Лера Леонтьева
В лабиринтах убийств

Все события и герои вымышленные

Пролог

Убийца сидел в чужой квартире и задумчиво рассматривал старую фотографию. Такие были и в его детских альбомах. Тяжело было ее найти, а вот вытащить из-под носа у охраны – пара пустяков. Смешно вспоминать, как просто оказалось поднять крышку, вытащить нужную карточку у всех на виду и просто отойти в сторону. Никто ничего даже не успел заметить.

Убийца вглядывался в размытые лица. Он знал, что их было пятеро, и что у них не все было гладко. Пять друзей, связанных общим делом и общей любовью. Любовные роли среди них распределились таким образом: А смотрел на Б, Б смотрела на В, В тоже смотрел на Б, Г смотрела на А, ну а Д смотрела на Б. Черт знает, что за фигура получилась, какой-то изломанный пятиугольник. С одной правильной стороной, но фокус был в том, что именно эта сторона как раз и была самой неправильной. Тем не менее, любовные страсти не мешали им всем тесно дружить.

Убийца протянул руку и вытащил из-за стекла еще одно выцветшее фото. Вот они – главные лица: А и Б. И их непутевый детеныш. Первой погибла Б, причем так, что убить ее мог любой из оставшейся четверки. Именно Б знала их самый главный секрет, потому что сама его и придумала. После того, как в его руки попало то письмо, Убийца сразу сообразил, к какому секрету он прикоснулся. Теперь задача заключалась в том, чтобы понять, кто из оставшихся тоже знал, опередить его и завладеть первым. Но есть еще номер шесть, тот, кто по-дурацки путается под ногами и становится у него на пути. Но он не знает, что ждет каждого, кто осмелиться ему мешать…

***

Первая смерть

…В жизни каждого из нас происходят иногда события, которые круто меняют привычный распорядок. Все в этой запутанной истории могло не произойти или сложиться иначе, романтическая история – обуглиться не разгоревшись, никакого нового убийства бы не было, а то давнее, – так и осталось нераскрытым. Но цепь случайностей наслоилась друг на друга как некие смертельные раскопки, где каждый вскрытый слой ведет к новому витку нераскрытых тайн и непонятных смертей, и числа их не счесть …

«Органами Комитета государственной безопасности при Совете Министров за проведение подрывной антисоветской деятельности на территории республики арестован турист из капиталистической страны. На допросе арестованный показал, что по заданию зарубежных вражеских националистических центров, связанных с разведками империалистических держав, во время своего визита в СССР встречался и обменивался информацией с несколькими гражданами нашей страны. Также он передал своим собеседникам инструкции и валюту для проведения антигосударственных акций. Ведется следствие». На экране возник диктор в строгом костюме и звучным голосом произнес: «Отчет о пресс-конференции закончен». Изображение исчезло, черно-белый экран замигал полосами, показалась настроечная таблица.

В комнате повисла мертвая тишина. Никто из присутствующих не решался заговорить первым. Наконец раздался голос одного из гостей – высокого мужчины с густой шапкой черных волос и «запорожскими» усами:

– Ну что ж, будем считать, что светлая полоса нашей жизни, похоже, закончилась. Начинается темная, и боюсь, продлится она вечно. – Он достал из кармана спортивной куртки трубку и стал раскуривать, руки, державшие спичку, заметно дрожали.

Сидящая на кушетке женщина в белой блузке, отделанной народным орнаментом резко встала, направилась к телевизору и крутанула рычажок. Изображение погасло. Женщина подошла к окну. Ее высокая статная фигура отбрасывала длинную тень:

– Ничего еще не известно. Если будем держатся одной линии и молчать, ничего они не найдут. – Она нервно поправила растрепавшуюся копну светлых волос.

– Но всё-таки не мешало бы принять меры и надежно обезопасить все ценное, – подал голос другой из присутствующих, мужчина средних лет с худым изможденным лицом и длинными волосами, зачесанными назад.

– Да как они смеют! Ведь это все наглая ложь! Ведь мы ни на кого не работаем, а только для людей… – взволнованно воскликнула миниатюрная блондинка, нервно отбрасывая длинные светлые волосы со лба.

– Прекрати, – резко оборвала ее последняя из гостей, интересная брюнетка с конским хвостом, ровесница первой девушки. – Все всё знали, все этого ожидали. Единственное, что мы можем предпринять в этой ситуации, – надежно спрятать все, что нас компрометирует и положиться на судьбу.

***

…В те далекие времена, когда Город утопал в каштанах, а через Днепр только протянули мост метро, задорная студентка журфака стала бывать в одной шумной кампании, в гостеприимной квартире на улице Пушкинской, прямо напротив университета. Девушка обожала сцену, особенно современные постановки, планировала стать театральным критиком. В общем, жила как все молодые люди в то время, любила танцевать твист и шейк, только слушала при этом заграничное радио и вела дневник.

На дворе стояли шестидесятые. Оттепель! Из подвалов и коммуналок народ переселялся в «хрущевки». За ними весело поднимались блочные девятиэтажки, гордо заслоняя монументальные «царские» дома. Народ одевался ещё довольно скромно, но сквозь ватные пальто и кирзовые сапоги все увереннее вылядывали смелые мини-юбки, брюки-дудочки и легкомысленные косынки. Страна успешно осваивала космос и помогала развивающимся народам, сбросившим колониальное иго. Большинство людей отлично помнили войну, ветераны ещё совсем не старые. И все вдруг почувствовали, что они живы, что жизнь прекрасна и удивительна!

Развенчан культ личности! Открыто окно в иной мир! Все можно, все счастливы! Молодежь, не знавшая войны, стремилась к обновлению всего: свободы, творчества, национальных особенностей. Сборники поэзий расхватывались мгновенно, выступления молодых поэтов собирали полные аудитории, их стихи заучивались наизусть. Выставки народного и современного искусства привлекали массу посетителей, как и концерты фольклорной музыки – все национальное принималось с энтузиазмом.

Поэтому, когда друзья сообщили юной студентке, что в городском дворце культуры открылся самодеятельный молодежный театр, девушка стала бегать на все репетиции. Сдружилась со своей ровесницей – выпускницей библиотечного института. Девушки вместе мечтали о женихах, интересной жизни, отчаянно хотели что-то для этого делать, но не знали, что. Как-то раз дверь в полутемный зрительный зал распахнулась и в круге света оказалась группа молодых людей. Длинноволосые, в плащах-болоньях, как на картинке из журнала мод. Оказалось – художники и джазовые музыканты. Заводилой у них была высокая, уверенная в себе девушка-певица. Волосы уложены в «бабетту», длинный свитер грубой вязки, брюки. Яркая, смелая. Такая, какой представляла себя студентка в робких мечтах.

Певица скоро взяла работу клуба в свои крепкие руки. Молодая студентка впитывала происходящее как губка! Еще бы! Ведь ее – самую обычную девочку, впустили в круг «золотой» молодежи! Посиделки в молодежном театре казались ей центром всемирного обновления.  Появилась приятная проблема моды. Чтобы стать похожей на своих новых друзей, требовалось и одеваться броско: носить брюки, повязывать волосы ленточкой в горошек. Пришлось научиться курить. А еще в клубе репетировал самый настоящий джазовый ансамбль, проходили выставки, литературные вечера, проводились этнографические экспедиции. Наша студентка заново открывала для себя страну – ее историю, культуру, обновленное понимание той, первой, войны, о которой она вдруг узнала от Ремарка и Хемингуэя. И все это под гитару и транзистор. А в транзисторе – «вражеские» голоса.

Мама вздыхала, бабушка гневно кричала о тлетворном влиянии Запада и пила успокоительное, папа-журналист только покрякивал и смущенно говорил что-то о распахнутом «железном занавесе».

Театр скоро закрыли, но общее воодушевление не спадало. Певица предложила встречаться у нее дома – на улице Пушкинской. Тогда вообще было принято собирать друзей для задушевных разговоров на кухнях коммунальных квартир или малогабаритных «хрущевок».

Вскоре квартира превратилось в модный клуб, куда, как бабочки на свет, слетались художники и писатели Много читали и спорили, чаще всего под портвейн. Слушали пластинки, танцевали и пели народные, неведомые городской девчонке, песни. В огромной комнате стоял рояль, как в концертном зале. Когда все уставали от споров, за инструмент садилась хозяйка квартиры, и огромную комнату наполняли звуки совсем другой музыки, не той, что звучала на концертах и в оперных залах. Эта была одновременно тревожной и возвышенной, резкой и манящей.

– Кто это написал? – ошеломленно допытывалась девушка.

– Скоро узнаешь. Скоро их все узнают, – туманно и загадочно отвечала подруга. Девушка была на вершине счастья от причастности к великому.

Иногда она краешком глаза замечала, как хозяйка удаляется то с одним, то с другим гостем в кабинет и долго там остается. Особенно часто она уединялась с молодым, но уже известным поэтом. Наша студентка не раз слушала его пламенные речи на открытых вечерах в городских парках, где студенческая молодежь аплодисментами встречала каждый его намек на мерзости культа личности. Его горящие глаза, шикарные усы и хриплый бас будоражили воображение скромной девушки. Но пламенный взор, к сожалению, был устремлен на другую, богиню и царицу, о которой и подумать, как о нормальной женщине, было страшно,

Вскоре укромные беседы стали переноситься в зал и постепенно вытеснили проигрыватель и танцы. За овальным обеденным столом раскладывались школьные тетради, выставлялись чернильницы, и в пять-шасть рук ночи напролет писались и переписывались стихи, статьи, письма неизвестным адресатам.

– Что они пишут? – шепотом допытывалась студентка у своей подруги из молодежного клуба.

– Это называется «самиздат», – тем же шепотом важно объясняла посвященная подруга. – То, что наши друзья пишут, вряд ли пройдет цензуру для газет и журналов. Вот мы здесь и организовали что-то вроде неофициальной редакции – сами пишем, сами редактируем, сами переписываем и затем распространяем. Здесь и там.

– Где «здесь» и «там»? – переспрашивала непонятливая студентка.

– Много будешь знать, – скоро загремишь, куда не следует, – отрезала подруга. – Лучше признавайся, ведь у тебя есть дома машинка? Так что давай, приобщайся к движению. Хватит петь и танцевать.

Печатная машинка – большая редкость по тем временам, у студентки имелась. Вернее, у ее папы – журналиста. Теперь и девушка научилась печатать под копирку для своих друзей с Пушкинской. В основном это были стихи, рассказы, газетные заметки. Иногда ее просили раздать напечатанное своим однокурсникам. Или приклеить на афишную тумбу на входе в метро.

А потом вдруг арестовали друга хозяйки. Дело было в мае. В годовщину перенесения праха великого поэта на родину члены кружка решили возложить цветы у памятника в университетском парке. Как всегда, распечатали и расклеили объявления. Вокруг памятника собралось много людей. Читали стихи поэта-бунтаря, а то и свои собственные, пели народные песни.

Часа два-три все шло как обычно. Вдруг послышались звуки милицейской сирены, и появилось несколько машин с включенными «мигалками». Люди в погонах стали пробираться через толпу. Как раз читал свои стихи поэт из кружка на Пушкинской. Девушка стояла среди толпы и, заметив людей в погонах, сделала предостерегающий знак. Поэт понимающе кивнул и попытался скрыться в толпе. Милиционеры схватили его и еще пару человек, казавшихся подозрительными, затолкали в машину. Громкие звуки и свет фар привлекли гулявшую в парке публику, и толпа увеличилась настолько, что пришлось перекрыть движение троллейбусов по прилегающей к парку улице.

Стражи закона с трудом выбрались из толпы и уехали, увозя арестованных. Наша студентка стояла, вся в слезах, и не знала, что теперь делать. Но тут певица громко закричала, что нужно идти в горком партии и требовать освобождения арестованных. Несколько десятков человек двинулись по тротуару плотной группой. Шли молча, не нарушая общественный порядок. Путь им попытались перекрыть пожарные машины, но демонстранты обошли их стороной и продолжили свой путь. Дошли до нужного здания и выстроились на тротуаре цепочкой, взявшись под руки. Вскоре прибыл секретарь горкома и пообещал собравшимся, что утром во всем разберутся и отпустят невиновных. Собравшиеся стали расходиться.

Вернувшись домой, энергичная певица тут же села писать коллективный протест в прокуратуру. Студентку, как обычно, попросили отпечатать его на машинке. Протест подействовал, и поэта вскоре выпустили, но с работы уволили и перестали издавать. Студентка попросила папу устроить его курьером в редакцию.

Девушке уже было не так весело. Наоборот, с каждым днем становилось все страшнее. Она чувствовала, что романтика свободы закончилась и началась противозаконная и опасная деятельность. Тот же страх подмечала она и в глазах у мужа певицы. Тихий задумчивый художник, на ее взгляд, вообще не особо вписывался в существующую модель семьи-коммуны. Да, он безусловно очень любил жену. Но чувствовалось, что он не был революционером по духу и хотел нормальной семейной жизни. А ведь у них был еще и маленький сын, зажатый с двух сторон такими родителями. Воспитанием сына занимался отец. Во время частых отлучек родителей мальчика отправляли с бабушками-дедушками на дачу.

Со временем девушка стала замечать, что отношения в семье все прохладнее. А после событий с задержанием и арестом все ближе в идейном плане для жены становился поэт, после недавних событий ставший диссидентом. Насколько близкими были эти отношения, она не знала. Как ей казалось, знала ее подруга из дворца культуры. Но сплетничать о хорошо знакомых людях ей, девушке из интеллигентной семьи, было неудобно. Хотя усатый поэт ей самой страшно нравился. За таким бы она и в Сибирь отправилась. Но он ее не замечал, увлеченный борьбой с режимом и дружбой с певицей.

А вот ее подруга не скрывала, что ей очень нравится муж певицы. Она считала, что жена ему не пара, что талантливый художник заслуживает более прилежной подруги, готовой раствориться в делах гения. Частенько забегала она к нему в мастерскую, находившуюся в двух шагах от дома, и с восторгом наблюдала за творчеством мастера.

А потом случилось ужасное. То, с чем невозможно было примириться и даже вспоминать было страшно. То, что навсегда осталось на страничках девичьего дневника. В целях конспирации никаких имен девушка не называла. Зачем? Ведь дневник она вела для себя.

«В пятницу намечалась поездка на дачу. Хотели подготовиться к воскресному вернисажу с выставкой-продажей изделий в народном стиле. Для задуманной инсталляции требовалась калина – символ национального духа. Вырученные деньги планировали пустить на закупку еды и вещей для арестованных товарищей. Собирались сначала все впятером ехать на ночь. Но сразу все пошло вразброд. Заболел маленький сын. Мальчик хныкал и боялся оставаться один дома, пришлось отцу с ним остаться. Я никак не могла – утром следующего дня у меня был экзамен. Друг-поэт тоже отказался, сославшись на необходимость дописать статью, которую с оказией он хотел переправить за границу. Моя подруга вначале колебалась, но тут позвонила соседка по даче и сообщила, что ей удалось договориться насчет перевозки дров: машина будет завтра рано утром. Дрова предназначались как раз подруге, которая снимала комнату в частном секторе и топила печку дровами. Чтобы не пропустить грузовик решили ехать на ночь, а остальные с утра должны были подъехать.

Впятером мы вышли из дома: кто на метро, кто проводить и подышать свежим воздухом. На улице уже стемнело. Возле метро немного поговорили, попрощались и разошлись. Как оказалось, навсегда. Больше в таком составе мы не встретились.

Утром я прибежала на экзамен пораньше, любила первой сдавать, чтобы не мучиться в ожидании. Но его отменили – преподаватель заболел. Я обрадовалась и прямиком отправилась на дачу. Долго стучала в запертую дверь, но никто не открыл. Удивилась страшно. Обошла запертый молчащий дом. Возникла непонятная тревога. Хотела уже уходить, и тут вспомнила, где хранился ключ запасной. Вернулась, зашла на крыльцо, вытянула руку вверх и под самым козырьком нащупала связку. Открыла дверь. Прошлась по пустым комнатам. По всему было видно, что совсем недавно здесь были люди. На столе в большой комнате стояли две чашки с блюдцами и тарелочка с хлебными крошками, так и не убранные после завтрака. На кресле валялись раскрытые ноты. В углу мрачно поблескивал музыкальный комбайн на ножках. Крышка проигрывателя была поднята, головка стояла на пластинке. Горела кнопка. Мне стало жутко. Еще совсем недавно здесь были люди, пели, пили чай, разговаривали, а сейчас, как будто жестокий смерч подхватил их и унес неведомо куда. Слезы навернулись на глаза, и я поспешно вышла из комнаты.

В коридоре я обратила внимание на сдвинутый пестрый коврик, его хозяйка привезла из этнографической экспедиции, прямо на горной вершине купила и страшно им гордилась. А под ковриком – крышка погреба. Я знала, что хозяева хранили в нем винные запасы из местного винограда. Жутко мне стало и, не знаю зачем, но я подняла крышку. Из подвального полумрака на меня смотрели мертвые глаза богини. Я дико закричала и захлопнула крышку.

Не помня себя от страха, кинулась я прочь из мертвого дома. Забежала к соседям и забилась в истерике. Пока сосед за участковым бегал, его жена отпаивала меня валерьянкой и тихо плакала.

Тут и доблестная милиция прибыла. Участковый с соседом отправились на место происшествия, следователь принялся нас допрашивать. От меня толку было мало, кроме анкетных данных, поскольку кроме мертвых глаз я ничего не помнила. А вот соседка рассказала кое-что интересное. Оказалось, что я была не первая, кто искал хозяйку. С самого утра пришла к ней моя подруга «та, в короткой юбке» (женщина явно неодобрительно относилась к современной моде на «мини»). А тут и грузовик подъехал. Пока грузили дрова, девушка попросилась нарвать астр в саду. Вернулась с букетом, села в кабину и уехала. А хозяйка в то время была еще жива, потому что соседка слышала, как она репетировала в своем доме. Через некоторое время прибежал ее муж, страшно взволнованный. Объяснил, что разминулся со своими и быстро ушел.

Вернулся участковый с врачом. Прибывший с опергруппой врач сухо сообщил, что смерть наступила от удара тупым предметом (предположительно молотком) по затылку несколько часов назад. Скорее всего, напали сзади, когда женщина спускалась вниз по лесенке. Ударили, и она скатилась на земляной пол. Или убили наверху, а потом труп затолкали в тесный погреб.

Меня сразу отпустили. Когда я брела на автобусную остановку, показалось, что на пригорке мужчина стоит, на друга-поэта чем-то похожий. Я остановилась, собралась было к нему бежать, но он быстро скрылся из виду.

В Городе я сразу помчалась к подруге и с ревом рассказала, что наша покровительница погибла. Дальше плакали уже вдвоем. Подруга подтвердила, что уехала рано, оставив хозяйку дожидаться остальных гостей. А когда проезжала мимо автобусной остановки, видела, как из автобуса выходил ее муж и еще удивилась, почему так рано он приехал, и где их сын. Девушка добавила, что на даче промочила ноги, поэтому дома сразу напилась таблеток и крепко заснула.

Ночью в нашу квартиру позвонили. За дверью стоял несчастный художник в состоянии, близком к отчаянию. Сбежалась вся моя семья. С трудом удалось вытрясти из обезумевшего от горя мужчины детали весьма странной истории. Оказывается, всю предыдущую ночь он не мог уснуть от необъяснимой тяжести на душе. На рассвете он окончательно поднялся и решил тоже ехать на дачу. Пообещал сыну привезти настоящего ежа и первым утренним рейсом отправился в дачный поселок. К дому бежал бегом, подгоняемый разливавшимся ужасом. Дом был заперт, а ключ он второпях взять забыл, надеялся, что встретит на даче жену. Напрасно колотил он в дверь и окна. Кругом стояла тишина. Мужчина постучал к соседке. Удивленная женщина подтвердила, что ранним утром обе женщины были на своей даче.

Он в тревоге еще несколько раз обошел вокруг темного дома, звал жену – никто не откликнулся. Сходил в березовую рощу, которая начиналась за их домом. Облазил все кусты, осмотрел все ямы – тщетно. Жены нигде не было. Решил, что они всё-таки разминулись, и она давно уехала домой. И теперь удивляется, куда это муж запропастился. Хотел зайти на почту и позвонить домой, но побоялся перепугать маленького сына. Тогда он бросился на остановку и вернулся домой. Жены в квартире по-прежнему не было, один плачущий мальчик.

Перепуганный мужчина вызвал такси и помчался к подруге, которая сопровождала его жену в той роковой поездке. Долго стучал в темные окна покосившегося домика, пока не открыли. И только от нас, спустя почти сутки, узнал он страшную новость. Как он пережил это известие, не могу описывать, дрожат пальцы и выпадает ручка.

На следующий день мужа погибшей и мою подругу арестовали. Их допрашивали несколько дней, пытаясь обвинить в убийстве. Его – из ревности, ее – по неосторожности. Как установила экспертиза, время смерти приходилось на тот отрезок утра, когда все теоретически могли находиться на месте преступления. Но водитель грузовике подтвердил, что девушка ехала с ним до самого Города и никуда не отлучалась. Другие версии больше не разрабатывались. Обвинительный приговор базировался, главным образом, на показаниях свидетелей и письмах Михаила, подтверждающих мотив – ревность. Она часто писал ей из командировок. Видимо, на бумаге ему было легче излагать свои тревоги.

Потом им устроили очную ставку, после которой муж неожиданно признался в убийстве. Показал, что без предупреждения приехал первым автобусом на дачу, где у него с женой произошла ссора, в ходе которой он ударил ее молотком и бросил в подвал. Арестованного увели в наручниках. Другие версии не разрабатывались. Заключение базировалось главным образом на показаниях соседей и письмах, найденных во время обыска и подтверждающих мотив – ревность.

Вызвали на допрос и меня. Внутри все сжалось от ужаса. Заполнив анкетные данные, следователь удовлетворенно выровнял стопку листков на столе и поднял на меня водянистые глаза:

– Успокойтесь, вас ни в чем не подозревают. Скоро вернетесь домой к папе и мае. Ответьте только на один вопрос, без протокола. Где хранится касса тайной организации».

***

Вторая смерть

…Я мчалась в сторону черной лестницы, откуда доносился гул голосов. Узкая площадка была забита людьми. Все перегнулись через перила и смотрели вниз. Я протиснулась сквозь толпу и тоже глянула в бездну. И сразу увидела «бабушку». Она лежала на площадке первого этажа, возле входной двери. Мертвая…

…День не заладился с самого утра. Во-первых, вчера был мой день рождения: с милыми телефонными поздравлениями от родителей, казенной открыткой от руководства и скромными посиделками на кухне в обществе двух однокурсниц – таких же одиноких и «понаехавших». Грустный праздник плавно перетек в понедельник – день самокопания и самобичевания. Ростки разлившейся паники не смогли заглушить даже трезвые размышления, типа: «Глупости, на самом деле, это даже не вторая молодость, а только вторая половина первой. В троллейбусе девушкой регулярно обзывают. Правда, еще пару лет назад я в девочках у кондукторов ходила. Но до: «Женщина, пробейте талончик!» еще далеко. И на том спасибо. Мне ведь только тридцать четыре! И до тридцати пяти целых триста шестьдесят пять дней. И ночей, естественно. Да за это время можно горы свернуть». На этой благодатной почве расцвел яркий и неутешительный вывод: «Время подпирает».

Во-вторых, темное небо свирепо извергало на землю порывистый ветер вкупе с мокрым снегом. Зима явно забыла заглянуть в календарь и в конце апреля навевала февральскую стужу. Уныло обозревала я с балкона пейзажи мокрых железнодорожных путей напротив и размышляла о том, что задуманный на сегодня дресс-код целиком и полностью провалился.

На работе сегодня намечалась встреча с иностранной делегацией. Европейские менторы продвигали некую арт-платформу в нашем Городе. Моя начальница скептически относилась к новомодным «унитазно-прокладочным», по ее словам, культурным тенденциям, в арт-холлы принципиально не хаживала. Но тут случай был особенный. Светила возможность получить грант. Поэтому согласие на встречу было милостиво дано. Я, как всегда, обязана была сопровождать руководство, слушать и записывать, чтобы далее воплотить туманные намеки высоких договаривающихся сторон в конкретный проект.

Для официальной встречи мой любимый комплект: джинсы, кроссовки, кожаная куртка, – явно не годился. Пришлось его заменить на плащ, колготки и ботинки на каблуке. Теперь, учитывая мокрую погоду, такой наряд мог вызвать серьезные проблемы, поскольку я имела некую особенность походки, при которой во время ходьбы под дождем вся левая нога забрызгивалась грязью до самого колена. Я долго пыталась разобраться в этой аномалии, специально вышагивала по лужам, но так и не докопалась до причины. Ситуацию прояснил знакомый тренер по женскому футболу, в чью команду по молодости я стремилась попасть:

– Нет, подруга, и не проси– не возьму.

– Ну почему, – канючила я. – Ну пожалуйста, возьми хоть с испытательным сроком. Дай мне шанс прикоснуться к детской мечте.

– Да ты что, Воинова, очумела? У тебя ведь одна нога кривая! Скорее всего, травма незалеченная. Как ты бить по мячу будешь? Мне на одни твои больничные тратиться придется, сплошные убытки вместо прибыли.

Жесткий вердикт меня озадачил, потому что никаких травм за собой я не помнила. Растяжения да, были, сколько раз голеностоп подворачивала от каблуков ненавистных. Но чтобы ногу поломать? Не во сне же это было! Покопавшись в своем прошлом, я вытащила на свет детскую историю с падением с велосипеда. Приключилась эта беда у бабушки в деревне. Оказать медицинскую помощь было некому, вечно пьяный фельдшер был не в счет. Отлежалась я недельки две, пока боль не утихла и не сошла опухоль с колена, затем потихоньку стала выползать на улицу. Когда вернулась осенью домой, нога уже восстановилась. Лечить было нечего.

Получается, что в ноге тогда некая косточка все же сломалось. Что в команду не взяли, бог с ним. Обидно, конечно, но не смертельно. Еще неизвестно, чтобы из той затеи вышло. Может, обе бы ноги переломали. Плохо то, что походка испортилась на всю жизнь. То есть, искривленная правая нога как-то специфически отталкивалась от поверхности и разбрасывала брызги, которые и пачкали соседнюю ногу.

Учитывая сегодняшнюю погоду, чтобы не явиться к иностранцам по уши заляпанной грязью, нужно было выбрать: или семенить по улице черепашьими шажочками, тщательно обходя все лужи и рискуя прибыть на работу где-то в районе обеденного перерыва, или вызвать такси. Имелся и третий вариант: взять запасную пару колготок, чтобы на месте в них переодеться. Беда была в том, что как раз запасных колготок у меня и не было. Тщательно взвесив все варианты, я остановилась на последнем. Всё-таки колготки стоят значительно дешевле чем такси. К тому же их можно будет надеть еще несколько раз, а такси второй раз за одни деньги не вызовешь. Да, только место, где можно купить что-либо подобное в такую рань имелось лишь одно – раскладка в подземном переходе на выходе из метро. Значит придется сделать крюк по пути на работу. Поэтому нужно уже выбираться, а я не то, чтобы была еще не одета, я до сих пор стояла на балконе в пижаме и размышляла о своих печальках.

Итак, с ногами более или менее разрешилось. Но это было еще не все. Главная проблема заключалась в прическе, вернее в ее отсутствии. Как я не старалась укладывать свои, мягко скажем, не густые волосы, сколько бы литров лака на них не выливала, стоило мне выйти на улицу в сырую погоду, все усилия тут же шли прахом. Каждая волосинка закручивалась в свою сторону, челка мочалкой падала на глаза, а вихры, наоборот, стремились ввысь. Все вместе выглядело довольно неопрятно.

Прическа была моим больным местом, отравлявшим всю жизнь. Деликатные парикмахерши сочувственно утешали: «Под шапкой все равно будет не видно», не зная, что шапок я принципиально не ношу по той же причине. Более прямолинейные так и рубили с плеча: «Да, тяжело жить с такими волосами». При этом еще и подвергали меня страшным пыткам:

– Вода не горячая?

– Горячая!

– Мыло в глаза не попало?

– Попало!

– Воротник не душит горло?

– Душит!

– Краска не жжет кожу?

– Жжет!

– Фен не печёт!

– Печёт!

– Цвет нравится?

– Не нравится!

– Челка не короткая?

– Короткая!!!

– С Вас двойная цена!

– За что???!!!

– За такие волосы! Измучилась вся с ними!

Несмотря на перенесенные страдания, лишь пару дней после посещения салона я могла ходить с гордо поднятой головой. После первого же мытья волосы волшебным образом возвращались к своим первозданным растрепанным формам. Как-то я катастрофически опоздала на работу из-за того, что целое утро промаялась с укладкой, истратив половину флакона лака для волос. Проскользнув в дверь и отвернувшись от зеркала лифта во время подъема на свой четвертый этаж, с опущенной головой прокралась я в кабинет. Коллега, увидев меня, понимающе прошептала «Проспала и не успела расчесаться?» …

Итак, я быстро оделась, уныло соорудила некое подобие локонов, щедро полила их лаком, улучив момент, когда они на секунду застыли в нужном положении, и вылетела на улицу. По закону подлости нужный ларек был закрыт в такую рань. Пришлось бежать в круглосуточный маркет на бульваре. Время катастрофически таяло. Сами понимаете, в каком настроении я прибыла на работу. Быстро переодев грязные колготки и кое-как пригладив волосы перед зеркальцем от пудры, чтобы лицезреть себя как можно в меньшем объеме, я помчалась к начальству.

Дверь в кабинет директора Департамента была заперта. Странно! Обычно Валентина Ивановна первая приходила на работу, всего лишь выйдя для этого из своего дома и пройдя пару кварталов. Если бы она с утра собиралась «пройтись по коридорам власти», как она иронично выражалась, то предупредила бы. И потом, какие «коридоры», если в девять тридцать уже необходимо мчаться на встречу с французами?

Я немного расслабилась. Наверное, «бабушка» прихорашивается в «дамской» комнате и с минуты на минуту вернется. Вот сейчас она появится из-за поворота и мелодично пропоет: «Как Вы, Тамарочка, сегодня прелестно выглядите. И Ваша туалетная вода – чудо!».

Прошло десять минут. «Бабушка» не возвращалась. Безмерно удивленная тем, что начальница исчезла баз предупреждения, я спустилась на первый этаж к охранникам. Сегодня дежурил Игорь – отставной военный, качок с внешностью Рембо, облаченный в неизменный черный свитер. Он невозмутимо сообщил, что Валентина Ивановна пришла на работу как обычно, в восемь часов, и больше вниз не спускалась.

Наш Департамент располагался в старинном особняке дореволюционной постройки. Когда-то здесь был доходный дом. Злые языки утверждали, что даже очень доходный, потому что публичный. За прошедшие сто лет здание много раз реконструировали и переделывали, были здесь и всевозможные учреждения, и квартиры, а в результате заселилось ведомство служителей культуры. Сотрудники пользовались парадной лестницей, а «черную», для бывшей прислуги, – замуровали так, что вход на нее был только на первом этаже – со двора, и на последнем, – уже с лестницы в общий коридор. Обе двери закрывали на ключ. Ключи весели на гвоздике на общей доске в «стекляшке» охранников. Еще один комплект был у уборщицы Орыси, чья каптерка с ведрами и швабрами располагалась как раз на нашем этаже. Еще курильщики сделали дубликат и хранили его у Милки, которая кроме того, что курила, еще и парковала во дворе своего «Рыжика» – видавшего вилы оранжевого «жука».

…Через полчаса под кабинетом начальницы собрался весь личный состав Департамента. Позвонили ей на мобильный телефон. За запертой дверью долго звучали торжественные аккорды «Лунной сонаты». Все ясно. Подождали на всякий случай еще полчаса, вдруг Валентина Ивановна задержалась в каком-то кабинете.

– Может человеку плохо стало, и лежит она в обмороке за закрытой дверью, – послышался взволнованный голос из толпы.

Я робко предложила воспользоваться запасным комплектом, хранившимся в каптерке у Орыси. Но не было самой Орыси, которая убиралась по вечерам. Пришлось опять ждать, пока не пришел злой слесарь из главного корпуса и не вскрыл кабинет. Внутри просторной комнаты было пусто. На столе сиротлив лежал «бабушкин» телефон. Тут уж все рассредоточились по зданию в поисках начальницы. Через пару минут я услышала громкий крик Милки со стороны «черной» лестницы. Не помня себя от ужасных предчувствий, я ринулась на зов. «Бабушка» лежала на площадке первого этажа, возле входной двери. Мертвая…

***

А ведь как сказочно все начиналось. Наступила самая светлая пора моей жизни…

– Здорово, Воинова! Сколько лет, сколько зим! – сквозь гул и шум, царивший в кафе, загремел совсем рядом знакомый иерихонский бас. Я судорожно завертела головой, пытаясь выделить в толпе нарядно одетых людей обладателя звучного голоса.

Петька Дудков – бывший воздыхатель и вечный пользователь моих конспектов, стоял напротив и изучающе оглядывал меня всю, от консервативных «лодочек» и little black dress до пунцового от смущения лица. И мгновенно делись куда-то эти десять лет, их словно не было. Он просто взял и вернулся вне времени и пространства. И я, молодая, жарю на общежитской кухне картошку. Вваливается пьяный Петька и, тараща и без того огромные глазищи, громогласно объявляет всем присутствующим:

– Призрак бродит по Европе, призрак СПИДа! – На минуточку, то был год примерно восемьдесят восьмой-восемьдесят девятый…

– А ты все не меняешься, хоть и в блондинках теперь ходишь. Похудела, похорошела с годами, прямо, как коньяк. – И он довольно хохотнул от удачного, на его взгляд, комплимента.

«В смысле – не изменилась?» – мысленно завопила я. Разве это так уж прекрасно – не меняться? А я, наоборот надеялась, что за эти годы я очень даже изменилась и превратилась из правильной девушки с горящим взором в привлекательную женщину, загадочную незнакомку с жизненным опытом, ошибками, радостями и разочарованиями, встречами и утратами… Глядя на которую каждый мужчина рвался бы немедленно эту загадку разгадать. А тут, здравствуйте, не изменилась! Конечно, приятно, что для Петьки я выгляжу так же, как и десяток лет ранее, но мне хотелось бы услышать комплимент более обнадёживающий.

Вот кто точно изменился, так это Петька. Худющий, нескладный каланча в бифокальных очках, проходивший все пять лет в выпускной школьной «тройке», никак не вписывался в придуманный мною образ принца на белом коне. Сейчас же передо мною стоял натуральный «новый русский», в «вареном» джинсовом костюме с небрежно наброшенным белым шарфом. В руке у Петька торчал, что меня окончательно добило, мобильный телефон.

Все это время я не получала весточки от него, не имела понятия, что с ним происходит. За эти годы у меня поменялся и адрес, и номер телефона, у него адрес тоже сменился. О нем доходили слухи, я знала, что он, в отличии от меня, не мучился непониманием новых устоев общества и отлично вписался в развивающийся капитализм. Я была уверена, что теперь уж он для меня пропал навсегда. Нет, забыть его я не забыла.

– Петь-ка, то есть, Петро, это ты? Боже, какой ты крутой! – с трудом выталкивая слова, пробормотала я, совершенно не понимая, как себя вести с ним теперь, отчетливо осознавая разницу в наших социальных статусах.

– Я, дорогая, я, Петр Великий, собственной персоной. Стараюсь соответствовать духу времени, – самодовольно зарокотал Петька, с ложной скромностью ощупывая себя со всех сторон, будто только сейчас осознав свое великолепие.

Встреча выпускников была в самом разгаре. После поцелуев, слез, первых тостов и общих воспоминаний включили допотопный магнитофон и поставили любимых «итальянцев». Под чарующий баритон Челентано мне был учинён обстоятельный допрос:

– Колись, подруга, что у тебя на личном фронте. Мой, например, трещит по всем швам. – Тон был шутливый, но глаза сверлили буравчиками, которые не проведешь.

Пришлось смущенно признаться, что за эти годы ничего существенного ни в плане семьи, ни в плане романтики у меня не произошло. Те редкие и случайные романчики, что происходили в этот период, не то, чтобы в актив, даже в пассив занести было нельзя.

Петька удовлетворенно хмыкнул:

– Так, все понятно. Учиться, учиться и еще раз учиться. Значит, ты, по-прежнему, девица на выданье. Прекрасно! Поэтому, слушай мою команду. Приятное знакомство возобновить! Никчемных ухажеров гнать! Меня холить и лелеять! – И он довольно потер руки. Я не нашлась, что возразить. И своим молчаливым согласием ввергла себя в первый акт будущей драмы.

Глубоким вечером, завершив обязательную программу, мы решили продолжить приятную встречу и отправились в одно из злачных мест Города c игривым названием «Купидон», бывшее во времена нашей юности скромным кафе-мороженым.

В темном зальчике звучала негромкая музыка. Длинноволосый пианист наигрывал что-то из битлов, низко склонившись над раритетным инструментом. Сновали официанты в бабочках. Петька развалился на диванчике с бокалом коктейля в руке и лениво потягивал кальян из замысловатого сооружения. Над столиком витал сладковато-одуряющий аромат. Я скромно заказала мартини. Это был единственно известный мне напиток из внушительного списка барной карты. С остальными я боялась промахнуться.

Мою незатейливую историю провинциалки, стремящейся к жизни в большом городе, Петька выслушал со снисходительной усмешкой. Особенно повеселил его мой рассказ о том, как я пыталась устроиться на работу после окончания аспирантуры и сколько отказов выслушала.

– Как ты могла наобум устраивать такие дела? Ты что, не могла мне позвонить? Ведь друзьями были, – накинулся он на меня. А ведь он прав, вяло подумала я. Были. Но обременять других людей своими проблемами я стеснялась.

Сжавшись в комочек и старательно выцеживая капельки мартини из-под ледяных глыб, я размышляла на тему о том, почему мы с Петькой, ничем не отличающиеся в годы учебы в социальном плане (в интеллектуальном я даже скромно набавила себе несколько баллов), оказались через какой-нибудь десяток лет на противоположных полюсах общественной лестницы. Воспитанная родителями в духе развитого социализма и вытекающей из этого абсолютной вере в торжество справедливости и приоритет ума над деньгами, я никак не могла постигнуть феномены волшебных превращений, происходящих в последние годы. И свято продолжала верить в то, что все мои неудачи являются результатом моей лени и пассивности, а не объективной закономерностью наступившего капитализма.

После второго бокала я собралась с духом и выпалила Петьке все снедавшие меня вопросы. Пусть знает, как копаться в чужой жизни! Чёткого и ясного ответа я, конечно, не получила. Петька закатывал глаза и загадочно басил в том духе, что связи и друзья открывают любые двери, и что ничего невозможного в этом мире нет.

– Если мы с тобой опять друзья, то и у тебя все будет прекрасно. Вот увидишь. Прямо сейчас и начнем. Говори конкретно, что умеешь делать с компом. – Петька внезапно перестал куражиться и превратился в делового человека. Представив наши будущие отношения: он давит, я не гнусь, пока не разломаюсь, – я внутренне поежилась. Но соблазн разом разрешить свои материальные и личные проблемы пересилил, и я подробно перечислила свои нехитрые компьютерные умения и навыки.

Петька был в восторге:

– И презентации умеешь делать? И в Интернете поиск проводить? Отлично, то, что надо! Все, Тамарище, кончай рыдать! И тебя пристрою! Есть тут одно непыльное местечко – городской Департамент культуры. Служители муз, знаешь ли, тоже перестраиваются. Как раз человечек нужен – для компьютерных презентаций и отчетов всяких. Ты – то, что им нужно. Завтра утром подойдешь к начальнице, я ее предупрежу. Валентина Ивановна, – может ты помнишь, у нас заведующей студенческой библиотекой работала.

Я не помнила никакую Валентину Ивановну, да и саму библиотеку смутно – не особо я любила за казенными столами засиживаться, все нужные книги брала в общежитие. А уж Петьку в читалку и калачом было не заманить, недаром моими конспектами разживался. Но зато в очередной раз я поразилась его способности – вот так запросто заводить знакомства с разными серьезными людьми. Ну вот объясните, какой прок этой Валентине Ивановне от непутевого Петьки? Тем не менее, факт их тесного знакомства был налицо.

– Эй, Воинова, очнись, ты куда опять улетела? От счастья, что ли? Или раздумываешь, как благодарить? Не парься, от женщин принимаю только в натуральном виде, – великодушно объявил Петька. Я тут же заалела и уставилась в пустой бокал с сиротливо таящим кусочком белого льда.

Петька, как ни в чем не бывало, продолжил читать мои спрятанные мысли:

– Моя мама́н с ней познакомилась как-то на курорте. Давно еще. Стали они дружить. В гости друг к другу ездить. Я, когда в универ поступил, только не говори, что при ее содействии, скажем так, при лояльном отношении на вступительных экзаменах, первый год у нее жил. Потом съехал в общагу – свободы захотелось. А может, к тебе поближе? – Петька на секунду опять переключился на ироничный тон, но не получив поддержки, снова посерьезнел.

– Если Валентине приглянешься, а она у нас любит осчастливливать сирых и убогих, то считай, дело в шляпе. И не стесняйся, сразу поставь старушку перед фактом, что тебе негде жить. У них, я знаю, есть свой жилой фонд, пусть тебе выхлопочет служебную квартирку. Позже подумаем, как ее сделать не служебной.

– Петечка, – забормотала я, совершенно оглушенная. – А вдруг у меня ничего не получится, и почему ты вообще думаешь, что меня возьмут? И если возьмут, а я опозорюсь… – Я бы еще несла что-то невразумительное, если бы Петр не пресек мои стенания на корню.

– Слушай, Томкинс, раньше ты более решительная была. Помнишь, как меня выпихала, когда я с тобой мылился ночку провести? – На мгновение Дудков вновь стал тем Петькой, которого я знала, как облупленного, и с которым вела себя без церемоний.

Добравшись до своей съёмной квартирки уже за полночь, на такси, щедро оплаченном все тем же Петькой, я без сна ворочалась на диване. В конце концов не выдержала мучений и пошла на кухню покурить. Устроилась на любимом пуфике, щедро оставленном прежними жильцами, и занялась любимым делом – размышлениями. А поразмыслить было, о чем.

…На первом или втором курсе Петька взялся за мною ухаживать. Я шутливо принимала знаки внимания, чтобы не подпирать стенку в одиночестве на общежитских дискотеках. Однажды он пригласил меня в кино.

Как раз во всех кинотеатрах шла премьера «Жестокого романса». Петька взял билеты в самый дальний кинотеатр, да еще на последний сеанс, что меня немного обеспокоило. Как по ночи в общежитие возвращаться станем? Весь фильм я сидела, как на иголках, не особо вникая в страдания бедной Катерины. Зато Петька, в отличие от меня, явно наслаждался увиденным. Когда мы вышли из душного зала и побрели по темной улице куда-то вдаль, я судорожно думала о том, куда мы, собственно говоря, идем, а Петька вдохновенно смаковал полюбившиеся места из фильма. Я с трудом поддакивала, а вскоре оказалось, что мы идем к Петькиной двоюродной сестре, которая живет недалеко от кинотеатра, а сейчас находится в командировке. Я моментально взбеленилась и диким криком заставила бедного Петьку, не сходя с места, ловить «частника» и везти меня в драгоценное общежитие. Денег у него, естественно, не было, у меня тоже. Пришлось остаться в качестве залога с водителем, пока Петька бегал одалживать рубль у соседей по комнате.

Да, а ведь пошла бы с ним тогда в ночь, глядишь, может, сегодня и не пришлось просительно заглядывать ему в глаза. Наоборот, он бы заглядывал, чтобы грешки свои замолить.

Эх, глупая я была, молодая, очень меня тогда волновало мнение других – а что подруги подумают? Вернее, я и так знала их мнение: «Зачем он тебе? Провинциал, без перспектив и денег? Поедешь, как жена декабриста в провинцию сеять разумное, доброе, вечное?» Так и не решилась вступить в серьезные отношения. Не хотелось, чтобы еще и по этому поводу подняли на смех. И так натерпелась от своих столичных подружек за время учебы подколок в своей провинциальности.

Пришлось примириться с ситуацией, тем более что к этому времени одна общая страна рассыпалась на кучу разных, я прочно увязла в своей провинции, и потребовалось целых десять лет, чтобы понять свое место в новом мире.

Так нужен ли мне Петька сейчас? Заводить пустые отношения, – стоит ли? Вдруг привыкну к нему, а еще, не дай бог, влюблюсь! Как потом это все отдирать? С мясом, с кровью! А ведь часики тикают! Мне муж нужен, а не любовник! Но у него уже есть жена, и вряд ли он ее поменяет на меня. Для этого есть и помоложе и побогаче барышни. А я кто? Никто! Без мужа, без работы, без квартиры. Зато с красным дипломом! Но ведь зачем-то он подошел ко мне и в кафе повел, и на работу обещал пристроить. Телефончик свой оставил. Только откуда я ему буду звонить на мобильный? Из уличной будки-автомата?

На улице тем временем светало. В доме напротив зажигались огоньки. Какие везучие все эти люди, размышляла я. Ссорятся, обижаются, завидуют и даже не подозревают о том, что у них есть самое заветное – своя семья и свой угол, в которых можно укрыться от горестей и невзгод. Вот они рано утром встают, сердитые, собираются и едут в переполненном транспорте на работу – недовольные, вечером в обратном направлении – уставшие и голодные, но по мне, так страшно счастливые, потому что всем им есть место в этом громадном Городе. Для всех нашлась работа и дом. И как не хотят они пускать в свой закрытый мир еще одного человечка, который ничуть не хуже и не глупее их. Просто им повезло, а этому человеку, то есть, мне – нет.

Усилием воли стащила я себя с пуфика. Сон так и не пришел ко мне в эту ночь. Послонявшись без дела, решила заняться неспешным завтраком и соорудить оладьи с яблоками, которые я очень любила, но редко готовила.

***

Следующие дни я прожила, словно смотря фильм о себе. Вот я робко переступаю порог Департамента культуры. В кабинете директора мне навстречу поднимается маленькая, но гордая дама с идеально уложенной высокой прической и в туфельках на шпильке. Вот мы сидим с Валентиной Ивановной в глубоких креслах, пьем прозрачный зеленый чай. Я, волнуясь, повествую свою историю Золушки, а карие глаза напротив внимательно смотрят на меня.

Мелькает следующий кадр, и я уже в отделе кадров. Высокая рыжая девица, примерно моего возраста, в кожаном костюме и с восхитительными накладными ногтями, презрительно оглядев меня с ног до головы, небрежно берет из моих пальцев с облезшим лаком трудовую книжку и швыряет в сейф. Вся спина ее, казалось, так и кричит: «Понаехали».

Еще мгновение – и я присела отдохнуть и переварить происходящее в курилке, которую обнаружила на чердачном этаже «черной» лестницы. Слышится цокот каблучков, и на площадку вспархивает рыжая кадровичка. Деваться было некуда, пришлось знакомиться. Звали ее Милана, для своих – Мила, для меня – просто Милка.

Следующий кадр – и мы с ней уже закадычные приятельницы. Ее легкий снобизм меня не напрягал, наоборот, даже немного забавлял. Особенно, когда выяснилось, что ее мама – родом из Конотопа. Зато я оценила ее доброту и готовность помочь. А еще критический ум, который уравновешивал мою наивную доверчивость. Общение с нею не тяготило, потому что я не чувствовала себя ни «жилеткой», ни Армией спасения. Мы не вторгались в личный мир друг друга. Никто никого не терзал обстоятельными рассказами о жизни и страданиях неизвестных собеседнице людей. Покурили, поговорили на интересующие обеих темы, и каждая в свою норку разбежалась.

Вот так, по мановению судьбы, я оказалась сотрудницей Департамента культуры, обросла новыми знакомствами и получила во владение служебную однокомнатную квартиру. Я гладила и целовала голые стены и пол, потом устроила новоселье на одну персону и до ночи исполняла танец первобытного человека вокруг стоящих на полу бутылки с мартини и граненого стакана. Уже за полночь, обессиленная, рухнула на пол и заснула как убитая, завернувшись в махровое банное полотенце. Первый месяц я проспала на матраце, который великодушно презентовала мне Милка, а с первой зарплаты купила раскладной диван. «Бабушка» расщедрилась и разрешила забрать домой списанный компьютер – старенький, ободранный, с квадратным системным блоком. Но для меня это был предел мечтаний, окно в большой мир. Первым же сайтом, на который я зашла сразу, как только подключила интернет, был файлообменник. С него я скачала все фильмы про Дашу Васильеву. Трудилась до утра и полностью удовлетворенная сделанным, бодро понеслась на работу.

Моя благодетельница была дамой старорежимной, воспитанной на печатной машинке «Украина» и фотографиях, проявленных в ванной комнате. Под стать ей были и остальные сотрудницы – бывшие культорганизаторы, руководители народных театров и труженицы домов политпросвещения.

Я отлично вписалась в нехитрую схему работы Департамента. С огромным энтузиазмом накинулась я на работу, которой завалила меня благодарная «бабушка». Фотографировать профессиональным аппаратом и сразу перебрасывать фото в компьютер, составлять красочные презентации, превращать скучные тексты в занимательные блок-схемы – всем этим я готова была заниматься целые дни напролет, игнорируя трудовой распорядок и не щадя организм. В награду за мой труд еще и платили пристойные деньги.

А еще я обожала свою начальницу. Да, Валентина Ивановна была осколком прошлого, но каким восхитительным. И выражалась она всегда правильно и торжественно, полностью строя предложение и употребляя слова, которые давно вышли из нашего лексикона. Например, туалет она называла уборной, зимний шарф для нее был только кашне, а плечики для одежды – тремпелем. Еще она говорила: «вероятно»:

– Вероятно, сегодня Вам, Тамара, будет над чем потрудиться.

Или вот еще:

– Томочка, будьте добры, никогда не употребляйте слова-паразиты: «Вот», «Ну», «Значит».

Правда, шикарно? Кто сейчас так тревожится о чистоте языка?

За спиной ее величали «бабушкой», хотя внешне она выглядела совершенно наоборот. Легкая походка, мягкий взгляд, на лице всегда улыбка. Валентина Ивановна принципиально не носила брюк и черных колготок, а придя на работу, доставала из шкафа строгий «английский» пиджак и «лодочки». Если ей предстояли деловые встречи на выезде, она переобувалась в любимые туфли в машине.

Как-то раз я застала Валентину Ивановну сидящей с красным лицом.

– Давайте срочно измерим давление, – перепугалась я. Валентина Ивановна небрежно махнула рукой:

– Пустяки, не обращайте внимания. На голове перестояла.

Довольная произведенным эффектом, она доверительно сообщила:

– Стойка на голове дает приток свежей крови к голове. Клетки мозга обновляются, улучшается мыслительная способность, голова становится легкой и ясной. Весь организм омолаживается и очищается от токсинов. Так что, Тамара Николаевна, готовьтесь, буду Вашей начальницей вечно.

Чтобы соответствовать духу времени, в Департамент назначили нового заместителя – выпускницу Академии управления. Поговаривали, что скорее всего сыграли роль ее нежные отношения с кем-то из руководства. Алиса – так ее звали, являлась воплощением всего современного: от хорошего английского до плоского лэптопа под мышкой. Фурией носилась она по коридорам Департамента, с телефонной гарнитурой, свисающей из уха, на бегу бросая отрывистые указания. Следом мчалась свита приближенных. Девица наверняка была обучена всем современным технологиям, но делать что-то самой принципиально считала ниже своего достоинства.

Хотя мы с ней и были примерно одного возраста, я безоговорочно примкнула к лагерю старорежимных. С этого момента со мной Алиса общалась в крайних случаях, а при разговоре брезгливо морщилась. Жизнь вскоре прояснила, кто выиграл в этой неравной войне.

На Пасху «бабушка» одаривала подчиненных разрисованными пасхальными яйцами ручной работы, не забывая никого, даже хмурую уборщицу Орысю. Исправно ходила на всенощную службу, повязав на голову изящную итальянскую косынку. Из новогодних праздников привечала только рождество и крещение.

– Не думайте, Томочка, я не всегда занудной бюрократкой была. Я ведь тоже была молодой и активной («Вы и сейчас активная», хмыкнула я про себя). А еще слегка небрежной и циничной. Это было модно сорок лет назад.

Валентина Ивановна слегка встряхнула головой, изящно выставила ножку в «лодочке» и с хитрым прищуром посмотрела на меня. Дело происходило в городском музее, в котором готовилась выставка, посвященная «шестидесятникам». «Бабушка» обвела рукой витрины с черно-белыми фотографиями, «слепыми» копиями самиздатовсокго творчества, рукописными нотами и мечтательно продолжила:

– Это ведь и обо мне тоже. Я – частичка той жизни. Это я до хрипоты спорила о преимуществах фолка над кантри, поэзии над прозой. Это моими кумирами были Хемингуэй и Селинджер. Я сравнивала себя с их героями и находила много общего, прежде всего – разочарование от утраты идеалов. Это я открыла для себя Булгакова с его вечным Мастером. У меня до сих пор на антресолях хранятся зачитанные до дыр журналы «Иностранки» и «Нового мира». Не все могла достать и тогда записывалась в очередь в библиотеку и ждала, иногда месяцами.

Она внимательно всмотрелась в групповую фотографию празднично одетых людей, отвела взгляд и с усмешкой закончила:

– А еще женщины именно тогда стали носить брюки, и это была, пожалуй, единственная частичка моды, которой я не поддалась.

Я невольно глянула в указанном направлении. Черно-белое фото изображало компанию людей, сидящих и стоящих в тени деревьев. Видимо, друзья собрались на природе или чьей-то даче. На дальнем плане, у овального стола, сидел длинноволосый мужчина в светлом «гольфе» и сосредоточенно глядел в объектив. Рядом с ним стояла улыбающаяся девушка с короткими вьющимися волосами в черном платье с белым воротничком. За ее спиной – стройная женщина в белой блузке и черных брюках. Волосы у нее были стянуты сзади в тугой узел. На первом плане, в плетеном кресле сидел усатый мужчина, одетый в спортивную куртку. Ему положила на плечо руку импозантная брюнетка с прической в стиле 60-х.

Надпись внизу гласила: «Групповая фотография из личного архива «шестидесятников». Чем-то она притягивала меня. Наверное, тем, что сильно напоминала черно-белые телефильмы моего детства. Где героини в платьях-мини с шикарными прическами задумчиво курят и хмурятся. Где герои в белых рубашках с закатанными рукавами обнимают за плечи героинь, шепчут им на ушко нежные слова и пристально смотрят в глаза. И музыка – тревожная и волнующая. То, что киношные герои искали справедливость и спорили о счастье, только добавляло желания именно по ним выстраивать свою жизненную программу. Темное зло и белое добро. Все правильно, так и должно быть в жизни. Где-то там, в гуще важных дел, в центре главных событий видела я свое будущее. Среди красавиц-женщин и надежных мужчин. Нет, определенно в этой фотографии было что-то еще. Что-то, что я никак не могла уловить.

– Еще модно было бунтовать, – прервала мои ностальгические размышления «бабушка», остановившись перед стендом с суровыми листками судебных приговоров. – Но в дозволенных рамках и для узкого круга. – При этих словах она как-то криво усмехнулась. – Нас это устраивало. И весело, и не страшно. Была у нас веселая кампания друзей из творческих кругов. Сообща придумали такую серьезную антиобщественную акцию – колядование. Сколотили агитбригаду из неженатых и незамужних, все по правилам. Сшили костюмы по эскизам, присланным знакомыми из Канады, разучили «Щедрика» и пошли колядовать по квартирам городской профессуры и театральной элиты. Встречали везде радушно.  Хозяева щедро одаривали – в основном напитками и закуской. Уже на обратном пути нашу группу с палкой, украшенной засушенными колосьями и ветками калины, остановила бдительна милиция. Повели в участок, проверили документы, – все хулиганы оказались вполне приличными студентами и творческими работниками. На радостях все вместе основательно отметили запрещенный праздник, затем хором спели «Щедрика». В финале вынесли в милицейский дворик дидуха и торжественно сожгли в урне.

Валентина Ивановна, растроганная возвращением в юность, присела на банкетку отдохнуть и попросила меня сходить к методисту и принести несколько экземпляров выставочных каталогов. Затем усадила меня рядом и медленно заговорила, бережно листая глянцевые страницы. Я застыла в благоговейном молчании.

– Вот так мы, Томочка, и жили. Как-то на Новый Год отправились в Карпаты. Устроили восхождение на Говерлу. Тогда редко кто поднимался на эту вершину. Всех манил Эльбрус и Ай-Петри. Мы решили сломать традиции. С собой взяли мешок сырой картошки и бутыль спирта. Пожалуй, тогда я единственный раз изменила принципам и облачилась в штаны. Целый день поднимались вверх вереницей, с детишками и гитарами. Всю новогоднюю ночь пели народные песни и танцевали вокруг костра на горной вершине. А над головами – огромное небо и Полярная звезда…

Мне трудно было представить молодую «бабушку» в компании усатых диссидентов, пляшущей вокруг заснеженных елей под звездным небом. Но тем не менее, дело обстояло именно так. По крайней мере, наша уборщица Орыся, которая совсем не была похожа на уборщицу, а больше – на отставную балерину – такая же хрупкая, стройная, с седым «ежиком» волос и жестким взглядом, услышав, как я в курилке в красках расписываю Милке «бабушкино» прошлое, подтвердила, что все так и происходило.

Взволнованная услышанным, я решила еще раз пройтись по выставке, пока «бабушка» отдыхала. В углу на столике стоял проигрыватель – еще один друг моего детства. В ось была вставлена виниловая пластинка. Недолго думая, я поставила головку с иглой на дорожку диска. И вдруг зазвучала мелодия. Через пару секунд низкий и сильный женский голос запел знакомый «Щедрик».

– Тамара! Немедленно выключите! Как Вам не стыдно! Это же не частный клуб, а вставка. Кто Вам позволил заниматься самодеятельностью?

Я удивленно обернулась. Впервые я слышала, как Валентина Ивановна обращается ко мне на повышенных тонах. Я вообще не знала, что она умеет кричать.

– Извините, я не хотела, – смущенно пробормотала я и быстро щелкнула рычажком.

«Бабушка» поднялась и молча пошла к выходу. Я поплелась за ней, на ходу размышляя о том, что нежданно-негаданно разгневала любимую начальницу. Причем, никак не могла понять, чем?

Обычно Валентина Ивановна, живущая в доме напротив Департамента и рано встающая в принципе, успевала перед началом рабочей страды не только сделать укладку и выгулять своего Джетика в ботаническом саду, но и прикупить свежей выпечки к тому моменту, когда я, не выспавшаяся и взмыленная от давки в троллейбусе, прилетала на работу. Слушая про «светлое пятно» и еще что-то про «креативность и ясность мысли», я млела от удовольствия и налегала на нежные круасаны, чтобы скрыть свое смущение.

Иногда к утренним посиделкам присоединялся охранник и по совместительству курьер Вовчик – полноватый лысеющий брюнет с выпуклыми коричневыми глазами и тихим голосом. Ко всем окружающим он относился одинаково индифферентно. У меня с Вовчиком сложились ровно-приятельские отношения на фоне совместных перекуров. Примостившись на допотопном стальном сейфе, неизвестно кем и неизвестно для каких целей притянутом на чердак, Вовчик скупо рассказывал о себе. Я вполуха слушала, мечтая о своем. Как-то был он мне не интересен. Моя жизнь, да подозреваю, и я сама, вообще его не интересовали. Только как объект для распространения информации.

Так я узнала, что он закончил английскую спецшколу, работал в Министерстве иностранных дел, но потом серьезно заболел и вынужден был оставить перспективную службу. Что за болезнь приключилась с ним, Вовчик не уточнил, а я спрашивать постеснялась. Ну не хочет человек вытаскивать свои скелеты – и не надо. Сама исстрадалась от неделикатных вопросов.

– Я, барышня, посольским женам ручки целовал, омаров щипчиками серебряными раскалывал, смокинги в химчистку не успевал сдавать, – мечтательно закатив глаза, откровенничал Вовчик.

– А насчет семейной жизни я так скажу. Все беды от того, что люди пытаются друг друга переделать. Она не так сказала, он не этак сделал, и давай друг друга перевоспитывать. Привычки свои навязывают. Конечно, ничего не получается, вот и начинаются ссоры и обиды. Или вообще разбегаются. Еще хорошо, если по мирному. – Последние слова Вовчик произнес с непонятной злобой. Наверное, из личного вспомнилось, подумала я. Видать и тут не сложилось у бедняги. Говорили, что жена у него была, да сплыла.

Закончив очередной монолог, Вовчик аккуратно тушил окурок «Мальборо», которые предпочитал другим сигаретам, вероятно из-за ассоциаций с прошлой шикарной жизнью, и уходил в свою стеклянную будку пить чай и читать газеты, которые выписывал наш Департамент.

Иногда Вовчик исчезал на две-три недели. «Бабушка» туманно намекала, что он находится на профилактическом лечении и переводила разговор на другую тему.

– Да все с ним ясно! С головой он не дружит, вот и вся болезнь. Ты что, не поняла? – как всегда, категорично, заявляла Милка. – Поэтому и прячется периодически, когда обострение наступает. А жаль, так он парень ничего, можно было бы поближе познакомиться. – Милка подмигнула мне, и нельзя было понять, в шутку это она говорит, или всерьез.

Меня, лично, удивлял ее вкус. Что привлекательного она находила в рыхлом, каком-то заторможенном Вовчике, мне было совершенно непонятно. Вот и «бабушка» его привечала и старалась похвалить в моем присутствии. Она, впрочем, всех хвалила или вообще ничего о человеке не говорила, как например, о своей заместительнице Алисе.

Вовчик «бабушку» тоже выделял из остальных, причем со знаком «минус». Каждый раз, когда она давала ему поручения, он как-то недобро на нее поглядывал и молча уходил. Валентина Ивановна частенько ставила меня к нему в пару, когда нужно было съездить по делам. В таких случаях мы отправлялись «святой» троицей: я, водитель и Вовчик. Не знаю, какую благую цель она преследовала, компонуя нашу кампанию, но я во время подобных «командировок» отчаянно скучала.

– Просто извелась вся, – жаловалась я Милке в ее айчаровсокй каморке. –Изо всех сил напрягалась, чтобы наладить маломальское общение. Как-будто лично все эти тюки с каталогами из типографии в машину перетаскала.

– Подумаешь, дело большое. Не на приеме ведь. Молчала бы всю дорогу и дело с концом. Пусть бы мужики тебя развлекали. – Милка равнодушно отнеслась к моим страданиям.

– Да, они развлекут, как же, разбежались! Один о своей ненаглядной армии будет всю дорогу жужжать, а второй экзамены устраивать, какой вилкой десерты нужно есть, и какого цвета чулки под какую юбку надевать. Очень мне это все интересно! Вообще не буду с ними ездить, пусть бухгалтерию отправляют, это их дело – товар принимать, – окончательно заводилась я.

Однажды «бабушка» попросила меня сходить с Вовчиком к ней домой и принестиь парочку растений в горшках для парадного оформления вестибюля. Со дня на день ожидался приезд городского начальства.

Разведение цветов было любимым хобби нашей начальницы, не считая Джета. О ее рабочем кабинете нечего было и говорить: он утопал в райских кущах из пахнущих и цветущих растений. В период вегетации она щедро раздавала всем желающим отростки и листочки. Благодаря дарам начальницы, и моя квартирка вскоре украсилась живописной драценой, воинственно цветущим спатифиллумом и строгим фикусом.

Итак, для придания роскоши нашим казенным «хоромам», по мнению «бабушки», требовались непременно камелии. За ними мы и отправились…

Холодный ветер гонял по улицам мусор и пыль с обочин. С темного неба срывались струи дождя. Вовчик, закутавшись в пальтишко из плащевки, вышедшее из моды несколько лет назад, быстро шагал впереди, засунув руки в карманы и не оглядываясь. Я семенила сзади, вцепившись в зонт и, как на велосипеде, огибая лужи. Злость на Вовчика, его пренебрежительное поведение распирала меня. Я сверлила взглядом его давно не стриженный затылок и мысленно приказывала убавить шаг и взять мой зонт. Но он этого не сделал. Не поймал мой посыл или не посчитал нужным.

Мы подошли к угловому дому, стоявшему в плотной шеренге особняков старого квартала. Я огляделась по сторонам. Недурное местечко! Прямо передо мной возвышались купола Собора, а сразу за ним, через бульвар – ботанический сад. Живут же люди! За все свою жизнь в Городе, мне еще не приходилось бывать в таких домах. Все мои друзья-подружки проживали в «хрущевках» или панельках, в лучшем случае, в «сталинках». Сейчас же передо мною мрачной громадой возвышался «царский» дом. Через ярку с остовом от ворот зашли во двор. Желтые стены, довольно облупившиеся, были густо покрыты рисунками и цитатами эпистолярного жанра.

– Откуда ты знаешь, где Валентина Ивановна живет? – как можно дружелюбнее поинтересовалась я, решив не обострять ситуацию. – Ты что, уже бывал здесь?

– Да. С Джетом гуляю, когда хозяйка в отпуск уезжает, – неохотно процедил Вовчик. – По хозяйству иногда помогаю. Прибыть или починить что. В женских квартирах вечно что-нибудь ломается. – Мой напарник замолк, явно не желая продолжать разговор.

Покурили, сидя на хлипком заборчике, окружавшем нечто вроде палисадника, и зашли в парадное. Я непроизвольно ахнула. За непритязательным фасадом скрывался пусть запущенный, но настоящий дворец. Потускневшая лепнина на потолке, разбитая узорчатая плитка на полу, кованая лестница с ажурным орнаментом. Оконные проемы между этажами были забиты фанерой, лампочки не горели, но все равно в парадном было светло. Свет лился откуда-то сверху. Я запрокинула голову. Наверху красовался стеклянный световой фонарь. Почти за сто лет он покрылся вековым слоем грязи и пыли, но все равно поражал архитектурно-инженерной задумкой. Выскочила мысль о том, что, может зря в семнадцатом свергли буржуев? Жили бы их потомки в таких вот дворцах, капитализм развивали с «человеческим» лицом, социальные слои бы не перемешивались. Люмпены общались бы с люмпенами, торгаши с торгашами, интеллигенты с интеллигентами. И я бы не мучилась в поисках своего места между успешными, но подлыми, и образованными, но бедными. К сожалению, история не имеет сослагательного наклонения.

Все той же молчаливой процессией гуськом поднялись мы на площадку второго этажа. Жаль, не пришлось лифтом воспользоваться. Я такой только в кино видела – с открытой шахтой, решетчатой дверцей и ручкой.

На просторную площадку выходили двери двух квартир. Одна –металлическая, вся в замках. Вторая – старенькая, обитая черным дерматином. Именно к ней мы и подошли. Вовчик, по-хозяйски, вставил ключ и открыл дверь. Мы вошли в квартиру. Из темной прихожей кто-то угрожающе заворчал.

– Свои, – кому-то сообщил Вовчик и включил свет. Черно-белый кокер с развевающимися ушами, галопом метнулся к нам.

– Сидеть Джет, – кратко приказал Вовчик и схватил пса за ошейник. – Ну ты на кухне побудь, – буркнул он, гладя пса и не поворачивая ко мне головы, – а я быстро. – И он шмыгнул вместе с Джетом за дверь.

Я огляделась по сторонам. Небольшая прихожая, из которой налево выходил узенький коридорчик, ведший, по-видимому, в кухню, а направо – закрытая массивная дверь, за которой скрылся Вовчик. Под высоким потолком – самодельные антресоли с выглядывающими тюками макулатуры. Не иначе, те самые новинки литературной мысли середины прошлого века!

Сама кухня оказалась, на удивление, небольшой. В моем воображении теснились картины огромной коммунальной кухни, почерпнутые из старых фильмов о временах нэпа. А тут довольно узкое помещение с маленьким окошком, да еще забранным решеткой. Я подошла вплотную к окну и выглянула наружу. Все понятно. Окно выходило прямо на крышу подвала.

Обстановка внутри тоже была какой-то странной. Я не могла найти объяснение своим ощущениям. Вроде бы кухня, как кухня. Обычная пластиковая мебель. Кухонный уголок, холодильник. Газовая плита, тоже не новая. Белый пластмассовый плафон свисал с потолка на длинном шнуре. И только внимательно осмотревшись по сторонам, я поняла, в чем дело. Здесь не было уюта. Чисто и пусто, по-солдатски. Ни тебе вазочек, ни зановесочек, ни кухонной техники, ни красивой посуды. Странно, Валентина Ивановна ведь женщина, обеспеченная и со вкусом, живет одна, могла бы позволить себе некоторые изыски в жилище.

Поймав себя на мысли, что я обсуждаю постороннего, тем более, приятного мне человека, пусть и мысленно, я почувствовала себя неловко и, чтобы отвлечься от ненужных мыслей, решила попить водички. Стаканов под рукой не было. Преодолев внутреннее смущение, открыла дверцу навесного шкафчика и заметила на полке пару чашек. Осторожно вытащила одну. Чашка была тоже «старорежимная», глубокая, дивного кобальтового цвета. В детстве меня бабушка потчевала из такой же дивным сливовым узваром.

Только собралась закрыть дверцу и вдруг увидела в глубине, под самой стенкой, небрежно засунутую черно-белую фотографию-картину. Помните, раньше по домам ходили фотографы-халтурщики и делали из альбомных снимков открытки на подставке. Как сейчас говорят, баннеры. Странно. Семейным реликвиям совсем не место в кухонном шкафчике. Не знаю почему, но я вытащила фото. Просто стало интересно, какой «бабушка» была в молодости. Но со старой фотографии на меня смотрели совершенно незнакомые люди. Эффектная светловолосая женщина с греческим носом и высокой прической в стиле 70-х, в кримпленовом, судя по внешнему виду, костюме. Похожий, голубой, с выдавленным слабым рисунком, я видела в шкафу у своей мамы. В нем она открывала весенне-летний сезон, выходя на первомайскую демонстрацию. Затем родители вместе с коллегами по НИИ отправлялись к нам домой. Раскладывали обеденный стол, быстро поедали винегрет и цыпленка «табака», а затем начинались танцы и песни под гитару. И так мне моя молодая мама нравилась в своем кримпленовом костюмчике, с высокой прической и жемчужными сережками! Я даже однажды не удержалась и в ее отсутствие примерила костюм. Важно расхаживала я по квартире, разглядывая себя со всех боков и представляя взрослой и красивой!

Я вздохнула от нахлынувших воспоминаний. Где яркое беззаботное детство с зимними сугробами и катанием на санках до упаду с горки, залитой на холме бомбоубежища? Где любимые фильмы, просмотренные по десятку раз с неизменным мороженным в вафельном стаканчике? Где вечерние променады по «главной» улице? Где дискотеки под «итальянцев» и «Модерн токинг»? Молодость, вернись!

Рядом с красоткой на фото сидел мужчина – длинноволосый брюнет с бакенбардами, похожий на солиста ансамбля «Песняры». Между ними – мальчик-дошкольник, в белой рубашечке, перепугано смотрит в объектив. В общем, традиционная семья времени молодости моих родителей. Интересно, почему «бабушка» ее хранит, да еще в таком неподходящем месте?

Я держала старый снимок в руках, всматривалась в лица и при этом испытывала странное чувство. Ведь этот маленький кусочек картона – немой свидетель жизни других, может уже ушедших, людей. И мне показалось, что словно некая тайна явилась ко мне в образе этой красивой женщины в типичном наряде середины прошлого века! Какими путями эта карточка попала в «бабушкину» квартиру? Если была подарена, то кому и кем? У кого в альбоме хранилась, и кем хозяин этого альбома приходился «бабушке»? Но, ответов на эти вопросы не было! И главное, спросить не получится, придется тогда признаваться, что лазила по чужим вещам.

Я покрутила фотографию в руках, зачем-то перевернула на другую сторону. Тыльная сторона была выпачкана в какие-то разводы, похожие на следы шариковой ручки, когда ее расписывают на первой попавшейся бумажке. Я попыталась разобрать написанное, но уперлась в вязь непонятных знаков: Em, Am, B7, и снова Em. Дальше совсем стерто.

Ладно, оставим это. Не для меня ведь писали. Я выпила жуткой хлорной воды из-под крана, потопталась без дела и почему-то почувствовала себя совсем неуютно. Покурила в форточку и позвала Вовчика, который уж слишком долго занимался поисками обычных комнатных растений. Когда мы все опять встретились в тесной прихожей я не удержалась и быстро глянула в приоткрытую дверь. Успела заметить белые французские шторы, как в театре, и черный угол рояля.

Всю обратную дорогу я никак не могла отделаться от мысли, что Валентина Ивановна как-то странно наладила свой быт. Ведь у нее нет других забот – ни семьи, ни детей, ни необходимости дома работать, тетради проверять, готовиться к лекциям. Чем, интересно, она занимается по вечерам? Книжки читает? Или она просто выше мелких бытовых условностей? Живет исключительно в духовном мире. Что и неудивительно, учитывая ее бурное революционное прошлое. Решила поделиться этими соображениями с Милкой, но колебалась – уж очень сильно это бы смахивало на сплетни.

Когда мы ввалились в Департамент со своим зимним садом, в коридорах было непривычно тихо. Только в конференц-зале слышался гул голосов. Я вспомнила, что как раз на сегодня наметили профсоюзное собрание по выборам нового председателя. Старая недавно отбыла на заслуженный отдых. Оставив нежные растения в холле, я поспешила присоединиться к коллективу. Спасибо, Милка заняла мне место возле себя. Я облегченно плюхнулась на пластиковый стульчик и отдышалась.

– Ты где шаталась в рабочее время? – Милка подозрительно глянула на меня из-под нависающей косой челки.

Я второпях поведала ей, в чьих хоромах я только что побывала и что там делала. И про фотографию рассказала.

– Ты случайно не в курсе, у «бабушки» имелись сестры-братья? – поинтересовалась я, устраиваясь на отчаянно твердом и к тому же узком стуле.

– Делать мне больше нечего, родословные начальству составлять, – огрызнулась та. – Тебе интересно, сама у нее и спроси. Ты же у нее в любимчиках ходишь. – Милка явно была огорчена подготовкой к предстоящим выборам. Все шло к тому, что по общественной линии нами будет руководить ненавистная Алиса.

– Да я просто так …, – начала я оправдываться, но была остановлена строгим окриком сидевшей впереди всё той же Алисы. Пришлось прерваться на полуслове и встроиться в общее обсуждение потраченных за год коллективных взносах. Как и ожидалось, подавляющим большинством голосов в профсоюзные боссы избрали Алису. При трех «против».

Мои собственные служебные успехи тем временем продолжали прогрессировать. Как-то «бабушка» попросила меня заполнить проектную заявку на грант по открытию библиотечного хаба. Я с энтузиазмом взялась выполнять поручение. Вечера теперь были заполнены изучением в интернете современных культурологических тенденций, поисками похожих проектов, заполнением длинных форм и переводом на английский проекта будущего литературного «open space». Чувство причастности к важным делам распирало меня. Пару раз на работу звонил Петька с туманными намеками насчет совместного ужина. Мне было не до него! Все потом!

Представьте себе, проект прошел. Милка похмыкала и как-то неопределенно выразилась о том, кого работа любит. «Бабушка» выписала мне повышенную премию. Теперь к очередной зарплате я подходила уже не с пустым кошельком, свистящим от сквозняка, а с кое-каким денежным запасом. Я купила черную кожаную куртку, о которой давно и страстно мечтала, кожаные перчатки к ней в пару и почувствовала себя самым счастливым человеком на свете. В голову стали приходить несмелые мысли об откладывании денег на покупку квартиры или комнаты. В общем, жизнь налаживалась, будущее смелее выглядывало из-за туч. Неизвестно, до каких бы высот я доросла, если бы все не рухнуло в то злосчастное утро…

***

…Скорая помощь и милиция приехали одновременно. Медики констатировали смерть потерпевшей, забрали «бабушку» и уехали. А два милиционера остались. Они заняли начальственный кабинет и начали опрос свидетелей. В узком коридоре столпились все сотрудники Департамента.

Первой пошла Алиса. Пробыла в кабинете томительных пятнадцать минут. Вышла бледная. Пожала плечами.

– Ничего удивительного, разве можно в таком возрасте нагружать себя такой ответственной работой, – прокомментировала она случившееся. – Наверняка внезапно закружилась голова или схватило сердце, и она не смогла удержать равновесие.

Все молчали. То ли были согласны, то ли не хотели возражать будущему руководству.

– Никак не хотела снимать руку с пульса, – добавило «руководство». – А рука-то уже была старческая.

Народ молча расступился, и Алиса гордо прошествовала по своеобразному коридору. Мне вдруг стало жутко обидно за «бабушку», и я собралась встать на ее защиту от имени коллектива, но тут вспомнила ее увлечения йогой, все эти стояния на голове и прочее. Может действительно в этом все дело? Странно, мне она ни на что такое не жаловалась, наоборот, подчеркивала, что ведет здоровый образ жизни и не страдает от возрастных болезней. Со мной-то она была в намного более доверительных отношениях, чем с заместительницей.

Остальные входили-выходили довольно споро, как по конвейеру. Задержка произошла лишь с охранником Игорем, который тоже задержался. Но свою беседу он никак не прокомментировал и сразу ушел.

Я вошла последней, волнуясь и глотая слезы. Сквозь туман и вату доносились вопросы. Когда пришла на работу? Видела ли сегодня Валентину Ивановну? Как часто она брала больничный? У кого имелись ключи от черного хода? Не показалось ли мне сегодняшнее утро каким-то странным или необычным? Я попыталась справиться с волнением и дрожащим голосом поведала дознавателям роковую историю с колготками. Милиционеры равнодушно выслушали мои скупые ответы и отпустили.

После меня в кабинет снова вызвали … Алису, а в коридоре я опять заметила удаляющегося Игоря. Вот, оказывается, за кем он ходил. Среди присутствующих прошел слух, что при Валентине Ивановне ни одного ключа не было найдено.

Вскоре стражи порядка вместе с Алисой без кровинки в лице вышли в коридор. Присутствующим объявили, что Валентина Ивановна умерла от удара головой при падении с высоты. Смерть наступила примерно за час или два до первого освидетельствования трупа, то есть примерно между восьмью и девятью часами утра. То есть как раз в то время, когда я судорожно металась в поисках проклятых колготок. Жертва лежала так, как упала, никто ее не перемещал. Падение объясняется внезапным ухудшением самочувствия. Все. О том, как жертва попала на черную лестницу, и где ключи – ничего сказано не было. Милиционеры удалились. Алиса трясущимися губами объявила, чтобы все расходились. Мы молча разошлись по своим кабинетам, хотя работать никто не собирался.

Я лично остаток дня раздумывала над тем, с какой стати Валентина Ивановна отправилась спозаранку на черную лестницу, зачем-то упала, да еще и ударилась головой насмерть об ступеньку. Почему она туда пошла? Она не курит. Не паркует машину во дворе. К тому же она ждала меня, чтобы ехать на встречу с делегацией. Некстати подумалось о несостоявшихся партнерах. Интересно, они до сих пор ждут нас в гостиничном конференц-зале и чертыхаются от такой славянской безалаберности?

А что если не внезапное ухудшение самочувствия, а совершенно другое обстоятельство спровоцировало падение? Например, она могла выйти с кем-то. Только с кем? И зачем? Да еще ранним утром? Все деловые встречи она проводила в кабинете или в кафе в подвальном этаже нашего здания. И как, черт побери, она попала на лестницу? Выходит, ее отпер кто-то из своих. Но кто? Тот, у кого были ключи! Вот кто!

Милка? Да она притащилась на работу еще позже меня. Для нее каждый утренний приход на работу – подвиг. И вообще, они с «бабушкой» состоят в очень формальных отношениях, совершенно противоположные люди. Я просто не могу представить, чтобы они о чем-то неофициально беседовали, да еще где-то на выселках! Другое дело, что у нее был (!) ключ от запасного выхода, и вполне возможно, что она его кому-то давала, или кто-то просто спер его, чтобы сделать дубликат. В любом случае, нужно будет с Милкой серьезно поговорить.

Орыся? У нее хранятся ключи ото всех помещений. Но она убирает по вечерам, когда все уходят домой. Утром приходит только в дни зарплаты. Правда, «бабушка» как-то на общем мероприятии обронила фразу: «Помнишь, как у нас на Энгельса…». Имя основоположника марксизма-ленинизма, если я не ошибаюсь, носила улица, где в советские времена находился городской дом культуры. Выходит, они с незапамятных времен знакомы. И на «ты». Ну и что? Мужчину общего не поделили? Вспомнили застарелую ненависть, разгорелась ссора и вот так печально закончилась? Да нет, не похожа наша клининг-вумен на такую. Наоборот, она всем хорошее старается сделать: цветочки засохшие поливает, чашки с кофейной плесенью вымывает, в курилке подметает. И вообще, слабая она и очень интеллигентная, даже больше, чем «бабушка». Внутренняя такая, скрытая, интеллигентность. Не от должности или мужа знаменитого. Как только она в уборщицы попала? Поинтересуюсь при случае.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.