Кристина Крюкова
Люди как люди. Сборник рассказов

Двадцать

Здесь было темно. И много народу.

Мы толкались локтями.

Полная темнота и паника.

Судя по выкрикам никто – и я в том числе – не знал, как мы тут оказались, я слышала вокруг женские голоса, возмущающиеся или вопрошающие. Мы находились вплотную друг к другу, помещение было очень маленьким. Какая-то маленькая комната-коморка.

Прошло несколько минут, я поняла, что в комнате находятся одни только девушки.

– Почему мы здесь? – громче всех спросила одна из нас, я назвала ее про себя Бойкой. – Кто здесь?

В ответ ей раздался гул голосов.

– Подождите, без истерик! – крикнула она, – тут только девушки? – мужчины не отозвались. – Кто-нибудь помнит, как здесь оказался? – никто не смог ничего внятно объяснить.

Бойкая продолжила:

– Давайте посчитаемся! Каждая подаст голос один раз, так мы сможем узнать, сколько нас человек!

Путем долгих подсчетов выяснилось, что нас в комнате двадцать. И все молодые девушки.

Становилось душно. И страшно.

Не видно было ничего.

Мы лишь ощущали тела друг друга. Отстраняясь от одной девушки, я прижималась к другой и пыталась тут же отпрянуть и от нее.

В левом углу комнаты у одной началась истерика.

Я стояла, закрыв глаза. Пыталась абстрагироваться от шума и собраться с мыслями. Я ничего не помнила из своего прошлого, силилась припомнить и не могла. Кто-то успокаивал Истеричную, постепенно она, наконец-то, замолчала.

«Спасибо, Господи».

Вокруг девушки тихо переговаривались.

Внезапно нас ослепил яркий свет – это в нашей коморке открылся полудверь-полулюк, я прикрыла глаза ладонью. Ближайшую ко мне девушку схватили за талию и выдернули наружу. Люк захлопнулся.

Все произошло столь стремительно.

Гробовая тишина. Внезапно Истеричная снова закричала.

Мне и самой стало страшно.

– Куда ее забрали? Вы видели? Что там снаружи, вы видели? Зачем мы здесь вообще?… – Истеричная, видимо, толкала девушек в левом углу, нас всех закачало.

Каждый и сам себе задавал эти вопросы. И никто из нас не знал, как на них ответить.

– Спокойно! Замолчи, пожалуйста! Без тебя тошно. Давайте ощупаем стены! Нам надо отсюда как-то выбираться.

По указанию Бойкой мы начали наощупь осматривать комнату. Стены были абсолютно гладкими. Мне показалось, что стены пахли новизной и клеем. Потолок низок, чуть выше нашего роста. Сама комната-коморка вытянутой продолговатой формы. Единственным выходом из нее был тот самый злополучный люк.

– Послушайте, – сказала Бойкая, – раз нас здесь собрали, наверное, не зря. Может быть, за нас попросят выкуп?

– За ту пропавшую что-то ничего не просили! – крикнула другая девушка.

– Мы не можем знать наверняка, может, с ней или ее родственниками договорились еще раньше!

– Или не договорились….

Истеричная возобновила всхлипывания.

– Ну, что реветь? – спросила ее Бойкая. – Вот как тебя зовут?

После некоторого молчания Истеричная сказала, что она не помнит своего имени.

Оказалось, что никто ничего не помнит. Ни имени, ни родственников, ни обстоятельств, при которых мы здесь оказались.

– Ничего… – уже не так уверенно продолжила Бойкая. – Может быть, нам дали какие-то препараты. Может быть, память вернется постепенно.

– Это ужасно, ужасно, – произнесла какая-то девушка.

– Что с нами будет? – жалобно спросила другая.

Одна девочка смутно помнила страну Кубу. Почему тогда мы все говорили на одном языке? Разве мы все были кубинками?…

Я так устала.

Устали все. Постепенно воцарилась тишина. Лишь изредка кто-то переговаривался.

Я прислонилась к гладкой стене и задремала на какое-то время, поддерживаемая со всех сторон телами девушек.

Проснулась от криков и плача – забрали сразу еще двух.

– Где твои «переговоры»? – кричала Истеричная Бойкой. Она снова толкалась, мы получали тычки со всех сторон, пытаясь удержать равновесие. – Какой выкуп? Куда нас всех забирают? Причем забирают без разбора!

Все молчали.

От люка было невозможно отодвинуться – он открывался по всей длине коморки, никто был не застрахован.

Бойкая молчала. Да и что она могла нам рассказать? Она так же, как и мы, была в заточении.

Истеричная снова завыла. Ее паника передалась и другим.

Вскоре вся комната рыдала.

Я и сама всплакнула, но от всего этого у меня только заболела голова. Я стерла слезы и снова прислонилась к стене, закрыв глаза.

Одна из девочек сказала:

– Вы видели, когда он открыл дверь, я заметила, мы все одеты в одинаковые платья.

– Да, точно… – ответила ей другая. – Белые длинные платья.

– Может, это ритуал какой-то?… Что за странные одежды?

Люк распахнулся снова, но теперь мы смотрели не наверх, а друг на друга: каждая была наряжена в белое узкое платье, мы все были очень стройны и высоки, наши фигуры были идентичны. Одну из нас забрали. Ту, которая помнила Кубу. Я в последний раз взглянула на нее, вытаскиваемую мужскими руками из комнаты, она исчезла с выражением ужаса на лице.

«Куба-Куба… Почему Куба? Почему она здесь оказалась? Почему с нами?…»

Люк захлопнулся, комната опять погрузилась в темноту.

– Точно… ритуал… Может, кто из нас девственницы?

Но и этого тоже никто не помнил.

Даже Истеричная молчала. Мы все очень устали.

В коморке к этому времени стало свободнее от того, что нас становилось все меньше, но это не радовало.

– Неохота умирать… – произнесла кто-то из девочек.

– Не думай об этом, – ответила Бойкая. – Мы еще не знаем наверняка.

– Ага, наверное, нас на бал забирают…

Кто-то громко вздохнул.

Кто-то опять заплакал.

Сказать друг другу нам было нечего. Мы не помнили прошлого, не имели предположений о будущем. Мы просто по какой-то причине оказались в одном месте.

Я не чувствовала времени. Сколько его прошло? Пять минут или три часа? Ни пить, ни есть не хотелось. Мне не было ни холодно, ни жарко.

Было просто страшно.

От того, что я ничего не помнила, я не хотела вернуться домой или, например, к любимым людям, или вообще оказаться в каком-либо дорогом мне месте. Я не знала сейчас такого места. Я даже не хотела выйти отсюда, потому что неизвестно, что ждет снаружи.

Из нас забрали еще троих.

Я смотрела на остающихся девочек в краткие моменты открытия люка, у всех была печать страха на лице. И усталость.

В комнате стало еще свободнее. И от этого еще страшнее.

Забирали из разных углов комнаты, поэтому прятаться куда-либо было бесполезно.

Мы отодвинулись друг от друга. Мне не хотелось прикасаться ни к одной их них. Я их не знаю, они совершенно чужие мне люди.

Надеюсь, эта история закончится как можно скорее. Возможно, я даже буду вспоминать все произошедшее с улыбкой. Должно же быть какое-то разумное объяснение.

Я снова уснула.

Внезапно коморка снова осветилась, значит, люк открыт. Я, сощурившись, осмотрелась, нас осталось примерно девять.

Истеричная и Бойкая здесь, я успела это увидеть.

Кто-то спит, кто-то с надеждой смотрит в люк, но он снова захлопнулся и мы погрузились в темноту.

Истеричная заплакала.

– Ну… – Бойкая, видимо, подсела к ней, – не плачь… Это в любом случае скоро закончится…

– И что? «Лучше умереть не уставшей»?… ну, ты утешила… – однако Истеричная замолчала.

Вдруг у меня самой заколотилось сердце.

А ведь, и правда, в любом случае нас становится меньше, скоро придет очередь каждой. Страх неприятной волной пробежал по затылку и спине, я оцепенела. Мне стало жарко и в ушах зазвенело.

Мы снова сидели молча.

Я считала секунды, занять себя было нечем. Но и разговаривать с другими девушками мне не хотелось.

Мне не о чем было помечтать. Мы все еще ничего не помнили. Что же нам такое дали, что мы до сих пор в беспамятстве? Хотя чувствовала я себя хорошо. У меня ничего не болело. Я ощупала себя. Руки, ноги, шея, бедра. Платье туго обтягивало меня. Тело было очень стройным. Может быть, я спортсменка. Или мы все спортсменки. Зачем же мы все-таки здесь?

Следующей забрали Истеричную.

Она, изменив себе, не издала при этом ни звука. Только протягивала руки и обескураженно смотрела на Бойкую, когда ее вытаскивали. И даже попыталась ободряюще улыбнуться.

Теперь реветь было некому.

– Уроды! – подскочила Бойкая в темноте. Она начала долбить кулаками в люк, – откройте! Зачем мы вам? Куда вы нас забираете?

Естественно, ей никто не ответил.

Она шлепнулась на пол, и я услышала ее негромкие всхлипывания. Так плачут от бессилия, и звучит такой плач как-то даже по-звериному, не плач, а корчащиеся звуки из глотки.

У меня и самой навернулись слезы. Я и хотела бы, но не могла подобрать слов, чтобы ее утешить. Постепенно она успокоилась и только неровно и шумно дышала.

От ее слез нам всем стало лишь еще страшнее.

Забрали еще пятерых.

Остались трое: я, Бойкая и еще одна девочка.

Мы сбились в кучку и сидели рядом в одном углу.

Я чувствовала их плечи по обе стороны от себя. Их тепло придавало мне ложной уверенности.

Я замерла, сцепив пальцы, и думала, что осталось уже совсем немного времени.

Люк открылся. Мы посмотрели друг на друга.

«Кто же следующая?» – пронеслась у меня мысль.

За подмышки схватили Бойкую.

Она, похоже, не собиралась просто так сдаваться. Заорала и согнулась, мешая ее вынуть. Она отчаянно цеплялась руками и ногами за стенки и крышку. Однако, ее дернули настолько сильно, что она, застряв под крышкой люка, неестественно сложилась телом напополам. Вскрикнула от боли. Белое платье порвалось посередине, и обнажилось ее смуглое тело. Хрустнули кости. Я это услышала. И она исчезла за дверью.

Девочка, сидевшая рядом, отвернулась с гримасой ужаса на лице, я обняла ее и закрыла ей глаза ладонью.

Мы сидели не двигаясь и не в силах что-либо сказать друг другу.

Я явственно слышала стук ее сердца. Она, вероятно, так же слышала мое.

Я поняла, что очень устала. Осталось только одно желание – чтобы все это побыстрее закончилось. Память так и не возвращалась. Да мне было уже все равно. Внезапно всплывшие воспоминания могли запросто оказаться еще страшнее всего происходящего с нами. Такое равнодушие, наверное, испытывают все люди, подвергающиеся мучениям.

Девочку забрали тоже. Вырвали из моих объятий. Я упала, резко отцепившись от нее. Она была здесь последним живым существом, с кем меня связывало общее несчастье. Мы не проронили с ней ни слова, коротко обменявшись взглядами. Я с отчаянием посмотрела в ее испуганные глаза.

Я осталась одна в темной коморке.

Я сидела, обхватив колени руками.

«Зачем я здесь. В этом непонятном наряде. Последняя из нашей странной группы. Что они там делают за пределами нашей коробки? Живы ли они все? Увижу ли я их еще когда-нибудь? Может быть, это всего лишь чей-то глупый неудачный розыгрыш? Ищет ли меня кто-нибудь сейчас? Дорога ли я кому-нибудь? Что будет, например, хотя бы завтра? Я когда-нибудь вспомню, кто я, чем я занимаюсь, где я живу, кто мои близкие? Может быть, я в чем-то виновата и не зря здесь оказалась? Случайно ли я оказалась последней или нет?».

Страх и безразличие накатывали поочередно по мере изменения мыслей.

Я была измотана морально и физически. Я не могла ни нормально выспаться, ни толком размяться.

В конце-концов я задремала.

«Вот бы хорошо так и не проснуться…» – было моей последней мыслью перед тем, как я провалилась в сон.

Люк открылся снова.

Теперь почему-то мне не было страшно. Мне было любопытно.

Руки протянулись и за мной. Меня подняли аккуратно. И не было больно.

Я оглянулась назад на нашу комнату, небольшой дом, его тут же сломали, смяли.

Передо мной было лицо мужчины. Он бережно меня держит.

Какое-то время он рассеянно смотрит на меня. Зачем я ему? Кто он такой? Что меня ждет?

Потом он меня поджигает пламенем из его руки. Мне не больно. Сквозь пламя мне тоже видится Куба. Табачные листья. У меня нет других воспоминаний. И их не может быть. Я просто последняя сигарета из пачки.

Опыт поколений

Миша и его отец – Семен Андреевич – совместно проживали аскетичным мужским тандемом.

Жена Семена Андреевича, она же мать Михаила, лет семь назад разлюбила супруга, после чего родителями и сыном было принято решение, что мужская часть развалившейся семьи живет отдельно, а женская ее часть – в виде одной жены – удаляется строить новое светлое будущее.

Так и поделили – светлое будущее и светлое нефильтрованное.

Так как сыну исполнилось уже девятнадцать лет, то в мужском коллективе царило равноправие, приправленное отцовскими поучениями.

Утром Семен Андреевич заботливо будил сына, мимоходом скидывая одеяло на пол, и готовил спартанский завтрак порциями гигантского размера. Взъерошенный сын являлся на кухню, подставлял голову под поглаживание рукой отца, включал веселую музыку. Минут пятнадцать они методично работали челюстями и обменивались новостями и планами на день. Потом Миша мыл посуду.

В ванной умывались и причесывались одновременно, стоя у двух раковин. Семен Андреевич расческой выравнивал сыну пробор на голове и давал дежурный подзатыльник за то, что тот опять побрызгался его селективной парфюмерией. Миша пинцетом выдергивал волос, торчащий на мочке уха Семена Андреевича.

Потом оба одевались. Чтобы не путаться в трусах и носках, их поделили по цветам – черные носил папаша, а синие и серые – сын. Мишка вышел в холл в джинсах и футболке, Семен Андреевич поморщился и показал сыну на дырку на плече. Пришлось футболку выбросить, надеть другую.

Мишка взял ключи от БМВ и рюкзак. Семен Андреевич отобрал ключи, вручил ему брелок от «Опеля». Выдал тысячу рублей на еду.

Закрыли дверь, спустились в паркинг. Отец по-отечески приобнял сына, разъехались в разные стороны.

***

Мишка весь день просидел на лекциях и семинарах, потом до шести часов вечера торчал в гостях у друга Вовы. Мама у Вовы отлично готовила, так что Мишка любил у них бывать. Что ни говори, а отсутствие матери в доме сказывалось на дефиците котлет и борщей.

Мишка забежал домой переодеться перед прогулкой с новой знакомой девушкой. Его отец сибаритствовал дома – в халате с шелковыми отворотами и с бокалом виски в руке он давал наставления бегающему по квартире сыну.

Мишка любил, когда папаша поучал его, особенно в вечера погружения в расслабленный алкогольный флер, и передавал молодому поколению набитую граблей мудрость.

– Михаил, – крикнул отец, пока Мишка причесывался в ванной, – я так понимаю, у тебя завелась новая девица?

– Папа, не завелась, я появилась. Не девица, а подруга, – прокричал Мишка, смеясь.

– Да, ты прав, что я не прав… Действительно, объект обожания не должен называться девицей… И куда ты ее ведешь?

– Мы будем гулять!

– У тебя есть деньги? Своди ее в кино!

– Нет, мы будем гулять! Нам интересно поговорить друг с другом. Но деньги я могу взять, – рассмеялся сын.

– Какой прагматизм, однако… Какая твоя подружка, расскажи?

– Девушка как девушка… что тут рассказывать…

– Знаешь, Мишка, вот мой тебе совет, никогда не заводи пухлую подружку. Пухлая молодая подружка – это увесистая спутница жизни в зрелости! Слышишь?…

– Да слышу-слышу, папа. Я понял…

– Пухлая она?

– Нормальная она, – улыбнулся Мишка, стоя в дверном проеме, – но я тысячу взял, спасибо.

***

Назавтра вечером Мишка подошел к отцу, попросил завязать галстук – отец отлично вязал виндзорский узел.

– И куда мой сын пошел такой красивый?

– Мы идем в театр, в оперный. На балет. Балет я хотя бы могу смотреть, потому как опера – совсем тоска…

– Слушай, а она у тебя часом не зануда?…

Мишка помотал головой, а Семен Андреевич, серьезно глядя в глаза, продолжил:

– Михаил, с занудами не надо встречаться… Девушка должна быть веселая. Если она все время ржет, то и жить веселей. А зануда… сам не заметишь, как вся твоя жизнь превратится в занудное болото… и сам занудой станешь… А главный признак зануды – очки! Как увидел очки – сразу насторожись и точно проверь…

– Пап, ну я ж сказал, что она нормальная, – ворчал Мишка.

– Все они сначала нормальные…

***

Утром оба поглощали по огромной яичнице с беконом.

Семен Андреевич почитывал газету – он любил печатную прессу, которая пачкала чернилами пальцы.

– Как яичница?

Мишка показал кулак с поднятым вверх пальцем:

– Как и предыдущие пять тысяч раз – отличная, – засмеялся он.

– Ха-ха, – покачал головой отец, – это только кажется, что яичницу легко приготовить! Надо и яйца ловко разбить, видишь, желтки целые? И чтоб сковородка раскалилась до нужной температуры. И бекон раньше яиц поджарить, и огонь вовремя убавить. В общем, знаешь, мастер – этот тот, кто совершил все мыслимые ошибки в деле. Учись, пока я жив.

– Ты б еще борщ научился готовить, а? – Мишка бубнил с набитым ртом.

– Борщ!? Это гендерно недопустимо… Кстати, твоя подруга, у нее как с готовкой? Нам тут не помешает ценный кулинарный кадр, сам знаешь.

– Я пока не знаю, пап, – усмехнулся Мишка, – мы ж с ней гуляем, дома не сидим.

– А вот зря! Проверить надо заранее. Если баб… девушка вкусно готовит – то и ты никогда голодным не останешься. И я тоже, надеюсь, – он многозначительно поднял вверх указательный палец.

– Ты думаешь, мы с тобой собираемся жить? – Мишка изогнул бровь.

– А что, к мамаше своей поедешь?

– Мамаша-то тут причем? Я сто лет ее не видел. Кстати, надо бы с ней встретиться…

Семен Андреевич демонстративно прикрылся газетой.

– Да ладно, пап, ты у меня самая лучшая мамаша.

Семен Андреевич довольно улыбнулся.

***

Вечером следующего дня Мишка печатал курсовую, пыхтел, изо всех сил пытался сосредоточиться.

Отец пришел в десятом часу. Несмотря на покачивающуюся походку, он был эффектен – в костюме и блестящих ботинках, завалился в кресло.

Мишка был рад отвлечься, уселся рядом с ним:

– Ну, что, где был?

– Думаешь, ты один хочешь ходить на свидания? – гордо поднял голову отец.

– О? – засмеялся Мишка, – У нас будет новая мама?

– Ну, это ты загнул, конечно… скорее, ровесница-сестренка… – он сбросил ботинки на пол, – налей отцу, пожалуйста, вискаря. Зря я, что ли, тебя с пеленок растил…

– Пап, вы развелись, когда мы было тринадцать… то есть вчера буквально… про пеленки ты преувеличил слегка, – Михаил взял бокал и налил виски.

– Да, приврал маленько.

– А ты что вернулся так рано, раз на свидании был? – Мишка сделал глоток из стакана и передал его отцу.

– Ну… как тебе сказать… охота мне уснуть на моем ортопедическом матрасе, с моими плотными шторами, не вызывать никакое такси, завтра выспаться как следует… Мишка, наверное, твой отец постарел, – он развел руками. – Мне уже не хочется бегать с букетом всю ночь по улицам города в любовном восторге, смотреть на звезды и петь под гитару. Мда…

– Ты просто недостаточно влюблен, – Миша ушел на кухню и сварил себе чашку кофе – ночь с написанием курсовой предстояла долгая.

– Да, наверное, я недостаточно влюблен… Знаешь, бывали времена, когда я был и достаточно влюблен, и даже более, чем достаточно. Так вот по итогу скажу тебе: не влюбляйся в блондинок с эльфийской внешностью… они такие тоненькие… такие светленькие… кожа прозрачная… глаза хрустальные…

– И чем это плохо?

– Чем-чем… они хороши только до двадцати пяти лет… потом они уже никакие не эльфы… – он хлебнул из стакана. – Глаза мутные, сами синие.

– Да ну тебя. Кстати, я сегодня маме звонил, – сказал Миша.

– О! А брюнетки типа нашей мамы – еще хуже. Они даже не удосуживаются прикинуться миленькими.

– Пап, так кого любить-то? Ни белых и ни черных…

Семен Андреевич захмелел и оперся лицом на руку. Засыпая, он изрек:

– Только не рыжих…

Мишка махнул рукой, укрыл его пледом и ушел дописывать курсовую.

***

Утром завтрак готовил Мишка. Папаша со стеклянным взглядом сидел за столом, замотавшись в плед, и просил любой еды.

Мишка пожарил картошки, хоть для него это было и сложно. Отец был очень рад картошке, налил в нее сметаны, уплетал за обе щеки.

– Картошку – это ты хорошо придумал, Мишаня, – приговаривал он. – Вижу, не зря мне бог сына послал…

– Ешь-ешь, – рассмеялся сын.

– Курсовую сегодня сдаешь? – прошепелявил Семен Андреевич, обжигаясь картошкой.

– Ага-а… Страшновато что-то…

– Нормально все будет, ты же весь в меня. Не мог плохую курсовую написать. И не думай о ней, раз все равно уже написал. Думай о приятном… А что, есть у вас видные девчонки в группе?

– Есть всякие, – Мишка пожал плечами.

– Надо встречаться с красивой, чтобы глаз радовался. А высокие есть?

Мишка отрицательно покачал головой.

– Надо непременно выбрать высокую, – продолжал отец, напавший на картофель как заправский белорус, – высокая спутница – она ж как флаг! Издалека видно, все рассматривают. Модель!… Хотя… Бывает, что и не модель, а просто оглобля… Но это не наш вариант. Да, тебе непременно нужна высокая модель. Чтоб над тобой, как знамя, гордо реяла. Подружка твоя высокая?

– Не очень, – улыбнулся Мишка.

– А красивая?!

– Для меня красивая, – улыбнулся сын.

– М-м-м… – недовольно проурчал Семен Андреевич. – Ну, они недостаток красоты могут компенсировать эффектными нарядами и эпатажным поведением… А имя-то у нее есть? Хорошо, если имя красивое и редкое, на слух приятное. Как вы лодку назовете, так она и поплывет.

– Люся она. Люсей зовут.

– Наша лодка Люся… Вот и поплывем.

***

Через два месяца отмечали Мишкин юбилей – двадцать лет.

Накануне похода в ресторан Миша решил, наконец, познакомить отца и Люсю, чтобы назавтра не было неловкостей и чтобы знакомство не прошло впопыхах.

Ради такого случая Семен Андреевич заказал еды, накрыл стол, купил шампанского.

В дверь позвонили. Он снял свой холостяцкий передник, встретил сына с Люсей.

Люся зашла вслед за Мишей в холл, поздоровалась и замерла, стеснительно уставившись в пол.

Семен Андреевич, добродушно улыбаясь, смотрел на их новую гостью.

Люсенька была невысокой сбитой девушкой, кругленькой, не красавицей, но юной и оттого милой. Она была одета в серое платье и не накрашена. Ее голубые глаза блестели, светлые волосы обрамляли личико и были заплетены в косу. Она часто моргала из-за стекол очков в черной оправе.

– Ой, вот, я принесла… это пирог, – она протянула замотанную в полотенце тарелку. – Только он подгорел… я редко готовлю, так что заранее извините. Но зато много и хорошо учусь, – улыбнулась она.

– Проходите, дорогая Люся, – Семен Андреевич проводил ее в гостиную.

Мишка взял пирог и понес на кухню, отец зашел вслед за ним.

– Сынок, вижу, ты вообще наставления отца не слушаешь? И чего я тут целыми днями бубню… – он демонстративно закатил глаза.

Мишка засмеялся:

– Пап, ну, отстань, а?

Семен Андреевич достал из холодильника бутылку и взял три высоких бокала.

– Пойдемте выпьем. Выпьем за любовь.

Моллюски и их раковины

Борис Петрович был озадачен скоропостижной кончиной жены.

Прошли похороны, прошли девять дней.

Только теперь он начал осознавать, что Ларисы больше нет.

«Мне всего пятьдесят, а я уже вдовец».

На руки выдано свидетельство. Больше она не встречает его дома. Не болтает с ним, пусть и обо всякой чепухе, не жарит котлеты, не строит несбыточные планы, не поет в ванной. Как тихо. Какая звенящая тишина. Жизнь как будто замерла. Как будто Лариса в отъезде, скоро вернется, и все пойдет по-прежнему.

Он сидел на диване и прислушивался, вдруг она звякнет тарелкой на кухне или позовет его ужинать. Но она не звякала и не звала.

Дочь и сын очень помогли в эти дни, без них бы он совсем растерялся и был бы обманут похоронными дельцами и организаторами печального банкета.

Сын быстро уехал обратно к своей семье.

Борис Петрович с дочкой Машей сидят в квартире, в которой еще недавно суетилась по хозяйству его жена.

Маша обняла отца за плечи. Ей показалось, что за последние дни он осунулся и стал как будто меньше.

– Папка, а можно я с тобой поживу?

– Как это, Маша? – встрепенулся он, – а муж твой что скажет?

Маша махнула рукой и вздохнула.

– У нас уже давно все плохо… я вам говорить не хотела, чтобы не расстраивать… а теперь и так такое горе… – она всхлипнула, вытерла глаза рукавом.

«М-да, – грустно подумал Борис, – видимо, прошли те времена, когда семьи существовали до момента «пока смерть не разлучит».

– Я ж не знал, – отец неловко положил ей руку на плечо, – конечно, живи тут сколько хочешь. Хоть навсегда переезжай.

Они сидели на диване, уставившись в пол. Сидели рядом, но каждый по-своему одинок. У одного нет жены, у другой – матери. Было слышно, как тикают большие часы и как за стеной громко разговаривают соседи. У них все живы, есть с кем поговорить.

– Маш, я все думаю про ее сердечный приступ… вот ведь случай… и что она вообще на той улице делала…

– Да кто ж знает, папка. Может, к подруге ходила, может, например, на маникюр. Да что угодно.

Он кивнул в знак согласия.

– Давай, папка, выпьем немножко водки.

Борис Петрович снова кивнул.

***

Маша очень пригодилась отцу – прибирала квартиру, ходила в магазины, общалась с визитерами и вечерами составляла компанию самому Борису Петровичу.

– Пап, вы такие молодцы, сделали ремонт, мебель всю поменяли, – Маша всегда радовалась за родителей.

– Да… это все мать твоя… – он обвел взглядом комнату. И правда, все было новеньким. Это при их скромных зарплатах-то. И как только выкраивала деньги?

– Папа, кстати, это все случайно не в кредит? Как бы не забыть платить?

– Нет-нет, Маша, кредит только на эту квартиру. Представляешь, ведь остался всего один платеж. Всего один! Столько лет платили… Надо же, как она чуть-чуть не дожила… так символично… а была б так счастлива…

Они оба вздохнули.

***

Он был рад, что у него есть работа. В такой ситуации работа – спасение. Ведь хотелось только лежать и смотреть в потолок. Но как-никак каждое утро нужно было встать с кровати, побриться, умыться, выйти из дома, купить спортивную газету, дойти до института. Там на весь день получалось забыться, читая лекции студентам, погрузиться в мир литературы и высоких материй, общаться с одухотворенными людьми. Лариска была далека от всего этого, ее больше заботили практические вопросы. Прочитав книгу, она говорила что-то типа: «Хорошая книжка». И бежала по делам, успеть купить какой-нибудь диван со скидкой.

Это даже удачно, что в их паре один успешно решал бытовые вопросы, а другой – реализовался как филолог. Борис Петрович с добродушным презрением взирал на Ларискину мирскую суету, отдавая ей зарплату и не озадачиваясь мещанскими делами. Он днями пребывал в литературных чертогах, с учащимися-единомышленниками обсуждая тексты и подтексты произведений, изучая житие поэтов и писателей, как будто проживая с ними жизнь, то бродя по парижским подворотням с Бальзаком, то рассматривая картины будущего с Уэллсом. А вечером Петрович приходил домой, где его ждала в неизменно хорошем настроении Лариска, ждали любимые тапки, диетические котлеты и новый диван. Это его более чем устраивало. А души высокие порывы он, чего греха таить, несколько раз унял в романах с одухотворенными студентками.

В эту среду после работы Борис Петрович пошел выпить и поболтать с другом. Михаил – давний друг Бориса – был патологоанатомом. По иронии судьбы он работал в том же морге, куда привезли до похорон жену Бориса.

Они уже изрядно напились, сидя в баре, грызли чесночные гренки и периодически опрокидывали по рюмке.

– Миха, вот ты меня с Лариской познакомил, ты же ее последний и проводил… – печально изрек Борис.

– Да, Петрович, такая трагедия… такая случайность… кто бы мог подумать…

Они опять выпили.

– Да я как увидел, кого к нам привезли – обомлел! – Михаил стукнул рюмкой по столу. – Сразу подумал, как ты теперь? Такое горе…

– Миха, даже не рассказывай мне, как ее привезли…

«Не хочу думать, что ты видел Лариску голой. Хоть и при таких обстоятельствах».

– Не буду. Петрович, в общем, давай выпьем за Лариску, земля ей пухом. Ведь она была такая хорошая жена и вашим детям отличная мать, а ведь еще и красивая такая, даже в свои пятьдесят. И ведь всегда на нее приятно посмотреть, всегда нарядная… худая вон какая… не то что моя жена.. эх, знал бы раньше, не познакомил бы вас, – попытался пошутить Михаил.

– Да, красивая была, – повторил Борис.

«Даже странно, что Лариска до сих пор была такая красивая… Работала целыми днями, детей вон вырастила, на даче успевала батрачить. И сохранилась же бодрая, глаза блестели, явно не из-за меня… странно».

– Боря, тут такое дело, не хотел тебе говорить. Да и не имею права. Но ты ж мне товарищ.

Борису стало тревожно, он очень не любил сюрпризы и тайны.

– Ну?

– У нас в морге студенты-медики практику проходят, им дают разные задания, – он помолчал. – Один занялся исследованиями содержимого желудка поступающих мерт… поступающих лиц. И у твоей жены содержимое желудка проверял. Ты не переживай – все этично, все в пределах инструкций.

– И зачем вам это надо… – с сомнением в голосе насупился Петрович.

– Ну, они ж студенты… изучают всякое. И это тоже. Он мне потом показал результат, знал же, что Лариса моя знакомая. И вот что интересно – у нее в желудке любопытное содержимое было. Если не вдаваться в химические термины, то у нее был полный желудок устриц.

– Устриц? Всмысле? Каких устриц?

– Каких-каких.. едят которые! В раковинах.

– Она ела устрицы?

– Ну да, как будто перед смертью наелась устриц. Неожиданно так, – Миха пожал плечами. – Студент ее даже графиней назвал после этого.

«Устрицы… откуда устрицы? Графиня Лариска и устрицы?… Лариска и борщ, Лариска и пюре – вот это укладывается в голове. А устрицы? Посиделки у подруги что ли? Не с вареньем, а с устрицами?…».

– Да вы там напутали что-то со своими студентами. Откуда у Лариски устрицы. Они ж вроде еще и дорогие.

Миха пожал плечами:

– Ну, я не знаю. Просто передал тебе. Можешь не думать об этом. Давай еще выпить закажем.

***

«Устрицы…».

Они не шли из головы Бориса.

Устрицы скорее вязались с ним – утонченным филологом, преподавателем литературы, всю жизнь потрясающим перед лицом жены своими гуманитарными дипломами. Лариска с ее техническим образованием казалась ему хоть и красавицей, но простушкой без изысков.

А тут устрицы. Ишь чего.

Борис даже залез в интернет посмотреть цены на эти моллюски. Цена колебалась и доходила до пятисот рублей.

«Ничего себе…» – подумал Борис, прикинув, сколько штук мог бы купить на свою небольшую зарплату.

Он сказал об этом Маше. Но дочь только посмеялась, заявив, что мама, пожалуй, не то что не ела, а даже вряд ли их когда-нибудь видела.

– Наверное, это были шпроты, – усмехнулась она.

И добавила:

– Кстати, пап, я посмотрела – у тебя срок платежа по ипотеке подошел. Ты б погасил. А то пока эти разборки с наследством… как бы пени не пошли… Мы с братом на твою квартиру, конечно, не претендуем.

Борис обнял дочь и в очередной раз подумал, каких хороших детей они с Лариской вырастили. Лариска вырастила.

***

Борис заплатил в банке последний платеж по кредиту, расписался во всех необходимых документах, получил от сотрудницы банка поздравления с окончанием ипотечной кабалы и теперь стоял на улице, сжимая в руках выданную ему папку бумаг и чеков.

В голове звучала песня:

«Это день победы… с сединою на висках…».

Как молодожен-новосел, получивший квартиру.

Только жены-то нет теперь. Одна седина.

Он подумал, что Лариска бы радовалась сейчас, обнимала бы его, купила бы бутылку – пусть и Советского – шампанского, заставила бы веселиться. Он даже всплакнул.

Свобода-свобода…

Но в руке после выплаты ежемесячного (и слава богу, последнего!) взноса осталась одинокая синяя тысяча рублей, которая своим одиночеством и синевой напрочь смазала восторг от свободы.

«Вот вам тыща. Ни в чем себе не отказывайте» – грустно подумал Петрович.

Хочешь – поесть купи, хочешь – бензином заправься. Шикарно. А можно купить две устрицы.

Печаль.

«Я такой же одинокий и синеватый, как эта тысяча».

***

Петрович, столько лет огражденный Лариской от решения бытовых проблем, теперь был вынужден вступить с ними в неравный бой лицом к лицу.

Он зашел в магазин и набрал продуктов, которые обычно приносила Лариска. На кассе у него отняли четыре тысячи рублей. У него даже екнуло в груди.

Еще и пришла квитанция за квартплату.

«Это же треть моего заработка за месяц…»

Деньги разлетались на бензин, на страховки, на замену крана, на бритву. Пришлось за все платить уже из скопленной ими заначки.

«Как тяжело без жены».

Он в унынии лежал на их новеньком диване. Пришла с работы Маша.

– Пап, смотри, какое красивое пальто мне мама подарила.

«Мама еще умудрялась детей одевать… а я еле концы с концами свел».-

– Да, красивое…

– Пап, а можно я возьму мамины сумки? Буду на работу ходить.

– Бери, конечно… кому же еще они пригодятся…

Маша улыбнулась и ушла на кухню готовить ужин. Крикнула:

– Тем более, они такие дорогие! Тысяч по пятнадцать их в торговом центре видела.

«Да как же так?..»

***

Петрович в который раз с облегчением подумал, какое же счастье, что погашена ипотека. Так как деньги утекали сквозь пальцы, он даже начал записывать все свои траты.

Не сходилось ничего.

«Я гуманитарий, но не настолько же, чтобы не смочь прожить в одиночку?..».

Он все время думал про Лариску. Как бы она сделала каждое дело? Наверное, технари лучше решают житейские вопросы.

Ему хотелось бы сейчас погулять с Лариской в парке или послушать ее смешные истории ни о чем, или вместе налепить пельменей, или сходить посмотреть глупое кино, или даже поглазеть на «хорошие диваны со скидкой». Только ее больше не было рядом. Он и не ожидал, что будет так скучать по ней.

И со студентками никакие романы крутить не хотелось.

Бредя по улице, он увидел в витрине парфюмерного магазина рекламу любимых Ларискиных духов и захотел купить себе флакон, чтобы ощущать хотя бы ее запах. Духи стоили шесть тысяч. Петрович крякнул. Набрызгал духами свою руку и решил пока нюхать ее, а в следующий раз опять зайти и пшикнуть.

Он пришел домой, схватил листок. Вписал цифры стоимости квартплаты, взноса по ипотеке, продуктов, бензина, развлечений, парикмахера и маникюрши, духов и сумок, подарков детям, поездки в отпуск, его одежды и портфеля, их ноутбука, дивана, торшера, ковра…

Получалась какая-то астрономическая цифра, даже если выбросить разовые покупки. Борис вычеркивал и вписывал и так, и этак, но месячный объем расходов все равно выходил таким, словно их в семье зарабатывало пятеро.

Петрович устал и даже вспотел.

Все эти цифры ввергли его в ступор и в уныние.

«Ничего не понимаю…».

***

Борис стоял на улице около Ларискиного офиса, переминался с ноги на ногу, обдуваемый ноябрьским ветром. Он надеялся дождаться Марину, которая была подругой и коллегой жены.

Наконец, Марина вышла из дверей. Он не сразу смог ее окликнуть – настолько промерз, что челюсти его не слушались.

Она обернулась, тепло ему улыбнулась и даже обняла. Сказала слова соболезнования. Потом оба грустно замолчали.

– Борька, ты ж замерз… ты занят сейчас? Пошли ко мне, помянем нашу Лариску.

Он кивнул. У него не было никаких планов.

У Марины дома было тепло и уютно. Для измученного решением бытовых проблем Петровича теперь все женщины – а особенно технари – казались гениями домашней бухгалтерии и умелыми дельцами.

Они выпили вина и долго разговаривали. И всплакнули, и вспомнили веселые времена. Вечер вышел душевным.

Борька подумал, что пора бы ему и честь знать. Но волнующий вопрос не давал ему покоя.

Поерзал на стуле и рассказал Маринке про свое недоумение по поводу несоответствия их доходов расходам. Он перечислил все суммы и покупки, какие вспомнил, и складывал, и изумлялся. Спрашивал, не брала ли Лариска каких-нибудь кредитов или, может, у Марины занимала денег?

Марина слушала-слушала. Многозначительно поглядывала на часы. На второй час его монолога она изрекла:

– Борька, ты прикидываешься или и вправду дурак?

Борис недоуменно замолчал. Дураком его редко называли, обычно уважительно по имени-отчеству.

– Почему это я дурак? – он поправил очки на носу.

– Вот ты кто?

– Я?.. всмысле, кто… человек я. Мужчина. Филолог.

– Во-о-от. Филолог. Хорошо тебе живется, как филологу?

– К чему такой вопрос, Марина?.. Ну, конечно, хорошо. Я всю жизнь учился, чему хотел, исследовал то, к чему у меня лежала душа. Я уважаемый преподаватель на кафедре, у меня прекрасные работы, на которые авторитетные люди писали весьма хвалебные рецензии.

– Боря, ну, вот чтобы ты в свое удовольствие почитывал, пописывал и похаживал в свой институт за три копейки твоей жене приходилось суетиться. И чтоб самой ни оголодать, ни заскучать.

– Это что, это что значит, Маринка? Где же она брала деньги? На что ты намекаешь? У нее кто-то был?

Маринка сама налила себе в бокал еще вина.

Борису стало вдруг жарко, он почувствовал, что он прав.

– Она же работала! Разве не работала?

– Да работала-работала, конечно.. Такие же три копейки, как твоя зарплата. Но тебе же надо было на ноги вставать, нельзя было тебя отвлекать от важных исследований! Встал на ноги-то?… Ты же помнишь, она взяла подработку, и даже не одну. Только устала очень… Да еще ты со своими банальными романами со студентками, – Марина подперла щеку кулаком. – На кой ляд ей три работы, чтоб ты полный сил свои приватные лекции проводил?

– Она обо всем знала?… – прошептал Петрович.

– Да знала, конечно. После шестой твоей обучаемой перестала их считать.

Петровичу стало еще жарче.

– Так почему же… почему она прощала? И не уходила?

– Ты дурак и она дура. Я считаю, идеальная пара… Уж извини, Борька. И ты извини, Лариска, – Марина подняла глаза в потолок и продолжила. – Сначала все помочь тебе хотела, а ты, как фазан, дипломами кичился, а толку вышло не очень много. Дети у вас пошли, их же надо было растить. А ты все в учебе да в симпозиумах, да о романтике не забывал, молодец. Она ждала, пока вы кредит погасите. Все причитала в конце, как тебя бросит с этой ипотекой, как же ты один жить будешь, дипломированный гуманитарий, – Маринка изобразила Ларискины интонации, Петрович даже вздрогнул.

– И что, и любовник у нее был?

Маринка опять подняла глаза в потолок.

– Ну, да, чего уж теперь. В последние годы был. И нечего ее винить, чья бы корова мычала.

Борис сидел ошарашенный свалившейся на него информацией.

Днем его утомили подсчеты расходов, которые теперь хотя бы имели объяснение, а сейчас еще и подробности насыщенной жизни его жены.

– Борька, ну, чего ты сник?… жизнь как жизнь. Ты не ангел, она тоже. Что, плохую жизнь прожил? Вон как хорошо все было, чего уж. Остался весь в шоколаде, еще и с выплаченной ипотекой.

– А что, она после выплаты ипотеки уйти от меня хотела?

– Да, Боря, после этого хотела уйти.

«Да, собственно, и ушла…», – подумал он.

Вечерок выдался на славу. Петрович не знал, чему был бы больше рад. Нужно ли было узнать эту чудесную правду или лучше не притаскиваться сегодня на поиски Маринки. «Кто ищет, тот всегда найдет», – нашлось применение поговорки.

– Маринка, я пойду. Пожалуй.

– Да и пойди, пожалуй.

– А то вдруг еще чего вспомнишь, я ж окончательно полысею и поседею от такой задушевной беседы.

Уже в дверях он спросил:

– А что она делала-то на той улице перед смертью?

– Точно не знаю, там находится итальянский ресторан, который она любила. Может, там была, – Маринка пожала плечами.

***

На сорок дней с момента смерти жены Петрович решил не устраивать никаких посиделок, а решил один сходить в ресторан на той улице, где Лариску настиг сердечный приступ.

«Сердечный приступ в прямом и переносном смысле», – грустно усмехнулся Петрович, помятуя Маринин рассказ про роман его умершей жены.

Он заказал столик заранее. Пришел и уселся в кресло.

Ресторан был довольно нарядным и дорогим. Бальзак и Уэллс были вместе с ним. Но Лариску здесь он все равно представить не мог.

Петрович сделал заказ и попросил принести полдюжины устриц.

– Извините, – поклонился официант, – вон тот господин заказал последние устрицы, он кивнул влево, – остались только две штуки, хотите две?

Петрович кивнул.

«Это даже лучше. Возможно, они мне не понравятся», – подумал он.

Когда официант ушел, он краем глаза стал наблюдать на мужиком, на которого он кивнул. Мужик сидел грустный, в черном костюме, перед ним стояла рюмка водки, накрытая кусочком хлеба, и блюдо со льдом и устрицами.

«А ведь это же он!… ее любовник!» – вдруг подумал Петрович.

Ведь он так же сидел и поминал Лариску на сорок дней.

Борис еще интенсивнее скосил глаза, рассматривая его.

Мужик был приличный, интеллигентный, взрослый, и он скорбел. Больше Петрович ничего не мог о нем сказать.

Мужик иногда опрокидывал рюмку, опирался лицом на ладони и явно скорбел.

Петрович проглотил принесенную ему устрицу. Его чуть не стошнило. Он подумал, что со стороны он, пожалуй, позеленел.

«Господи, и что люди в них находят… второй раз мне этот аттракцион ни за что не повторить», – ужаснулся он, глядя на лежащую перед собой раковину.

Борис подумал, что тупой получился вечер, как, пожалуй, и вся их жизнь, истинное лицо которой открылось ему в последние дни. Он – Борис, Лариска, этот мужик, устрицы – слишком много персонажей, слишком тесно в одном месте.

Борис расплатился и встал.

Проходя мимо злополучного посетителя ресторана, он подумал:

«Спасибо тебе, мужик, за все. За блеск в ее глазах, за ипотеку, за диван, за торшер. Бывай, что ли».

Пироги и орехи

Андреева подперла румяную щеку, облокотившись на подоконник, и смотрела в окно. Бывший одногруппник Гусев летящей походкой выбежал из ее подъезда, кутаясь в тонкое пальто, два раза поскользнулся, голой рукой смахнул снег со стекол своего джипа и запрыгнул внутрь.

«Как удивительно, давненько за мои сорок четыре года у меня не ночевал мужик. Пусть и институтский товарищ».

Гусев проспал всю ночь на диване, а Танька – запершись в своей девичьей спальне, но это не мешало чувствовать себя сегодня куртизанкой, принимающей по ночам мужчин.

Гусев был случайно встречен вчера в супермаркете.

– Танька?

– Мишка?

Она толкала битком набитую тележку, он шел с бутылкой водки и банкой оливок, намеревался выпить – с горя или от радости – в честь окончания второго развода.

«У людей уже по второму разводу. А у меня еще ни одного похода в ЗАГС».

Они шли по магазину и болтали. Гусев как будто никуда не спешил, расспрашивал ее о нынешней жизни и вспоминал институтские годы, когда они учились на экономистов. Дошли до кассы, вышли на улицу.

– Ты пешком? Я тебя отвезу.

Затолкал Таньку с пакетами в машину и довез до дома. Она ехала и думала, прокатит ли ее вот так еще кто-нибудь когда-нибудь.

Оказалось, что этим субботним вечером делать ему нечего, он напросился к Андреевой домой. Танька вылезала из машины и надеялась, что весь двор отметит, что и ее катают на красивых машинах красивые джентльмены.

Сели на кухне, болтали и пили водку. Гусев поведал о двух своих бурных браках, о работе, о друзьях, о делах и еще много о чем.

«Какая интересная у людей идет жизнь».

Татьяна гордилась в жизни некоторыми достижениями – виртуозным плетением макраме и победой на выставке собак ее ныне почившего пуделя Велюра. Еще она отправляла в журнал по садоводству составленные ею кроссворды, их напечатали пару раз. Однако, Гусеву ничем из этого похвастать не хотелось. Она даже незаметно от Гусева убрала в шкаф три портрета Велюра в черных рамках. «Прости, Велюрчик».

– Да так… пишу для журналов… – сказала она, – работаю бухгалтером, ну, и личная жизнь не очень-то сложилась.

«Эти три недоразумения мужского пола не стоят нынче ни моего, ни Гусевского внимания».

Гусев сначала был весел и бодр, хорохорился по поводу развода, потом скис и начал жаловаться на вторую жену, которая оказалась такой же взбалмошной и меркантильной как первая.

– Она требовала и требовала у меня кольцо!

«Ну, и купил бы, дурак, может, разводиться бы не пришлось».

Но Танька лишь понимающе кивала.

Закончил Михаил на мажорной ноте – его адвокат по разводам оказался молодец, Гусев доволен. Он даже радостно ударил кулаком по столу.

Гусев давно сжевал свои оливки и, хотя в начале вечера заявил о приверженности правильному питанию, к одиннадцати часам без зазрений совести съел Танькины пироги, тарелку борща, голубцы и мамины огурцы.

«Тощий такой. Как в него входит?» – думала Танька, но предложила ему все, что было в холодильнике.

Откусив кусок пирога, он закатил глаза и пробурчал с полным ртом:

– Танька, пироги твои божественные, ты просто богиня пирогов.

Татьяна довольно улыбнулась, богиней (пусть и пироговой) ее никто никогда не называл.

Время клонилось к полуночи, Гусев все более напивался. Татьяну саму разморило, ей было весело.

«Какой прекрасный вышел вечер».

Она накренилась, облокотившись на стол, вдруг заметила, что грудь ее лежит на столе справа, а сама она сидит слева. «Неудобно как-то перед Гусевым», – и выпрямилась.

А ведь Гусев ей очень нравился в институте. Он был да и остался веселым балагуром, шутником и любимцем женщин. Она была рада его встретить. Да еще привнес такое разнообразие в ее монотонную скучную жизнь.

– Танька, ты такая замечательная баба! Это я тебе как дважды разведенный говорю. Ты не обижайся только, пироги твои хоть на выставку вози, но ты зря на свои пироги так налегаешь.

Андреева аж поперхнулась такой наглости.

– Ну, прости-прости, Танька, – он засмеялся и притянул рукой ее голову к себе, поцеловал в лоб. – Я пьяный и говорю всякую ерунду.

Танька вздохнула и решила не злиться на него, она, действительно, не модельной внешности.

Они все болтали и болтали, время бежало. Вспомнили и поездки в колхоз в самом начале учебы, и курьезы при сдаче госэкзаменов.

– Андреева, – вдруг сказал Михаил, – а куда я сейчас поеду? Я видел, у тебя там диван стоит в гостиной. Давай я у тебя заночую? Ты не переживай, – он поднял ладони, – я приставать не буду, честное слово.

«Да лучше б ты не давал своего честного слова».

– Оставайся, конечно, – Андреева ради такого случая достала новые простыни, которые десять лет лежали в ожидании непонятно какого грандиозного мероприятия. И спрятала еще два портрета Велюрчика.

Гусев смеялся, про разводы уже не вспоминал, разделся до трусов прямо при ней. Она ошарашенно отвернулась. Через две минуты Гусев уже похрапывал, не отягощенный думами о досадивших ему женах.

Татьяна прошла в спальню, закрылась на замок, но надела новую ночную рубашку.

Всю ночь провела в полудреме, ненадолго забываясь сном.

Проснулась от пения Гусева, этот весельчак залез в ванну, мылся и пел.

«Какой самостоятельный гость», – подивилась Андреева, быстро оделась, причесалась и вскипятила чайник. Со злостью посмотрела на стоящую на столе тарелку с идеальными пирогами.

«Поменьше налегать…».

Гусев вышел уже одетый. Благоухал как майская роза.

«И как ему удается? Я выпила в пять раз меньше его, но как же мне худо».

Он радостно чмокнул Андрееву в щеку, выпил две кружки чая и опять восхвалял пироги.

«Забыл еще кое-что добавить», – мрачно подумала Татьяна.

Вскоре он засобирался, тепло попрощался с Андреевой, с комсомольским задором и с песней вышел в дверь.

«Как все неожиданно вышло…», – теперь думала Танька, облокотившись на подоконник.

Гусев прогрел джип и уехал из двора.

Танька залезла в ванну.

«Тут только что стоял голый Гусев, кто бы мог подумать…», – подумала она.

Она снова легла спать, включив телевизор и попивая таблетки от головной боли. Так и прошло воскресенье.

Вечером позвонила подруга Нина. Видимо, у Татьяны был столь загадочный голос, что подруга сразу почуяла неладное. Выпытав подробности вечеринки, она ахнула и развеселилась, подшучивая над Андреевой и обвиняя в распутстве. Танька только смеялась в ответ и велела не раздувать из мухи слона.

Так и уснула. Веселая и таинственная.

Пролетела неделя. О гусарском визите Гусева у Татьяны остался легкий флер воспоминаний. Подруга все спрашивала про их дальнейшее общение, а рассказать-то было нечего.

«Ну, развелся человек, переживал и хотел поговорить. Все-таки приятно было встретить давнего приятеля».

Закончилась пятница, Татьяна после работы зашла в магазин и двинулась в сторону дома. Вдруг раздался звонок, и телефон высветил имя Гусева.

– Танька, привет! – он как обычно был «мистер позитив года», – как дела? Что делаешь?

«Что я делаю… Плесневею я. Налегаю на пироги, Гусев».

– Да ничего особенного, Миша.

– Я понимаю, что сегодня пятница, у тебя, наверное, куча планов, и ты, скорее всего, не дома… но, может, ты все-таки свободна сегодня? Может, я к тебе заеду и снова устроим вечер дегустации спиртных напитков?

Андреевой даже улица показалась розовее.

– Как раз сегодня никаких планов нет, приезжай, – улыбнулась она.

– О-кей! – попел Гусев, – буду через полтора часа.

Татьяна развернулась обратно в магазин за водкой и оливками.

Нынешний вечер прошел как и первые посиделки. Теперь уже не говорили об институте (ведь обсудили вдоль и поперек), теперь болтали о книгах, о фильмах, о событиях в мире и обо всем, что приходило в голову.

«А Гусев не такой тупой, как казалось вначале», – подумалось Таньке.

С ним было весело и интересно.

Андреева подумала, что Нинка бы охренела, увидев в ее ромашковой кухне Гусева – холеного и модного – восседающего среди салфеток и графинов. Это ж насколько ему осточертели его жены и подружки, что он готов провести пятничный вечер в компании потрепанного жизнью сорокачетырехлетнего бухгалтера Андреевой?

«Вероятно, я еще ничего», – предпочла подумать Татьяна.

Пироги снова зашли на «ура», она постаралась не думать о данном им ранее совете на их счет.

Несмотря на все ее смутные надежды, несмотря на надетый ею новый халат, Гусев по прежнему сценарию веселился и пил, а потом стремительно упал спать.

Татьяна некоторое время сидела напротив дивана и смотрела на него. Какой же Гусев красивый мужик, ее диван больше никогда не увидит такого прекрасного мужика. Как жаль, что Гусев с одинаковым энтузиазмом смотрит и на диван, и на Андрееву.

Таким образом повторились три ночевки Гусева.

Татьяне вдруг показалось, что она очень старомодна на фоне своего одногруппника. Сначала она купила новый диван, потом наняла бригаду переклеить обои в квартире, переделать за неделю ванную комнату и купила новый кухонный гарнитур. Татьяна радовалась, что Гусев с его водкой очень кстати встряхнул весь ее мирок, подернутый паутиной.

Еще через неделю она пошла к парикмахеру, постриглась и выкрасилась в светлый цвет.

Душа ее пела. Жизнь заиграла новыми красками. Она ощущала себя обновленной и взбодрившейся.

А Гусев объявлялся с периодичностью раз в неделю, влетал в дверь как ветер, рассказывал о своих делах и своих женщинах – что очень ее задевало – и так же стремительно улетал. Он заметил все перемены и хвалил Андрееву.

– Мм, новая прическа? – Михаил жевал пирог и показал ей кулак с поднятым большим пальцем, – очень круто!

– Ой, спасибо… – заулыбалась она.

Он приносил пакеты продуктов и даже небольшие презенты, например, духи на восьмое марта. Такого у Андреевой не бывало очень давно.

Нинка грызла ногти, слушая ее рассказы про таинственного ночного посетителя.

Через неделю у Андреевой был юбилей – сорок пять лет.

Она впала в депрессию, но заказала ресторан и назвала двадцать человек гостей: родню, коллег и некоторых друзей.

– Михаил, – неуверенно начала она, – я буду праздновать день рождения и хочу тебя позвать. Понимаю, ты можешь отказаться, ведь мы просто общаемся…

– Танька, ты что, я приду, обязательно приду, ведь мы теперь закадычные друзья! – засмеялся он и поцеловал ее в щеку.

«Что ж, прекрасно», – улыбнулась она.

– Нина, да нет же, он не идет как мой кавалер, и не вздумай это на банкете никому брякнуть! – взмолилась Татьяна, – ну, все, до завтра, не опаздывай, в семь часов.

Татьяна посмотрела на свое лиловое платье на вешалке и подумала, что оно не очень-то похоже на подиумное, но на чаше жизненных весов были или пироги, или подиумные платья. И до завтра чашу весов вряд ли удастся склонить в другую сторону.

Она перепроверила список гостей.

– Мама и папа… Игорь Иванович и три коллеги из отдела планирования… Нинка.. Ритка!

«Ритка…» – тревожно подумала Татьяна.

Ритка была ее сестрой. И она как раз сидела на чаше жизненных весов с надписью «подиумные платья». И чаша весов нисколько не накренялась, потому что Ритка весила килограмм пятнадцать, на взгляд Татьяны. Сестра работала фитнес-инструктором.

Они виделись ровно три раза в год – на рождество у родителей и на днях рождения друг друга. Ритка иногда звонила и вещала из какой-то неведомой Таньке жизни: то из ресторана, то с виллы из жарких стран, то с лошадиных скачек. «В семье не без урода», – подумалось Татьяне, но уродом как раз казалась не Ритка, а вся родня.

Она с удовольствием не позвала бы Ритку на праздник, но это было невозможно. Все-таки их отношения были добрыми.

Но даже нахождение Гусева и Ритки в одном списке уже вызывало смутную тревогу.

С тем она и уснула.

День юбилея был суматошным. Поздравления, визит к парикмахеру, организация вечера.

Наконец, в семь часов все расселись, полились приятные слова юбилярше. Нинка многозначительно подмигивала Татьяне, косясь на Гусева. Татьяна шикала на нее.

Гусев явился с цветами и подарочным конвертом, сидел среди гостей, веселился, пил и ел. И даже сплясал один танец с Нинкой, отчего та совсем разомлела и поплыла. Татьяна улыбалась.

Ритка в свойственной ей манере не явилась, хотя часы уже показывали десять.

«Это просто прекрасно», – тихо радовалась юбилярша.

Часть гостей уже разъехалась, часть развеселилась и танцевала. Андреева сидела в окружении Гусева и Нинки, они болтали и смеялись.

– Ой, Танька, кто это? – вдруг выпрямившись и протрезвев, спросил Гусев.

От досады Татьяна чуть не прослезилась – к ней через зал направлялась Ритка с букетом наперевес.

– Это моя сестрица Ритка, – сказала она, в этот миг желая выколоть Гусеву глаза.

Она как пружина шла им навстречу, казалось, даже копна ее темных волос подпрыгивала в такт.

«Почему она все еще такая красивая?», – со злостью подумала Андреева.

Ритка в узком платье приблизилась к ним, вручила букет и подарок сестре, обдав запахом каких-то волшебных духов, извинилась за опоздание, кивнула Нине. Потом обернулась к Гусеву, протянула ему узкую ладонь в кольцах и браслетах и низким голосом изрекла:

– Я Марго.

«Марго?! Какая ты Марго? Ты просто Ритка!».

– Да, Миша, это моя сестра Ритка.

Но ее уже никто не слушал. Михаил тут же пригласил ее потанцевать.

Татьяна была готова откусить себе локти.

«Это что ж такое? Я с ним общаюсь месяцами, проблемы его выслушиваю, всю свою жизнь ради него переменила, обои ради него переклеила?!… А тут явилась эта черноволосая коза, и он идет за ней как баран на заклание?…».

Подвыпившая Нинка раздула ноздри, мстительно глядела на танцующих и сочувственно хлопала Татьяну по колену. Таньке от бессилия хотелось заплакать. Они с Нинкой молча уставились на танцующих.

Очарованный Гусев присел рядом на стул:

– Танька, а ты чего молчала, что у тебя есть такая сестра?

«Вот потому и молчала!».

– Да как-то речь не заходила.

– Танька, она такая… она такая… – дышал ей в ухо Гусев. Меньше всего ей сейчас хотелось слышать «какая она». Она была даже не против, чтоб он снова назвал ее «пироговой богиней». А Михаил не унимался: – Ты видела, да у нее попа как орех!…

«Бельчонок, мать твою».

Остаток вечера для Татьяны был испорчен, как был испорчен сам юбилей да и последующая ее жизнь.

Несколько недель Гусев не приезжал, но регулярно звонил, болтал по-дружески, восторгался сестрой, отчего Татьяна впадала в ступор.

– Танька, твоя сестра – огонь! – воодушевленно напевал Михаил.

«Рита-огонек… Он вообще не допускает, что он мне нравится? Зачем он мне это говорит? Ах, да, я же его друган, у которого можно переночевать и с которым можно выпить водки…».

У Таньки щемило в груди, как только она думала о Гусеве и о своей сестре, а так как думала она о них постоянно, то и щемило круглосуточно.

Зато, изменив регулярности общения три раза в год, в гости прикатила Ритка.

– Таня, как у тебя дома стало красиво… ты молодец.

«Ложка меда в бочке дегтя», – уныло подумала Андреева.

– Та-дам! – с улыбкой Ритка извлекла из сумки бутылку вина.

«Да что вы все с бухлом ко мне едете? Лицо у меня, что ли, располагающее…».

Весь вечер прошел в противном для Татьяны русле беседы – расспросы и восторги по поводу их кавалера. Танька пила вино и как робот отвечала на вопросы. Да, экономист, да, знаю с восемнадцати лет, нет, не кретин. Танька подумала, что придется вытерпеть эту повинность, потому что признаться сестре в симпатии к Гусеву не хотелось. Гусев бы тоже удивился такому повороту. У них же дружба.

Ритка рассказывала, что Гусев водит ее в рестораны.

«А меня ни разу не водил, все дома на кухне. Неправа была банщица, сказав, что бывают женщины-рыбки и женщины-кошки. Бывают пироги и орехи».

Выпили Риткино вино, выпили еще и найденную у Татьяны бутылку.

– Танька, – Рита захмелела и жаждала общения с сестрой, – у меня ж такая бессмысленная жизнь… Вот ты – такая образованная… потрясающий человек… И все время совершенствуешься. Ходишь в библиотеки, театры, на выставки. И ходишь потому, что тебе это интересно, – она хлопнула по столу. – Я же туда иду, потому что модно и там надо показаться… А ты такая самодостаточная, не зависишь от этих мужиков.

Она отхлебнула из бокала.

«Я бы с удовольствием от кого-нибудь позависела. Даже паспорт бы отдала».

– А моя жизнь? – продолжала раскрасневшаяся Ритка, – моя жизнь несется со скоростью света, некогда остановиться. Доучилась-то с грехом пополам. Мальчики, мальчики… Как будто внешность – это главное…

– Ритка, ты дура, ты такая красивая с самого детства, – Татьяна поставила ей щелбан.

– Ха, теперь и не такая уж это естественная красота, Танька, чудеса хирургии и магические мази – вот теперь моя красота… Я в этой круговерти не думала и о детях, а теперь? Как ни погано говорить, но это ж только испортит мне фигуру и расписание. Я ж привыкла так жить. Я ничего не умею, кроме ф-фитнеса и ф-флирта… А мужики? Они ж слились в один многоликий образ… Вот ты, ты же можешь себе позволить не быть меркантильной. Твои мужики – скорее всего, какие-то неординарные люди, о которых мне остается лишь мечтать.

«Неординарные – вот самое то слово», – Андреевой даже стало смешно при воспоминании о своих очень неординарных мужиках.

– И все-таки ты дура, Ритка, – Татьяна подлила вина в оба бокала. – Ты такая яркая и легкая… и с годами, зараза, становишься только лучше! Жизнь твоя полна страстей, и желания исполняются по щелчку, – Танька щелкнула пальцами для наглядности, отчего Ритка вздрогнула. – А моя жизнь – это ж фильм «Моль-3»! Твое присутствие рядом только усиливает мою дурноту, и не спорь! – она подняла руку. – А что мне оставалось делать? Я училась как заведенная, да кому нужны эти знания? У меня нет мужа и нет детей. У тебя тоже их нет, но вообще по другим причинам…

Танька вздохнула.

– А эта квартира от бабушки? Бабушка была моим единственным многолетним сожителем, да и той не стало. Теперь живу с этими горами мертвых книг и зарослями цветов… А нормальные мужчины мне встречались только на страницах женских романчиков.

Она снова выпила.

– Но я рада, что в своем калейдоскопе ты не забываешь про сестрицу.

Они даже сплели руки, зачем-то выпив на брудершафт.

Сестра предусмотрительно привезла пакет замороженной брокколи, сварила ее и грызла весь вечер.

«Зараза, и ведь ни одного пирога не съела…», – грустно думала Татьяна, поедая свои идеальные выставочные пироги. Некстати вспомнился пудель Велюрчик. Велюрчика на выставку и пироги на выставку. Только не саму Таньку. Нет такой выставки.

– Смотри, я еще орехи привезла, – сестра высыпала в тарелку смесь фундука, кешью, арахиса и фисташек. Танька автоматически покосилась на зад Ритки, которая спросила: – будешь?

– Нет!!

Как привет из ада перед Танькой лежало приглашение на свадьбу Гусева и Ритки.

То есть «Михаила и Марго».

Андреева пила вино в одиночестве, так как больше к ней никто не заглядывал:

«Как же все у людей быстро и просто, всего четыре месяца знакомы. Еще и этот юбилей так некстати наступил… ».

Она корила себя за то, что позвала их на празднование. Но все-таки смогла взять себя в руки и позвонить обоим с выражением радости за брачующихся. Впрочем, они не заметили траура в заунывном голосе Андреевой, ведь оба были увлечены друг другом.

«Какое отвратительное стечение обстоятельств, – думала Татьяна, – впрочем, мне не привыкать, ведь уже не раз мне предпочитали какой-нибудь орех».

Наступил день свадьбы, который черной дырой зиял в календаре Татьяны. Она выпила антидепрессантов, на том и продержалась.

Мама и папа сестер Андреевых были очень рады за сестру-фитнес-инструктора, регулярно промокали глаза платочками и не забывали напомнить Татьяне, что «и ей уже давно пора».

«Мне много чего уже давно пора, – равнодушно взирала на праздник Татьяна. – Какие милые люди придумали антидепрессанты, полагаю, их жизнь целиком прошла счастливо и безоблачно».

Как только разрезали торт, Татьяна попрощалась и уехала.

Дома все-таки взгрустнулось, она поплакала, лежа на диване, на котором когда-то спал Гусев.

Прошло полгода, закончилось лето, стоял ноябрь, уже выпал снег.

В жизни Андреевой ничего не изменилось. От Гусева в последние недели не было вестей. С сестрой она почти не общалась – та, как и прежде, так же позванивала с вилл и скачек.

«Сколько ж можно отдыхать и скакать?».

Она шла с работы, держа в руке пакет с продуктами.

Было довольно прохладно. Татьяна представила, что сейчас придет домой, съест что-нибудь вкусное, потом залезет в ванну, чтобы согреться, и будет смотреть фильмы, а завтра можно спать сколько угодно – завтра суббота.

На крыльце подъезда неожиданно обнаружился Гусев. Он стоял в пальто и туфлях, сшитых на солнечную итальянскую зиму, подняв ногу, как воробушек. Он еще более отощал, нос у него был красный от холода.

«Зачем явился, орехожор?».

Но сказала:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.