? Кому сказал, одеться и на выход! – Карп шел напролом, Степан выдернул руку из-за пазухи, быстро юркнул в свой угол у кухонной печи и принялся обуваться. Потом накинул старую куртку из воловьей кожи, взглядом извинился перед Маськой за то, что не успел передать штуковину. Позже отдаст, пока же Карп глаз не отводит, следя за тем, не тянет ли ленивый Степан время, только чтобы не работать.

Только бы она догадалась прибрать все в комнате отца, разложить по местам! Вернутся они по темноте, хозяин наверняка сразу спать ляжет. А утром Степка уж что-нибудь придумает… Потом, вся ночь впереди для раздумий, сейчас главное, что ему вообще удалось найти штуку, которая спасет Маську.

Вернулись они, когда деревня уже спала. Карп приказал разместить добычу, которую Степан еле доволок, в мастерской и отправился в дом.

Степан аккуратно сложил железки под навес и поплелся проверить, заперты ли ворота.

Не дошел.

Выскочивший во двор Карп пребывал в бешенстве, его короткая борода задралась так высоко, что практически смотрела в небо, а глаза сверкали, что угли в самом пекле.

– Говори, сучонок, куда дел? – почти беззвучно заорал. – Это ты? Да я тебя…

Он нетвердым шагом двинул в сторону Степки. За его спиной на крыльцо из дома выскользнула Маська в одной только длинной рубашке.

Увидела развернувшуюся во дворе картину и вдруг… выругалась, да такими словами, что Степкина челюсть отвалилась.

– Что? – Карп круто обернулся к дочери. – Ты что сказала?

Маська вдруг поняла, что натворила. Разъяренный отец шагнул к ней, занося руку.

– Это он украл, – вдруг закричала она, показывая на Степку. – Я видела, ты только за ворота, так он сразу в комнату к тебе полез!

Карп снова обернулся к приемышу. У мужика, где они забирали железки, он немало принял на дорожку, потому сейчас покачивался, как трава в поле, когда ветерок дует.

– Убью, – спокойно сказал, шагнув все-таки к Степану. Дочь можно проучить и позже.

Первый удар тот пропустил. Не оттого, что не ожидал, а оттого, что застыл столбом от Маськиных слов. Почему она это сделала? Обвинила его во всем…

От второго попытался прикрыться… Из губы текла кровь, отбитая рука болела, хорошо хоть живот успел прикрыть.

Сопротивляться от не пытался. Какой смысл? Карп только больше рассвирепеет и тогда от него не жди пощады. Однажды после подобного учения Степан месяц отлеживался в сарае и думал уже, что не встанет. Но и подставляться тоже глупо, потому от третьего удара Степан просто увернулся. Не рассчитавший силы Карп промахнулся и, не удержавшись на ногах, рухнул лицом вниз прямо в груду наваленных как попало железок.

И как-то сразу мелко задергался, затрясся. По полу потекли быстрые ручейки чего-то черного, расползаясь вокруг трясущегося хозяина как живые.  Степан отступил, смотрел, уже понимая – Карп умирает, напоролся на что-то, в этой куче и острого было немало.

Тишину и жуткий стук дергающихся конечностей обт утрамбованную до камня землю перекрыл оглушительный вопль.

– Убийца, – визжала Маська, подавшись вперед и вцепившись руками в рубашку на груди. – Люди! Убийца! Помогите! Степан отца убил!

Почти сразу у соседей во дворе завозились. Когда посреди ночи на улице раздаются вопли, лучше быстрее выяснить причину. Ладно, если просто пьяная драка, но возможно это набег городских и тогда, если вовремя не узнаешь, останешься без дома, жратвы и дочерей. Поэтому скрипели открывающиеся двери, приглушенно звучали голоса, подала голос собака. Моментально к ней присоединились все остальные собаки в деревне. Со всех сторон загорались расплывающимися пятнами факелы.

– Убийца! – без передышки визжала Маська.

Тогда Степан понял, что если останется на месте, то очень скоро умрет. Никто и никогда не поверит, что он невиновен – Маськиных обвинений достаточно, чтобы его приговорить, причем недолго думая, этой же ночью. Его повесят еще до рассвета.

Через секунду Степан бросился в сторону огорода, за которым дорога в лес.

Маська вдруг резко замолчала и припустилась вслед за ним.

Огибая сарай, Степан со всей силы врезался во что-то мягкое и это что-то повалилось на землю, утягивая за собой. Бешено несущаяся по венам кровь сама собой вздернула Степана обратно на ноги, он подпрыгнул почти как резиновый мячик, а потом уставился на землю, разглядывая, с чем же столкнулся. В траве у стены, прищурив глаза, лежал местный красавец и покоритель женских сердец Русый.

– Лови его, та штука еще у него! – раздался за спиной крик Маськи.

Русый напрягся, упираясь рукой в землю, а через секунду плавно поднялся и тут же бросился вперед.

Степан ни о чем не стал думать, просто очень быстро пнул Русого между ног, заставляя согнуться пополам и припустил в лес.

Через несколько минут за ним сомкнулись зеленые стены, оставляя за спиной факелы и разъяренные крики.

4

Долгое время после встречи с поселением, жители которого исповедовали культ, требующий в качестве подношения живых людей, Килька шла, пытаясь понять, какие именно происшествия подтолкнули их к выбору подобного божества. Ведь объектом веры могло стать мирное небесное светило или обладающие человеческой внешностью духи земли. Но эти люди предпочли темное, черное, мертвое. Страх, вероятно. Чем его больше, тем сильнее хочется от него избавиться. Переложить на плечи богов свой страх, убедить в своей лояльности к каждому принятому ими решению. А что может быть убедительнее готовности пожертвовать таким же, как ты, живым и разумным существом?

Собственно, отец Илья не мог ошибиться, когда пояснял, что выжившие люди вскоре вернутся в каменный век, и по бытовым условиям существования, и по моральным принципам.

Лес постепенно изменялся, светлел, деревья становились ниже и тоньше, хвойные сменялись лиственными. Медведи в этой местности уже не попадались. Волки и лисицы вели себя очень осторожно, увидев Кильку, сразу же убирались подальше, но она успевала рассмотреть, что они все как один какие-то мелкие, щуплые и полудохлые.

Потом Килька вышла к южному городу.

Город поднимался далеко на горизонте, как положенная на ровную поверхность щетка с жесткой щетиной и был окружен пустым пространством так широко, что приближаться близко Килька не рискнула. Она потратила три дня, чтобы обойти находку по периметру и нашла девять живых поселений, в каждом из которых имелось не менее трех дюжин дворов. Целых девять!

И ни одного места, похожего на место поклонения неизвестным божествам. Во всех поселениях имелись небольшие церквушки, отличающиеся от обычных домов разве что наличием на крыше креста. Сама Килька верующей не была, но считала, что наличие православия куда предпочтительнее наличия любого включающего человеческие жертвоприношения культа. Оставалось надеяться, что христианская вера мало изменилась с момента рождения нового мира и не содержит нововведений в виде новогодних ритуальных сожжений на кострах или ежегодного принудительного вознесения чьей-либо души с креста.

Поселения Килька рассматривала долго и тщательно, хотя изучить их должным образом было возможно только изнутри. Ни у одной деревни не имелось общего внешнего забора, каждый дом жители огораживали отдельно: некоторые высокими и плотными заборами, другие будто двойными – крепкий вокруг самого дома и почти вполовину ниже вокруг двора. В самых редких случаях захватывался огород рядом с домом, но похоже только для ограждения от скотины, никакой другой функции такая хлипкая на вид преграда нести не могла. Заградительную роль от диких животных выполняли поля, окружающие каждую деревню широкими кольцами.

Вне всякого сомнения, местные жители пользовались благами ушедшей цивилизации, что Кильку тоже порадовало. Ей вообще любое отличие от прошлого поселения нравилось.

Выйдя на южную окраину города, пустую до самого горизонта, где, судя по карте, расположилось море, Килька впервые в жизни увидела живую лошадь. Вернее, лошадей – пять взрослых особей и одного жеребенка. Животные неспешно плыли в море высокой травы и лениво помахивали хвостами. Килька остановилась подальше, лошади наверняка дикие и неизвестно, как они относятся к человеку – испугаются или подпустят поближе, чтобы познакомиться.

Вскоре стало понятно, что человека лошади презирают. Знакомиться они не пожелали, видимо люди их не раз пытались изловить – дармовая лошадь должна цениться, даже если не подойдет для работы, то это много еды.

Когда лошади заметили, как осторожно к ним подкрадывается Килька, то сразу же быстро перегруппировались. Жеребенка поджали с двух сторон две кобылы и, плотно прижимаясь друг к другу, потрусили вдоль побережья, в сторону необжитых высоких холмов.

Одни из жеребцов демонстративно проделал перед Килькой пару замысловатых виражей, взмахивая хвостом и угрожающе фыркая, а после бросился без оглядки догонять остальных. Килька смотрела им вслед до тех пор, пока животные совсем не затерялись в зарослях и думала, что события, принесшие одним живым существам горе и смерть, для других обернулись свободой и раздольем. И в этом есть нечто удивительно правильное.

Вечером Килька уселась у костра и как обычно достала карту. Судя по карте, раньше эта местность была степью: теплая зима, жаркое лето, бахчи, виноградники и рисовые поля.

Теперь климат изменился, отчего досюда добрался лес. Несмотря на близкое расположение моря, его соседство никак не ощущалось. Окрестности заросли колючим кустарником, чередующимся с лугами, а невысокие пологие холмы покрылись низкими скрюченными деревьями, сплошь оплетёнными какими-то вьющимися растениями. Килька придумала, что это растет виноград, хотя не знала, как на самом деле тот выглядит. Отец Илья говорил, виноград одна из самых вкусных ягод, которые он когда-либо пробовал, а следовательно, стоит внимания.

Прежде чем приступить к изучению людей (в том, что эти люди больше подходят для изучения, чем встреченные прежде, Килька не сомневалась), она решила увидеть море. Прогулка заняла в общей сложности три дня, один из которых она просидела на высоком берегу, неотрывно смотря в бесконечную воду.

Море вызвало в Кильке чувство похожее на то, что вызывали следы жутких пожаров, без труда уничтожавших леса и города, но если от огня можно хотя бы попытаться убежать, то от этой бескрайней силы… если она по-настоящему рассердится, останется только покориться и смиренно смотреть, как водная стихия поднимается, закручивается и стремительно несется тебя уничтожить. Вот кому следовало бы поклоняться…

– Не сердись, – шептала Килька, слушая как собственный голос подскакивает на слогах, словно умоляет. Словно уговаривает.

Обрыв, к которому она вышла, был слишком высоким и крутым, чтобы попытаться спуститься к воде, но Килька не жалела. Она все равно не рискнула бы искупаться, море казалось ей живым существом с довольно капризным и неуравновешенным характером, а от капризов следует держаться подальше, потому что с ними не выживают.

Вернувшись к городу, Килька приступила к изучению местных жителей.

Поля вокруг поселений достигали самой кромки леса, приходившие на них женщины вели себя спокойно, одеты были по погоде и безо всякого стеснения оголяли руки и ноги. Говорили на совершенно понятном языке, но сильно растягивали слова, будто не столько говорили, сколько пели. Смеялись, могли крикнуть или выругаться. Они не боялись.

Охотой местные промышляли мало, куда больше встречалось рыбаков. Неудивительно, зверья в округе водилось не настолько много, чтобы им прокормиться, почему, кстати, непонятно, вроде за столько лет должны были расплодиться.

Килька появилась у города, когда земля уже была вспахана и засеяна, потому не знала, пользовались ли люди при этом какими-либо специальными приспособлениями.

В лес местные ходили за хворостом, травами и корнями морковки, которая в этих местах прекрасно себя чувствовала и процветала. В свое время вирус, убивший человечество и изменивший всех оставшихся живых существ, также сказался на растениях. К нашему счастью, говорил отец Илья, потому что некоторые слабые сельскохозяйственные культуры окрепли и прекрасно распространились среди диких. Например, там, где жила Килька отлично рос горох, забивая даже стойкие заросли осота. В голодные времена горох составлял большую часть из рациона. Здесь, у города, разрасталась многолетняя морковь и Килька надеялась, что выжил еще и виноград. Желание попробовать самых вкусных ягод было очередной игрой, наподобие карты, которую она рассматривала каждый раз перед тем, как лечь спать.

Однажды вечером Килька возвращалась к месту своей стоянки и наткнулась на двух людей, спящих в кустах у кромки леса. Она замерла, опасаясь, что ее заметят, ведь в лесу спать может только тот, кто уверен, что при необходимости мгновенно проснется. Но люди не просыпались.

Подкравшись поближе, Килька уловила идущий от спящих терпкий прокисший запах. Прокрутив в голове имеющуюся информацию, сделала вывод – они пьяны. В семье Кильки никогда не пили, очень редко ставили ягодное вино, но использовали его в небольших количествах только холодной зимой, когда шли в лес. Однако запах спиртного с другим не перепутаешь.

Не теряя времени понапрасну, Килька подобралась вплотную и внимательно принялась осматривать и ощупывать их одежду. Плотная самодельная ткань, грубая, из толстых волокон. Обувь из жесткой кожи, тоже самодельная. У одного мужчины за поясом нашелся нож, у второго – короткий хлыст. Оружие Килька трогать не стала. Лица круглые, здоровые, у обоих бороды обкорнали чем-то тупым, слишком уж неровные края.

Закончив осмотр, Килька выдохнула и уселась напротив находок прямо на землю. Подумала, не остаться ли тут, покараулить, но быстро эту мысль отогнала – если эти люди шли в лес, значит понимали, что тут опасно, пусть даже вокруг водится не так уж и много хищников. Поэтому она встала и отправилась по своим делам.

Когда еще два дня спустя на рассвете она увидела торчащие из-под куста ноги, то сразу решила, что это очередной пьяница, которому дикий лес роднее собственного дома. Только этот забрался далековато от поселений…

Почти не скрываясь, она подошла и присела на корточки рядом с человеком.

Через секунду он дерганым движением поднялся и сел. Прямо Кильке в глаза уставились другие – испуганные, сонные, но совершенно вменяемые.

Килька замерла, чтобы его не спугнуть, как замирала, чтобы не спугнуть диких зверьков вроде осторожного зайца. Медленно растянула губы в улыбке, потому что улыбка должна обозначать благожелательный настрой того, на чьем лице находится. Этот найденыш напротив был испуган и не представлял ни малейшей опасности. Оружие у него не имелось, кривая полусгнившая палка, валяющаяся на земле рядом, не в счет, Килька отпрыгнет раньше, чем он умудрится схватить ее и замахнуться. Да и смысл замахиваться? Ногой тоже подкосить не сможет, слишком неудобно сидит, боком. Да и вообще не похоже, что умеет двигаться быстро, хотя мышцы есть. Похоже, что работает много, но однообразно. Вынослив, но медлителен.

Парень тоже быстро и внимательно ее оглядывал, видимо пытаясь понять, кто она и что тут делает. Решал, нужно ли ее опасаться. Кильке не хотелось, чтобы он испугался, поэтому она улыбнулась еще шире. Потом старательно откашлялась.

– Привет, – как можно мягче сказала Килька.

***

Дверь скрипнула, в комнату ввалилась тощая кухарка, подтаскивая к порогу тележку с посудой. Наложницам запрещалось есть с остальными членами банды, как и вообще без важных причин покидать комнату.

Конфетти села на кровати, наблюдая, как кухарка ставит на стол миску с супом, потом наливает в глиняную кружку с суженым кверху горлом травяной настой.

– Спасибо, – машинально поблагодарила, но ответа, как обычно, не получила.

Дверь за кухаркой закрыться не успела, в комнату ворвалась растрёпанная Павла.

– Бедняжка, – заныла еще из коридора, с любопытством оглядывая комнату. Яшера тут не оказалось и в глазах посетительницы промелькнула досада. – Мне так жаль… Целая ночь с диким быком. Тарзан бывает так жесток!

– Тарзан всегда прав, – ответила Конфетти, лениво водя ложкой по жидкости. Во-первых, с этой стервы станется сделать так, чтобы их разговор кто-нибудь подслушал и доложил выше, что в ее непростом положении чревато. Во-вторых, она с удивлением поняла, что особого отвращения прошедшая ночь у нее не вызывает. Яшер, конечно, не отставал до самого утра, но это можно понять – подобных Конфетти диковин: чистых, здоровых и мало пользованных еще поискать. Тарзан ценит лучшее.

– Что он делал, расскажи, станет легче, – щебетала Павла, еле сдерживая злорадство. Хотела насладиться ее унижением.

Конфетти отгородилась кружкой, скрывая улыбку. Зачем объяснять, что ничего ужасного Яшер не делал и не требовал. Ни разу не ударил. Перед рассветом молча ушел, не сказав ни слова.

Конфетти прикинула, стоит ли рассказать, что ночью ей еще дважды было хорошо, но быстро эту мысль пресекла – Тарзан узнает о сказанном еще до обеда и вряд ли ему такая новость понравится.

– Слово Тарзана – закон, – послушным тоном повторила Конфетти и больше на вопросы не отвечала. Павла убралась через полчаса, когда пришла домоправительница, которая заведовала делами в доме и раздала работу – на наложницах лежала уборка в доме. Конфетти досталась половина первого этажа, та сторона, где кухня. Кроме полов еще мытье посуды, но она не жаловалась. По сравнению с работой в деревне это просто отдых.

В столовой за грубым столом из необработанного дерева сидело трое охранников. Они с интересом разглядывали голые ноги Конфетти, которая задрала штанины старых джинсов выше колен и шлепала босыми ногами по мокрому полу. Хотелось нагрубить, но Конфетти сдержалась – если все повернется плохой стороной и она окажется в бараке, все они получат к ней доступ и тогда уж отыграются, не боясь Тарзана… Лучше не наживать лишних врагов, учитывая, что они и так плодятся без малейших усилий с ее стороны.

Однако когда немытый пол остался только под лавкой,  она тщательно выжала тряпку и, подойдя к охранникам, вежливо попросила передвинуть ноги. Ее полностью проигнорировали. Вернее сообщили, куда ей стоит пойти и не сказать, чтобы ей особо хотелось отправляться в указанном направлении. Она, знаете ли, только недавно там была.

А черт с ним, может быстрее забьют, решила Конфетти и мокрой грязной тряпкой провела прямо по ногам всех троих. И вызывающе улыбнулась на замах одного, который тот вовремя остановил. Никто не смел трогать женщин Тарзана, пусть даже за дело. Он всегда наказывает их сам.

Пообедав, она все-таки решилась и отправилась к новенькой Машке, чья комната располагалась в самом углу дома. Зимой там сильно дуло и царил постоянный холод, но не факт, что Машка задержится тут до зимы. С таким-то слабым здоровьем…

Конфетти напряглась, стуча в дверь. Из-за двери раздался слабый голос.

– Кто там?

Тогда Конфетти молча толкнула дверь и вошла. Машка лежала на кровати, откинувшись на высокие подушки, но одета была чисто, умыта и причесана, коса живописно лежала на вздымающейся груди (по мнению Конфетти, чересчур оголенной для находящегося при смерти человека). Огромные глаза на бледном лице окрасились гневом при виде стоящей на пороге гостьи.

– Ты… – почти прошипела болезненная.

– Как видишь.

Так как приглашения войти не последовало, да и в будущем вряд ли стоило его ждать, Конфетти прошла без спросу. Подвинула поближе к кровати стул, уселась рядом с больной. Поморщилась, уловив кислый запах, который исходит от людей, когда они маются животом.

– Как здоровье? – мрачно поинтересовалась.

Губы Машки задрожали, а взгляд раскалился.

«Еще учиться и учиться», – подумала оставшаяся равнодушной к этому взгляду Конфетти, сравнивая с изощренным взглядом Павлы – восторженным, с такой малой долей презрения, что и не придерешься.

– Кто носит тебе еду? – не получив ответа продолжила Конфетти. По ее прикидкам травили новенькую именно через еду или воду.

– Не твое дело, – процедила Машка.

– Хорошо. Ты берешь еду и воду только у кухарки? – уточнила Конфетти.

– Какая тебе разница? Главное, чтоб не у тебя!

Ага… Это уже кое-что.

– А что я?

– Ты меня ненавидишь! Я красивее! – выпалила лежавшая на кровати пигалица, подаваясь вперед, – только все равно ничего не выйдет – тут есть мои друзья, которые тебе помешают! Ничего не выйдет, все равно Тарзан тебя вышвырнет, отдаст мужикам, а мне подарит твою комнату и все твои вещи!

– Друзья, говоришь…

И гадать нечего, речь об этой змее подколодной Павле. Красиво она Машке мозги промыла, ничего не скажешь. И когда успела? Конфетти смотрела на новенькую и понимала, что она в любом случае здесь долго не протянет, независимо от судьбы самой Конфетти. Пыталась вспомнить себя – верила ли она кому-нибудь, когда сюда попала, была ли настолько наивной? Или, скорее, тупой? Нет, ничего похожего, наоборот, сразу поняла – друзей в таком месте нет и быть не может. А эта дура… И чего о себе возомнила? По мнению Конфетти не было в новенькой ничего особого. Ни характера, ни внешности, пышная грудь разве что, но это Тарзану быстро наскучит, ему нравится другое. Постоянное напряжение: пугать и успокаивать, отталкивать и притягивать, бурные ссоры и не менее бурные примирения. Такое коровье послушание, что застыло в глазах Машки, его не затронет.

– Так что пошла вон! – попыталась повысить голос больная.

Конфетти резко поднялась и со всей силы пнула стул, опрокидывая его на пол. Тот с грохотом упал и вместе с ним с лица новенькой слетела вся уверенность, сменившись страхом. Да, вот такие лица Тарзан и предпочитает, ухмыльнулась Конфетти. Наклонилась к кровати, опираясь ладонями на матрас, до отвращения мягкий, покрытый свежей простыней. Думает, поди, что королевой станет, будет жить – не тужить в тепле и роскоши под личным покровительством Тарзана. Вот овца!

– Запомни, дура – тут нет твоих друзей. Только враги. Тоже мне красавица… – она презрительно оглядела высоко вздымающуюся грудь, – такой красоты пруд пруди, вся твоя ценность – невинность, а значит отсутствие болезней, а как ее лишишься, дело-то недолгое, как наиграются с тобой да отдадут мужикам, им как раз такие пухлые нравятся. Будешь пользоваться большим спросом! Поняла, коза тупая?  Никому не верь: ни мне, ни Павле, ни Тарзану. Ешь и пей только то, что принесет кухарка. Может и выживешь. Хотя… вряд ли.

Закрывая дверь, Конфетти уже думала, что зря так разошлась. Все бесполезно – Машку не переубедить. Бессмысленно предупреждать и взывать к разуму, потому что разума как раз и не имеется. Про нее можно забыть. Глупый в стае может уцелеть только случайно, а счастливый случай не может повторяться вечно. Ну да ну ее, своих проблем не меньше. И что же делать?

После обеда Конфетти стирала белье у черного выхода на задний двор. Недавно Тарзан пожелал видеть дом таким чистым, чтобы все блестело и сверкало, так что домоправительница даже шторы сняла, лишь бы ему угодить. Их-то и мучала Конфетти, замачивая в тазу и отбивая прямо в воде круглым камнем. Остановилась только к вечеру, темнеть с приходом весны начинало все позже, но по небу уже видно, что день заканчивается.

За все это время Конфетти ничего дельного не придумала, хотя звериное начало в душе дергало все сильнее, предчувствуя, что времени осталось очень мало. Слишком мало. Животный страх убеждал – Тарзан зол так сильно, что не станет слушать ни слова оправданий. Так что остается просто взять нож да перед смертью хотя бы прирезать Павлу. Все равно пропадать…

Это стало единственным решением, хотя уверенности, что ей хватит ненависти на самом деле сделать подобное – воткнуть нож в живого человека – не было. Ведь Павла тоже просто не хотела попасть в дворовый женский дом.

Конфетти вошла в здание через черный ход. Дом Тарзана был самым большим на огражденной забором территории, еще два здания поменьше предназначались для жилья бойцам, в последнем, самом тесном доме располагались дворовые девки. Там же была кухня для них, потому что кормили девок совсем не так хорошо и сытно, как остальных. Ту часть двора от основного ограждал невысокий, но плотный забор, который не давал рассмотреть, что за ним. Конфетти в той части хозяйства никогда не бывала и истово надеялась никогда не побывать. Когда отмечали праздники, с той стороны двора постоянно неслись вопли, пьяные песни, женский хохот, а заканчивалось все это дракой и громкими пыхтеньем и стонами.

Итак, не откладывая на потом, Конфетти отправилась на кухню за ножом, но почему-то затормозила перед последним поворотом. Задумалась о чем-то, что-то ощутила: тонкое, как паутина, бесцветное, но такое же липкое. Запуталась в нем и остановилась.

Потом прислонилась спиной к стене и прислушалась к доносящимся из кухни звукам.

Текли минуты, сквозь грохот посуды неслись разговоры об обыденных мелочах, Конфетти расслабилась, приходя в себя и недоумевая – что вообще произошло? Ей уже мерещиться даже на пустом месте?

Она почти отклеилась от стены, чтобы, наконец, зайти в кухню, когда раздался топот бегущих ног, а после грохот падающего тела. Однако никаких криков не последовало.

– Что случилось? – испугано заговорила одна из кухарок.

– Там это… это… – голос прерывался и Конфетти с трудом узнала в нем женщину, приносившую наложницам еду, – новенькая девка… померла.

– Что? – срывающимся голосом переспросила кухарка.

– Захожу – а она в судорогах бьется… Изо рта пена зеленая… Хотела подхватить – не удержала. Я даже не успела испугаться, а она еще раз дернется и замерла… А рядом с ней коробка из бересты, где деревенские медовые сладости хранят… Думаю, съела чего-то.

– Так, – строго сказала кухарка и замолчала.

– Что ж будет,  – заскулила прибежавшая, – скажут еще, что я виновата, что меня подговорили… Хозяин все ждал, когда ей лучше станет, все ходил, смотрел. А я ведь ни при чем! Ничего ей не давала. Как доказать-то?

– Иди к хозяину, – подумав, решила кухарка. – Сама иди, скажешь все как есть. Что ее отравили. Кстати, никто не приметил, с кем новая виделась?

Пару минут молчания.

– Я заметила, – подала голос третья, самая толстая и неухоженная баба, постоянно смотревшая на Конфетти с завистью. Было бы чему завидовать… – После обеда от нее эта белобрысая курва выходила. Ругалась грязно, глазами зыркала, что ведьма, ну как обычно…

– Значит, она и отравила, – быстро установила истину кухарка.

– Беги быстро к хозяину! – прикрикнула она на разносчицу еды. Тут же раздался топот ног.

Конфетти, придерживаясь за стену, поплыла в сторону черного выхода. Мимоходом прихватила одно из сложенных у порога одеял, которые оставили для завтрашней стирки.

Выходов с территории двора за ворота было два. И хотя наложницу не пустят за забор, не стоит и пытаться, Конфетти вышла во двор и свернула в узкий проулок слева, между длинным зданием и забором. Прошлась по нему до самого конца и попала к дальним воротам.

Всего ворот было  двое – эти большие, вторые поменьше за домом, где жили женщины. Дойдя до угла, Конфетти выглянула и увидела, что на воротах трое охранников…

Пройти мимо невозможно. Ничего не соврать, приказ Тарзана все знают четко – без его разрешения Конфетти и приблизиться к воротам не дадут. В лучшем случае, словесно пошлют, в худшем – лично отволокут к Тарзану, чтобы наказал за ослушание. Что делать, она не знала.

А потом раздался бой небольшого колокола.

– Все, – поняла Конфетти, старательно обматывая вокруг плеч одеяло. Колокол звонит, когда нагрянула опасность, это знак общего немедленного сбора. Сейчас все прибегут к дому и Тарзан объявит о случившемся. Ее без промедления начнут искать.

Она мертва… Еще дышит, но уже мертва.

 С трудом отцепив от горла одну ладонь, Конфетти размахнулась и заехала себе по щеке. Кожу как огнем обожгло, стало страшно и больно. Зато ясности в мозгах прибавилось.

Вторые ворота гораздо меньше, там и охранников должно быть меньше.

Она быстро прошла назад до крыльца. К дому с разных сторон подходили люди, поднимались по ступенькам и исчезали за дверью, но на нее пока внимания не обращали – причина переполоха пока неизвестна. Стараясь сохранить на лице нейтральное выражение и не привлекать внимания, Конфетти проскользнула в открытую калитку на сторону женщин.

Вокруг было очень грязно – почти весь двор завален мусором, на веревках сушатся старые потрепанные вещи, немытая посуда брошена прямо на землю. И пусто – женщины при тревоге должны были спрятаться в доме и сидеть, пока не разрешат выйти, что они и сделали. И наверняка пялились в окна, поэтому Конфетти пригнулась и пролезла под окнами на четвереньках. С другой стороны дома выйти проще, там дорожка, но там она обязательно попадется кому-нибудь на глаза, чего делать никак нельзя. Любой встречный сразу скажет, что здесь не место для наложницы Тарзана.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.