Таша Гришаева
История любви. Проклятье матери

Пролог

Ты видел это розовое чудо —

Багульник, распустившийся весной?

Как будто облака из ниоткуда

Спустились на тайгу для нас с тобой.

И лес расцвёл! Бушует розоцветьем.

Как этой красоты да не испить?

Идём же поскорей! Хочу успеть я

Тебе её на память подарить.

Валентина Суханова.

Хочу сказать спасибо моей маме, Зобниной Альбине Александровне, в девичестве Кривцовой, за то, что она в детстве рассказывала мне историю нашей семьи, что и легло в основу этой книги.

История, которая произошла с моей прабабушкой Прасковьей и с ее мужем Елизаром, отразилась на судьбах моих родителей и на моей собственной.

Совершая на протяжении всей нашей жизни хорошие или плохие поступки, мы должны учитывать, что дела наши оставляют неизгладимый след на судьбах потомков. Но будучи молодыми, мы не задумываемся о последствиях наших действий. Нам кажется, что вся жизнь у нас впереди и всегда хватит времени и сил, чтобы исправить те или иные ошибки. Но жизнь – это не черновик. И второго шанса прожить ее заново у нас не будет.

Мы творим историю своей жизни набело с момента появления на свет. Когда молодым не под силу это понять, обижаться на них не стоит. Но когда взрослые люди в угоду своей гордости совершают опрометчивые и подчас очень жестокие поступки, осознавая, что они делают, это непростительно, и нет такому оправдания, как и нет возможности исправить.

Как правило, более жестокими к своим близким бывают женщины, и их жестокость может передаваться по наследству. Хорошо, если найдется та, которая остановит проклятье. Но какую цену она заплатит за это? Свое счастье? Собственную жизнь или жизнь детей? Никто не знает.

Глава 1. 1985 год. Апрель. Мне девять лет

Когда я была маленькой, казалось, что весь мир вращается вокруг меня, а я – центр вселенной. Я всегда считала, что все окружающие находятся здесь только ради меня. И что не будь меня на свете, то и этих людей тоже не существовало бы. У вас никогда не было такого ощущения?

Многие родители, обращаясь к своему ребенку, говорят: «Солнышко мое». И мы, дети, этому верим. Мы действительно солнышки, вокруг которых вращаются планеты: мама – Венера, папа – Марс, сестры, братья – Плутон и Меркурий. А остальные люди – либо близкие к нам звездочки, либо далекие от нас вселенные.

– Мама, мама, ну расскажи мне историю, – канючу я, так как не могу уснуть.

У меня со сном всегда были проблемы, сколько себя помню, с самого раннего детства. К моему несчастью, родилась я не жаворонком, а совой. Наше общество, как известно, построено так, что комфортно в нем только жаворонкам, то есть тем везунчикам, у которых биоритмы устроены так, что встают они с первыми петухами, при этом бодрые и в хорошем настроении, сразу же принимаются за любую, даже самую тяжелую или нудную работу, напевая развеселые песенки себе под нос. И бесят тебя своей жизнерадостной энергией. Правда, к вечеру их запал постепенно остывает, и в 20 часов они уже готовы отойти ко сну. У них притупляется внимание, снижается зрение, новая информация уже не усваивается и клонит в сон. Но это, в принципе, никого не интересует, так как вся необходимая работа выполнена в срок. Мавр сделал свое дело – мавр может отдыхать.

Так вот это все не про меня от слова «совсем». Не важно, во сколько мои родители укладывали меня спать. Засыпала я все равно не раньше часа ночи, а в лучшем случае в двенадцать часов вечера, при этом долго мучаясь и ворочаясь в своей кровати, призывая сон.

– Опять не спишь? – вздыхала мама.

– Не сплю.

– Ну и почему?

– Не могу, – в тон маме отвечала я.

– Мне бы твои заботы, – ворчала она. – Я бы уже десятый сон видела.

И правда, мама так сильно уставала на работе, что стоило ей прилечь, как она сразу засыпала. Я же, лежа в кровати, и овец считала, и ногой болтала, и пальчиком все узоры на ковре над моей кроватью изучала, но ничего мне не помогало. Сон не шел. Ах, как я всю жизнь завидовала жаворонкам, этим ранним птичкам. Стоило им закрыть глаза – и мирное посапывание разносилось по всему дому.

Жили мы с родителями в собственном деревянном доме. Его полы и стены по моде того времени были покрыты коврами. Большая пятирожковая люстра освещала небольшой зал, в котором каждый вечер собиралась вся наша семья. Папа смотрел телевизор, мама сидела за бумагами, которые она приносила домой с работы в отчетные недели. Работала мама главным бухгалтером. Дебет, кредит – слова, знакомые мне с пеленок.

Вы не подумайте, не только материальное благополучие волновало моих родителей. Все шкафы от пола до потолка в нашем доме были заставлены книгами разных авторов. Начиная от двенадцатитомников Пушкина, Толстого, Достоевского и заканчивая томиками стихов Ахматовой, Цветаевой, Есенина и Асадова. Была у родителей и подписка на журнал «Новый мир», где печатались такие романы, как «Фаворит» Валентина Пикуля, «Один день Ивана Денисовича» Александра Исаевича Солженицына.

В те времена хорошую книгу было достать тяжело. Это сейчас полки магазинов ломятся от изобилия различных изданий и можно найти все, что душе угодно. А тогда в нагрузку за хороший роман могли дать книгу, которую по доброй воле сам ты никогда не купил бы. «Что значит в нагрузку?» – спросите вы. Значит это то, что если ты хочешь купить интересную, современную и популярную книгу, то с ней ты обязан купить и политически правильную, например, «Малую землю» или «Целину», которую написал наш долгоиграющий генеральный секретарь. Ради долгожданной книги приходилось соглашаться на никому не нужную покупку. Никто эту «нагрузку», конечно, в руки потом не брал. Но вот новыми романами зачитывались. Статус самой читающей нации в мире наши граждане оправдывали легко.

Иногда по вечерам мама мне читала стихи Эдуарда Асадова. Она сама любила его и мне привила эту любовь. Позднее, когда я сама выучила буквы, я нескончаемое количество раз перечитывала его стихотворение о девочке – синем чулке, которая, как мне казалось, так похожа была на меня. Любила я рассказ о пыльном газике, который никак не хотел возвращаться в город и вдыхал своим пыльным радиатором аромат ромашки. Он был такой милый, этот газик, такой живой. Как сейчас сказали бы, «ми-ми-мишный».

Но кроме творчества Эдуарда Асадова на меня произвела большое впечатление история его жизни. Молодой, красивый парень из интеллигентной семьи, который пишет стихи, попадает на фронт. В одном из боев с фашистами Эдуард получает страшное ранение осколком снаряда в голову. То, что он выжил, было само по себе чудо. Следствием ранения стала слепота. Асадов переживает глубочайшую депрессию, чувствуя себя ненужным инвалидом, но тем не менее находит в себе силы жить. И не просто жить, а вести полноценную жизнь. Создает семью, в которой рождается сын, и все это время продолжает писать свои простые и такие понятные всем стихи.

Кроме чтения книг моим любимым занятием в более старшем, подростковом возрасте был процесс перестановки книг в шкафах. Во время генеральных уборок я с любовью и нежностью часами перебирала книги, доставала их со своих привычных мест, протирала с них пыль.

Рассматривая одни книги, я вспоминала те увлекательные моменты, когда их читала, и перед моими глазами возникала череда картинок, как в кино. Беря в руки другие, я обещала себе, что когда-нибудь и это я смогу прочесть. Как это ни смешно, но у меня всегда был страх, что всей моей жизни не хватит, чтобы осилить все интересные книги.

Возвращая тома на полки, я систематизировала их. Вначале в алфавитном порядке по фамилии автора. В другой раз – в зависимости от цвета обложки, такая расстановка мне нравилась больше всего. Потом мне приходила в голову другая систематизация. И так далее, и так далее.

Самым прекрасным в этом процессе была возможность побыть с книгами наедине. Я могла представлять себя в любой роли: от королевы, которая правит и наслаждается своей властью, до несчастной бедной девушки, влюбленной в принца. Переживала те чувства и эмоции, которые невозможно пережить в реальной жизни.

Когда я долго не могла уснуть, прочитанные истории всплывали в моей памяти, и я все-таки засыпала. А вот вставать приходилось ни свет ни заря. Сначала это был ранний подъем в детский сад.

– Доченька, вставай! – говорила мама и трепала меня за нос.

Что за дурацкая манера – будить человека, хватая его за нос?

– Ну не надо! – отмахивалась я. – Сколько раз просить так не делать?

Ответом мне всегда был смех. И пытка пробуждения за нос повторялась изо дня в день. Наверное, мне надо было продемонстрировать родителям, каково это, когда тебя спящую дергают за нос. Для этого мне было необходимо встать раньше всех и начать будить домашних, дергая их за носы. Но встать раньше всех для меня было нереально. Да и догадаться, что можно было бы так отомстить моим утренним мучителям, я не могла.

Одевалась я всегда с закрытыми глазами, продолжая дремать и подавая маме руки и ноги, а она натягивала на меня платье, затем колготки, которые я страсть как не любила, и сандалики.

– Мама, ну давай хотя бы денек дома посидим и не пойдем в этот дурацкий садик, – заводила я известную всем утреннюю пластинку, надеясь разжалобить маму и посидеть дома.

Иногда у меня это получалось, и мама оставляла меня на попечение старшего брата. Перед этим бросив на него умоляющий взгляд:

– Присмотришь за ней? – спрашивала мама. – Ну что с ней поделаешь? Раз просит.

– Присмотрю, – соглашался тот.

Уж очень не любила я детский садик. А дома красота – делай что хочешь: хочешь – ешь, хочешь – во дворе гуляй, хочешь – пластинки на проигрывателе слушай.

Услышав ответ брата, я тут же в хорошем настроении соскакивала с кровати и начинала танцевать. И куда только сон мой девался? Никто не знал. А я знала, что день сегодня у меня пройдет просто замечательно.

Моим любимым развлечением в то время было слушать пластинки с песнями очень популярной певицы Анны Герман.

А он мне нравится, нравится, нравится,

И для меня на свете друга лучше нет.

А он мне нравится, нравится, нравится,

И это все, что я могу сказать в ответ.

Подпевала я ей, зная все песни наизусть. Голос Анны Герман был для меня похож на голос ангела, и сама она напоминала ангела. Я танцевала под ее песни, на ходу сочиняя движения.

Танцы – это была отдельная и очень важная история моей жизни. Летом я выходила в наш зеленый двор, воображая, что это огромная сцена, и начинала танцевать, кружась и выполняя балетные па, которым научилась на кружке хореографии. А потом кланялась, представляя, что в каждом окне пятиэтажного дома напротив мне аплодируют восхищенные моими танцами зрители.

Я даже напридумывала себе, в каком окне кто живет. Вот в этом, справа, на четвертом этаже – одинокая бабулька с пушистым котом. Она каждое утро усаживается возле кухонного окна, к ней на колени, мурлыкая, запрыгивает ее рыжий кот. Она гладит его и смотрит на мое выступление через окно, как в экран телевизора. А из окна напротив иногда наблюдает мои танцы симпатичный молодой человек. Слева живут две девчонки, которые с завистью смотрят на меня.

Наш проигрыватель был старенький и очень часто ломался. Каким же было огромным мое горе, когда он приказал долго жить! Не знаю, то ли это и впрямь было дорогим удовольствием – покупка нового проигрывателя, то ли родителям он попросту был не нужен, но мне так и не купили новый, как я ни просила.

Снова музыка в нашем доме появилась, только когда брат на свои честно заработанные в студенческом отряде деньги купил японский двухкассетный магнитофон. Он мог не только проигрывать кассеты, но и записывать на них через микрофон всё, что ты скажешь или споешь. Пару раз я даже пользовалась этой опцией.

Но самое главное, что меня радовало, когда я оставалась дома и не шла в детский сад, это отсутствие сон-часа. Его я тоже очень не любила. Бесполезная трата времени, считала я. Конечно, ведь по моим внутренним часикам в это время должна была наступать самая горячая пора. И мой маленький, но пытливый мозг работал на всю катушку.

Сколько дел можно было переделать за это время: и порисовать, и в куклы поиграть, и книжки-сказки полистать, рассматривая уже известные, но никогда не надоедающие картинки, выискивая в книгах знакомые буквы. Волчонок, лисёнок, Конек-Горбунок, Маша, выглядывавшая из-за спины огромного медведя – как же красочно были они нарисованы! Наконец, можно было послушать эти сказки, которые могли бы нам прочитать воспитатели, между прочим. Но нет. Эти жаворонки придумали сон-час! И сосед по кровати вон спит себе сладко, пуская слюну на подушку. «Фу, так все и проспит, – думала я. – А я не просплю. Вот возьму и надую воздушный шарик. Где-то он у меня тут лежал под подушкой. Главное, чтобы воспиталка не зашла».

Но она, естественно, зашла и увидела меня за этим непозволительным занятием. Злым шёпотом она велела мне одеться и выйти из спальни, чтобы не мешать спать другим детям. А я им и не мешала вовсе, я потихонечку. Пока я одевалась, крупная слеза упала на мой сандалик. Именно этот момент из детсадовской жизни на всю жизнь врезался мне в память.

Воспитатели, как водится, пожаловались маме:

– Как это так? – возмущались они хором. – Вместо того чтобы спать, как все нормальные дети, ваша дочь во время сон-часа надувала воздушный шарик! Срочно примите меры!

– Но я ведь тихонечко. И никому я не мешала. Вон сосед даже не проснулся, – оправдывалась я перед мамой. – Если бы воспиталка не зашла в спальню, никто бы ничего не узнал. Вот зачем она зашла, скажи мне, зачем?! Знает же, что все там спят. Что ей было там делать? Не понимаю, – пожимала я плечами, искренне недоумевая, что я такого натворила и для чего надо предпринимать какие-то там меры в отношении меня.

– Во-первых, не воспиталка, а воспитательница, – отвечала мне мама.

– Ну, хорошо. Воспитательница, – согласилась я.

– А во-вторых, лежи в сон-час спокойно, глядишь – и заснешь.

– Ага, никогда этого не будет! – проворчала я.

И в самом деле я помню лишь один раз, чтобы я заснула в детском саду и проспала весь сон-час, что не могло не повергнуть и меня, и всех окружающих в шок. Праздничного салюта по такому знаменательному поводу, конечно, не было, а зря. Больше такого чуда не повторилось. Так что был упущен хороший шанс повеселиться.

К счастью, я наконец простилась с ненавистным мне детсадом. Выпускной мы с детьми в прямом смысле этого слова отгуляли – на площадке нашей детсадовской группы. Тем временем наши родители праздновали сие знаменательное событие, поднимая бокалы с шампанским, сидя в нашей группе на маленьких стульчиках, за маленькими столиками, и должно быть, смотрелись они очень смешно. Но это их не волновало. Они праздновали – их дети стали старше, и им пора прощаться друг с другом, чтобы пойти в школу, набираться ума-разума.

После окончания моего «горячо любимого» детского сада я так же тяжело поднималась утром в школу. Не меняя своих привычек – одеваться с закрытыми глазами, я запихивала в себя завтрак, который любовно был приготовлен мамой, и отправлялась холодным зимним утром, больше похожим на продолжение ночи, в школу. Когда папа видел меня утром в шубе с полным учебников и тетрадей рюкзаком за спиной, он смеялся и спрашивал: «Куда это Дед Мороз так рано отправился?» А подняв мой рюкзак, сокрушался: «У тебя что там, кирпичи?» – «Нет, учебники», – хмуро отвечала я. Меня вообще по утрам лучше было не трогать. Настроение, как правило, было на нуле.

И наконец институт. Собираясь по утрам, я ругала всякими нехорошими словами декана за то, что он составил расписание, в котором первая пара начиналась непозволительно рано:

– Кто придумал, что пары должны начинаться в восемь пятнадцать?! – ворчала я. – Это во сколько же мне нужно вставать? В шесть тридцать или и того раньше – в шесть часов утра?! Зимой шесть часов нельзя считать утром, это ночь. Да еще и холодная! – моему гневу не было предела. – Ну спасибо, дорогой декан, век тебе этого не забуду! Отморожу сейчас себе всё: и уши, и нос, кто мне их обратно пришьет? – настроение снова было ни к черту.

Вы не представляете, сколько раз я отмораживала себе мочки ушей. Когда на улице минус тридцать, а то и минус сорок, сережки на ушах охлаждались так, что не раз многие из девочек, кто носил серьги, приходили в институт с побелевшими мочками ушей, которые в тепле становились красными и опухали. Ощущение не из приятных, я вам скажу. Позднее, учась в медицинском институте, я узнала, что это вода, замерзая в клетке кожи, расширялась, и клетка разрывалась, что приводило к асептическому воспалению и отеку.

Так как мне повезло родиться неисправимой совой, мой день раньше двенадцати начаться не мог. Организм мой просыпался только ближе к обеду, и вот тут-то начинала кипеть бурная деятельность. Естественно, сон приходил ко мне довольно поздно.

Сегодняшний день не был исключением. Я никак не могла уснуть, ворочаясь в кровати, тем более что мама тоже не спала, ожидая возвращения моего старшего брата. А тот все не шел, видимо, гуляя со своей девушкой и совсем позабыв о времени. Сотовых телефонов в то время не было, и приходилось просто сидеть и ждать. Потеряв всякую надежду на сон, я и попросила маму рассказать мне любопытную историю.

– Какую историю? – устало спросила мама.

– Ну ту историю, про мою бабушку со странным именем Евхимия.

Мою прапрабабушку звали Евхимия, и мама иногда мне рассказывала историю нашей семьи, чтобы я знала, откуда мы пошли, а теперь и мне захотелось рассказать эту историю моим детям.

Глава 2. Становление семьи

Они были зажиточными купцами и жили в большом селении недалеко от крупного сибирского города. Дело происходило до Революции. Шел 1914 год. Год назад вся страна торжественно отпраздновала трехсотлетие дома Романовых.

– Эй, Ефим, подавай телегу к сеням! Дело тут такое, надо товар на биржу свезти, – громко скомандовал приказчик семьи Егорьевых. Длинные седые волосы серебристого оттенка и такая же борода, ниспадающая на грудь, почти покрывали ее всю, хотя мужику и пятидесяти лет еще не было. Белый зипун его был перетянут красным поясом, а широкие голубого цвета шаровары заткнуты в сапоги, доходившие до половины икр. На голове у приказчика сидела шапка-ушанка, сдвинутая на правый бок. Сам он был суховат, мал ростом, но строг, ох как строг!

– Чего расселись тут, или работы нет? Так я вам ее быстро организую, – покрикивал он на своих подчиненных.

Наемные рабочие побаивались приказчика и старались его не злить. Наказание он применял крайне редко, хотя каждый из них помнил и знал силу кулака Никифора Петровича, так звали приказчика Егорьевых. Впервые увидев седого старичка-боровичка, наемные ухмылялись и думали про себя: «Ну и приказчик. И какой с него толк? Ведь не уследит же за мужиками. Русский мужик ленив и силу любит, а иначе запьет или еще чего натворит». Но вскоре они понимали, как ошибаются. Стоило хоть раз кому-то опоздать на работу, прийти пьяным или совершить то, что не понравится Никифору Петровичу, тот не задумываясь мог дать по шее так, что век не забудешь.

– О, глядите-ка, явление Христа народу, – ругался он на загулявшего работника. – Ты где, дрянь такая, пропадал? Ты почто на глаза мне посмел показаться? А ну пошел вон! – все больше и больше распалялся приказчик, тряся седой головой. – Я сказал, вон! Не нужны мне здесь такие работнички.

– Так ведь с голоду же пропаду, Никифор Петрович, помилуй, не выгоняй! Дети у меня. Бес попутал, – молил его нерадивый мужик.

– А раньше почему ты о детях своих не вспоминал, когда водку эту поганую в глотку себе заливал? А? Бес его попутал, – ворчал приказчик. – Пошел вон, говорю. Помрешь с голодухи, так и отучишься пить, а мне тебя перевоспитывать некогда, – махал Никифор рукой. – Работать надо, сам понимаешь. А ты иди, иди по-хорошему, – похлопывая мужика по плечу, приказчик провожал его до ворот. – А то батогами прикажу со двора тебя гнать. И не смей на глаза мне больше попадаться!

– Так где же мне работы теперь найти, Никифор Петрович?

– А где хошь, там и ищи.

Непреклонен был Никифор Петрович. Жалостью не проймешь его. Поэтому для тех, кто знал его, было достаточно одного взгляда приказчика. Как сведёт Петрович брови к переносице – всё, не думай даже и слова наперекор сказать, делай, что должен, быстро и без лишних разговоров. Получив раз по шее, мужики стали уважать своего нового приказчика и не раз говорили новобранцам: «Вы не смотрите, что мал, увидите, что удал».

Ефим нехотя стегнул рыжую лошадку, подал к сеням телегу. В нее стали погружать шкурки пушного зверя. Пушной промысел в Сибири давал неплохой достаток. Леса в то время были густые, непроходимые, дикие и богаты дарами. По воспоминаниям жителей, зимы в то время были снежные, лето – теплым, тайга – нетронутой. Лесные пожары случались редко и только от грозы – население бережно относилось к природе.

Семья Егорьевых была известна в своем крае и значилась в числе зажиточных. Глава Василий Егорьев продавал за границу – в Китай сибирские меха.

Охотники Сибири использовали луки, капканы, силки и сети, чтобы ловить и убивать животных за их шкуры. К двадцатому веку первоклассные пушные звери выращивались на фермах. Однако самые ценные шкуры по-прежнему добывали в дикой природе – считалось, что у сельскохозяйственных животных они были не такие роскошные. Меха диких животных являлись наиболее ценными – суровые климатические условия вынуждали животных естественным образом отращивать густой, теплый мех.

Семья у Василия Егорьева по меркам того времени была небольшая: жена, двое сыновей и единственная дочь Прасковья – младшенькая. У матери троих детей было интересное имя – Евхимия. В переводе с греческого означает «желанная, славная». Возможно, когда-то в молодости эта рослая волевая женщина и была славной девушкой и желанной для молодых парней, которые засматривались на румяную красавицу Евхимию, единственную наследницу немалого состояния своего отца.

Когда Евхимия была ещё совсем ребенком, любила она бегать в лесок, который находился недалеко от отцовского дома. Возьмет Евхимия лукошко, которое ее мать сама сплела из лозы, выйдет на крылечко, состроит «богатыря», это когда ладошку над глазами домиком ставишь, и бегом в лес.

Как хорошо весенним жарким и солнечным утром пройти по дорожке, которая ведёт в лес через цветущую и благоухающую поляну. Сибирские цветы – самые яркие и самые красивые, с тонким ароматом леса, так думала Евхимия, других цветов она и не видела. А вот отец рассказывал, что нет красивее места на свете, чем их село, и Евхимия ему верила, а как не верить, ведь отец побывал далеко от дома, даже, страшно сказать, в Китае.

Привозил он оттуда вещицы всякие диковинные, а самое главное – ткани. Лучше китайских тонких тканей не найти во всем мире, опять же так отец говорил. Именно отец Евхимии взял к себе в артель молодого Василия Егорьева, который и стал впоследствии ее мужем и единственным наследником пушного промысла.

Пройдя через поляну, сплетет себе Евхимия венок из полевых ромашек белого и нежно-голубого цвета, да залюбуется на саранки – это цветок сибирской многолетней лилии. Лепестки у саранки ярко-оранжевые и закручиваются в рогалик – красиво… Вокруг тишина, только чувствуешь дуновение легкого ветерка, который нежно касается твоей щеки, да кузнечики на поляне стрекочут, лаская слух.

Со всех сторон селение окружено сопками, а над ними набухшие дождем облака – вот-вот начнется ливень. После того как пройдет первый весенний дождик, воздух становится влажным и нежным, как сама весна. Ранней весной на сопках зацветал багульник, и те окрашивались в разные оттенки сиреневого: от насыщенно-темного до светло-розового, а вокруг разливался дурманящий хмельной аромат.

Существуют местные сказки о багульнике. Много раз мать Евхимии рассказывала девочке эти легенды, которые она запомнила и впоследствии пересказывала уже своим детям:

– Однажды, когда лесные духи, которые охраняют наш лес, как говорят местные старожилы, оказались далеко от своего дома и не могли укрыться, на них налетел сильный ветер с проливным дождем. Чтобы не промочить свои крылышки с волшебной пыльцой и не погибнуть, обратились они к невзрачному кусту, который рос поблизости, за помощью, и тот им не отказал, укрыв маленьких человечков своей листвой. В благодарность за свое спасение и спасение леса, ведь без лесных духов не может жить ни один лес, – серьезно продолжала мать, – лесные волшебники подарили невзрачному кусту цветы, прекраснее которых не было на свете, а их запах стал самым волшебным, так как мог вершить судьбы людей.

– А как запах багульника может вершить судьбы людей? – спрашивала Евхимия у матери. – Ведь это всего лишь куст.

– Не просто куст, – возражала та дочери, – а волшебный куст, – и начинала вторую легенду о багульнике. – Ты же знаешь, доченька, что если поджечь веточку багульника, прилетит волшебный дракон и вылечит человека от любой болезни. Даже если демоны поразили не только его тело, но и разум, – местные жители всегда знали о лекарственных свойствах багульника.

– Но никто никогда не видел этого дракона, – говорила маленькая Евхимия. – Откуда же ты знаешь, что он обязательно прилетит?

– А он невидимый, дракон этот. Его может увидеть только шаман.

Евхимия очень боялась шаманов. Однажды в детстве она видела такого и на всю жизнь запомнила его одежду, его бубен, в который он так страшно и так долго колотил. Платье шамана представляло собой кафтан из выделанной кожи, спереди настолько короткий, что не закрывал колен, а сзади длинный, до самой земли; по краям и по всей поверхности этого кафтана нашито было нечто вроде бахромы. С передней, лобовой части шапки свисали девять кистей из кожи, закрывавшие глаза шамана, чтобы дух, который вселялся в него во время ритуала, не мог повредить невинному человеку. Вот эти самые полоски больше всего и пугали Евхимию. С одной стороны – так интересно было заглянуть в глаза шаману, а с другой – уж очень страшно было. И даже когда она стала уже взрослой, мороз бежал по ее коже при воспоминании об этом.

– Когда ты вдыхаешь запах веточки багульника, – продолжала мать, – чувствуешь дыхание этого дракона.

– А говорят, еще клады может указывать куст багульника? – отвечала Евхимия.

– Говорят, – подтверждала мать. – Но не всем, а только избранным.

– И как же таким избранным стать? – спрашивала любопытная девочка.

– Не знаю, – пожимала плечами мать. – Да и зачем нам это? Руки наши – вот клад для нас. Работать надо, а не в сказки верить, – труд в семье Евхимии ценился больше всего.

Пройдя через поляну и налюбовавшись знакомой красотой, зайдет Евхимия в лесок, где её окутает лесная прохлада, здесь всегда можно спрятаться от летнего зноя, встретить белку или бурундука. Евхимия всегда считала, что белка – это умное создание. Сидит она одна на дереве целый день, скучает, ждет тебя, знает, что принесешь ты ей вкусные орешки. Поэтому спешит Евхимия с утра пораньше в свой лесок и вкусняшки не забудет с собой прихватить. Подойдет к дереву, где сидит белка, тихо протянет руку ей навстречу, раскроет кулачок – а на ладошке лежат беличьи любимые угощения.

– Кушай, маленькая, кушай.

Посмотрит на нее белка вначале недоверчиво, потом повернет голову набок, присмотрится внимательно, а глазки-бусинки так и бегают, изучая Евхимию. Потом, как будто вспомнит ее, взмахнет хвостом, подбежит к руке, спускаясь вниз по стволу дерева, ловко хватаясь за него своими цепкими коготками. Схватит передними лапками подарок – и ну его в рот. Сидит белка, грызет орешки, да так быстро-быстро, что диву даешься, как это у нее получается. Распушит свой хвост лесная красавица от удовольствия. Угостит Евхимия свою подругу и дальше в лес идет за грибами да за ягодами, не с пустым же лукошком домой возвращаться. Песню затянет:

Не летай, соловей, под окошечко.

Ты меня пожалей хоть немножечко.

Мочи нет напролёт ночи длинные

Слушать песни твои соловьиные.

Голос у неё хороший, сильный, низкий. Птички щебечут, как будто подпевая девушке:

Звонких песен печаль знал, конечно, я.

Не тревожь невзначай сердце нежное.

Мочи нет напролёт ночи длинные

Слушать песни твои соловьиные.

Полно лукошко её грибов, ягод. Хорошо! Пора домой. Поговорит Евхимия с духом леса, поблагодарит его за дары, поклонится низко – и бегом домой.

Женщины селения часто ходили в местный лесок, который находился неподалеку и всегда возвращались с полным лукошком. Кормила тайга. Но главным золотом леса был пушной зверь – песец, лисица. Иностранные покупатели высоко ценили лисьи меха, в особенности меха чёрно-бурых лисиц. Соболь – золотое руно Сибири – быстро стал самым ценным и популярным мехом.

Вышла замуж красавица Евхимия довольно рано, за того, кого посватали родители. По поводу женихов Евхимия не привередничала, надо – значит надо, родителям виднее. Вела хозяйство она крепко. Муж ее – Егорьев Василий был мужик работящий, не первый красавец на селе, даже наоборот: мал ростом да коренаст, нос картошкой. Но, как говорится, с лица воды не пить. Не подходили они друг другу внешне: статная и рослая Евхимия смотрелась грозно на фоне небольшого Василия, но характером они как раз сошлись. Грозный, вспыльчивый нрав Евхимии Василий гасил своим спокойствием и рассудительностью.

Вдвоем они выстроили себе дом-пятистенку – это особый сруб из круглых массивных бревен, который был разделён пятой рубленой стеной на два жилых помещения. В одной из комнат находилась русская печь, которая отделяла родительский закуток от кухни, в другой комнате жила Прасковья.

Небольшая девичья комнатка была очень уютной. На кровати веселенькое, цветастое покрывало, на окне тонкие белые занавески. Перед окном стоит небольшой девичий столик, перед которым любила прихорашиваться Прасковья. На столе – зеркальце в резной серебряной рамке, расческа, заколки и любимый гребешок – подарок отца.

Такие дома стали строить в Сибири, когда появилось зажиточное крестьянство, до этого избы состояли из одной комнаты, там и помещались все члены семьи, иногда несколько поколений одновременно, а на зиму и скот в дом забирали, чтобы не замёрз от русских морозов.

Когда подросли сыновья Евхими и Василия, каждому из них был готов свой собственный дом, чтобы было куда привести им своих будущих жен.

– Ну что, Фима, – ласково говорил Василий своей жене, обнимая ее за плечо одной рукой, – вот и сыновей женили, и избу каждому ладную справили. Жены у них хорошие, работящие. Вот детишек народят, дело им свое и передам. И всё-то будет у них ладно да складно. Тогда и помирать можно будет.

– Вот ещё, что старый надумал, – фыркала Евхимия.

Характер, надо сказать, у неё был не сахар. Строгая была Евхимия к работникам, к мужу и к детям. Никому спуска не давала. Любила, чтобы всё по её было, как она скажет. Муж ей не перечил: «Чего лишний раз осиное гнездо ворошить? – думал Василий. – Баба она ладная, работящая, ну а что строгая, так оно, может, и правильно. На пустом месте ничего толкового не вырастет, а она со всем сама справляется».

Соседи Евхимию побаивались. Коли мужик тунеядец, да к водке пристрастен, то и дрыном может его огреть, если под горячую руку попадётся.

– Ну что ты тут под забором разлегся, тунеядец! – кричит Евхимия. – А ну марш работать, а то валяется тут, как полено, а дети по соседям побираются! Вон смотри, бегают чумазые да голодные! – и давай колотить соседа всем, что под руку попадет. – И жене передай, чтобы за детьми следила да за хозяйством, а то совсем распустилась, леший её забери! Как же вы надоели мне голь перекатная! – Степан только мычал в ответ.

– Что кричишь, соседушка? – спрашивает её Анюта, вытирая руки полотенцем и подходя к забору своей «любимой» соседки.

– Да вон опять Степан лыка не вяжет! День только начался, а он, погляди-ка на него, уже где-то набрался! – говорит, а сама не забывает подпихивать соседа. – Жену и детей по миру пустил, ирод проклятый! А все она виновата – водка эта треклятая!

Степан был местной знаменитостью – баянист-гармонист. Где как какая свадьба, Степан тут как тут – почётный гость.

– А ну-ка, Степан, сыграй-ка нам что-нибудь веселое! – просили соседи, сидя за праздничным столом, поднимая рюмки и закусывая.

И Степан играл:

Кудри вились-опустились и ложились на плечо.

В озорного гармониста я влюбилась горячо.

Гармонь моя да говорушечка,

Веселей играй, да мой Ванюшечка!

А как музыканту рамочку не поднести от чистого сердца, да на радостях? Поначалу Степан отказывался. Да как хозяев обидеть? Не может. Пригубит одну, две рюмки, а потом и понеслась душа в рай. Так из непьющего, веселого гармониста Степан превратился в законченного алкоголика.

Поначалу жили они с женой душа в душу, Степан работал вольным наемным, детишек нарожали мал мала меньше. А как начал Степан выпивать, так и покатилась семейная жизнь под откос. Жалели односельчане его жену с детьми: кто работу какую подкинет, кто детишек накормит, напоит, отмоет, пока мать работает. А работать ей приходилось много – прокорми-ка всю эту ораву – троих детей да мужа-алкаша.

– Сладу нет с ним, с дураком! – ревела жена Степана. – А что сделаешь? Не кастрюля с дыркой, не выкинешь. Мужик-то он у меня хороший, а детишек как любит! – вытирая слезы краешком платка, который был повязан у нее на голове, говорила Валентина. – С праздников этих треклятых без гостинца домой никогда не возвращается. Придёт ночью пьяный, посадит старшего к себе на колени и песни ему поет да баюкает. А какой тут сон – горе одно, – махнув рукой, встанет Валентина и пойдет прочь.

Соседкам-сплетницам тоже не раз доставалось от Евхимии. Как приложит их крепким словцом, так они и сказать в ответ ничего не могут, стоят только да глазами хлопают, как рыбы, рот открывают, а слов нет.

– Помирать он собрался, старый пень! – говорила Евхимия соседкам про мужа своего Василия, уперев руки в боки. – А доченьку Прасковью кто ж под венец поведёт? И жениха ей надо не абы какого, а состоятельного, рассудительного, чтобы дочка за ним как за каменной стеной была, и никак иначе!

Был такой человек у нее на примете – рыжебородый немец, у родителей которого была своя мельница. Люди они были хорошие, не пьющие и не бедные. За такого жениха Евхимии было не жалко дочь замуж отдать. Ничего, что чужестранцы, так веры нашей, а остальное приложится.

– Что, уже и жениха Прасковье нашла? – интересовалась Анюта.

– Конечно, нашла.

– Ну и кто он, этот счастливец? – ехидничала соседка, явно желая сказать вместо этого «несчастный», но не смела, боялась не только грозных слов Евхимии, но и ее кулака.

«Кто ее знает, что у нее на уме. А то и меня, как Степана, отметелит, бестия», – думала про себя Анна.

– Да за Андрея, сына Майеров, хочу ее сосватать.

– Это за немца, что ли? За сына мельника нашего?

– За него. А что? Партия он для моей дочери хорошая.

– Ну а как же Прасковья? Она-то согласна? – спрашивала соседка.

– А кто же её спрашивать-то будет? – засмеялась Евхимия, потирая руки. – Как мать с отцом скажут, так она и поступит. Она у меня умница, родителям не перечит. Вон меня никто не спрашивал, когда замуж за Василия отдавали, и ничего. Живем душа в душу. А если их, молодых, спрашивать, так все кувырком пойдет, а не по веками установленному порядку. Не они устанавливали, не им и ломать. Не знают они еще счастья своего, – женщина была уверена в своей власти над дочерью.

– Ну-ну, поглядим, – как будто что-то зная, отвечала Анна.

– Что значит «поглядим»? Или ты, соседка, что-то знаешь, что мне неведомо?

– Нет, упаси Бог! – отмахнулась Анна. – А как отец Прасковьи? Одобряет твой выбор?

– Почему мой? Мы оба так решили.

Василий не возражал против такого замужества своей дочери:

– Жена знает, что делает, – говорил он мужикам. – Не моего ума это дело. Это бабские дела, и нечего туда лезть.

– Правильно, – качали мужики головами.

– Немец так немец! А почему бы и нет? – как бы сам себя уговаривал Василий. – Не пьет, – поднимал он указательный палец вверх, – а значит, и обижать доченьку мою не будет. Сами знаете, русский мужик к выпивке слаб, а немчура – ничего, стойкие.

– Верно говоришь, Василий, – поддакивали ему товарищи.

– Вон Карла, отца Андрея – будущего жениха Прасковьи, вы все знаете?

– Знаем-знаем, – махали мужики руками.

– Так вот я, например, пьяным его никогда не видел.

– Никогда! – подтверждали те.

– Ну, может кружку пива своего выдуть, – продолжал Василий. – Так это что? Тьфу, да и только, – сплёвывал он. – Жажду утолить и то не хватит.

– Твоя правда, – улыбались мужики. – Куда ему до нас! Слаб немец против русского мужика.

– Это да, – вздыхал Василий. – И Андрейка у него такой же, как папаша, не пьет, да и работы жених этот не боится. Сам видел, как он отцу на мельнице помогает. Дело опять-таки свое, прибыльное. Тоже хорошо.

– Хорошо, – констатировали мужики.

– Почему я должен быть против? Не-е… Я не против. Хорошая партия для моей Прасковьи.

– Хорошая. Молодцы вы с Евхимией. Все-то у вас наперед расписано.

– Ну а как иначе? Мы люди дела. Без плана никуда.

– Понимаешь, Василий, жизнь такая штука, может и коленце какое выкинуть.

– Да не каркайте вы, мужики. Все будет как надо, у Евхимии не забалуешь.

– Вот еще что, всё хотел задать тебе один вопрос, Василий, – заговорил один из мужиков. – Только ты не обижайся на меня, – заренее попросил он.

– Ну, говори, – свел брови Василий.

– Как ты с Евхимией своей уживаешься? Ведь ураган, а не баба.

– Есть секрет у меня заветный, – улыбнулся Василий.

– И какой же? – мужик придвинулся поближе в надежде, что Василий, может, какой шепоток знает, которым усмиряет свою гром-бабу.

– Не перечу я ей ни в чем. Вот и все.

– Как так? – удивились мужики. – Ведь если бабу во всем слушаться, ничего хорошего из этого не выйдет.

– А это смотря какую бабу, – прищурил глаз Василий.

– Ну а если совсем глупость творит баба твоя. Что тогда ты делаешь?

– Тогда с лаской подхожу к ней, – подмигнул он мужикам. – И потом рассказываю, как лучше поступить. А она не замечает этого, так как уж слишком довольна и думает, что сама это только что придумала.

– Ну ты и стратег, Василий, – восхитились мужики. – Ума палата!

– Еще бы, – гордясь собой и широко улыбаясь, согласился Василий.

– Значит, скоро на свадебке погуляем? – вставая, закончил разговор один из мужиков.

– Погуляем, – прищурился, как мартовский кот, отец Прасковьи.

– Смотри, Василий, не забудь нас пригласить!

– Обижаете, мужики, всех приглашу! И Степана, чтобы нам веселье под свою гармошку устроил.

Но, как водится, все пошло не так.

***

– Ну наконец-то! – сказала мама, когда услышала, как открывается входная дверь и в дом входит мой брат. – Голодный? Есть будешь?

– Угу, – кивает он.

Потрепав его по голове, мама идет на кухню:

– А ты спать! – обращается она ко мне.

– Ну мама! – восклицаю я.

– Никаких «ну мама!» Спать, я сказала!

– Ладно, – обиженно говорю я и отворачиваюсь к стене – изучать ковер, надеясь, что сон вот-вот ко мне придет.

А мама ругает на кухне брата за то, что он так поздно:

– Ну и где ты так поздно был? Я же волнуюсь! Спать не могу! А мне завтра на работу, между прочим!

– Да ладно, мам. Все же хорошо. Я уже большой мальчик, – отмахивается тот. – Зачем ждала, если завтра на работу? Что со мной может сделаться?

– Откуда я знаю, что с тобой может сделаться?! – шипит мама. – Вот будут свои дети, тогда и узнаешь, каково это, по ночам ждать, когда он нагуляется!

Вот еще одна фраза, которую я с детства не люблю: «Вот будут свои дети, тогда и узнаешь» или «Поймешь, когда вырастешь». Возможно, узнаю или пойму когда-нибудь. Ну, так это будет когда-нибудь, а сейчас-то вы что от меня хотите? Беспрекословного подчинения? «Я истина в последней инстанции» – таков принцип некоторых родителей. Но ведь так не бывает. А может, стоит поговорить с ребенком и постараться объяснить ему, что будет, когда он что-то там поймет или узнает? Ах да, я и забыла: на это надо время и усилия. То ли дело говоришь избитую фразу: «Вот будут свои дети, тогда и узнаешь» или «Поймешь, когда вырастеишь», – и всё, родительская миссия по воспитанию выполнена. Так и хочется сказать: «Вот перестанете когда-нибудь совсем понимать друг друга со своими детьми, тогда, может быть, и поймете, что что-то упустили. Но не факт, что поймете».

– Ну хорошо, – брат примирительно обнимает маму. – Я постараюсь в следующий раз так долго не задерживаться или предупреждать, что задержусь.

– Да уж постарайся, – успокаивается мама. – Звони хотя бы. Телефон в доме есть, – просит она уже более спокойным тоном.

– Хорошо, – обещает брат. – Теперь можно я спокойно поем?

– Конечно, можно.

Мама сидит напротив за столом, подперев голову рукой, и наблюдает, как ее любимый сын ужинает. Они тихо разговаривают.

Брата мама всегда любила больше меня. Ну это и понятно. Характер у меня не сахар. А вообще девочки с лёгким характером бывают? Я не знаю таких. А вот отношение родителей к «нелегкому» характеру девочки может быть разным. Кто-то гордится, что у него растет независимая, самостоятельная дочь, а кого-то это выводит из себя.

Под монотонный разговор брата и мамы меня накрывает сон. Снится мне летняя цветущая и благоухающая поляна, по которой мы идем с мамой вдвоем. Вокруг нас такая красота, что словами невозможно описать. На поляне, качаясь от дуновения теплого ветерка, стоят ромашки на своих длинных ножках – белые, синие, голубые. Местами на этой поляне вспыхивает красный огонек – это сибирская лилия, саранка поворачивает к тебе свою головку. Мне снится, что я чувствую дуновение этого ветерка: он гладит меня по щеке, залетает мне в волосы, щекоча за ухом, и разносит вокруг аромат сибирских цветов. Мне так нравится рассматривать эти цветы, проводить рукой по их головкам, что я с трудом отрываю от них свой взгляд и оглядываюсь вокруг, чтобы узнать, а что еще меня здесь окружает.

Мама ушла вперед, не дожидаясь меня, и я вижу, что поляна окружена невысокими сопками необычного сиреневого цвета. Приглядевшись, я понимаю, что это цветет багульник. В этот момент на меня налетает сильный порыв ветра, я зажмуриваюсь от неожиданности и вдруг чувствую сильный запах багульника.

Я тут же распахнула глаза и увидела прямо перед собой морду дракона. Сама не знаю почему, но я не испугалась. Дракон не выглядел устрашающе, он с интересом смотрел на меня своими влажными глазами, повернув голову набок. А когда я подняла руку, чтобы погладить его, дракон, махнув крыльями, исчез, как будто его и не было никогда, только волна теплого ветра окатила меня.

– Мама, мама! – кричу я. – Я только что видела дракона!

– Какого дракона, что ты сочиняешь? – не верит мне мама.

– Ну, того самого, что прилетает, если поджечь веточку багульника!

Мама смеется и продолжает собирать букет полевых цветов. Папа всегда дарил ей именно такие цветы. Наверное, это у нас в генах – любовь к полевым цветам. Правда, я больше люблю ромашки, а вот мама – васильки, она называет их почему-то «часики».

– Мама, а почему «часики»? – спрашиваю я.

– А ты не видишь? У них лепестки похожи на циферблат.

Я пожимаю плечами и думаю: «Часики так часики. А дракона я все-таки видела».

Глава 3. 1988 год. Июнь. Мне двенадцать лет

Мы с мамой лежим вдвоем на диване, пережидая летнюю жару. В комнате полумрак. Градусник на улице сегодня показывает плюс тридцать. Дома гораздо прохладнее, так как окна закрыты ставнями, и солнечный свет не проникает в дом, не нагревая воздух в нем. Только так можно спасаться летом в жару. И такая температура будет стоять, пока солнце не скроется за горизонтом.

У меня летние каникулы. И не просто каникулы, а самые замечательные каникулы в моей жизни, таких больше не будет никогда! Я учусь в пятом классе, я уже пионер и горжусь этим. Помню, как два года назад повязали мне и еще нескольким ребятам из моего класса пионерский галстук. Мы были одними из первых среди одноклассников, кто удостоился такой чести, так как были отличниками.

Повязали нам пионерский галстук 22 апреля, в день рождения вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина. Выучив клятву, мы верили, что пионер всем ребятам пример и что теперь мы просто обязаны горячо любить свою родину – как будто раньше мы ее не любили или любили, но как-то не так, недостаточно горячо. А также жить и учиться, как завещал великий Ленин.

После торжественной линейки, гордые и счастливые, шли мы домой, не застегивая курток, и красные галстуки развевались у нас на шеях, хотя на улице еще было прохладно. Но мы не боялись замерзнуть и заболеть. Хотелось, чтобы весь мир узнал о том, что мы уже больше не октябрята, а самые настоящие пионеры.

Одной из самых больших наград, которой мог удостоиться пионер, была путевка в международный пионерский лагерь «Артек», который находился (да и сейчас находится) на побережье Черного моря. Вот именно такой путевкой и была удостоена я – единственная в классе, в школе, да и в городе. Можете себе представить, какие чувства я испытала, когда узнала, что меня одну выбрали из большого количества претендентов на эту путевку! На нашу область было выделено всего две путевке: мне и еще одному мальчику из района.

Мы с ним прошли все возможные проверки того времени. Сначала обсуждение моей кандидатуры на совете отряда – это когда собирается весь твой класс и обсуждает, достойна ли ты такой высокой награды. Затем меня представили на совете дружины, где мою поездку обсуждали ребята старшеклассники – комсомольцы нашей школы. Мне была выдана положительная характеристика. И наконец разговор в райкоме и обкоме партии с серьезными дядями, партийными деятелями, которые рассказывали нам, как мы должны себя вести с иностранцами, ведь смена была международной, и что советский пионер должен быть на высоте и не сболтнуть лишнее. Помните плакат того времени «Болтун – находка для шпиона»? У меня даже брали интервью для передачи на местном радио!

Конечно, не все радовались моим успехам.

– Да известно, как она эту путевку получила, – шептались одноклассницы, собравшись на заднем дворе школы. – По блату, конечно же.

– По какому блату?! – вмешалась я в разговор, который случайно услышала, проходя мимо кучки подружек-завистниц.

– Ой да ладно. Что, мы не знаем, как такие путевки распределяют? – поморщившись, ответила одна из них.

– Но у меня и моих родителей нет блата! Мы обычная семья, – в недоумении посмотрела я на девочек.

– А почему же эту путевку дали именно тебе?

– Наверное, потому что я лучшая из вас. И не собираю сплетни про подруг на заднем дворе школы, – гордо ответила я и пошла домой.

Больше мы эту тему с одноклассницами не обсуждали. А я и не обижалась на них, понимая, какие чувства они испытывают. Ведь каждый пионер Союза мечтал о такой поездке.

Мамина знакомая, узнав о несправедливость – что не ее любимая дочь едет в «Артек», а какая-то там Наташка, подняла на уши всю администрацию школы, где училась ее дочь. Грозила жалобами в высшие инстанции, что ее дочь незаслуженно забыта. Требовала путевку в лучший лагерь страны. И чтобы отвязаться от этой скандалистки, ее дочери выписали путевку в пионерский лагерь «Океан» во Владивостоке. Хм… Где Владивосток, а где Крым? Вопрос риторический.

Мама собрала меня в дорогу: положила все, что может понадобиться в пионерском лагере, и решила провести этот день со мной, ведь завтра мне уже улетать. А я до этого ни разу не была в пионерском лагере и ни разу одна не летала на самолете. Волнение охватило меня, я никак не могла дождаться того часа, когда сяду в самолет и он унесет меня к чуду. Время тянулось так медленно, что сил ждать больше не было.

Мы лежали на диване и смотрели только что появившееся в нашем городе кабельное телевидение. Показывали какой-то зарубежный фильм про любовь, уже и не помню его название. Герои там пели, танцевали, влюблялись. А их родители, как всегда, были против этого союза. В те годы любой иностранный фильм был для нас явлением.

– Мама, а почему во всех фильмах и в книжках, какую ни открой, родители всегда против выбора своих детей? – спросила я маму.

– Потому что мы умнее вас и лучше знаем, что для вас лучше.

– А кто вам сказал, что вы лучше знаете?

Мама не нашлась, что ответить:

– Знаем, и точка.

– Вот ты всегда так. А как же любовь?

– Какая такая любовь? – скривилась мама.

Когда фильм закончился, я вспомнила, как мама мне рассказывала любовные истории, связанные с моей бабушкой Прасковьей:

– Мама, а помнишь, ты мне рассказывала о моей бабушке Прасковье, той самой дочке Евхимии, и о ее подружках? Расскажи еще раз.

– Я тебе уже сто раз рассказывала.

– Ну еще разок. Пожалуйста! – взмолилась я. – Так и время быстрее пройдет.

– Так и хочешь побыстрее улететь от нас, – пожурила меня мама. – Ну ладно, уговорила. Слушай.

Глава 4. Прасковья

Прасковья родилась летом 1898 года – здоровым, румяным ребёнком. Единственная и долгожданная дочь, младшая в семье.

Девочка лежала в люльке, которая была подвешена к потолку, и, рассматривая свои маленькие, пухлые ручки, тянула их к солнышку, которое заглянув в окно дома ранним утром, не покидало его в течение дня. Поймать этот яркий лучик, который заставлял ее морщиться и прикрывать темно-синие глазки, со временем изменившие свой цвет, как у всех младенцев, ей никогда не удавалось. Но несмотря на это, можно было наблюдать с интересом за движением своих пальчиков, сквозь которые проходил солнечный свет и окрашивал их в красный цвет, а потом ещё и попробовать их на вкус.

Прасковья потянула ручки в рот: «М-м-м, ничего, – подумала она. – А что будет, если и эти попробовать?» – и девочка, ловко схватив свою ножку, потащила ее в рот, кряхтя и чмокая. «Проголодалась?» – нежно говорила мать, брала дочь на руки и прикладывала к своей груди. Прасковья хватала материнскую грудь и, мурлыкая, как котенок, закатывала глазки от наслаждения: «Вот так гораздо лучше», – проносилось у нее в голове, и блаженный сон наваливался на нее, как теплое пуховое одеяло. Мать укладывала дочку обратно в люльку и шла заниматься своими домашними делами.

– Ну, как моя малышка сегодня спала? – спрашивал Василий, подходя к люльке и рассматривая свою дочь.

– Хорошо, – отвечала Евхимия. – Что ей сделается?

– Ты, мать, смотри за ней.

– Смотрю-смотрю я за твоей любимицей. Не волнуйся, иди с Богом.

Ребенок рос не по дням, а по часам. Отец Прасковьи, как и многие отцы, любил дочь больше других своих детей, гордился девочкой и души в ней не чаял, баловал.

Когда Прасковья подросла, она все так же не забывала играть со своим другом – солнечным лучиком, в котором летали мелкие пылинки, отчего тот был хорошо заметен в комнате. Ей думалось, что если постараться и как-нибудь изловчиться, то можно присесть на этот лучик и покачаться на нем, как на качелях. И опять у нее ничего не получалось. «Наверное, я слишком тяжелая», – думала девочка и убегала во двор, чтобы там покачаться на настоящих качелях, которые уж точно ее выдержат. Ее заливистый смех был слышен далеко, вдоль всей улицы.

Завидев отца, возвращающегося с работы, Прасковья бросалась к нему навстречу, раскидывая руки, как птичка. Отец подхватывал Прасковью на руки и кружил, кружил вокруг себя. А та, раскинув руки, заливисто смеялась и кричала: «Я птичка! Я птичка!» Отец, раскрасневшись и выбившись из сил, с улыбкой ставил дочь на землю. «Дай петушка! – тянула к нему руки девочка. – Дай!» Она привыкла, что без гостинца отец домой никогда не приходил. Тот вынимал из кармана сладкий леденец-петушок, целовал дочку в румяную щечку, трепал по головке: «Ну, беги!» – с улыбкой говорил отец и легонько толкал Прасковью в спину. Та опять бежала на свои качели, снова ее смех разлетался по улице, и душа отца наполнялась светом и любовью.

– Девочка, что тут скажешь, – млея, рассказывал Василий своим сотоварищам. – Это вам не пацаны – какая с них радость? Бывало, придешь с работы домой уставший, свет белый не мил, только бы до постели добраться и спать, спать… Подбежит Прасковья, заберется на колени, прильнет головой к груди, обхватит шею своими маленькими ручками, притянет к себе, чмокнет в щеку, заглянет в глаза, а в ее глазах столько нежности и любви, что ничего другого в этом мире уже и не надо. Так бы и сидел остаток дней своих с Прасковьей на коленях.

Девочка росла и теперь, проходя мимо лучика, уже не пыталась присесть на него и покачаться, как на качелях. Она только проводила рукой сквозь луч и смотрела, как меняется цвет ее ладони от розового до кроваво-красного. Улыбалась Прасковья, вспоминая свое детство. «Наивная глупышка», – думала она о себе.

И вот перед нами уже молодая девушка – красивая, стройная, тонкая, как березка, шестнадцати лет от роду. Ее огромные орехово-зеленые глаза могли рассказать о ней все: в хорошем или плохом настроении сегодня проснулась Прасковья, злится она или радуется. Проснувшись рано утром, сидя на краю постели, потянется Прасковья, улыбнется и примется расчесывать свои густые каштановые волосы гребешком, жмурясь от утреннего солнца. Гребешок – тоже подарок отца, резной, с причудливыми узорами, уж очень он нравился Прасковье, она с ним никогда не расставалась. Заплетет волосы в тугую, тяжелую косу, уложит вокруг головы, воткнет в нее гребень – и на двор.

– Как быстро растут дети, – сокрушался отец Прасковьи. – И как было бы хорошо, если бы они всегда оставались маленькими, нежными птенчиками. Ты о них заботишься и не переживаешь, что их ждет в будущем. Какая судьба им уготовлена? Но, увы, это невозможно.

Жила девушка без особых забот, без особых хлопот. Два старших брата опекали девчонку как могли, и Прасковьюшка знала: они ее в обиду никому не дадут. Родители работой по хозяйству ее не напрягали, помощников в доме хватало и без неё. Отец был занят своими пушными делами, мать – хозяйством. Скучно было Прасковье одной в большом родительском доме, одна забава – сбегать в лесок неподалеку за грибами и ягодами. Так же, как и ее мать Евхимия в юности, Прасковья без венка из полевых ромашек с полянки домой не возвращалась и белочку в лесу не забывала гостинцем угостить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.