# Сибирская кровь

Андрей Черепанов

Книга рассказывает о достойном и увлекательном занятии – составлении родословных собственными силами: о том, где хранятся нужные архивные документы, как надо с ними работать, в каких формах удобно отображать найденные сведения, какие удивительные подробности можно узнать о далеком прошлом своей родни. Самим же автором воссоздана полная история фамильного рода Черепановых с верховьев реки Лены. Она начинается с XVII века и включает около трех тысяч имен потомков основоположника династии, их жен и мужей, даты жизни и бракосочетаний, периоды проживания в конкретных населенных пунктах. В книге приведены имена родоначальников десятков других фамилий коренных жителей Верхоленска, Илимска, Иркутска, Качуга, Красноярска, Якутска и др. – казаков, купцов, мещан и крестьян, вольных и ссыльных переселенцев. Настоящее издание станет полезным путеводителем по времени и эпохам. Многие узнают подлинную историю родных мест. Многих читателей книга вдохновит на собственные открытия.

## Предисловие с предысторией

Крутая, под идеально прямым углом, излучина Лены, самой мощной реки России, большие острова, величественные с красноватым отливом отвесные скалы. Отсюда до Верхоленска, некогда бывшего острогом и центром обширного уезда, около пяти верст[1], а в противоположную сторону до крупнейшего пресноводного озера мира Байкал или наискосок направо – до столичного Иркутска – менее трехсот. Вокруг – таежный лес из лиственницы и сосны, богатые охотничьи угодья. Здесь расположена деревня Картухай. Вернее, то, что от нее осталось. Заброшенные земли, заброшенные избы, единственная улица – Совдеповская.

А когда-то это было многолюдное, богатое поселение, стоявшее на обоих берегах реки. Тут жило несколько поколений моих предков по отцовской линии – государевых пашенных крестьян, потомков первых сибирских купцов и казаков. Тогда название деревни произносилось по-иному, мягче, без каркающего слога, и изначально имя это было – Кутурхайская деревня.

Отсюда в конце 1930-х годов мой дед Черепанов Георгий Матвеевич вместе с женой Елизаветой Ивановной, тремя дочками и семьей своего старшего брата Василия перебрались по Лене на север, в Якутию, на берег реки Алдан, наиболее полноводного в России притока. Василий Матвеевич обосновался в поселке Усть-Мая, а мой дед – рядом, в Белькачах. И уже там появился на свет мой отец Владимир Георгиевич Черепанов, ставший руководителем республиканского масштаба, основоположником нашей московской династии.

Почему все они переселились за три тысячи верст от своей малой Родины, кто их предки и как они оказались в Сибири – меня всегда волновало. Однако, как, к сожалению, принято, мы всерьез пытаемся изучать свои фамильные корни, когда уже не остается в живых дедов и даже отцов, которые еще многое и важное помнят. Так и у меня.

Для составления этой книги я наконец-то занялся далеким прошлым, погрузился в него на много месяцев в поиске того, что сбереглось в архивах за последние века. И теперь передаю результаты поиска настоящему и будущему – своим потомкам. Уверен, что немало познавательного для себя в настоящей книге найдут не только носители одной со мною фамилии, но и всех других фамилий, чьи предки жили в Верхоленске и рядом с ним, а еще в Илимске, Иркутске и Якутии, да и в целом каждый интересующийся историей великой Сибири.

В книге рассказывается о том, где хранятся нужные документы, на что в их изучении надо обращать особое внимание, о порядке, очередности и логике действий, о том, в каких формах удобно отображать найденные сведения, как удивительно много можно узнать о далеком прошлом своей родни. Наверняка такой рассказ непрофессионального, но уже ставшего опытным исследователя архивов будет полезен тем, кому еще предстоит приступить к изучению фамильных историй, составлению родословных собственными силами. К достойному и, между прочим, очень увлекательному занятию.

### Первая архивная справка

Я загорелся историей верхнеленских[2] Черепановых через четыре года после смерти своего отца, в конце 2015 года, когда от его сестры, моей тети Риммы Георгиевны Михеевой, получил разительную весть. Ту, что у нашего родственника Владимира Васильевича Топоркова, уроженца Усть-Маи и бывшего главы района, есть официальный документ о нескольких поколениях Черепановых. И это была полученная по его просьбе еще в июне 2012 года подробная справка Государственного архива Иркутской области (ГАИО) с копиями страниц церковных метрических книг.

Тогда, в 2012 году, мой троюродный брат Владимир Топорков знал и сообщил сотрудникам архива лишь то, что его мама Лариса Васильевна и дед Василий Матвеевич Черепанов происходили из Качугского района Иркутской области. При таких вводных единственным эффективным приемом исследования фамильной линии стало изучение архивных документов сначала «в глубину», от XX века в прошлое, к середине XIX века и, насколько получится, дальше, а на последующем этапе – набор как можно больше подробностей о родственниках уже в обратном временном направлении, из прошлого к настоящему. Именно так и поступили сотрудники архива. После того, как они нашли запись о Василии Матвеевиче и его братьях в разделе крестьян Куртухайской деревни[3] исповедной росписи Верхоленского Воскресенского собора за 1916 год, наша родословная составлялась по метрическим книгам этого собора (прежде – церкви).

Из архивной справки я узнал, что отцом моего деда Георгия Матвеева[4], то есть моим прадедом, был Матвей Даниилов Черепанов. Он рожден по старому стилю 13 ноября 1867 года[5] и вступил 23 октября 1911 года в свой второй брак со вдовой Анной Николаевой Шелковниковой после смерти первой жены Любови Адриановой. Мои дважды прадед и прабабушка по линии Черепановых – это Даниил Васильев и Евдокия Васильева, трижды прадед – Василий Николаев, трижды прабабушка – Анисия Андреева (по всем ним в справке были указаны даты смерти и возраст на эти даты). И, наконец, предположительно мой теперь уже четырежды прадед – Николай Черепанов, около 1789 года рождения.

В справке давались и другие метрические данные из 1866–1919 годов о Черепановых, включая даты рождений братьев и сестер моего деда, о которых я прежде не слышал, их бракосочетаниях и рожденных у них детях. Были в ней и не интересные мне имена вершивших таинства крещений и венчаний священников, но, к сожалению, отсутствовала важнейшая информация. Ничего не говорилось о венчании Матвея Данииловича с моей прабабушкой, ее девичьей фамилии[6], о рождениях и венчаниях его родителей и дедов. Оставались неизвестными имя его прабабушки и отчество прадедушки Николая, да и не было убежденности, что именно Николай – представитель предыдущего поколения фамильной линии «моих» Черепановых. В справке не приводились какие-либо сведения о Куртухайской деревне, о том, жили ли в ней семьи других Черепановых, а если жили, то были ли друг другу близкими родственниками. Да и такая задача перед сотрудниками архива вообще не стояла.

Это и сподвигло меня на проведение собственного исследования родословной. После предварительной подготовки[7] я начал его 16 мая 2016 года в Иркутске, где оказался впервые в своей жизни, с изучения хранящихся в областном архиве дел – исповедных росписей и метрических книг. А в выходные, 21–22 мая 2016 года, опять-таки впервые съездил в Верхоленск и там по счастливой случайности познакомился еще с одним моим троюродным братом – Николаем Васильевичем Черепановым, внуком Матвея Матвеевича, среднего сына моего прадеда. И он многое рассказал о Картухае, в котором родился, показал на месте, где стояли дома наших предков.

Затем около двух лет я отдал чуть ли не ежедневным поискам сведений из многих сотен архивных дел, подробному знакомству с историей Сибири и сибирских фамилий, обобщению, систематизации материалов. Сам придумал и заполнил удобные формы представления сведений о фамильных линиях, описал события. Но о потраченном времени ничуть не жалею, оно того стоит.

## Глава 1. Об исповедных росписях и метрических книгах

Еще 26 декабря 1697 года в целях выявления раскольников, которые на Руси того времени считались чем-то вроде «пятой колонны», Московский патриарх Адриан издал «Инструкцию старостам поповским или благочинным надзирателям» по составлению исповедных росписей из трех списков: прихожан, что ходили на исповеди, прихожан, что не ходили, и раскольников. Однако тогда эта инициатива не воплотилась сколь-либо широко в жизнь[1].

Следующей такой попыткой стал указ российского царя Петра I от 8 февраля 1716 года «О хождении на исповедь повсегодно, о штрафе за неисполнение сего правила, и о положении на раскольников двойного оклада». Уже из самого названия документа видно, что правитель принуждал своих подданных посещать религиозные учреждения и участвовать в священных таинствах. Для тех, кто не был на исповеди, устанавливались штрафы, а раскольники облагались двойным основным налогом (тяглом). Указ предписывал священнослужителям подавать светским властям именные списки тех, кто не исповедовался, по неуважительной причине уклонялся от следования православным обрядам. Но и это распоряжение в первые годы его издания исполнялось из рук вон плохо. И тогда власти рьяно взялись за дело. 7 марта 1722 года был издан указ Синода[8], который обязывал всех прихожан «быть на исповеди и причастии, начиная с семи лет, у своего священника».

Очередной синодский указ от 17 мая 1722 года вменял священнику обязанность государственной важности – сообщать властям о готовящейся измене, о которой он узнал на исповеди: «…если кто на исповеди объявит еще несделанное, но к делу намеренное от него воровство[9], наипаче же измену, или бунт на государя, или на государство, или злое умышление на честь или здравие государево и на фамилию его величества…».

Совместный же указ Сената[10] и Синода от 16 июля 1722 г. окончательно закрепил ведение «записных исповедавшимся книг»: «…учинить именныя прохожанам своим всякого звания мужеска и женска пола людям книги, в которых как православных, так и раскольников означить по домам изъяснительно, и под написанием всякого дома оставлять праздное место на ходящее впредь быть прибылым в тот дом, также убылым объявление: в котором туда прибудет и кто куда отбудет…». Тем же, кто находился в отлучке, указ жестко предписывал исповедоваться у «знатных и неподозрительных священников» и брать у них «заручные письма», которые по возвращении следовало отдавать своему священнику.

Через пятнадцать лет, в изданном уже при императрице Анне Иоанновне указе Синода от 16 апреля 1737 года, вновь говорилось об обязательности исповедей: «…все Ея Императорского Величества верные подданные исповедания Святыя православно восточныя церкви, всякаго чина мужеска и женска пола люди, от семилетне-возрастных и до самых престарелых, во дни Святыя четыредесятницы[11] у отцов своих Духовных исповедывались и приобщались Святых Таин повсягодно, без всякого, от такового душеспасительного долга избежения, лености же и небрежения своего. Буде же кто за какою-либо крайне богословною виною в Святую четыредесятницу онаго не исполнит, то таковым тое исповедь чинит в последующие тому два поста, в Петров или Успенский неотменно и потому же Святых Таин приобщаться».

Этим же указом введен единый порядок составления исповедных росписей. Они представляли собой список прихожан по населенным пунктам и сословиям с нумерацией в первом слева столбце по домам (семейным дворам), в двух последующих – по прихожанам отдельно мужского и женского пола. Здесь содержалась информация о родственных связях: глава семьи, его жена, сыновья, жены и дети сыновей, незамужние дочери и т. д. (за исключением иногда младенцев до одного года), их возрасте, участии в отчетном году в таинстве исповеди и причастия. Если такого участия не было, то называлась причина «проступка» – нахождение в отлучке, малолетство и прочее. Имена же жителей, что не имели таких уважительных причин, включались в направляемый церковному начальству «Рапорт об уклонившихся от единоверия в раскол».

Исповедные росписи подготавливались после Пасхи по ежедневным исповедным ведомостям, где в текущем режиме записывали всех пришедших в церковь для совершения священных таинств. Являлись же на них чаще всего целыми семьями, домами, что существенно облегчало определение полного семейного состава в конкретном году.

Такой порядок составления исповедных росписей просуществовал почти неизменным до прекращения в 1917 году их обязательного ведения. Но в первый период советской власти появился близкий аналог – похозяйственные книги. В них также указывались жители каждого дома, их родство и годы рождения. Только цели стали иными, в частности контроль за полнотой вступления семейств в колхозы.

Было несложным понять практический принцип, классический код составления исповедных росписей. Он таков: изначально любую вновь прибывшую в церковный приход семью священнослужители включали в очередную годовую роспись, начиная с главы дома, ниже указывали его жену. Если же глава дома умирал, то список начинали с его вдовы. Однако в случаях, когда вдова повторно выходила замуж, а затем опять становилась вдовой и жила в доме своего сына от первого брака, ее обычно указывали ниже всех. Далее перечисляли детей в порядке убывания их возраста. Часто перечень всех сыновей выносили выше всех дочерей. Перед холостыми детьми обычно шло одно из уточнений: «их дети», «его дети», «его дети от первого брака», «ее дети». Но если сын уже имел собственную семью и жил в родительском доме, его могли перечислять вместе с женой и детьми после более молодых неженатых и незамужних детей главы общего семейства, и ссылки на то, что он сын, не было. Мол, и так понятно, что когда в доме живут несколько семей и не уточняются их какие-то особые родственные связи, то это – семьи родителей и сыновей. Если же в доме проживал кто-то еще из мужчин или женщин, скажем, брат, сестра, племянник, зять главы семейства или его воспитанница, такое обычно оговаривалось. Конечно, росписи содержат и исключения из правил. Но они довольно редки[12].

Когда один из сыновей женился и селился отдельно, то в исповедной росписи наступившего года весь перечень членов его семьи исключался из родительского дома и размещался сразу же после него, ведь появлялся новый семейный двор. И так всегда было проще составителям, так как это надежно защищало от ошибок. Когда женился и селился в своем доме следующий сын, список его семьи размещался также сразу после родительского, и, значит, он вклинивался между родительской семьей и семьей ранее женившегося, то есть обычно старшего брата. В результате опять же формировался общий перечень большого семейства, но уже в порядке не убывания, а повышения возраста сыновей. Когда умирали и глава семьи, и его вдова, то сын, что жил перед тем с ними, – а это обычно самый младший сын, – оказывался в росписи со своей семьей выше семейств своих братьев.

В последующем аналогичный порядок применялся уже по каждому семейному дому сына, внука и т. д. В конце концов получалось фамильное древо, сформированное по сыновьим ветвям. Но их ветви произрастали не по единой горизонтали, а укладывались друг за другом вертикально и постепенно, по мере появления новых поколений, растягивались. Так, списки семей во главе с родными братьями со временем отодвигались друг от друга, ведь между ними вклинивалось все больше и больше потомков каждого младшего брата.

Отчества прихожан в росписях приводились не всегда, что сегодня существенно усложняет исследования. Но, по общему правилу, если в таких росписях после главы какого-либо дома вы видите главу другого дома с той же фамилией и значительно меньшего возраста, а за ним – чуть большего возраста, то это, скорее всего, означает, что первый из них отец, а двое следующих за ним – его сыновья. Если же у третьего по очереди возраст больше, чем у второго, и еще больше, чем у первого, то они наверняка – братья.

Сумятицу в эту стройную систему вносило нарушение между братьями возрастной очередности выезда из родительского дома. Скажем, если старший сын женился позже младшего или если родители до своей смерти жили в одном доме со старшим сыном, то его семья вместе со всеми последующими поколениями оказывалась в исповедных росписях не ниже, а выше семей младших братьев.

Традиционный принцип мог нарушаться также, к примеру, при переписи семейных дворов в порядке их фактического размещения в населенном пункте или при смене прихожанами своих сословий. А уж совсем многое изменилось к началу XX века, когда росписи стали составлять еще и в алфавитной очередности фамилий и имен глав семейств.

Важно знать, что исповедные росписи не особо отличались точностями в указании возраста прихожан, ошибки в пару-тройку лет оказывались в них обыденным делом. Похоже, что этот возраст определялся священниками «на глазок», ведь он не был принципиально важным для искомых целей. Специалисты утверждают также, что содержание, достоверность, полнота описания в исповедных росписях различались и зависели от нескольких причин – года написания, местности, в которой находился приход, прилежания переписчика, наличия в приходе своего священника или священника входящего. Обычно текст росписи переписывался с прошлогоднего документа с внесением в него изменений за прошедший период, с исправлением или без исправления старых ошибок и созданием новых. В некоторых случаях порядок описания и тексты двух смежных по годам росписей мало схожи между собой, что может свидетельствовать о проведенной в конкретном приходе церковной переписи.

Один – оригинальный – экземпляр составленных исповедных росписей оставался в церкви, а второй – аккуратно переписанный – направлялся ежегодно, обычно до октября текущего года, на хранение в архив соответствующей консистории[13].

Что же касается метрических книг, то в дореволюционной России, как и во многих других странах, именно за религиозными учреждениями была закреплена функция их составления, то есть ведение официальных записей актов гражданского состояния о рождениях, бракосочетаниях и смертях. При этом метрические записи по православным россиянам вели православные церкви, по последователям других распространенных конфессий – их религиозные учреждения. Согласно законодательным актам, такая работа началась в отношении российских лютеран, католиков, мусульман и иудеев соответственно с 1764, 1826, 1828 и 1835 годов[14]. А с 1879 года по баптистам и с 1905 года по старообрядцам и сектантам метрические записи производились в органах полиции.

В Русской православной церкви самые древние свидетельства о ведении метрических книг восходят к митрополиту Киевскому, Галицкому и всея Руси Петру Могиле. Именно он в 1646 году созвал «Метрополитанский собор», принявший решение о ведении священниками этих книг. Однако со скорой смертью митрополита такая практика тут же завершилась.

Следующая попытка установления правил ведения записей о крещениях, венчаниях и отпеваниях состоялась через два десятилетия на Московском церковном соборе 1666–1667 годов, а первым актом светской власти о метрических книгах стал указ Петра I от 14 апреля 1702 года «О подаче в патриарший Духовный приказ приходским священникам недельных ведомостей о родившихся и умерших». Он содержал требование служителям московских церквей доставлять ведомости, «что у кого в приходе родится младенцев и крещено будет, так же и мужеска и женска полу всяких чинов людей, всякаго возраста умерших у приходских церквей погребено». Предполагается, что такие ведомости могли составляться на основе уже имеющихся метрических книг, и самые ранние из сохранившихся в архивах метрик православных церквей содержатся в книге крещений и погребений Донского монастыря за 1703–1708 годы.

А вот повсеместное ведение метрических книг началось с 1722 года после издания «Прибавлений к Духовному регламенту»: «Должны же отселе священницы иметь всяк у себя книги, которыя обычне нарицаются метрики, то есть книги записныя, в которых записывают прихода своего младенцев рождение и крещение, со означением года и дня, и с именованием родителей и восприемников. Також и которые младенцы, не получившие крещения, померли, с приписанием вины, коей ради младенец лишен Святаго крещения. Да в тех же книгах записывать своего прихода лица, браком сочетаемыя. Також и умирающие приписанием по Христианской должности в покаянии преставилися и погребаемые; и аще кто не погребен, именно написать вину, чего ради не получил христианского погребения с указанием года и дня. А повсегодно объявлять такие книги в Приказ Архиерейский».

Синод своим указом от 20 февраля 1724 года установил требование «ведать о количестве всего российского государства людей, рождающихся и в брачное супружество совокупляющихся и умирающих», и ввел графические формы метрических книг. Они составлялась на каждый год в трех частях, поэтому церковные метрические книги еще назывались троечастными:

– о рожденных, куда заносились записи в дни крещений детей с указанием этих дат (впоследствии к ним добавились даты рождений)[15], присвоенных светских именах, об именах и фамилиях отцов (впоследствии[16] – еще и отчествах отцов, именах и отчествах матерей) и восприемников[17]. При рождении ребенка вне брака обычно указывалось, что он незаконнорожденный от такой-то «девки» (иногда поначалу и она не упоминалась), его отец не назывался, фамилия давалась по матери, а отчество – по имени восприемника или усыновителя;

– о бракосочетавшихся, где отражались даты венчания с указанием имен и фамилий (позже – еще и отчеств) женихов, имен и фамилий отцов невест, собственных имен невест (c конца XIX века стали указывать не отцов, а отчества невест), впоследствии – возраста каждого из вступающих в брак, имен и фамилий поручителей[18];

– об умерших с указанием имен и фамилий (впоследствии к ним добавились также отчества) их отцов, а в случаях, когда умирала жена, – их мужей. Если же умирали сами главы семейств или вдовы, то приводились их имена и фамилии (впоследствии – также отчества)[19].

Позже стали указывать число лет (месяцев, недель или дней) каждого умершего, а затем – и причину смерти. Впрочем, чаще всего сведения о возрасте давались их родственниками и не проверялись. Они же сообщали, чем страдали умершие перед смертью, и священники в меру своей осведомленности о болезнях записывали их в метриках. Сплошь и рядом в столбце «причина смерти» вместо нее назывались симптомы – горячка, понос, кашель, либо писалось: младенческая, а по старикам – натуральная, дряхлость или старость.

Все метрические записи приводились еще и со ссылками на сословие и, со временем все чаще, на конкретный населенный пункт, где жили прихожане[20].

Надо заметить, что регистрация в метрических книгах велась церковнослужителями со слов прихожан, и родители или восприемники при крещении, а жених или поручители при бракосочетании могли ознакомиться с внесенной записью и подтвердить ее верность в соответствующей графе. Полнота и формальная правильность заполнения метрик контролировались благочинными, проверяющими текущую документацию подведомственных церквей каждые полгода. Во избежание подлогов, ошибок, упущений ответственность за каждую запись возлагалась на весь церковный причт[21].

Записи в составленных по итогам каждого года метрических книгах нумеровались отдельно по своим частям (впоследствии внутри частей о рожденных и умерших – раздельно по мужчинам и женщинам), подписывались священнослужителями, прошивались и скреплялись печатями. Подлинная версия хранилась в церкви, а ее переписанный дубликат[22], заверенный руководителем церковного причта, перенаправлялся в архив консистории. Мне встречались и метрические книги даже в трех аналогичных экземплярах, а иногда находились экземпляры таких книг, подписанных священником, но заверенных старостой местной мирской избы, и зачастую они оказывались далеко не полными[23].

После принятия 16 сентября 1918 года Всероссийским центральным исполнительным комитетом «Кодекса законов об актах гражданского состояния, брачном, семейном и опекунском праве», но не везде и не сразу, ведение официальных метрических записей перешло к государственным светским учреждениям – подотделам ЗАГС местных органов исполнительной власти.

Так что именно сохранившиеся в государственных архивах исповедные росписи и церковные метрические книги, а в первые годы советской власти – похозяйственные книги и во многом аналогичные им списки или ведомости с перечнями жителей домов при локальных и всероссийских переписях населения – это те документы, что, без сомнения, являются самым ценным, а зачастую, и уникальным источником информации о составе семей, определения родственных связей, годов рождения, получения достоверных данных о том, что и когда в дореволюционные и в первые послереволюционные годы происходило с нашими родственниками.

Сохранившиеся исповедные росписи, церковные метрические и похозяйственные книги, материалы переписей находятся обычно в фондах государственных архивов соответствующих областей (похозяйственные книги хранятся также в архивах местных органов власти). Их там можно найти по названиям фондов. В каких – рассказ отдельный. Внутри же фондов книги соответствующих лет надо искать по описям[24], которые выдаются для ознакомления и обычно публикуются на официальных интернет-страницах архивов.

На основании бюллетеня Центрархива РСФСР от 25 мая 1927 года все исповедные росписи «моложе» 1865 года подлежали уничтожению, как не имеющие исторической ценности. К счастью, это положение в полной мере реализовано не было, и, например, в Государственном архиве Иркутской области сохранились якобы «не имеющие исторической ценности» исповедные росписи всех верхнеленских церквей за 1872 год, Качугской Вознесенской церкви за 1915 год, Верхоленского Воскресенского собора за 1916 год, без которых задача составления родословных оказалась бы трудноразрешимой.

Поручения же об уничтожении метрических книг вообще не было[25], и большинство из них по верхнеленским церквям сегодня доступно для изучения.

### Фонд духовной консистории

Исповедные росписи и метрические книги, которые требуются для составления родословных иркутских корней, хранятся в Государственном архиве Иркутской области в делах фонда № 50 «Иркутская духовная консистория Священного Синода» и охватывают период с 1737 по 1937 год[26]. Такие архивные документы есть также в отдельных фондах некоторых церквей[27]. Насколько я сумел выяснить, аналогичная система хранения церковных документов реализуется и в государственных архивах других субъектов Российской Федерации.

Интересна хроника создания и жизни Иркутской епархии[4], которая этой консисторией управляла. Она берет свое начало с декабря 1706 года, когда в составе Тобольской епархии, чьи архиереи вели тогда религиозные дела всей Восточной Сибири, было открыто особое викариатство[28]. Возглавил его, получив в свое ведение сорок с небольшим церквей, епископ Иркутский и Нерчинский Варлаам Коссовский, прежде бывший наместником киевского Пустынно-Николаевского монастыря и архимандритом сибирским. Самостоятельная же Иркутская епархия учреждена в январе 1727 года указом императрицы Екатерины I уже при епископе Иннокентии (Иване Кульчицком), происходящем из дворян Черниговской губернии и позднее прославленном церковью в лике святых.

Новая епархия много раз меняла свои границы. Изначально под ее духовное руководство был передан почти весь обширнейший регион Сибири от Енисея до Тихого океана[29], а в 1796 году – еще и Аляска с Алеутскими островами. После того как в 1824 году Иркутская епархия поглотила уже и всю Енисейскую губернию, подотчетная ей территория по площади достигла около половины всей Российской империи. Но она стала уменьшаться через десятилетие, когда перешли под ведение Томской епархии енисейские приходы, затем, в 1840 и 1852 годах, выделились Камчатка, Охотск, Курилы, российско-американские владения и Якутия, а в 1894 году – Забайкалье. И с 12 марта 1894 г. до фактического упразднения в 1930-х годах епархия именовалась Иркутской и Верхоленской.

Общее же число церквей под ее управлением достигло в 1914 году двухсот двадцати трех, и именно они составили костяк того наследства, что попало в архивный фонд № 50. Есть там также следы былого административного величия – метрические книги некоторых церковных учреждений Енисейской епархии.

Исповедные росписи и метрические книги церквей, находившихся на территории Иркутской губернии, разбросаны по десяти из двенадцати описей к фонду № 50[30]. И, хотя внутри них они приведены в основном в четком хронологическом порядке, именно на этом этапе возникает для исследователей родословных первая непростая задача – выбрать среди пятнадцати тысяч разнообразных по темам архивных дел исповедные росписи и метрические книги исключительно «своих» церквей. Задача усложняется еще и тем, что в описях зачастую по одним и тем же годам есть несколько метрических книг без конкретного перечня церквей, и приходится заказывать их последовательно, пока не найдется нужная. Вдобавок к тому, в аннотациях дел содержится немало ошибок, и под названиями одних церквей скрываются совсем другие.

Я убежден, что спасение – в тотальном цифровании (сканировании) исповедных росписей и метрических книг, систематизации и размещении их в электронном виде блоками по названиям церквей. И, к чести сотрудников Государственного архива Иркутской области, они поддерживают такую инициативу, с лета 2016 года активно ее реализуют. И особенно важна эта работа в отношении дел, находящихся в россыпи (когда листы не прошиты и не пронумерованы) или зараженных грибком, ведь, по действующим правилам, получать их для изучения вообще нельзя, и такая возможность появляется лишь после оцифровки[31].

Однако, несмотря на все усилия тех же сотрудников, одна проблема останется навсегда нерешенной: к сожалению, не все архивные документы сохранились до наших дней, и имеются солидные бреши как по годам составления метрик, так и в целостности метрических книг. Поэтому наверняка многие исследователи позавидуют белой завистью, когда узнают, что мне удалось обнаружить более девяноста процентов полностью или почти полностью сохранившихся метрических книг Верхоленского Воскресенского собора (церкви) за период 1773–1920 годов. А ведь зачастую архивы не содержат и половины документов по изучаемым церквям.

В Государственном архиве Иркутской области есть и похозяйственные книги, и материалы советских переписей. Они – в послереволюционных фондах, в делах соответствующих городских и сельских советов депутатов трудящихся и их исполнительных комитетов, а также статистических комитетов. Номера таких фондов можно легко найти по официальному сайту архива. Там же размещены и все описи к фонду № 50.

## Глава 2. Семь верхнеленских церквей

Еще в начале исследования мне стало понятным, что в тот период, за который сохранились архивы, все мои верхоленские предки Черепановы были прихожанами одной единственной церкви – Верхоленской Воскресенской, впоследствии преобразованной в собор. Поэтому для отображения непосредственно моей фамильной ветви в виде родословного древа были вполне достаточны только ее исповедные росписи и метрики. И именно это церковное учреждение в моем исследовании занимает главенствующую роль как приходская церковь столичного острога, затем – города и как содержащее основной массив информации.

Однако в ходе своей работы я многократно усложнил поставленную перед собой задачу, чтобы так же многократно упростить ее для каждого из своих последователей. Эта задача – составление полного перечня метрических записей верхнеленских церквей о Черепановых, всех, что найдены за XVIIIXX века, а также оформление их общего родословного древа, произрастающего с древности. Для чего мне и понадобилось изучение архивов еще шести церквей Верхоленского уезда Иркутской губернии. Причем, как выяснилось, их роль сразу после XVIII века в сохранении сведений о жизни Черепановых была очень высока. Четыре из них, как и Верхоленская Воскресенская церковь, о которой я расскажу позднее, известны еще с XVII века – первого десятилетия XVIII века.

Ближайшая к Верхоленску – Николаевская церковь (с 1806 года – Вознесенская, или Церковь вознесения Господня), вероятно, построенная в начале XVIII века, а перестроенная в 1784 году «тщением приходских людей»[5], находилась в Качуге[32]. В 1925 году решением Иркутского губисполкома она была объявлена памятником архитектуры и вскоре после того снесена со ссылкой на отсутствие средств для реставрации. Сам же Качуг был основан в 1686 году казаками в трех десятках верст юго-восточнее Верхоленска, вверх по течению реки Лены. И уже через него пролегали пути к другим церквям, причем как по воде, так и посуху.

Если пока не брать во внимание Верхоленскую Воскресенскую церковь, то самая древняя из верхнеленских церквей – Введенская (Церковь введения во Храм Пресвятой Богородицы) в Манзурке, что основана русскими поселенцами в 1648 году на одноименной реке[33] – левом притоке Лены – примерно в шестидесяти верстах к югу от будущего Качуга. Находясь на Якутском тракте почти на сотню верст ближе к Иркутску, чем Верхоленск, в XVIII веке Манзурка была крупным волостным[34] центром Верхоленского уезда. Деревянная Введенская церковь перестраивалась дважды – в 1765 и 1824 годах (освящена через десять лет) – и «дожила» до 1930 года, когда ее закрыли за неуплату налогов и устроили в ней зернохранилище.

Следующая по старшинству – Покровская церковь (Церковь покрова Пресвятой Богородицы) в Бирюльке, на чью пашню в 1668 году были расселены шесть семей ссыльных смоленских стрельцов[35] и служащих Вознесенского девичьего монастыря, а также девяти семей вольных крестьян (ссыльные поселились на территории будущего поселения Бирюльки, шестеро вольных крестьян – в будущей Анге, еще трое – в будущей деревне Юшиной)7.

Бирюлька расположена в тридцати верстах к юго-востоку от Качуга на самой реке Лене при впадении в нее реки по имени Бирюлька[36]. Покровская церковь, построенная еще до 1689 года и сгоревшая, вновь «построена в 1790 году тщением прихожан», обшита в 1860 и 1867 годах тесом[8]и сохранилась до 1930-х годов. Рядом с ней в 1812 году соорудили еще и каменную церковь под тем же названием, но она стала разрушаться из-за некачественного исполнения и, по специальному указу Иркутской духовной консистории 1860 года, была разобрана, возведенная же на ее месте деревянная церковь в 1883 году сгорела (согласно же клиринговой ведомости 1843 года, каменная церковь была построена без иконостаса в десяти саженях перед деревянной в 1812 году, «по непрочности содержания в 1839 году определена к ломке, по нерадению о сем прихожан и по нерадению самих сельских начальников остается по сие время нераскладною и грозит падением»[9]). Следующее здание церкви, освященное в 1910 году, а в 1932 году закрытое и перенесенное по решению Качугского райисполкома 1937 года в село Ангу для организации в нем клуба, также вскоре было уничтожено огнем.

И, наконец, – Ильинская церковь (Церковь пророка Илии), построенная на пожалованных в 1682 году «на пропитание Киренского монастыря» пахотных и сенокосных землях у реки Анги[37], в Ангинской заимке, что примерно в двадцати верстах на восток от Качуга. Первое упоминание о ней датировано 1706 годом. Клиринговые ведомости 1843 и 1867 годов сообщают также, что, то ли «тщением крестьян Воробьева и Софонова», то ли «усердием жителей Верхоленскаго округа, Карамского селения крестьян Ольхоновых»[10], здесь была в 1803 году возведена и в 1804 году освящена каменная Ильинская церковь[38]. Постановлением Восточно-Сибирского краевого исполнительного комитета 1933 года ее разобрали для строительства ремонтных мастерских.

Остальные две церкви моего исследования относительно молоды и основывались они с главной целью – разделить разросшиеся приходы старых церквей и тем самым понизить их загрузку. Одна из них – построенная в 1860 году «тщением крестьян Верхоленскаго округа, села Белоусовского Николаем и Васильем Яковлевых Белоусовых» и освященная в том же году теплая деревянная Иннокентиевская церковь[11](Церковь святого Иннокентия, епископа Иркутского) в Белоусово, что в десяти верстах на юго-запад от Верхоленска, на реке Куленге[39]. К ней с 1 июня 1861 года отошло ведение метрических книг по православным жителям куленгских поселений на всем протяжении от Толмачево до Житово, прежде входивших в приход Верхоленской Воскресенской церкви[40]. Вторая – освященная в 1897 году Казанская церковь (церковь Казанской иконы Божией Матери) в Бутаково, что в десяти верстах на север от Анги, на реке Малая Анга[13]. Она стала с 20-х чисел мая 1899 года вести метрические книги по православным жителям нескольких поселений, ранее относившихся к Ангинской Ильинской церкви, крупнейшие из которых – Бутаково и Костромитино.

Надо сказать еще и о Седовской Богородице-Казанской церкви, к которой перешла роль ведения метрических записей по части манзурского прихода – главным образом Карлукского, Копыловского, Самодуровского и Седовского селений, расположенных от Манзурки выше по течению реки. И, как я установил, такой переход состоялся в 1886 году, ведь в предыдущий период метрические книги Манзурской Введенской церкви были полны записями о прихожанах из вышеназванных поселений, а с 1886 года таковых в ней почти не стало, и общее число ее записей упало чуть ли не в два раза.

Седовская Богородице-Казанская церковь располагалась довольно далеко от Верхоленска, и, изучив ее сохранившиеся метрические книги[14](в них содержатся записи о рождениях еще с 1866 года, но те записи вплоть до 1885 года – почти полная компиляция метрик Манзурской Введенской церкви[41]), я не нашел в них упоминаний о Черепановых.

### Их архивы

Хотя до нашего времени не выжила ни одна из «моих» верхнеленских церквей, кроме Верхоленского Воскресенского собора, в Государственном архиве Иркутской области хранится множество дел с метрическими книгами этих церквей, есть и несколько составленных ими исповедных росписей. О них я рассказываю в приложенной к настоящей книге справке с уверенностью, что приведенные в ней подробности, включая распределение православных прихожан по сословиям, будут интересны исследователям.

Здесь же сообщу лишь о том, что старейшая из обнаруженных мною в архиве исповедных росписей верхнеленских церквей – это «Ведомость, учиненная в Иркутскую духовную консисторию ведомства Иркутского уезда Качинской слободы Вознесенской церкви за 1825 год». Она хранится в деле № 3183 описи 1 к фонду № 50. А росписи сразу всех действовавших тогда верхнеленских церквей имеются за 1843 и 1872 годы, и они подшиты в два объемных дела за № 3948 и 5234 той же описи[42]. Есть в ней и дело № 5161 с исповедными росписями Качугской Вознесенской церкви за 1870–1877 годы, а в деле № 975 описи 3 содержится ее роспись 1842 года.

Из них видно (при исправлении найденных мною ошибок нумерации), что в середине 1843 года в поселениях, подведомственных верхоленской, ангинской, бирюльской, качинской и манзурской церквям, всего было 11916 православных прихожан, и подавляющее большинство из них – 10177 – крестьяне. А к середине 1872 года общее число прихожан из тех же поселений достигло 17523 человек, включая 13374 крестьян (без учета крестьянствующих оседлых инородцев)[43]. Существенный рост за те двадцать девять лет произошел по всем церквям, кроме Верхоленской Воскресенской. Но это «кроме» объясняется вышеуказанной передачей в 1861 году части прихода того религиозного учреждения Белоусовской Иннокентиевской церкви. При этом их общий приход также вырос.

А самые «молодые» сохранившиеся исповедные росписи – за 1915 и 1916 годы – принадлежат Качугской Вознесенской церкви и Верхоленскому Воскресенскому собору. Они формируют соответственно дело № 9507 из описи 1 и дело № 492 из описи 7 к фонду № 50. К сожалению, других исповедных росписей «моих» церквей я в архиве за XX век не обнаружил.

Что же касается метрических книг, то их по всем семи церквям оказалось на хранении в Государственном архиве Иркутской области в цельном и фрагментарном видах в отдельных делах свыше тысячи, и для оформления общего фамильного древа верхнеленских Черепановых исключительно важным было найти метрики за каждый год, не пропустить ни одной из них.

Вроде, нет особой сложности – читай названия дел по описям к фонду № 50, заказывай и изучай требуемые. И это, действительно, верно в большинстве случаев. Но, как я уже отметил, зачастую по одним и тем же годам имеется по нескольку дел с аналогичными названиями, чаще всего – «Метрические книги сельских церквей Иркутской епархии», и изначально, еще недостаточно хорошо разбираясь с подчерком переписчиков, я не находил даже имевшиеся в них книги Верхоленской Воскресенской церкви. Заказывал другие книги по тем же годам и, понятно, вновь не находил. Впоследствии приходилось повторять заказы, а ведь по правилам большинства архивов в один день каждому исследователю выдают для изучения ограниченное число дел и к тому же – спустя пару дней после заказа. В некоторых архивах есть даже правило полугодового запрета повторной выдачи дел в те же руки. С оцифрованными документами, конечно, намного проще.

Кроме того, совсем не редко в названии и комплектовании архивных дел скрыты заложенные еще много десятилетий назад ошибки. Скажем, в деле метрических книг за 1787 год оказался лишь первый лист книги за тот год Верхоленской Воскресенской церкви, все же остальные – в деле за 1776 год; книги 1804 года по всем верхнеленским церквям почему-то подшиты в «Метрическую книгу градоиркутской Спасской церкви», а за 1844 год – в «Метрические книги церквей города Иркутска», где как раз-то и нет ни одной метрики городских церквей; несколько листов метрической книги Верхоленской Воскресенской церкви за 1805 «пристроены» к метрикам Спасской церкви Уриковской слободы; часть записей 1853 года подшита в дело за 1801 год. И таких примеров множество. Поэтому я вовсе не исключаю, что еще не каждая из сохранившихся и требуемых для моего исследования метрик обнаружена.

Все же найденные мною метрические записи о Черепановых сведены в три табличных перечня – о родившихся, бракосочетавшихся и умерших. Они составлены по выработанному в ходе моего исследования систематизированному и, как представляется, удобному для составления родословных методу. Для заполнения таблиц и последующего достоверного оформления на их основе общего фамильного древа Черепановых пришлось внимательно изучить сплошным порядком записи всех найденных в архиве метрических книг верхнеленских церквей. А таких записей в совокупности оказалось порядка полумиллиона на сотне тысяч страниц. Зато теперь каждому исследователю истории верхнеленских Черепановых предоставлена возможность самостоятельного изучения по таблицам и древу конкретно своих фамильных ответвлений, не прибегая ко всему массиву архивных дел. Приложенный же к настоящей книге список сохранившихся метрических книг церквей Верхоленского уезда Иркутской губернии поможет как желающим проверить верность составленных мною таблиц метрических записей о Черепановых, так и составителям родословных других фамилий.

В дополнение к тому я заполнил систематизированные таблицы метрических записей обо всех прихожанах Верхоленской Воскресенской церкви (а не только о Черепановых) за XVIII век – с 1773 по 1800 годы, самых сложных для прочтения[44]. Эти таблицы здорово облегчили мой последующий труд и гарантировали отсутствие недосмотров при оформлении ответвлений родословного древа от чисто мужской линии к линиям происхождения жен Черепановых, ставших моими прародительницами[45]. И, конечно, размещенные в табличном варианте записи – а они заменяют собою более полутора сотен находящихся в иркутском архиве листов метрических книг – помогут исследователям всех верхнеленских фамильных линий. Хорошо, если кто-нибудь продолжит заполнение таблиц метриками вплоть до 1920 года и опубликует их, но это – кропотливая работа на несколько месяцев.

При этом я не стал экономить силы – и советую так же поступать другим – и привел в перечне о рождениях полные данные метрических записей о восприемниках. И такие данные являются важнейшим, зачастую уникальным источником верного составления родословных, ведь они по начало XIX века содержали ссылки на родственные отношения крестных отцов и матерей с отцами новорожденных, если они были самыми близкими родственниками, либо на то, чьей еще матерью, дочерью, женой или вдовой являлась крестная мать.

Кстати, в ходе работы над перечнями я сделал неожиданное для себя открытие. Оказалось, что в те даты до XIX века, которые обычно, по наивности, считаются днями рождений известных россиян, эти россияне были не рождены, а крещены. О самих же датах рождений официальных документов вообще не сохранялось. Как появился такой вывод? Расскажу.

Я обратил внимание на то, что первые четыре раза, когда верхоленские Черепановы давали своим дочерям имя Татьяна, в метриках об их рождениях указывалась исключительно дата 12 января. Так было в 1775, 1785, 1795 и 1807 годах. Добавлением к 12 января тринадцати дней разницы в датах между старым и новым стилем получается 25 января – общеизвестный Татьянин день. Вроде все закономерно: имя православной святой требовалось присваивать в день ее памяти[46] родившимся девочкам. Но в изученных мною исследовательских работах о родословных утверждается, что в метриках приводились дни рождений младенцев и лишь позднее к ним были добавлены столбцы с датами крещений. И меня сильно удивило, как это женам верхоленских Черепановых удавалось в течение первой половины января с 1773 по 1817 годы не родить ни одной девочки в иной день, а попадать с такими рождениями четко на 12 января и поэтому давать им имя Татьяна.

Конечно, это могло объясняться редким совпадением. Но вот обработка большого массива метрических записей – о рождениях в XVIII веке детей всех верхоленских фамилий – показала часто повторяющиеся и солидные бреши с датированием метрик. К примеру, с 1 по 11 января 1776 года не было ни одной записи Верхоленской Воскресенской церкви о рожденных девочках, а 12 января их сразу три, и все – о тех же Татьянах. Или, скажем, с 22 мая по 12 июня 1788 года тоже нет ни одной записи, а на 13 июня выпадает их целых пять, и все – об Акилинах. То же самое произошло в 1790 году, но «на выходе», опять же 13 июня, оказалось уже шесть Акилин. Аналогичная картина с рожденными мальчиками. В частности, с 4 по 17 февраля 1797 года метрических записей о них вовсе не было, а 21 февраля их три – об Евстафиях. Разумеется, это означает, что в условиях навязанной церковью обязанности называть детей в дни крестин исключительно именами «дежурных» православных святых родители дожидались, когда наступит день «раздачи» желательных им имен, и тогда шли регистрировать новорожденных. Ждать с крещением младенцев приходилось и для того, чтобы избежать присвоения однополым близнецам одинаковых имен. Так, верхоленец Петр Шеметов в 1798 году принес своих дочек-близняшек на крещение с разрывом в день, что позволило назвать их по-разному – Параскевой и Настасией. А Филипп Шелковников ждать не стал и дал своим младенцам одни и те же имена: сыновьям в 1797 году – Никифор, дочерям в 1798 году – Ирина.

Вместе с этим открытием я нашел ответ на интересовавший меня с детства вопрос – почему прежде столь почиталось празднование дней именин и зачастую они воспринимались как дни рождений? Ответ оказался на удивление прост: других-то дат, связанных с рождениями, кроме дней крестин, в стародавние времена в документах даже и не фиксировалось и о них не помнили!

«Мои» церкви стали приводить в своих метрических книгах по две даты – рождения и крещения – с 1806–1807 годов[47]. Также по две даты – смерти и отпевания (погребения) – появились в них только в первой половине 1838 года.

## Глава 3. Раскопанные истоки

В начале моего исследования я вынужденно повторил путь, пройденный специалистами иркутского архива для составления в 2012 году справки о Черепановых.

В поиске семей, в которых были Василий и Георгий Матвеевичи Черепановы, в разделе «Деревни Куртухайской крестьяне и их семейства» исповедной росписи Верхоленского Воскресенского собора Иркутской епархии за 1916 год15, обнаружились упоминания о четырех Георгиях Черепановых. Один из них носил отчество Илларионов и был возрастом четырех лет; второй – Даниилов – пяти, третий – Петров – пятидесяти семи лет. Четвертый же – Георгий, шестнадцати лет (около 1900 года рождения, как и мой дед), был приведен без отчества, но с пометкой, что он – брат главы дома Василия Матвеева Черепанова, двадцати четырех лет. Здесь же вписана шестилетняя Капитолина, и это имя мне известно по рассказам моей тети Риммы Георгиевны Михеевой как имя сестры моего деда. Других Капитолин в деревне не было. То, что именно этот Георгий – мой дед, никаких сомнений не возникло.

В разделе «Крестьяне Кортухайского селения» более раннего документа – исповедной росписи Верхоленской Воскресенской церкви за 1872 год16 – надо было искать уже Матвея – моего прадеда. Там приведены только два Матвея Черепанова. Первый из них с отчеством Илларионов в возрасте тридцати одного года, и он вряд ли мог к 1900 году, к тому времени в свои почти шестьдесят лет, стать отцом моего деда и, тем более, к 1910 году, примерно в семьдесят, – отцом его сестры Капитолины. Второй – Матвей, трех лет, указан как сын Данилы Васильева Черепанова, имеющего возраст тридцати пяти лет (около 1837 года рождения), и Евдокии Васильевой, тридцати четырех. Значит, наиболее вероятно, что они и есть мои дважды прадед и прабабушка, а имя моего трижды прадеда – Василий. И, действительно, в последующем метрическими записями подтвердится, что Георгий и Капитолина рождены от Матвея с отчеством Даниилов.

В разделе о крестьянах Кутурхайской деревни самой древней из сохранившихся исповедных росписей Верхоленской Воскресенской церкви – за 1843 год17 – говорится только о двух Василиях Черепановых. Один – с отчеством Яковлев, восемнадцати лет, – в силу своего возраста не мог иметь сына, рожденного в 1830-х годах, да и такой сын в росписи его семьи должен бы тогда значиться, но не значился. В списке же семьи другого Василия с вполне подходящим для такого рождения возрастом двадцати девяти лет и его жены Анисии перечислен сын Даниил, семи лет. Других Даниилов или Данилов в деревне нет. Понятно, что именно эти Василий и Анисия – мои трижды прадед и прабабушка.

По росписи, вся семья Василия жила в доме во главе с Николаем Черепановым, пятидесяти четырех лет (около 1789 года рождения). Здесь же перечислены вторая жена главы дома Анастасия и четыре ребенка Николая от первого брака – Николай, Анна, Марфа и Елена[48]. Из позднее же изученных метрических записей о рождении детей от кутурхайского крестьянина Василия Черепанова видно, что его отчество – Николаев. Да и, как я уже отмечал, мое пришедшее с наработанным опытом понимание порядка составления исповедных книг позволило увериться, что проживание в одном доме двух и более семей без уточнения, кем являлись главе этого дома младшие по возрасту члены другой или других семей, предполагало их родство как отцов и сыновей. Неопределенности не осталось: Николай был моим четырежды прадедом.

Такой путь к познанию имен моих предков по мужской линии вплоть до четырежды прадеда, или по шестое поколение передо мной, при счастливом наличии исповедных росписей, занял у меня от силы пару часов. Но вот исследование на большую глубину оказалось принципиально более затрудненным сразу по нескольким объективным причинам.

Во-первых, в Государственном архиве Иркутской области не удалось найти исповедные росписи Верхоленской Воскресенской церкви ранее 1843 года. Не обнаружено ни одной ее метрической книги до 1773 года, а также ряда книг за период с 1773 по 1843 год: их нет за 1779, 1782, 1796, 1799, 1802 и 1808 годы.


В Государственном архиве Иркутской области. Май 2016 г.


Во-вторых, чем древнее метрические записи, тем обычно сложнее их «расшифровка», особенно тем, кто не имеет солидного навыка работы с архивными первоисточниками. Старый текст отличается крайне непривычной для сегодняшнего дня манерой написания. Это и витиеватость, и сокращение слогов, и своеобразное изображение множества букв и буквосочетаний («в», «д», «и», «к», «н», «т», «ю», «кс», «ов»), похожесть ряда из них друг с другом (особенно «е» с «ю» или «и» с «к» и «н») либо, наоборот, непохожесть написания одних и тех же букв даже у одного и того же переписчика в одном и том же слове, и периодический вынос некоторых из них (чаще всего – «з», «л», «н» и «т») над основным текстом.

Для того чтобы каждый мог сам поэкспериментировать, приведу здесь копию страницы метрической книги Верхоленской Воскресенской церкви «о рождающих(ся) младенцах» 1775 года, где сосредоточены, пожалуй, все существенные трудности «зашифрованного» архивного письма. Мало кому удастся быстро, а то и совсем не быстро, понять записи[49]. Впрочем, когда приходит навык, и ты возвращаешься к архивным документам повторно, удивляешься тому, как прежде можно было не понимать или неверно понимать вполне внятные написания слов.

В-третьих, только после 1809 года, да и то не всегда, в верхнеленских метрических книгах стали ссылаться на конкретный населенный пункт проживания прихожан при записях о бракосочетаниях. В записях же о родившихся и умерших такие ссылки появились как обязательные лишь с 1832 года. Это не позволяет видеть отношения приведенных событий к конкретным поселениям.

В-четвертых, имена и отчества обоих родителей начали приводиться в метриках о рождениях только с 1831 года. До того матери не указывались вообще, а у отцов назывались, за редкими исключениями, лишь имена и фамилии. Записи об умерших до 1831 года, а немного ранее – о повенчанных, также давались без указания отчеств. Это существенно усложняет установление, кто точно был записан отцом рожденного ребенка, кто заключил брак или умер. А, скажем, в 1780-х годах Верхоленская Воскресенская церковь регистрировала рождение детей иногда сразу от трех Иванов и двух Василиев Черепановых в год.

Наверняка именно по этим обстоятельствам специалисты Государственного архива Иркутской области не стали продолжать поиск и выяснять, от кого и когда был рожден Николай Черепанов, и прочерчивать нашу фамильную линию дальше к его предкам. Между тем указанный в исповедной росписи 1843 года возраст Николая, с учетом высокой вероятности ошибки в два-три года, о которой я уже писал, предполагало его рождение в 1786–1792 годах, а метрические книги за тот период сохранены полностью.


Исповедная роспись 1916 года. Фрагмент с семьей Василия Матвеевича Черепанова с братом Георгием (дом 312)


Исповедная роспись 1872 года. Фрагмент с семьей Даниила Васильевича Черепанова (дом 92)


Исповедная роспись 1843 года. Фрагмент с семьей Черепанова Николая и его сына Василия (дом 133)


Метрическая книга Верхоленской Воскресенской церкви 1775 года. Фрагмент о рождениях


### Мещанин Иван

При изучении метрик Верхоленской Воскресенской церкви с 1786 по 1792 год, да и в целом по XVIII веку, за который они сохранились, выяснилось, что в них нет ни единого упоминания Кутурхая в каком-либо варианте написания его названия. Но зато вступающие в брак прихожане той церкви числились тогда исключительно жителями Верхоленского острога и венчались они как Верхоленского острога посадские, разночинцы, купцы, мещане и крестьяне. Всего за вышеприведенный семилетний период было зарегистрировано рождение от Черепановых тринадцати сыновей, и троим из них присвоено имя Николай. Так были названы рожденные в 1786 и 1788 годах[50] сыновья купца Зиновия и мещанина Василия, но оба младенца умерли, не прожив и по полгода. Следующий за ними Николай родился в декабре 1791 года у мещанина Ивана Черепанова.

Очень долгое время, вплоть до 1825 года, в верхоленских метриках не упоминается каких-либо Николаев Черепановых, кроме Николая с отчеством Иванов. И при венчании в 1843 году вторым браком «Кутурхайского селения крестьянина Николая Иванова Черепанова» с тридцатиоднолетней девицей Анастасией, дочерью умершего станционного смотрителя Иванова Алексея[51], был приведен возраст жениха в пятьдесят два года, что с уникальной точностью подтверждает его рождение именно в 1791 году. Ведь мы понимаем, что бракосочетание – это единственное событие, возраст участников которого назывался его непосредственными участниками. Николай уж наверняка знал, и лучше всех других, сколько ему лет. Поэтому я полностью уверен, что мой четырежды прадед Николай был рожден в 1791 году от Ивана, и мещанин Иван Черепанов – мой пятижды прадед.

Следующей же задачей стало определить происхождение самого Ивана, каковых среди Черепановых того периода в Верхоленском остроге оказалось несколько. И мне повезло разрешить такую задачу с высочайшей долей вероятности.

В метрике о рождении Николая восприемниками младенца были названы Василий и Татьяна как сын и дочь отца новорожденного. Наверняка она – «та самая Татьяна», что приведена в одной из первых сохранившихся метрик Верхоленской Воскресенской церкви о Черепановых: с таким именем в январе 1775 году была рождена дочь «у посацкого Ивана Григорьева Черепанова». Она к концу 1791 года достигла почти семнадцати лет, а из множества изученных метрических записей я видел, что это – тот возраст, когда девушек часто приглашали на крестины восприемницами, вероятно, заодно устраивая им на церковной церемонии что-то вроде общественных смотрин для последующего замужества[52]. Сведений же о других Татьянах, чьим отцом был какой-либо Иван Черепанов, не обнаружено.

Интересно, что на протяжении последующих с 1775 года четырнадцати лет в метриках о рождении у Черепановых детей ни разу не говорилось об отчестве ни одного из их отцов[53]. А здесь оно было приведено как будто специально для подсказки, благодаря чему удалось узнать имя теперь уже моего шестижды прадеда – Григория. Кстати, та запись о рождении Татьяны окажет неоценимую помощь, даст ключ к решению другой важной задачи исследования – о выяснении происхождения жены Ивана Григорьевича, моей пятижды прабабушки. Но об этом – позже.

Из метрических записей с упоминанием Григория выяснилось, что, кроме Ивана, у него были сыновья Зиновий и Никифор[54], дочери Настасия (Анастасия), Анна и Татьяна[55], а также то, что он умер в 1792 году в возрасте шестидесяти девяти лет (значит, рожден около 1723 года). Но оставалось неизвестным, кем ему приходились перечисленные в метрических книгах последней четверти XVIII века в качестве отцов рожденных младенцев Иван большой, Иван малой[56], Козьма, Петр с отчеством Иванов[57] и два Василия (один из которых был родным братом Козьмы и носил отчество Иванов[58]), а также умерший в 1778 году в возрасте восьмидесяти девяти лет (около 1689 года рождения) «верхоленской мещанин Иван Федоров сын Черепанов». Сохранившиеся же записи из метрических книг за 1789, 1804 и 1811 годы об Иванах, умерших соответственно в возрасте пятидесяти шести, пятидесяти трех и шестидесяти пяти лет, за 1820 год о Василии и Петре, умерших шестидесятитрех- и пятидесятилетними, в прояснении дела особо не помогли.

Я потратил уйму времени на детальное изучение других метрик, главным образом о восприемниках, и исповедной росписи 1843 года, строил долгими вечерами на листе ватмана в съемной иркутской квартире множество схем в попытке определить достоверную версию родственных связей Григория с вышеуказанными персонажами. Однако таких версий, не имеющих явных изъянов, внутренне непротиворечивых и поэтому вполне подходящих, получалось немало. Ведь тот же Иван Федорович Черепанов с примерно одинаковой вероятностью мог быть и отцом, и дядей, и братом, и даже дедом Григория. Да мог статься и просто однофамильцем. А в подобных случаях не одна единственная, а несколько правдоподобных версий – это, значит, почти ничто.

Тогда я понял, что без сказок не обойтись. Ревизских сказок. Так оригинально для сегодняшнего восприятия назывались перечни семей, что составлялись со слов, то есть сказов, или сказок их глав в период переписей жителей Российской империи. Такие переписи организовывались властями в интересах подушного налогообложения населения, и сказки ревизуемых давались под присягой. Как и в исповедных росписях, в ревизских сказках приведены списки граждан по населенным пунктам и сословиям с указанием главы каждого из семейных домовладений, его возраста, имен членов семьи со ссылками на их отношения к главе семейства и возраст. Всего было назначено десять таких ревизий. Первая проводилась в 1719–1727 годах по указу Петра I, последующие – с различной периодичностью вплоть до 1859 года.

### Купцы из ревизских сказок

Подавляющее большинство сохранившихся до наших дней «доревизионных» переписных книг и сказок по трем первым ревизиям находятся в Москве в Российском государственном архиве древних актов (РГАДА), по более поздним ревизиям – как правило, в государственных архивах соответствующих областей. Однако, к сожалению, по описям к фондам Государственного архива Иркутской области я не нашел ни одной ревизской сказки по Верхоленску, и до сих пор их местонахождение мне выяснить не удалось, не знают о нем и сами сотрудники архива[18].

Поэтому оставалась надежда только на РГАДА. И для начала по разрозненным комментариям из интернета, затем – по размещенной на сайте московского архива информации я узнал, что материалы переписей населения России с 1709 по 1767 год хранятся в делах его фонда № 350 «Ландратские книги[59] и ревизские сказки». Он наиболее популярен среди исследователей родословных, все содержащиеся в нем дела оцифрованы, доступны для изучения без предварительного заказа и удобны для ознакомления в электронной базе данных читального зала[60]. К сожалению, того же нельзя сказать, например, о фонде № 214 «Сибирский приказ[61]», содержащем переписные книги конца XVI – начала XVIII века, которые выдаются по предварительному заказу в виде микрофильмов (рулонной фотопленки шириной 35 мм), и приходится изучать их на неудобных аппаратах, произведенных еще в 1960-е годы.

В опись 1 к фонду № 350 включены пятьсот две единицы хранения (архивных дел) с материалами переписей жителей многих регионов России за 1709–1718 годы, но ни по содержащемуся в самой описи географическому указателю, ни по полному перечню аннотаций мне не удалось обнаружить в той описи ни одного дела по Верхоленску или любому другому иркутскому поселению.

Аналогичный результат – по материалам первой ревизии, дела с которой, по идее, должны бы находиться в описи 2 к фонду, что содержит документы первых, вторых и третьих ревизских сказок населения всей Российской империи. Я разыскивал сказки этой ревизии не только по географическому указателю к описи, но и изучил аннотации к каждому из перечисленных в описи четырех тысяч трехсот четырнадцати дел, однако все безуспешно. Да и вообще с этой ревизией по Верхоленскому острогу и в целом по Иркутскому и прилегающим к нему уездам, где могли бы оказаться верхоленские сказки, какая-то мутная история.


Читальный зал РГАДА


В том, что такая ревизия там проводилась, сомнений нет: это подтверждается как архивными документами второй иркутской ревизии с перечислением фамилий и имен подпавших под прежнюю перепись персонажей и произошедших с ними изменений, так и упоминаниями итогов той ревизии в ряде работ по истории Иркутска. Известно даже, что первая ревизия податного населения Сибири велась Переписной канцелярией полковника князя Сонцова (Солнцева) – Засекина со штаб-квартирой в Тобольске. Вот только в таких работах нет конкретных ссылок на архивное дело с ревизскими сказками. А, скажем, в книге «Иркутск. Материалы для истории города XVII и XVIII столетий», выпущенной еще в 1883 году по спискам Московского архива Министерства юстиции России, приведены перечни тех, кто попал в переписи 1684, 1686 и 1698 годов, в сказки второй и третьей ревизий и выбыл после первой ревизии, но сообщается, что «книги первой ревизии 1722 г. в делах сказанного архива не оказалось». А ведь Московский архив Министерства юстиции – пожалуй, единственное архивное учреждение[62], где, в принципе, могли храниться ревизские сказки, чтобы впоследствии перейти в РГАДА. Однако, как уже замечено, в специально предназначенном для этих сказок фонде № 350 их нет.

Несмотря на долгие поиски, не обнаружились они и в фонде № 214 «Сибирский приказ», где размещено множество материалов по переписям населения Сибири, включая все те, что приведены в вышеуказанной книге по истории Иркутска[63], нет ссылки на них в специальном ученом «Обозрении столбцов и книг Сибирского приказа в 1592–1768 годах», составленном в 1894 году выдающимся историком-археографом Николаем Николаевичем Оглоблиным[64]. Документов первой иркутской ревизии не нашлось и среди девяти сотен дел фондов № 1025 «Иркутская провинциальная канцелярия» и № 1121 «Иркутская приказная изба». В то же время я не увидел ни в одной работе, ни в каком-либо комментарии исторических исследователей сведений о том, что такие документы утеряны. Значит, их поиски стоит продолжать.

Зато мне посчастливилось сразу найти по описи две нужные мне сказки второй ревизии, проводившейся в России с 1744 по 1747 год. Они содержатся в архивном деле № 1056 «Ревизские сказки. Иркутск» под аннотацией: «Книга переписная посадских людей, разночинцев, цеховых и дворовых г. Иркутска, посадских людей, разночинцев, монастырских, государственных крестьян и ссыльных Китойской волости, Кудинского присуда, Идинского, Бельского, Верхоленского, Балаганского острогов, слобод и деревень Иркутского уезда».


Ревизские сказки 1744 года посадских Верхоленского острога.


Фрагмент с семьей Черепановых (пункты 7610–7613)


Ревизская сказка 1762 года купца Верхоленского острога Черепанова Ивана (лиц.)


Ревизская сказка 1762 года купца Верхоленского острога Черепанова Ивана (оборот)


Там перечислено более десяти тысяч мужчин (в сказках второй ревизии приводились лишь ревизуемые души мужского пола), из которых под пунктами 7567–8047 записаны «Верхоленского острогу посацкие» и «Верхоленского острогу разночинцы»[19]. Позже я пришел к выводу, что отсутствие в перечне крестьян объясняется отнесением занимающихся тогда земледелием жителей Верхоленска и приписанных к нему деревень к сословию разночинцев – выходцев из казаков. Все же другие интересные для моего исследования поселения показаны чисто крестьянскими, и в эту ревизскую сказку вошли триста сорок крестьян из Манзурской и Верхоманзурской деревень, четыреста пятьдесят девять – Бирюльской слободы, сто тридцать девять – Качинской деревни и двести один крестьянин Киренского монастыря Ангинской заимки (всего одна тысяча сто тридцать девять мужчин)20.

В сказках указано сто шестьдесят семь посадских[65] Верхоленского острога. Особо много среди них Малцовых, Поповых и Тюменцовых. Разночинцев[66] же, в раздел которых включены также ссыльные, – триста четырнадцать, большинство из них опять же Тюменцовы, а также Бутаковы, Кистеневы, Козловы, Пермяковы, Толмачевы и Хабардины. Соответственно, все ревизуемое мужское население Верхоленского острога, без учета отсутствующих в сказках казаков, в год проведения второй ревизии состояло из четырехсот восьмидесяти одного человека. И были они представителями девяноста трех фамилий[67].

В семье Черепановых – Иван в возрасте пятидесяти трех лет (в зависимости от того, на какой год проведения ревизии мог быть указан его возраст, – а я его вначале не знал, – он от 1691 до 1694 года рождения) и его сыновья Григорий, девятнадцати лет, Иван, шести, и «Иван же», четырех лет21. Больше носителей такой фамилии в Верхоленском остроге тогда не было, что, безусловно, прояснило главное, «пазл сложился»: Иван Федорович Черепанов, умерший в 1778 году в указанном в метрике возрасте восьмидесяти девяти лет, – никто иной, как глава семейства Черепановых из ревизской сказки. Он – отец моего шестижды прадеда Григория и, значит, мой семижды прадед.

Стало понятным и то, что двое тезок – младших сыновей Ивана Федоровича – были теми самыми Иванами большим и малым из метрик последней четверти XVIII века. Почему теми самыми? Да потому, что они – братья с одинаковым именем, что бывало не так часто. И, исходя из приведенного в ревизской сказке возраста, ни один из них не успевал стать отцом двоих других родных братьев Иванов (названных бы тогда тоже большим и малым), чтобы те заимели уже в 1776 и 1778 годах, как то следует из метрических книг, собственных детей. Действительно, от 1744–1747 годов, когда проводилась вторая ревизия и Иванам было шесть лет и четыре года, до 1776 и 1778 годов, когда от «метрических» Ивана большого и Ивана малого впервые были рождены дети, прошло максимум тридцать два и тридцать четыре года, и к тому периоду этим Иванам исполнялось всего по тридцать восемь (1776 год – 1744 год + 6 лет = 38 лет Ивану большому и 1778 год – 1744 год + 4 года = 38 лет Ивану малому), а это вряд ли достаточно, чтобы любому из них дважды обзавестись внуками. К тому же из метрических книг Верхоленской Воскресенской церкви столь большое количество Иванов Черепановых в те времена не усматривается.

Отцом двух Иванов из тех метрик конца XVIII века не был и Григорий, ведь уже стало известным, что у него имелся собственный сын Иван без дополнительных приставок к имени. Значит, этому его сыну – Ивану Григорьевичу – Иван большой и Иван малой приходились дядями.

Федор Черепанов, который, судя по отчеству Ивана Федоровича, был его отцом и моим восьмижды прадедом, не вошел в перечень ревизуемых верхоленских посадских из-за своей смерти до второй ревизии. Об этом говорится в деле № 1057, озаглавленном как «Книга города Иркуцка и Иркуцкого уезду кто имяны мужска пола душ из прежней переписи полковника князя Солнцова-Засекина, тако ж из приписных после оной переписи умершие, взятые в рекруты, бежали и другими разными случаи убыло». В ней приводятся изменения ревизуемого населения по сравнению с первой ревизией, которые обычно служили одним из фактических обоснований результатов уже второй ревизии при сдаче в переписную канцелярию. И в ее разделе под названием «Верхоленского острога посацкие» в перечне «Померло» приведен Федор Черепанов[22]. Но точный год его ухода из жизни остался невыясненным.

Из той же книги[23]следует, что на общее изменение числа (двадцать три человека) включенных в первую ревизию верхоленских посадских повлияли смерти шестнадцати человек, зачисление четверых в рекруты, ошибочное повторное указание двоих и побег одного. Число же разночинцев изменилось на сто пятьдесят пять: умерло девяносто семь, взято в рекруты пятнадцать, бежало одиннадцать, определено в посадские по Верхоленску – шесть, в посадские по Иркутску – один, вписано двоекратно – три, переведено в Бирюльскую слободу – четыре, вступило в острог в казаки – четыре, в казаки определено – тринадцать, а один определен в дети боярские[68]. Кстати, об этом сыне боярском – Михаиле Полуектове: в ходе исследования происхождения жен моих предков выяснилось, что он был моим семижды прадедом.

Очень жаль, что вторая ревизия собирала сведения исключительно о мужчинах. Когда эйфория от моей первой «встречи» с Иваном Черепановым и его сыновьями прошла, я вновь и вновь возвращался к их списку. К списку, где на дне страницы ревизской сказки находился отец семейства. И на меня из далекой середины XVIII века как будто веяло тоской мужского одиночества. Но ведь было понятным, что это впечатление – наверняка ложное, и в семье Ивана Федоровича была любящая жена – мать Григория и его братьев. И вполне могло статься, что в момент составления ревизской сказки семьи Черепановых в их доме слышались голоса еще молодых сестер Григория и двух Иванов.

Это подтвердилось при изучении сказок третьей ревизии, проводившейся в России с 1762 по 1764 год. Они фактически продолжали вторую ревизию: повторяли ее данные по фамилиям, именам и возрастам ревизуемых в прежней очередности, но без нумерации, и давали дополнения по возрасту, достигнутому теперь уже к третьей ревизии, а также по рожденным после второй ревизии сыновьям. Сказки третьей ревизии бесценны тем, что в них перечислялись также жившие на тот момент матери, жены (вдовы), сестры, дочери с указанием их возрастов и еще – по матерям и женам назывались их отцы, а по замужним сестрам и дочерям – их мужья.

Моя рекомендация: из-за большого объема сложночитаемых материалов третьей ревизии и прежней очередности перечисления имен ревизуемых поиск мужских персонажей для составления родословных надо начинать со сказок второй ревизии. Найдя их в конкретном населенном пункте, будет легко сделать то же самое по списку жителей аналогичного населенного пункта в сказках уже третьей ревизии, если определить критерием поиска их возраст на дату второй ревизии. Скажем, Григорий Черепанов приведен на начальных страницах сказок второй ревизии Верхоленского острога в возрасте девятнадцати лет. Значит, его имя также будет находиться на начальных страницах сказок третьей ревизии, и для его ускоренного поиска надо читать не подряд все имена ее персонажей, но лишь те, в правом столбце от которых «По последней ревизии лета» приведен возраст девятнадцати лет.

Сначала материалы третьей ревизии со списком жителей Верхоленского острога я нашел в архивном деле № 1059 «Иркутские ревизии» под аннотацией: «Сказки о разночинцах, ямщиках, государственных и монастырских крестьянах, мастеровых и работных людях Сибирской суконной фабрики содержателей Петра Яковл. Боровского и Ив. Григ. Бестужева, Талкинской трети, Идинского, Бельского, Балаганского, Верхоленского острогов, Верхоленского дистрикта Иркутского уезда»[24]. Судя по общей преамбуле к перечням верхоленских семей, итоги их ревизии сводились в единый отчет 17 апреля 1762 года. Но о них я расскажу ниже.

Все же мои попытки найти по аннотациям дел описи 2 к фонду № 350 третьи ревизские сказки верхоленских посадских, где должны быть перечислены Черепановы, оказались тщетны, что вызывало страшное разочарование. Но ровно до той поры, пока я верил в безошибочность самих аннотаций[69]. А в конце концов взял да и пролистал все электронное архивное дело с не относящимся к Верхоленску названием «Сказки купцов, посадских людей и цеховых г. Иркутска» под № 1058. Оказалось, ох как не зря! После материалов третьей ревизии по городу Иркутску[70] там нашлись ревизские сказки по острогам Иркутского уезда, включая Верхоленск. И, конечно же, – целая кладезь полезнейшей для моего исследования информации.

Эти сказки верхоленских посадских[25], составленные разными датами 1762 года, по форме отличаются от той, что применялась по разночинцам: сведения о посадских семей проводятся не общим списком, где о главах семей говорилось в третьем лице, а каждой семье отводится отдельная страница или лист, и запись ведется от первого лица – главы семейства. В преамбуле ко всем ним сказано: такой-то посадский или купец «дал сию сказку о положенных в Верхоленском остроге по последней 1747 года[71] ревизии в подушном окладе и с того числа разными случаями убылых и после того вновь рожденых объявляю на самой истинне без всякой утайки. А буде впредь в сем обличен явлюсь в том повинен будь положенного по указам тяжкаго штрафа без всякого милосердия». В конце сказок – собственноручная подпись того, кто «К сей сказке руку приложил», если он – глава семейства. Есть и дополнительные приписки – «по велению», когда подписант – член семьи, действующий по поручению ее главы, либо – «по прошению», когда подписант таковым не являлся.

Всего в сказках посадских Верхоленского острога десять семей во главе с купцами – Иваном Багатыревым, Романом Зуевым, Григорием Козловым, Дмитрием Мичуриным[72], Дмитрием Молевым, Михаилом Незговоровым, Афанасием Соловьевым, Леонтием Тюменцовым, Фомой Уваровским и Иваном Черепановым, и двадцать восемь «некупеческих» посадских семей под фамилиями Безродные, Быковы, Высоцкие, Дорофеевы, Захаровы, Козловы (две семьи), Коркины, Куницыны, Лазаревы, Малцовы (две семьи), Никитины, Пихтины, Поповы (три семьи), Савиновы, Селивановы, Смертины, Созоновы, Тюменцовы, Уваровские (четыре семьи), Чирковы и Шишкины.

Надо знать, что в тот период полагалось считать купцами не только торговых людей, но и городовых докторов, аптекарей и лекарей, судовых промышленников, а также ремесленных мастеров, и за купечеством закреплялись предпочтительные права на занятие торгово-промысловой деятельностью с обязанностью по уплате подушной подати в сорок алтын в год. Однако, судя по тому, что в третьей верхоленской ревизии купцы выделены из общего списка посадских (в отличие, например, от ревизии г. Иркутска), они были «чистыми» купцами – торговыми людьми.

Сказке Ивана Черепанова отведен двусторонний лист[27], и его семья по очереди перечисления – десятая среди всех посадских и вторая из купеческих, после Ивана Багатырева. На дату ревизии Ивану – семьдесят один год (теперь понятно, что он 1690 или 1691 года рождения[73], и в метрике о его смерти в 1778 году возраст завышен всего-то на один-два года). Его жене Мавре, дочери казака Тимофея Тюменцова, – пятьдесят девять лет[74], сыновьям Григорию, Ивану большому и Ивану малому – соответственно тридцать семь лет, двадцать четыре и двадцать два года, а двум дочерям с одинаковыми именами Матрона – тридцать четыре года и тридцать лет. Но они уже не в отчем доме, а отданы в Верхоленском остроге взамужество. Первая стала женой обывателя Андрея Падерина, вторая – купца Якова Дорофеева.

Далее перечислены: жена моего шестижды прадеда Григория Анисия в возрасте тридцати пяти лет – она дочь верхоленского казака Ивана Нечаевского – и дети Зиновий, четырнадцати лет, Иван – одиннадцати, Настасья – десяти и Анна – девяти лет. Понятно, что Анисия – моя шестижды прабабушка, а ее отец Иван Нечаевский – мой семижды прадед. И я уже знал, что через тринадцать лет, в 1775 году, сестра моего пятижды прадеда Ивана Григорьевича Анастасия выйдет замуж за иркутского цехового Федора Летосторонцева, а младшая сестра Анна – еще через три года – за канцеляриста Верхоленского комиссарства Василия Петрова, он же – Шеметов[75].

У Ивана большого – жена Марфа, двадцати пяти лет, из семьи верхоленского казака Ивана Кистенева, и семилетняя дочь Евдокия, которая в 1778 году станет женой мещанина Ивана Уваровского.

У Ивана малого – жена Матрона, двадцати лет, и детей пока нет. Сказано, что Матрона – дочь крестьянина Бирюльской слободы Якова Попова, но позже выяснится неверность этой записи. На самом деле, отец Матроны – бирюльский крестьянин Яков Дмитриевич Силин[76]. Как я установил впоследствии, Иван малой и Матрона – тоже мои шестижды прадед и прабабушка, ведь их трижды правнучка Любовь Черепанова (эта ее фамилия – и по происхождению, и по мужу) стала в 1900 году мамой моего деда Георгия Матвеевича.

Перечень семьи Черепановых в ревизию хотя и оформлялся от имени купца Ивана Черепанова, но «велением отца своего его сын Григорий Черепанов руку приложил»[77]. И он в той ревизии «руку приложил» также к сказкам десяти других посадских семей. Что это означает? Может, мой шестижды прадед в Верхоленском остроге был одним из немногих грамотных или занимал какой-то общественный пост, обладал высоким доверием. Еще не знаю.

В том же архивном деле я нашел важную информацию, прежде не достающую для верного оформления веток общего фамильного древа Черепановых. Причем нашел почти случайно и далеко за основной ревизской сказкой в одном из дополнений к ней и после дополнений к сказкам г. Иркутска и нескольких острогов. В нем: «1763 году ноября 1 дня в силе Ея императорского величества из иркуцкого магистрата указу в Верхоленску у земских дел верхоленской посацкий Иван Федоров сын Черепанов сказкой объявил на самой истинне без всякой утайки, что у нижеписанных детей моих после поданных сказок имеюца вновь рожденныя их дети. А имянно: у Григорея вновь рожденой сын Никифор, 5 мес., у Ивана вновь рожденой же сын Василей, 9 мес., у Ивана же вновь рожденой сын Козма, год. К подлинной сказке велением отца своего Ивана Черепанова сын Григорей Черепанов руку приложил»[28].

После определения, из каких семей происходили у Ивана Федоровича Черепанова и его сыновей их жены, и кому были отданы замуж две его дочери Матроны, мне стало важным выяснить о тех семьях по материалам второй и третьей ревизий больше подробностей. Но каждый раз в поиске разбросанных в четырех объемных архивных делах (с № 1056 по № 1059) интересных мне верхоленских фамилий – а они приведены более чем на двухстах заполненных непривычными подчерками страницах – терялась масса времени и часть сведений периодически пропускалась. И тогда для полноты сбора информации я потратил пару недель, но составил систематизированный посемейный список жителей Верхоленского острога 1722–1763 годов. В его основе – перечень изменений к первой ревизской переписи населения и итоги двух последующих переписей с учетом дополнений 1763 года. Фамилии в нем собраны для удобства изучения родословных воедино в алфавитном порядке с указанием сословий, родственных связей и перечислением членов каждой отдельной семьи по аналогии с порядком составления исповедных росписей, но в хронологии рождения детей вне зависимости от их пола, с обозначением наиболее вероятных годов рождения, дополнительных сведений из материалов ревизий.

Полагаю, что такие сведения являются источником изучения истории возникновения некоторых фамилий. Скажем, в третьей ревизии приведены друг за другом Александр Аревьев сын Козмин и Яким Аревьев сын Толмачев. Во второй ревизии они также расположены рядом, но с отчествами Ярофеевы, причем у Толмачева указано: «Яким Ярофеев сын, он же Толмачев». По всей вероятности, они – братья. Однако Яким был переводчиком, и его прежняя фамилия Козмина преобразовалась в Толмачева.

В составленный мною список попали в подавляющем большинстве те, кто жил в Верхоленском остроге весь период или только часть периода 1722–1763 годов, – все мужчины, облагавшиеся подушным оброком, и члены их семей. Не вошли же в него некоторые выданные до 1762 года взамужество вне Верхоленска дочери[78], чиновники, ясашные[79], церковнослужители и те, кто прибыл в Верхоленск и убыл из него по любым причинам, включая смерть, между второй и третьей ревизиями (в отдельных случаях – прибывшие и убывшие между первой и второй ревизиями, по казакам – все убывшие до третьей ревизии), не оставив после себя сыновей. Также нет в списке их жен (вдов) и дочерей.

Всего же перечень состоит из одной тысячи восьмисот восьми человек (без двойного учета дочерей по родительским семьям и в семьях мужей), представляющих сто двадцать девять фамилий. Из них одна тысяча двести восемьдесят пять человек восьмидесяти трех фамилий – это те, кто числился по сказкам третьей ревизии и дополнениям к ним как постоянные жители Верхоленского острога в конце 1763 года. Но, повторю, в ревизские сказки попали не все, и население тогдашнего Верхоленска, конечно, было несколько большим. Правда, с одним уточнением: к Верхоленскому острогу весь XVIII век относились также ближайшие деревни вверх и вниз по течению реки Лены и все деревни на ее притоке Куленге.

Этот список действительно здорово помог в моем исследовании, и, уверен, посодействует другим исследователям верхоленских родословных с помощью своеобразного моста в виде составленных мною таблиц метрических записей 1773–1800 годов. Ведь по нему удается прослеживать родственную связь от жителей Верхоленского острога и других верхнеленских поселений начала XIX века с их предками 1722–1763 годов и наоборот.

Наверняка в список вкрались неточности, за которые заранее прошу меня извинить. Но каждый исследователь самостоятельно может сверить правильность записей с оригинальными архивными документами, для чего я привожу полистовый перечень таких источников в отношении всех охваченных им семей.

Итак, в перечне изменений после первой ревизии, в сказках второй и третьей ревизий Тимофей Тюменцов – отец моей семижды прабабушки Мавры Тимофеевны и, значит, мой восьмижды прадед – вообще не упоминается. Значит, он либо оставался к первой ревизии казаком, либо умер еще перед ней, до 1722 года. Но в тех же сказках говорится о Зиновии Тимофеевиче Тюменцове, имевшем на дату второй ревизии возраст в сорок семь лет[80], и его брате Дмитрии, сорока трех лет. Наверняка Мавра – их сестра.

Согласно третьей ревизии, Зиновий ушел из жизни в 1749 году, а Дмитрий – в 1758 году. У Зиновия остались сыновья Козьма и Семен (служил в Нерчинске), взявшие себе в жены дочь верхоленского подьяка Андрея Падерина[81] и дочь илимского казака Ивана Мишарина. У Зиновия были также дочери Матрена и Дария, вышедшие замуж за верхоленского разночинца Ефима Кистенева и крестьянина Тутурской волости Никифора Рудых, и еще незамужняя Екатерина. У Дмитрия – сыновья Афанасий (взят в рекруты), Игнатий, женившийся на дочери тутурского крестьянина Григория Тихонова, Иван, тоже взявший в жены дочь тутурского жителя, священника Анцыфера Шастина, и холостые Василий с Алексеем, а также дочери Маремьяна и Федора, вышедшие замуж за верхоленских посадских Демида Незговорова и Федора Уваровского, и пока что незамужние Параскева с Домной.

В сказке третьей ревизии по родительской семье Анисии Ивановны, жены моего шестижды прадеда Григория, говорится об ее отце – разночинце Иване Нечаевском, шестидесяти трех лет, и его жене, стоит полагать, моей семижды прабабушке Пелагее Ивановне. Она – «взятая того же острогу казачья дочь Козловых», пятидесяти лет. Но нельзя исключать, что ее возраст приведен не на текущую, а на предыдущую ревизию, и она родилась не в 1712 году, а около 1695 года. Ведь здесь же возраст дочерей Ивана Нечаевского указан явно по состоянию не на 1762, а на 1745 год: всего лишь девятнадцать лет Анисии, которая «взамужество выдана … за верхоленского посацкого Григория Черепанова», и семнадцать – Вассе, жене верхоленского разночинца Григория Шергина.

И в целом верхоленские ревизские сказки грешат несостыковками в приведенных возрастах замужних дочерей[82]. Судя по всему, четкие инструкции до глав семейств не доводились, и кемто они указывались на дату предыдущей ревизии, кемто – на текущую, кемто – на дату замужества дочек. К примеру, в сказку по третьей ревизии верхоленской семьи Абатуровых во главе с семидесятипятилетней вдовой Устиньей включены ее четверо вышедших замуж дочерей с указанием их возраста в восемнадцать–двадцать лет, а из сказок же их мужей следует, что им в 1762 году было уже от двадцати семи лет до сорока одного года. Кстати, Капитолина – одна из дочерей Устиньи Абатуровой (сама Устинья из семьи казака Алексея Толмачева) – вышла замуж за копииста Верхоленской приказной избы Андрея Степановича Падерина (тестя Козьмы Зиновьевича Тюменцова) и стала моей шестижды прабабушкой по линии Евдокии Васильевны, матери моего прадеда Матвея Данииловича Черепанова.

Какой именно казак Иван Козлов являлся отцом моей семижды прабабушки Пелагеи и, значит, моим восьмижды прадедом, мне с точностью выяснить не удалось. Однако, скорее всего, им был тот, кто перечислен в деле № 1057 под пунктом 3485 как умерший между первой и второй ревизиями разночинец. Наверняка в момент замужества своей дочери он считался еще казаком, но, как это широко практиковалось, получил земельный надел под Верхоленском и занимался его обработкой (по тогдашним правилам приводимых в остроге сословий, после отставки со службы числился разночинцем).

В той же сказке семьи Ивана Нечаевского говорится о двух его сыновьях – Иване, отданном в 1749 году в рекруты, и Федоре, а в подразделе казаков приведен, наверное, еще один его сын и тоже Иван – «казак Иванов сын Нечаевской» – и перечислены дети этого казака – Иван Иванович Нечаевский, бывший при прежней ревизии из казаков в возрасте пяти лет и поверстанный в Иркутск («по г. Иркутску в службе действительно служит»), и Никита Иванович, трех лет на период проведения предыдущей ревизии, направленный «для определения после в Иркутской канцелярии в казачью службу».

В дополнении к этой ревизской сказке сообщается о смерти Ивана Саввича Нечаевского 3 октября 1763 года. Отчество умершего раскрывает имя его отца – Саввы. Значит, Савва (Савелий) Нечаевский, как и Тимофей Тюменцов и Иван Козлов, – среди моих «неединофамильных» восьмижды прадедов.

В ревизских сказках по семьям Кистеневых, откуда происходила жена Ивана большого Марфа Ивановна, ее имя вообще не упоминается. Но указывается Иван, отданный в рекруты еще перед второй ревизией, и его жена Александра, дочь иркутского казака Гаврилы Бушкарева. Вероятно, они и были родителями Марфы. У них – три сына. Это – Петр, женившийся на дочери верхоленского казака Ивана Пуляевского, отданный в рекруты Мамонт и еще холостой Игнатий.

В сказке третьей ревизии говорится об Андрее Андреевиче Падерине, зяте Ивана Федоровича Черепанова, как о бывшем разночинце Илимского ведомства Братского острога. Его жена – Матрена Ивановна, тридцати пяти лет, «взятая Верхоленскому острогу посадская дочь Черепановых». У супружеской четы родились дети Дарья и Анисим.

Из материалов второй и третьей ревизий выясняется, что отец и брат купца Якова Дорофеева, второго зятя Ивана Федоровича Черепанова, были определены по Верхоленску в посадские в 1723 году и умерли до второй ревизии. А его жена – «Матрона Иванова дочь тридцати лет взята у верхоленского купца Ивана Черепанова». К третьей ревизии у Якова и Матроны четверо детей – сын Федор и дочери Марина, Анна и полугодовая Стефанида, которая в июне 1763 года умирает.

Здесь же я увидел, что вдовой разночинца Якова Толмачева из Верхоленского острога, имевшего в год проведения предыдущей ревизии возраст в пятьдесят три года, была восьмидесятилетняя Пелагея Федоровна, которая «взятая была из того же острогу посадская дочь Черепановых». Наверняка Пелагея – сестра Ивана Федоровича и, значит, моя двоюродная семижды прабабушка. Детьми Якова Толмачева и, вероятно, Пелагеи были названы уже имевшие свои семьи Антип и Остафий, а также младший Яков, которого в 1758 году отдали в рекруты. Позже выяснится, что Остафий был дважды прадедом Евдокии Васильевны, матери моего прадеда Матвея Данииловича Черепанова. Значит, Остафий Толмачев – мой шестижды прадед.

Вот только меня смутил указанный в сказке возраст Пелагеи. Если она в 1762 году действительно достигла восьмидесяти лет, то была рождена около 1682 года и оказалась на десяток лет старше своего мужа, а самый младший из их детей появился на свет, когда ей было под пятьдесят пять, что довольно странно. Скорее всего, Пелагея Федоровна родилась около 1692 года, а ревизор не потрудился уточнить ее возраст[83]. Не удивительно, ведь он для организаторов третьей ревизии в отношении женщин не имел весомого значения и мог приводиться произвольно.

В сказках третьей ревизии Манзурской слободы (всего там ревизоры насчитали тридцать семь разночинцев и четыреста шесть крестьян мужского пола), Бирюльской слободы вместе с Качинской деревней (тридцать один разночинец и семьсот шестьдесят шесть крестьян мужского пола)[84] и Киренского монастыря при Ангинской вотчине (с учетом дополнений к сказкам, двести семьдесят мужчин и двести девяносто пять женщин)29 нашлась лишь одна запись о Черепановых. В ней говорится, что у Якова Дмитриевича Силина и его жены Степаниды Васильевны, происходящей из семьи крестьянина Бирюльской слободы Василия Высоких, «дочь Матрена восемнадцати лет выдана взамужество Верхоленского острога за посадского Ивана Черепанова»[30]. Она и есть жена Ивана малого. На дату проведения третьей ревизии у Якова и Степаниды был еще годовалый сын Алексей и дочери Лукерья с Вассой.

Таким образом, из ревизских сказок удалось узнать несколько фамилий моих верхнеленских родственников, но, главное, имена и годы рождения всех живших в середине XVIII века в Верхоленском остроге Черепановых и их жен. Однако когда и откуда пришли в верховья Лены их предки, оставалось загадкой. Перед изложением установленных мною обстоятельств и моих версий приведу наиболее важные для настоящего исследования фрагменты истории «Верхоленского Брацкого острожка на велицей реке Лене».

## Глава 4. Из древней истории Верхоленска

Тридцатые и сороковые годы XVII века в Сибири были временем активного освоения русскими служилыми людьми земель на реках ленского бассейна. Делалось это с основной целью – сбора ясака с местного населения для пополнения государственной казны. Такое приведение под «высокую государеву руку», конечно, вызывало недовольство, вплоть до яростного вооруженного сопротивления коренных жителей, и заставляло передовые казачьи отряды закрепляться на новых землях строительством особых защитных сооружений – острогов. Ими, по заведенной выходцами с европейского русского Севера традиции, именовались поселения, вокруг которых возводился палисад – изгородь из свай (бревен, поставленных вертикально, один конец которых углублялся в землю, а другой, верхний, заострялся). Внутри палисада, в детинце, размещались воеводский или приказной дом, канцелярия или съезжая изба, амбар для ясашной казны, государевы погреба и амбары для хранения пороха, свинца, амуниции и хлебных припасов, непременно – часовня или церковь. Некоторые поселения имели двойные остроги, когда второй из них возводился вокруг палисада. Жилые дома для казаков, ремесленного и другого городского люда ставились за острожными стенами, образуя посад. Там же находились торжище и ремесленные слободы[31].

После основания енисейскими казаками в 1630–1632 годах Илимского, Братского, Тутурского, Усть-Кутского и Ленского (Якутского) острогов русские землеискатели довольно быстро добрались до северо-запада и северо-востока ленского бассейна, обосновавшись на Алдане, Вилюе, Индигирке, Колыме, Олекме, Яне[85]. Но южное направление оставалось еще слабо изведанным. Это главным образом объясняется тем, что сегодня звучит довольно странно – маршруты к среднему течению реки Лены и северным окраинам Сибири оказались для русских первопроходцев доступнее южного пути. Ведь большинство из них были все теми же енисейцами либо поморами и использовали соответственно Ленский волок[86] и северный морской путь. Да и земли на севере были малолюдны, и поэтому полагалось, что местные жители разрозненны, не имеют признаков государственности и не будут оказывать опасного сопротивления русской экспансии. Южнее же жили воинствующие племена тунгусов (эвенков) и бурят.

Однако новое направление влекло, особенно когда пошли слухи о множестве там серебра. К слову, имеется свидетельство, что впервые об этом серебре узнали в 1638 году казаки Бутальского острожка[87], что был сооружен вблизи нынешнего алданского поселка Белькачи, куда по иронии судьбы ровно через три столетия переехал из-под Верхоленска мой дед Георгий Матвеевич Черепанов. Тех казаков привел из Томска в Якутск и далее – на Алдан атаман Дмитрий Копылов. И эвенкийский шаман Томконей поведал ему и о наиболее удобном пути к Охотскому морю – через хребет Джугджур, и о большой реке на юге под названием Чиркол, в низовьях которой, в землях нанайцев, есть «серебряная гора» (речь шла о реке Амур и горе Оджал)32.

По одной версии, именно ради поиска богатых месторождений серебряной руды и был, по распоряжению якутского воеводы, направлен в 1641 году из Усть-Кута вверх по Лене пятидесятник[88] Мартын Васильев с казаками. Однако из-за мелководья и наступивших суровых холодов отряд, немного ни дойдя до впадения реки Куленги в Лену, был вынужден там зазимовать. Для чего и поставил острожок в десять печатных сажень[89] длиною и в девять шириною, укрепил его рвом и надолбами[33].

По другой версии, целью отряда Мартына Васильева изначально была постройка острога против устья Куленги для сбора дани с местного населения. Но, опять же, он был неожиданно остановлен мелководьем и сильными заморозками, случившимися 30 сентября 1641 года, и чуть поодаль от искомого места за две недели был построен острог с башнями и избами для казаков. Эта версия подтверждается поданной 11 сентября 7154 года от сотворения мира (1645 года от рождества Христова[90]) через Сибирский приказ челобитной двадцати пяти служивших в Верхоленском остроге березовских, енисейских и тобольских казаков «Царю государю и великому князю Михаилу Федоровичю всеа Русии»: «В прошлом, государь, во 149 г.[91] маия в 30 день посланы мы, холопи твои, с усть Куты на твою государеву службу в верх по Лене реке во усть Куленги реки с пятидесятником с Мартыном Васильевым 50 человек и велено нам, холопем твоим, по твоему государеву указу и по наказной памяте стольников и воевод Петра Петровича Головина[92], Матвея Богдановича Глебова, дьяка Еуфимья Филатова, в верх Лены реки на усть Куленги поставить острог и, поставя острог, збирать твой государев ясак с тынгусов с розных родов, которые иноземцы тынгусы и братцкие люди тебе, государю, непокорны были и ясаку с себя преж сего не давывали, и поставя острог, и велено нам жить Верхоленском в Братцком острошке до перемены и на остроге караул караулить и аманатов беречь и всякие твои государевы зделья делать. И как, государь, мы, холопи твои, пошли с усть Куты в верх по Лене реке с хлебными запасы и с аманатом братцким в досщенниках и на Лене реке замелели, досщениками итти невозможно, и пятидесятник Мартын Васильев велел делать струги новые, в чем бы мошно поднятца, и мы, холопи твои, зделали четырнатцать стругов великою нужею и топоренка приломали, и что было взято с собою у нас, холопей твоих, предена для ради сетишек рыбные ловли, из тово предена поделали бечевы и пошли в верх Лены, не дошед до усть Куленги версты за 4, и почал быть путь поздной. Изобрав место, где быть острогу, и почали делать острог на спех днем и ночью, потому что стала осень, и острог и башни и избы в остроге поставили и около острогу чеснок побили и надолобы двойные и твой государев ясак собрали на 150 г. с тынгусов с розных родов и с брацких людей»[34].

В следующей, поданной 5 апреля 7154 (1646) года, челобитной казаков Верхоленского Брацкого острожка говорилось о том, какие людские потери они понесли ради сбора дани. И в ней содержалась просьба увеличить контингент острога: «По твоему государеву указу и по наказной памяти твоих государевых воевод Василья Никитича Пушкина[93] с товарыщи посыланы, государь были мы холопи твои, да с нами ж из гулящих[94] из охочих людей, на твоих государевых изменников и непослушников на брацких людей, которые преж сего были под твоею государевою царьскою рукою и ясак с себя платили, и после того, изменя тебе государю, и ясаку с себя платить не учали, и выманя нашу братью из острошку к себе в улусы, а иных, которые посланы для ясашного збору, на смерть побивали, и под Верхнеленьской острожек в один год трожды войною приходили, и что было у нас служилых людей конишек и скотишку, и то все в те приходы без остатку отогнали. И божиею, государь, милостию и твоим государевым счастьем в нынешнем походе мы холопи твои тех твоих государевых изменников войною дву родов икирежей и сипугаев войною смирили, и ясаку на тебя государя 13 сороков и аманатов взяли… И в том твоем государеве в Брацком Верхнеленьском острошке за безлюдством быть от них невозможно, только де твоими государевыми ратными людьми и войною и впредь их ничем не смирить. Милосердый государь царь и великий князь Михайло Федоровичь всеа Русии, пожалуй нас холопей своих, вели, государь, на тех своих государевых изменников и непослушников послать с нами своих государевых служилых и из охочих из гулящих людей, чтоб тех твоих государевых изменников и непослушников, которые тебе государю чинятца непослушны, войною умирить и под твою государеву царьскую высокую руку привесть и укрепить, и от такова их непостоянного воровства и измены унять. И пожалуй, государь, нас холопей своих, вели, государь, впредь в том в Верхнеленьском Брацком острошке своих государевых служилых людей устроить против Красноярского острогу 200 человек конных, и те кони мошно взять у тех же непослушных брацких людей войною. И пожалуй, государь, нас холопей своих, вели на тех служилых людей с Москвы своего государева оружья прислать 200 карабинов да 200 пансырев да на пеших охочих людей 300 мушкетов, потому, что государь, брацкие мужики воинские многие конные, бывают на боях в куяках и в наручах и в шишаках, а мы, государь, холопи твои людишка неодежные, пансырей у нас нет и с своих худых пищаленок их брацких куяков не пробиваем, а у ково есть у нас нарочитые пищали, те их и побивают, а ис худых ничево им не учинить. А тот, государь, Верхнеленьской острожек тебе праведному государю впредь годен, и как твои государевы немалые служилые люди человек з 200 в нем будет, и тех твоих государевых непослушников брацких мужиков войною смирить и под твоею государевою высокою рукою укрепить мошно»[35].

Впрочем, две приведенные версии ничуть не противоречат друг другу, если исходить из того, что Верхоленский острог сразу же планировалось основать как форпост и для сбора ясака, и для дальнейшего движения на юг – к Байкалу и за него, включая поиск серебра. Из-за того, что острожек был размещен на земле, заселенной бурятами (в тогдашнем произношении – братцкими людьми), в его первоначальном названии появилось слово Братцкой, или Брацкой.

Инициатором же основания Верхоленского Брацкого острожка был тобольский казак со своеобразным именем Курбат Афанасьевич Иванов[95], служивший с 1639 года в Якутском воеводстве, в чьем ведении тогда был весь бассейн реки Лены. Но, к сожалению, имя этого умелого и смелого воина, путешественника-исследователя, талантливого организатора, если хотите – настоящего государева человека, предано незаслуженному забвению. А стоило бы его увековечить, скажем, в названии главной улицы Верхоленска.

Действительно, после первого похода с небольшим отрядом в верховья Лены, состоявшегося осенью 1640 года, именно Курбат Иванов подал якутскому воеводе Петру Головину челобитную, чтобы, как он писал, «вверхь великие реки Лены на усть Куленги реки середь Братцкие земли поставить острог, потому что прилегли многие пашенныя места и всякие угодья рыбные и звериные и впредь та государева земля была пространна и прочна и стоятельна»[37]. Воевода так и поступил, направив «в верх Лены реки до усть Куленги реки Березоваго города пятидесятника Мартына Васильева да с ним пятдесят человек служилых тобольских и березовских и енисейских отряд». А сам Курбат Иванов в это время выполнял другие поручения воеводы: «собрал государева ясаку на 150-й год со жиганских и с молоцких и сь якутов и с тунгусов против прошлого 149-го году с прибылью прибрал три сорока дватцеть соболей да я ж Ивашко призвал неясашных тунгусов вилюских Калтакулсково роду князца Селегу с ево улусными людьми под государеву царскую высокую руку и взял с нево князца и с его улусных людей вновь государева ясаку дватцеть соболей да шубу соболью и те тунгусы почали государю ясак платить по вся годы. Да я ж Ивашко по государеву указу и по наказной памети стольников и воевод Петра Петровича Головина с товарыщи чертил чертеж великую реку Лену с вершины и до устья и в нее падучим рекам Витим и Киреньку и Алдан и Вилюй и в них падучим рекам и по Лене реке пашенным местам и всяким угодьям и сторонным рекам и Апчере реке и на Собачье рекам на Лене и по Мае реке на Ламу и на море куде ходили служилые люди Дмитрея Копылова и Байкал и в Байкал падучим рекам».

Все эти поручения, когда в боях, когда в холоде и голоде, были блестяще исполнены. И вот Курбат Иванов в конце июня 1642 года «пришед на Илимской волок к стольником и воеводам к Петру Петровичю Головину с товарищи и отдав государев ясак подал в съезжей избе чертеж и против чертежу роспись с усть Куты реки до вершины Лены реки и Байкалу, Лама тож, и в них падучим рекам и пашенным местам и сенным покосам сметной список и роспросные речи тунгуссково князца Мажоуля про мугалин и про Китайское государство и про братцких людей за своею рукою и тот чертеж и роспросные речи и роспись за моею Курбатковою рукою стольники и воеводы Петр Петрович Головин с товарыщи послали блаженные памяти к великому государю царю и великому князю Михаилу Федоровичю всеа Русии к Москве».

Уже через два месяца после возвращения из похода, по свидетельству самого Курбата Иванова, «во 150-м году августа в 24 день стольники и воеводы Петр Петрович Головин с товарыщи велели» ему «ехать из Якутцкого острогу в Верхоленской Братцкой острожек на перемену к пятидесятнику Мартыну Васильеву»[38]. И здесь Курбат Иванов как умелый полководец относительно малыми силами и с малыми потерями защищался от нередких атак многочисленных «братцких людей», постепенно добиваясь их полного перехода «под государеву царскую высокую руку». Отсюда же зимой 1642/43 года начался знаменитый поход Курбата Иванова во главе отряда из семидесяти четырех человек к озеру Байкал. Достижение этим отрядом в июле 1643 года северо-западного побережья озера напротив острова Ольхон считается датой его открытия для Московской Руси. По возвращении в Верхоленский острог был составлен «Чертеж Байкалу и в Байкал падучим рекам и землицам… и на Байкале где можно быть острогу».

Плодотворная государева служба Курбата Иванова на Верхней Лене в то время была оценена по царской воле, и «1651-го февраля в 7 день приказал боярин князь Алексей Никитичь Трубецкой[96] пятидесятника Курбатка за ево службы и за соболиной збор за ево поминочные соболи поверстать в дети боярские по Тобольску, а учинить ему оклад денег двенатцать рублев, хлеба десять чети ржи и овса то ж, три пуда соли, да в приказ дать денег пять рублев да с казенного двора сукно доброе аглинское».

Несмотря на то что в 1646 году Курбат Иванов стал приказчиком Усть-Кута, он исполнил свою первоначальную задумку о расположении Верхоленского острога: в 1647 году «с Верхоленскими служилыми и с новоприборными охочими людьми и с походу пришед на усть Куленги реки в новом месте острог поставил и башни и омонатцкой двор и круг острогу надолбы устроил». Жизненную потребность такой перемены Курбат Иванов объяснил в своей «Сметной росписи» тем, что «Верхоленской Братской острожек поставлен не у места, потому что то место неусторожливо и некараулисто, и пашенных мест и сенных покосов воблизе нет». Мол, это произошло в 149 г. совершенно случайно, так как именно здесь «замороз застал» отряд пятидесятника Мартына Васильева. Острожек следует перевести «на угожее место» – на четыре версты выше, до устья Куленги. Здесь будет «караулисто», да и «луговых мест» довольно на четыре версты вверх и вниз по реке Лене. Есть тут и «пашенные места» – вверх по реке Куленге на десять верст, затем рыбные ловли, звериные промысли. На них, а также вниз по Лене до устья реки Татуры можно «устроить» более двухсот пашенных крестьян[39].

Забегая вперед, скажу, что примерно так, да еще с солидной прибавкой посевных площадей, постепенно и расселились под Верхоленском пашенные крестьяне – вверх по рекам Куленге и Лене более чем на тридцать верст (это нынешние куленгские поселения Толмачева, Челпанова, Алексеевка, Большедворова, Хабардина, Белоусово, Шеметова, Житова и ленские поселения Степнов, Картухай, Шишкина, Кистенева) и вниз по Лене почти на сорок верст (Ремизова, Куницына, Козлово, Пуляева, Тюменцева). И теми пашенными крестьянами были изначально казаки Верхоленского острога, которым земля выделялась для обработки взамен хлебного жалования[97].

На искомой позиции – напротив впадения реки Куленги в Лену – Верхоленский Братский острог представлял собой уже квадрат со сторонами в двадцать печатных саженей, на углах стояли избы по четыре сажени каждая, между ними была проезжая башня. Детинец размещался на пригорке, а посад – под нею. Это следует из ответов администрации Верхоленского дистрикта на вопросы анкеты действительного статского советника Татищева[98]: «Верхоленской острог стоит при реке Лене на гористом месте, на правой руке, а посад под горою. …при Верхоленском остроге имеютца: две церкви деревянные, две улицы – одна проежжая, вторая береговая, а торжищ не имеетца».

Кстати, те ответы содержат и сведения о населявших Верхоленский дистрикт «братцких и тунгуских народах»: «Живут скверно… От них ея императорскому величеству никакой услуги не имеетца, понеже ни на какие службы не посылаютца, а платят в казну ея императорского величества ясаку братцкие по два рубли в год, а тунгусы по четыре и по три и по два и по одному соболю, смотря по их пожиткам и по промыслам». И еще: «Верют они иноземцы в шаманов своих, а они шаманы верют в дьявольскую силу … а богов никаких не исповедают кроме вышеозначенного диявольского нахождения… жертвы воздают чрез шаманов, когда они ко своему сомнению здумают, овогда … втыкают на колья баранов и жеребят, а иногда в бубны бьют и о посохах скачют… Никакого между ими предания об их древности никогда не имеют … в здешнем месте обитают от роду своего, как зачались и откуда деды их пришли того они не знают, понеже поселение их прежде Верхоленского острогу, а преж сего до поселения русских людей сами над собою власть имели, а как русские люди в ясак под руку царскую подклонили, тогда никакой власти не имеют… За всякие злодеяния, сиречь за кражу и за протчие непорятки, правят они: ежели украдет из них одну корову или ино что, то правят десять голов за одну корову… А по возрасте младенца от закону никакого обучения не имеют, токмо обучение одно предлагают – учат на конех ездить и всякую черную работу робить. А в супружество вступают таким обычаем, когда девку и мужика сведут вместе, и покинут в юрте обеих, а сами все из юрты выдут вон и больше ничего не исполняетца. И имеют у себя жен, ежели богатой, то имеет три жены, иной – две, а скудные и по одной. Тако ж и жен от себя отлучают в таком состоянии, понеже дают они за них калымы, сиречь покупают дорогою ценою, ежели будет не в обычай, то они их и продают иных на сторону, а в то место иных покупают. А погребение у них отправляетца в таком состоянии: овогда мертвых на огне жгут, а иногда загребают в землю, а никакого отпеву не бывает»[40].

Сразу же после основания острога на новом месте к его главной функции – сбору ясака – добавилось земледелие. И казаки, и поселившиеся неподалеку крестьяне из ссыльных и вольных переселенцев с «материковой» России начали активно осваивать пашню, строить мукомольные мельницы. Выращенный здесь хлеб пополнял продовольственные запасы острога, а его излишки шли в северные поселения Сибири.

Но на первых порах пришлось терпеть разорение: «в 1648 годе нападали буряти на Верхоленск и причиняли великий вред особливо в уезде, где недавно поселившиеся крестьяне удары от них выдержать были принуждены. Притом они грозились разорить не токмо Верхоленск, но и Усть-Кут, да и самый Илимск. Тогда пропасть бы было Верхоленску когда был новый воевода Якутский Дмитрий Франсбеков[99], зимовавший в том годе в Илимске, 200 человек промышленных утесненому острогу не прислал на помощь. Посей причине щастие переменилось, и предводителей сей станицы московский дворянин Василий Нефедьев был в состоянии не токмо обороняться против бурят, но и на самих их напасть; что и произвел в действо с таким добрым успехом, что некоторое число бунтавщиков порубил и получил добычу много лошадей и рогатого скота, не потеряв при этом ни одного человека»[41].

Список тех, кто защищал Верхоленский острог в его начальные годы, из ста одиннадцати служилых людей я размещаю в алфавитном порядке их семидесяти фамилий в приложении. Они изначально были сменяемыми казаками, «годовальщиками». Но некоторые из них завели в Верхоленске семьи и остались в нем или в рядом расположенных поселениях навсегда. Другие же были переведены или бежали.

Сравнивая фамилии этих служилых с теми ста двадцатью девятью фамилиями, что оказались представлены в Верхоленском остроге через сотню лет, видно совпадение в четырнадцати случаях – по Васильевым, Григорьевым, Дорофеевым, Ждановым, Захаровым (Захарьевым), Ивановым, Козловым, Коршуновым, Максимовым, Никитиным, Петровым, Сорокиным, Степановым и Шипицыным. Стоит полагать, что это не простое совпадение довольно распространенных в Московской Руси фамилий, а именно эти казаки из 1640-х годов и стали предками постояльцев Верхоленского острога 1722–1763 годов и нынешних жителей Анги, Бутаково, Верхоленска, Качуга и ближайших к ним поселений.

С 1648 года Верхоленский острог вместе с другими поселениями верховья Лены, Ленского волока и бассейна реки Илим вошел во вновь образованный Илимский уезд Ленского разряда[100] и был в нем до причисления в 1686 году к Иркутскому воеводству[101], объединяющему все остроги Прибайкалья[102]. А в 1708 году Верхоленск в составе Иркутского уезда – уже в Сибирской губернии (с 1719 года – как часть Тобольской провинции, с 1724 года – выделенной из нее Иркутской провинции). И, наконец, он в 1764 году – в Иркутской губернии с прямым подчинением Иркутску.

1655 год был ознаменован в Верхоленском остроге первым в здешних краях антиправительственным вооруженным выступлением русских казаков[103]. Взбунтовались служилый человек «стараго ленскаго наряда»[104] десятник Михаил Григорьевич Сорокин и двадцать пять казаков якутско-илимского отряда, приведенного им в острог с судоверфи на реке Тутуре[105], правом притоке Лены вниз по ее течению в сотне верст от Верхоленска. К ним присоединился есаул Федор Иванович Краснояр. Бунтовщиками двигало желание бросить тяжелую государеву службу и податься в Даурию[106] с ее будто бы несметными богатствами, отсутствием там воевод и наличием множества плодородных земель.

И вот ранним утром 25 апреля 1655 года Михаил Сорокин и еще один казак – Федор Мещеряков[107] – явились в часовню святого Николая Чудотворца (церкви в остроге тогда еще не было), силой взяли там войсковое казачье знамя и «оставили коня Николе в казну», то есть в надежде на покровительство Николая Чудотворца принесли ему в жертву коня. Затем Сорокин со знаменем в руках вышел на площадь острога, где уже выстроилось с оружием его войско. И там был устроен «круг» с выносом креста. Все они «крест целовали на том, что-де им итти в Даурскую землю, а атаманом быть у них» Михаилу Сорокину и есаулом Федору Краснояру: «а иново-де атамана и есаула им никово не выбирать».

Чуть позже к бунтовщикам присоединились казаки под руководством однофамильца Михаила Сорокина Якова, а также крестьяне из-под Илимска и Якутска. Они за несколько месяцев всполошили все ленские поселения, не гнушаясь грабежами торговых людей и разорением усть-кутской ярмарки, а отряд Якова Сорокина мог, но лишь из-за недостатка времени не стал захватывать столичный Илимск. Кстати, о Якове – многие историки ошибочно считают его родным братом Михаила Сорокина. На самом деле, Михаил Григорьевич Сорокин был из Тобольска, а Яков Ермолаевич Сорокин – «московской ссыльный человек»[42]. У Михаила Сорокина, действительно был брат, но другой – казак Антип Григорьевич, и он остался в Верхоленском остроге.

В конце концов «воровской отряд» общей численностью до трехсот человек, набрав необходимый для себя запас еды, вина, одежды и оружия, через Усть-Олекминский острожек направился в Даурию. Местные власти в осуществлении плана беглецов помешать никак не могли, но создавали видимость таких помех. К примеру, якутский воевода Михаил Лодыженский[108] поручил илимскому «городничаему» Богдану Черепанову и «последним служилым людям», оставшимся в Илимске (а их было всего с десяток человек), организовать погоню за сорокинцами, вручить им «указную память» и «воров розговаривать», чтобы они «из побегу воротились и в винах своих государю добили челом», а в Даурскую землю не ходили «самовольством, скопом и заговором», никого впредь не грабили и вернули бы все раньше награбленное у разных лиц. Если эти «розговоры» не будут иметь успеха, воевода предписывал Черепанову собрать на Лене торговых, промышленных, гулящих людей и крестьян и с ними «воров переимать и привести в Илимской острог»[43]. Разумеется, Богдан Черепанов поостерегся от погони, а что в дальнейшем случилось с сорокинцами – с точностью не известно.

А сам же Верхоленский острог пополнился новыми казаками, и власти стали поддерживать закрепление в нем служилых людей с собственными семьями взамен не вполне надежных «годовальщиков». Наверняка, именно тогда казакам – обычно взамен части государственного жалования – стали активно выделяться под Верхоленском во владение пахотные земли, и они занялись их освоением, кормлением с них своих семей. При этом непосредственной обработкой земли могли заниматься не сами или не только сами казаки, а привлекаемые ими работники.

Все это хорошо видно из раздела «Верхоленского Братцкого острошку служилые люди» окладной книги Илимского острога за 7185 (1677) год[109]. В нем показан «армейский штат» из казачьего атамана и тридцати казаков со множеством новых фамилий по сравнению с начальным после основания Верхоленского острога периодом. Из прежних осталось лишь пятеро, и все их носители – не потомки казаков из 1640-х или другие их родственники, а они же сами. И на сей раз имена и фамилии в списке дополнены отчествами, что предоставило хорошую возможность узнать, как звали их отцов: пятидесятник Михаил Иванович Козлов, конные казаки Григорий Борисович Ангрышев, Яков Федорович Кудря, Антип Григорьевич Сорокин и Андрей Леонтьевич Шипицын[44].

В ходе моего исследования станет известным, что семьи Ангрышевых и Кудря в полном составе покинут Верхоленск еще до первой ревизии, единственный представитель семейства Шипицыных умрет вскоре после нее, последний верхоленский казак с фамилией Сорокин будет направлен в 1748 году на службу в Охотск. Продолжат же династию верхоленских казаков-пионеров только Козловы. А представители других десяти фамилий, что были и среди казаков Верхоленского острога 1640-х годов, и среди его жителей 1722–1763 годов, полностью покинут воинскую службу и станут посадскими (купцами) или разночинцами.

В конце XVII века острог перестроили в форме четырехугольника со «стоячим» острогом с четырьмя глухими и двумя проезжими башнями в северной и западной сторонах. В нем размещались приказная изба, двор приказчика и государевы амбары, а за его пределами – около сорока дворов разночинцев – пашенных крестьян.

Историки утверждают, что еще через полстолетия, в середине XVIII века, поселение было перенесено на полторы версты выше по течению Лены. Однако вряд ли такой перенос состоял в разборе старых изб и возведении их на новом месте. Скорее всего, прежние постройки и их жители остались, где и были, но ввиду занятости ближайшей к детинцу земли под дома и приусадебные участки последующие строения организовывались уже на дальнем от него расстоянии. Там, где изгиб реки, если смотреть со стороны острога вверх по ее течению, уходил направо, к юго-западу, а горная гряда – налево, к юго-востоку, формируя между собой широкое пространство.

Впоследствии Верхоленск продолжал растягиваться вдоль реки, пока не достиг в длину пяти верст. Затем этот процесс прекратился, судя по всему, из-за выхода поселения к затапливаемым, болотистым почвам недалеко от нынешнего Картухая. Кстати, наверняка именно фактор зажатости Верхоленска рекой с запада, горами с востока и заболоченной низменностью с севера и юга послужил естественной преградой для его роста и даже лишил статуса районного центра, передав его Качугу.

Но пока ничто не предвещало упадка. Наоборот, в 1775 году из острога было образовано особое Верхоленское комиссарство, в 1816 году – слобода[110]. А через сорок лет, в 1857 году, губернатор Восточной Сибири Муравьев-Амурский, побывав в этом поселении, пожаловал ему статус города, и он стал центром крупного одноименного округа (с 1898 года называемого уездом), в который входило семнадцать волостей, расположенных на территории нынешних Качугского, Жигаловского, частей Баяндаевского и Ольхонского районов Иркутской области.

Развитию Верхоленска и всего близлежащего региона поспособствовало тогда создание здесь стратегического транзитного пункта для снабжения грузами Якутска. Именно отсюда начинался ленский речной путь. Его значение резко возросло в середине XIX века после обнаружения золотоносных россыпей в Витимско-Олекминском районе и улучшения обустройства маршрута от Московского (Большого Сибирского) тракта к реке Лене, когда появились новые речные порты, в том числе в Жигалово и Качуге. В «большую воду» с местных причалов отправлялись десятки тысяч пудов грузов на барках, полубарках, карбазах и паузках. Купеческие суда обеспечили проведение в рядом расположенном от Верхоленска селении Качуг ежегодной весенней ярмарки[111], оборот которой к концу XIX века достигал пяти тысяч рублей[112]. Обслуживание ленского судоходства внесло серьезные изменения в жизнь и занятия жителей Верхоленского уезда, немалая часть из них стала лоцманами, гребцами, грузчиками.

Но главным промыслом верхнеленцев оставалось хлебопашество, и в одном из хранящихся в Государственном архиве Иркутской области дел есть подробный статистический отчет о зерновых за 1905 год. По нему, в Верхоленском уезде посевная площадь под овес, пшеницу, рожь, ярицу и ячмень составляла тогда 49993 десятины[113] (примерно 54,5 тысячи гектаров) со сбором с них 2509,4 тысячи пудов (40,2 тысячи тонн) зерна. Это, при населении уезда на тот год в 72,2 тысячи человек, соответствовало целым 35 пудам (560 килограммам), или полутора килограммам в день на каждого уездного жителя[45]. Хорошее разнообразие стола добивалось подсобным огородным хозяйством, под которое была отведена еще большая площадь: согласно «Энциклопедическому словарю Брокгауза и Ефрона», в Верхоленском округе общий объем пахотной и огородной земли достиг к 1889 году 106803 десятин, около 1,7 десятины на душу населения. Понятно, что излишки урожая продавались, и немалая часть их попадала, к примеру, в Якутск, население которого еще с XVII века активно снабжалось хлебом, что выращивался в верхнеленско-илимском регионе.

Верхоленск отметился в истории и как место ссылки и пересылки декабристов, участников польского восстания 1863–1864 годов и революционеров-марксистов. Здесь, в частности, были члены Северного тайного общества декабристов Андрей Андреев и Николай Репин (они погибли во время пожара в пересыльной тюрьме в сентябре 1831 года), писатель Николай Чернышевский, большевики Иван Бабушкин, Феликс Дзержинский, Валериан Куйбышев, Вячеслав Молотов, Серго Орджоникидзе, Лев Троцкий, Михаил Фрунзе, Емельян Ярославский.


Верхоленск и поселения на Куленге. Вид с Поклонной горы


Верхоленский Воскресенский собор


В 1907 году в городе Верхоленске был освящен построенный в камне величественный Воскресенский собор – единственное из сохранившихся в поселении до наших дней культовое сооружение, разоренное и лишь чудом не взорванное при советской власти[114]. Изначально же православные жители Верхоленска и близлежащих деревень крестились, венчались и отпевались в перенесенной в период между 1646 и 1651 годами на территорию нового острога часовне, к которой пристроили престол во имя святителя и чудотворца Николая и в XVIII веке преобразовали в Воскресенскую церковь (Церковь воскресения Христова). К 1792 году она обветшала и пришла в негодность[115], поэтому рядом с ней заложили и в 1796 году освятили новую, «теплую» деревянную Воскресенскую церковь[116]. Впоследствии, на основании указа Святейшего Синода от 20 октября 1872 года № 2193, она была переименована в Собор воскресения Христова, и уже потом это имя перешло к каменному храму.

Деревянное культовое сооружение вместе с возведенной в 1718 году в посаде Верхоленского острога для летних богослужений Богоявленской церковью (Церковью богоявления Господня) была взята Иркутским губисполкомом в 1925 году под государственную охрану как памятник архитектуры, но в 1937 году ее разобрали на строительство детского дома в Верхоленске и на дрова, не уцелела и Богоявленская церковь.

Вероятно, на первых порах и хоронили умерших православных верхоленцев на прилегающем к церкви погосте[117], а затем захоронения стали производить в нескольких сотнях метрах дальше, на вершине ближайшей горы (почему бы не назвать ее Поклонной?) под величественными соснами у ныне разрушенной часовни. Отсюда открывается чудесный вид собора, всего Верхоленска и реки Лены. Там и сейчас действует сельское кладбище. Оно «стихийное», и семьи сами выбирают места для вечного упокоения своих близких, места между сотен заросших мхом и травой, но еще различимых холмиков над старыми многослойными захоронениями. Некоторые из них покрыты фрагментами потемневших от времени плит с уже нечитаемыми надписями. К великому сожалению, когда копают новые могилы, нередко тревожат прах давно умерших верхоленцев. Среди которых – и мои предки.

### Двадцать пять верхоленских фамилий

По сказкам третьей ревизии (с учетом дополнений к ним), Черепановы вместе с Коркиными, Падериными и Полуехтовыми имели к окончанию 1763 года по шестнадцать представителей своих фамилий и делили по этому показателю среди других верхоленцев двадцать первое – двадцать третье места. Весь же «победный пьедестал» тогда с большим отрывом занимали Тюменцовы, Бутаковы и Толмачевы с их соответственно ста тремя, восьмидесятью пятью и семидесятью двумя представителями. За ними следовали Кистеневы (пятьдесят шесть), Шеметовы (пятьдесят два), Козловы и Уваровские (по пятьдесят), Малцовы (сорок семь), Пермяковы (сорок три), Белоусовы (сорок два), Аксамитовы (тридцать восемь), Пуляевские и Челпановы (по двадцать девять), Поповы и Хабардины (по двадцать семь), Болшедворские (двадцать пять), Шелковниковы (девятнадцать), Багатыревы (восемнадцать) и Шергины (семнадцать)[118].

Если добавить к этому перечню еще двоих – Сорокиных (пятнадцать представителей) и Пихтиных (четырнадцать), то получится перечень из двадцати пяти наиболее распространенных в Верхоленском остроге того времени фамилий. Их девятьсот шесть представителей – это более семидесяти процентов всех включенных в сказки третьей ревизии жителей острога на окончание 1763 года.

И по сей день в Качугском районе Иркутской области, а также в Иркутске, Читинской области и ряде других ближайших регионах широко распространено большинство из этих фамилий и еще тех, что в период проведения третьей ревизии носили не столь многочисленные семейства Верхоленского острога, но взяли себе крещенные в православную веру инородцы (в частности, новокрещенные Жидовы), либо те семейства, что к середине XVIII века расселились по верхнеленским селам и деревням. Но некоторые из этих фамилий немного изменились, и Аксамитовы стали сначала Аксаметовыми, затем – Аксаментовыми, Багатыревы – Богатыревыми, Болшедворские – Большедворскими, Бутарины – Буториными, Жидовы – Житовыми, Малцовы – Мальцевыми, Тюменцовы – Тюменцевыми, Черкашенины – Черкашиными и Черкасовыми.

### Сословная эволюция

В ходе моего исследования выяснилось, что практически все носители тех фамилий верхоленцев, кто в годы первых ревизий были посадскими, разночинцами и казаками, постепенно перешли в крестьяне. Для установления хронологии смены сословий я использовал составленные мною таблицы метрических записей Верхоленской Воскресенской церкви XVIII века.

По ним, еще в 1773–1775 годах, как и при третьей ревизии, среди верхоленцев большинство – разночинцы. Но много и посадских (они из носителей прежде наиболее распространенных верхоленских фамилий у Багатыревых, Козловых, Малцовых, Пихтиных, Поповых, Тюменцовых, Уваровских и Черепановых), а также казаков (Белоусовы, Болшедворские, Козловы, Пермяковы, Пуляевские, Толмачевы, Шеметовы и Челпановы). Остальные – священники (Поповы, Уваровские и Шергины), чиновники (Падерины) и новокрещенные (Тюменцовы). Надо заметить, что в тех метриках часто фигурируют поселенцы, наверняка ставшие крестьянами, с новыми для Верхоленска фамилиями. Но в них совсем не упоминаются Аксамитовы, Бутаковы и Полуехтовы из-за обоснования их семейств в других православных приходах – из метрических книг ангинской и качугской церквей того времени видно, что Аксамитовы и Бутаковы перебрались в Ангу, а Полуехтовы (Полуектовы) – в Качуг.

В последующий же период ситуация резко меняется, что объясняется реформой сословий, осуществленной манифестом императрицы Екатерины II от 17 марта 1775 года о разделении делового населения городов на две части – мещанство и купечество. Поэтому с 1776 года ни посадских, ни разночинцев среди прихожан Верхоленской Воскресенской церкви больше нет, и становится однозначно понятным, что под вывеской последних ранее скрывались крестьяне, ведь именно с 1776 года их в Верхоленске – добрая половина. Все же прежние посадские стали именоваться мещанами и только десять представителей трех фамилий, из которых восемь Черепановых, – купцами (Уваровский Филипп, Шеметов Иван, Черепановы Василий, Григорий, два Ивана, Зиновий, Козьма, Михаил и Никифор).

В 1790-х годах картина еще раз обновляется: в Верхоленском остроге купцов с распространенными фамилиями совсем не остается, да и в целом о местном купечестве говорится лишь один раз, в 1797 году (о Никифоре Касьянове), существенно падает число казаков, а крестьян становится примерно вдвое больше всех остальных сословий вместе взятых. Однако пока здесь еще немало мещан. Так, среди Козловых, Тюменцевых и Шеметовых в большинстве крестьяне, но есть мещане и казаки. У Белоусовых, Болшедворских, Пермяковых, Пуляевских и Толмачевых – тоже много крестьян, имеются казаки и совсем нет мещан. Среди Уваровских преобладают священники и мещане, но также упоминаются крестьяне. У Поповых – только священники и мещане. У Челпановых крестьян и казаков примерно поровну. У Хабардиных – исключительно крестьяне. А у Багатыревых, Малцовых, Пихтиных и Черепановых – наоборот, одни мещане.

Последнее изменение произошло на заре XIX века. Если прежде ряды верхоленских крестьян пополнялись главным образом отставными казаками (что делали они наверняка с явной охотой), а прочие сословия предпочитали не отказываться от городских ремесел, то отчего-то перед весной 1801 года отмечается почти всеобщий и фактически разовый переход мещан Верхоленска к крестьянству. Ведь если с самого начала января 1800 года по 18 февраля 1801 года мещанами в метриках еще назывались представители многих семейств – Багатыревых, Беляевых, Быковых, Высоцких, Калаужевых, Куницыных, Лазаревых, Малцовых, Молевых, Мясниковых, Норицыных, Пихтиных, Поповых, Савиновых, Селивановых, Смертиных, Созоновых, Соловьевых, Тепляшиных, Титовых, Тюменцовых, Уваровских и Черепановых, то с 19 февраля и до конца 1801 года – ни разу. К примеру, Козьма Черепанов 17 февраля того же года назван в метрике мещанином, а уже через месяц с небольшим, 20 марта, – крестьянином.

Что послужило тому причиной? Моя версия: это следствие принципиально изменившейся политики центральной власти по освоению пашенных земель. Именно в тот период по воле императора Павла I в Восточную Сибирь активно привлекались земледельцы. Так, в 1799 году вышел указ «О заселении местности между Байкалом, рекой Верхней Ангарой, Нерчинском и Кяхтой», который был инициирован запиской на высочайшее имя члена Государственного совета Российской империи князя Гавриила Петровича Гагарина. Она содержала предложение предписать губернатору Иркутскому отвести для крестьян «самые плодороднейшие, изобилующие всеми угодьями для поселян нужными, и назначая на каждую душу по тридцати десятин, дабы, кроме пашни, и пастьбы для скота довольно было… На первый раз для двух тысяч душ построить в назначаемых селениях дома из казны, запасти хлеба на год, и приготовить земледельческие и прочие для поселян нужные орудия. Також снабдить их и нужным скотом для обзаведения и семенами для посева… Необходимо надобно, чтобы доколе сии поселения совершенно укоренятся, были бы от губернатора определены надзиратели надежные, попечительные и знающие в сельском хозяйстве… Всякий пришедший поселянин свободен от всяких податей на пять лет»[46].


А.И. Корзухин. Возвращение из города


Хотя этот указ не затрагивал напрямую Верхоленск, понятно, что разумный иркутский губернатор должен был принять и в отношении его земель во многом аналогичные меры. Тем более что в конце 1799 года Павел I рассылал сенаторов для осмотра губерний, особым пунктом инструкции предписывая им «взять сведения», достаточно ли земли у крестьян, «сделать мероположение» для предоставления о том Сенату и выяснить вопрос о переводе поселян с малоземелья на пустопорожние земли. Немаловажно и то, что при Павле I государственные крестьяне получили право записываться в мещанское и купеческое сословия, и, значит, те, кто был в этих сословиях ранее и переходил в крестьяне, мог при желании вернуться обратно.

Так что на переломе XVIII и XIX веков Черепановы в числе других мещан-верхоленцев стали перед выбором принятия предложения, от которого нельзя было отказаться. И приняли его: взяли себе наделы земли и сделались крестьянами. Исключение составили лишь четверо Черепановых: Петр – сын Зиновия Григорьевича со своим племянником – тезкой Петром Михайловичем, и два сына Ивана Григорьевича Черепанова Лев и Григорий. И наиболее вероятная причина такого исключения в том, что они не имели потомков, с кем могли бы вместе обрабатывать землю. Похоже, что старший Петр (в 1806 году он в метриках назван купцом, в 1810 и 1815 годах – мещанином) и Лев Черепановы вообще были бездетными, ведь записи об их бракосочетании и наличии у них жен и детей полностью отсутствуют как в верхоленских метриках[119], так и в сказках шестой ревизии мещан Иркутска, кем они в 1801 году стали числиться[47]. А Григорий довольно поздно, в 1812 году в возрасте двадцати восьми лет, женился на Тюрюминой Марфе Григорьевне, дочери крестьянина из Качинской волости, и из его девятерых детей не менее пяти умерли во младенчестве, одна дочь – в два года. Трое оставшихся – Фока, Федор и Надежда, которые были рождены соответственно в 1816, 1818 и 1822 годах, то ли также умерли детьми, то ли были еще подростками, когда потеряли в 1825–1826 годах своих родителей[120] (Григорий Черепанов умер от чахотки в статусе иркутского мещанина в 1825 году, когда ему было всего сорок три года, от той же болезни спустя полтора месяца в тридцатипятилетнем возрасте умерла его жена Марфа, а еще через два месяца – его сорокадевятилетний старший брат Лев). Младший же Петр весной 1801 года не достиг семилетнего возраста и, вероятно, попал в иркутские мещане за компанию со своим дядей.

Из Черепановых к некрестьянскому сословию после 1801 года относился также ясашный Ананий. Но он никогда и не именовался мещанином и, как выяснилось из метрической записи при его крещении, не был кровным родственником «моих» Черепановых, а был подкинут в 1790 году Зиновию, старшему сыну Ивана Григорьевича. И, похоже, что хороших отношений Анания с обретенной родней не сложилось: ни он, ни его дети не были восприемниками своих однофамильцев, а те, в свою очередь, не стали восприемниками многочисленных детей Анания[121], кроме единственного случая, когда в 1816 году таковым был назван Никифор Черепанов, младший брат Зиновия Ивановича.

### Местные деревни. Языческая гора

Вероятно, на начальном этапе крестьянствования все семьи Черепановых обрабатывали земельные наделы в административных границах самого Верхоленска либо вблизи него с сохранением для проживания своей прежней «столичной прописки». Это предположение вытекает из того, что первое свидетельство в метриках о местожительстве Черепановых вне Верхоленска приходится только на 1811 год, на крестины дочери одного из Василиев в Качинской Вознесенской церкви. Значит, их обустройство в других местностях, включая Кутурхайскую деревню, произошло постепенно, по мере разрастания семейств.

Наверняка они оказались среди последних из наиболее распространенных в Верхоленске фамилий, кто организовал свое компактное проживание вне самого Верхоленска и занялся там обработкой земель. Другие сделали это раньше, вот почему и большинство местных деревень издавна именовалось по их фамилиям – Белоусовская, Болшедворская, Жидовская, Козловская, Куницынская, Пуляевская, Селивановская, Толмачевская, Тюменцовская, Уваровская, Хабардинская, Челпановская, Шеметовская. Подобные же имена дошли до сегодняшних дней. Такой чести не удостоились Мальцевы, Созоновы и Черепановы[122], поселившись в местностях, уже имевших к тому времени устоявшиеся названия. Одно из них – Кутурхай, примерно в пяти верстах по течению Лены выше Верхоленска, а по твердой дороге – в часе ходьбы от него. Жители Кутурхая ставили свои избы на обоих берегах Лены, связанных обычным или маятниковым паромом[123].

Если верить материалам первой Всесоюзной переписи населения по Качугскому району, Картухай основан в 1725 году. По тем же материалам, в том же 1725 году были основаны деревни Селиванова и Степнова, чуть позже, в 1730 году, – Козлова, Куницына, Пуляевская, Ремизова и Тюменцева, еще через двадцать лет, в 1750 году, – Белоусово, Хабардина и Шеметова, а, наоборот, раньше, в 1720 году, – Шишкина.

Меня с самого начала исследования несколько смущала округлость, «юбилейность», вышеуказанных годов, и она наверняка предполагала ориентировочность периода основания деревень и наличие ошибок в его определении. Потом я точно узнал, что приведенные года основания – ложные, и все или почти все верхнеленские деревни появились еще в XVII веке. К примеру, по изученным мною архивным документам, деревня Козлова возникла не позднее 1670-х годов, когда в ней начал осваивать пашню казак-пятидесятник Михаил Иванович Козлов с сыновьями. А уж совсем сомнителен приведенный в советской переписи период основания деревень Толмачева, Алексеевская, Большедворская и Челпанова соответственно в 1620, 1621, 1622 и 1623 годах. И дело здесь не столько в якобы погодовой последовательности, а в их появлении до Верхоленского острога, чего уж точно не было. Ведь из архивных источников известно, что первые десять крестьянских семей оказались обустроенными в верховьях Лены только в 1646 году. Всего же тогда из центра Московского царства через Енисейск было завезено воеводами Василием Пушкиным и Кириллом Супоневым по пути в Якутск два десятка семей (часть расселена «на Тунгуском Чичюйском волоку»). О тех переселенцах говорилось как о прибывших на Лену ссыльных черкасах[124] (малороссах) с повелением «тем черкасом пахать и посеять озимью рожь ко 155-му году»[48](1647 году). Но они расселились, по воле Курбата Иванова, довольно далеко от Верхоленского острога, в районе реки Тутуры.

Вышеназванные же деревни основывались не ссыльными черкасами, а верхоленскими казаками со второй половины XVII века. Это, в частности, подтверждается «Переписной книгой Илимской слободы о сборе хлеба и сколько они имеют пашенной земли и сенных покосов» за 7207 (1699) год: от Тутурской слободы «вверх по Лене реке на левой стороне острог, а в нем церковь во имя Николы Чудотворца и посад, дворы верхоленских служилых людей. Против Верхоленского острогу за Леной рекой прямо на Куленге реке живут дворами и пашут за хлебное жалование верхоленские конные казаки» с перечислением этих казаков[49].

Однако вернусь к Кутурхаю. Не думаю, что он изначально заселялся профессиональными рыбаками: река в этих местах мелководна, что не дает надежный шанс на промышленно высокий улов. Хотя это, конечно, не мешало доброй рыбалке для себя, хорошему пополнению семейного стола. Чаще всего рыбу ловили здесь, как такое было принято и разрешалось на всей Лене вплоть до конца XX века, сетями и неводом (бреднем). Иногда даже попадались крупные таймени, и до сих пор рыбаки вылавливают здесь их экземпляры под несколько десятков кило.

Другое дело – земледелие. Верхнеленские почвы состоят преимущественно из красного суглинка, а в низинах – из чернозема, и они довольно плодородны. Поэтому, невзирая на резко-континентальный климат с большими колебаниями температур и коротким безморозным периодом[125], главным занятием жителей Кутурхая всегда было хлебопашество. Обычно использовалась традиционная для славян двухпольная система земледелия[126], пахотные земли переходили по наследству. Помимо выращивания хлебов, чаще всего – озимых, здесь разводили картофель и коноплю, были посевы гречи, гороха и проса. Кто хотел, промышлял в лесах белку, лося и других зверей, а, при желании, ездил на Байкал за омулем. В общем, можно было трудиться и жить.

В отличие от других местных поселений, наименование села с нынешним названием Картухай никогда не имело славянских корней и многократно понемногу изменялось. Так, в сохранившихся метрических книгах XIX века, когда стали указываться имена населенных пунктов, среди них появилась сначала Кутурхайская деревня, затем она стала называться также Кутрухайской или Котрухайской. В последующий же период «т» и «р» поменялись местами и появились Кортухай и Куртухай. Часто метрические книги содержали даже по несколько различных написаний деревни в один и тот же год. А первое ее упоминание как Картухайское селение я заметил в метрической записи за январь 1862 года, причем это была метрика о бракосочетании в новообразованной Белоусовской Иннокентиевской церкви.

Из сказанного позволительно сделать вывод, что изначально местность имела такое имя, что вполне приемлемым для русского восприятия было лишь его окончание «хай». В первой же части звучали согласные «к», «т», «р», гласная «у» и, может, «о». Но его исконное произношение явно оказалось непривычным для славян и потому заменялось на разнообразные близкие и удобные аналоги.

Похоже, что имя это имеет тюркские, а точнее – якутские корни, чьи племена очень давно жили в здешних краях. Считается, что они оставили о себе свидетельства в виде наскальных изображений животных и надписей, известных сегодня как Шишкинские писаницы: около деревни Шишкина на гладкой красноватой поверхности ленских скал сделано более двух тысяч рисунков охрой – это сцены охоты на животных, военных походов, празднований, выпаса скота, фигуры лошадей и всадников. Одно из таких изображений – древнего всадника – даже взято в качестве герба Республики Саха (Якутия).


Кутурхайская скала


Здесь жили наши предки


По легенде, полторы сотни татар, обитавших в южных пределах енисейского бассейна, по какой-то причине отделились от своих сородичей и пошли во главе с Омогой Баайем от Енисея на восток. Достигнув Манзурской степи, они расположились там на жительство. Но пришествие чужих людей не долго устраивало местных бурят, и те надумали пришельцев истребить. Татары узнали о заговоре и, не теряя времени, отправили несколько человек на реку Лену возле нынешнего Качуга для постройки плотов, а когда все было готово, перешли через гору, загрузили на плоты свои пожитки и скот, да и пустились в длинную дорогу вниз по реке на север в долину Туймаада, что в районе современного Якутска. Через некоторое время приплыли к татарам по Лене забайкальские буряты хоринского рода, перемешались с ними и составили теперешних якутов, народ, имеющий сходство языком и нравами и с татарами, и с бурятами.


На месте бывшего Кутурхая. С троюродным братом Николаем


А кто был в районе Верхоленска, знает, что здесь много гор, заросших вечнозелеными деревьями. Но как раз несколько выше Верхоленска, там, где река Лена в своем течении делает крутой поворот на север, над ее излучиной возвышается открытая всем ветрам и поэтому высушенная ими, потерявшая свою растительность снизу и до самой верха скала красноватого цвета. Она расположена в непосредственной близи к правобережному Кутурхаю. Если же смотреть с противоположного, левого берега реки, то скала красуется (в прямом и переносном смыслах) напротив.

Между прочим, в находящейся в ней пещере-нише тоже имеются доказательства существования культуры ранней поры железного века – высеченные рисунки-петроглифы и надписи древнетюркского периода, наконечники стрел. Предполагается, что та пещера когда-то служила сторожевым пунктом с уникальным наблюдением долины реки Лены.

Так вот, на якутском языке слово «хайа» означает гору или скалу, легко запоминается и может произноситься как «хай»[127]. Непривычное же для слуха русского человека начало имени Кутурхая – это, вполне возможно, «куурт» – побудительное от «куур», то есть «сушить, высушивать», или «кутаар» – ярко-красная сыпь. Вот вам и «Куурт-хайа», «Кутаар-хайа» – высушенная, покрасневшая гора. И производные от того – Кууртхай, Кутаархай, Кутурхай и прочие модификации. Название деревни могло произойти и, к примеру, от «куоттар-хайа» – что-то вроде горы-убежища, оберегающей горы.

Но лично мне наиболее привлекательной и правдоподобной видится версия происхождения названия деревни, ставшей моим предкам родной, от «Кутур-хайа» – гора шаманских песен. Вполне вероятно, что на землях Кутурхая издавна селились люди, могли и брать себе фамилию по названию местности при обращении в православие. Вероятно, именно так произошло с крестьянином Василием Кутурхаевым, запись о смерти которого в возрасте двадцати одного года я нашел в метрической книге Верхоленской Воскресенской церкви за 1776 год. Или, наоборот, тот Василий, либо кто-то из его предков мог оказаться основателем Кутурхайской деревни, перебравшийся в нее из другой местности.

В любом случае я уверен, что правильно называть деревню надо не иначе как Кутурхайской, или Кутурхаем. Ведь именно так она была обозначена в сохранившихся верхоленских метриках первые два раза, когда в ней с девятилетним перерывом, в январе 1817 и 1826 годов, отмечались свадьбы Яковов Ивановичей Черепановых. Один из них был родным братом моего четырежды прадеда Николая, внучка другого – Любовь – стала моей прабабушкой. И ровно то же название было официальным вплоть до конца XIX века[50], а может, и дольше. Что же до Кутрухайской, Куртухайской, Картухайской и прочих искажений имени в метриках и исповедных росписях со второй половины XIX века – так это чисто церковная отсебятина.

## Глава 5. Откуда здесь Черепановы

Еще не найдены архивные источники, из которых безусловно определяется имя основоположника верхнеленской династии Черепановых. И самое раннее из обнаруженных мною упоминаний моей фамилии в Верхоленском остроге приходится на приведенные выше ревизские сказки. Поэтому остается лишь предполагать, но вполне обоснованно, что в Верхоленском остроге первым – один или уже вместе с Иваном Федоровичем – поселился посадский Федор. Ведь будь то его отец или дед, вероятно, в остроге к середине XVIII века жили бы из Черепановых не только представители ветви Ивана Федоровича, а потомки, к примеру, его двоюродных братьев: семьи-то тогда отличались многодетностью. Нет документов и о времени такого поселения, ясно лишь, что состоялось оно до 1722 года, иначе Федор не попал бы в сказки первой ревизии. И уж совсем сложно с выяснением его происхождения.

Из исповедных росписей и метрических книг видно, что Федор с Иваном не были инородцами. Хорошо известно также, что носимая ими фамилия образована от прозвища «Черепан», и так в старину на Руси называли выходцев из Череповца[128] или профессиональных гончаров, а новгородцы – еще и тех, кто шил мужские сапоги с голенищами. Поэтому нет никаких причин сомневаться, что Федор и Иван Федорович либо их близкие предки были выходцами из европейской части страны. Но конкретно откуда и когда появились в Восточной Сибири первые носители фамилии Черепановых?

В попытках отыскать ответ на этот вопрос я провел несколько недель в Российском государственном архиве древних актов. Читал аннотации в описях, заказывал и изучал наиболее, на мой взгляд, перспективные для темы моего исследования архивные дела из фондов под № 214 «Сибирский приказ», № 494 «Илимская воеводская канцелярия», № 607 «Якутская воеводская канцелярия», № 1025 «Иркутская провинциальная канцелярия», № 1121 «Иркутская приказная изба» и № 1177 «Якутская приказная изба», включающих порядка двадцати двух тысяч единиц хранения. Пришлось мне и множество раз возвращался к фонду № 350 «Ландратские книги и ревизские сказки». В том, что успел заметить, хоть и не часто, но попадалась моя фамилия.

### Иркутские однофамильцы

В самой древней из изученных мною переписей жителей Иркутска[129] (в его ведение Верхоленский острог перешел с 1686 года, что ближе всего к первому вероятному появлению в нем Федора Черепанова) – «Имянной книге иркутским, баргузинским и селенгинским казакам, получающим денежный оклад, и посадским людям» за 7189 (1681) год – Черепановых еще не было. Не нашел я их и в «Писцовой книге по Иркутскому острогу» за 7194 (1686) год и в «Имянной книге» примерно за тот же год51.

А вот в «Книге имянной иркутским посадским людям с годовым оброком» и «Книге переписной иркутским посадским людям и их детям и родственникам» за 7207 (1699) год в числе ста десяти посадских города говорится об Иване Черепане. Он платил тогда годовой оброк в десять алтын, был женат, жил в своем доме, но, в отличие от многих других перечисленных иркутян, не имел в то время сыновей. Он же и только он из Черепановых приведен также в «Списке имянных книг с иркутских посадских людей» за 1704 год52.

По утверждению одной из исследовательских работ[53], этот Иван происходил из Енисейска (его отец – государев пашенный крестьянин), что был в 1677 год прислан под Иркутский острог на пашню в деревню Разводную, и там в 1686 году вместе с ним проживали его пятеро сыновей – Ерофей, Афанасий, Захар, Мокей и Григорий, рожденные в 1671–1684 годах. Однако вывод о тождественности посадского и «пашенного» Иванов Черепановых не верен, ведь в перечне изменений после первой иркутской ревизии (о нем я еще скажу) приведены два Ивана Черепанова. Один – умерший посадский г. Иркутска, другой – умерший вместе со своим сыном Ерофеем крестьянин Верхангарских деревень[54], а к ним относилась и Разводная. Кстати, о Верх-ангарских деревнях: во избежание путаницы, надо заметить, что в прежние времена так назывались отнюдь не те поселения, что за сотни верст от Иркутска на реке Верхняя Ангара, впадающей в Байкал в его северо-восточной оконечности. Верхангарские деревни располагались совсем рядом с Иркутском, выше его по течению Ангары, и, как следует из сказок третьей иркутской ревизии, из тех поселений иркутяне нередко брали в жены местных крестьянок, включая дочерей Черепановых. Верхангарские деревни были в 1950-х годах затоплены Иркутским водохранилищем.


Иркутский острог


Многие Черепановы из г. Иркутска и близлежащих к нему поселений, жившие в начале XVIII века, были из семейств названных Иванов и попали в ревизские сказки. Но, напомню, сказок первой иркутской ревизии обнаружить не удалось, и имена включенных в них представителей фамилии Черепановых можно частично установить лишь по хранящимся в Российском государственном архиве древних актов документам второй и третьей ревизий. Наименования таких документов, раскрывающие их содержание, я уже давал в разделе «Купцы из ревизских сказок» главы 3.

Добавлю здесь, что в деле за № 1056 со сказками второй иркутской ревизии потеряны листы прежней нумерации за № 1 (в нем содержались пункты 1–19 с перечислением посадских г. Иркутска)[130], № 138–198 (в них пункты 2548–4055 с разночинцами г. Иркутска) и их заключительная часть (обрыв на пункте 10567). Всего же в 1744 году в Иркутске было «всех чинов, состоящих в подушном окладе», в количестве 4079 душ. Это – «посацкие, приписано к посаду в цех, разночинцы, помещиковые дворовые люди, кому крепостных людей указом иметь не запрещено», численностью соответственно в 1750, 271, 2004 и 54 человека[55].

В деле № 1057 с перечнем изменений после первой ревизии приведено пятьсот тридцать восемь таких изменений по посадским – по тем, что жили в г. Иркутске на дату ревизии, и по тем, что приписаны позже. В том числе умерли – 414, взяты в рекруты – 66, бежали – 41, посланы в ссылку и переведены в посад в другие поселения – по 4, посланы в партию в Якутск – 3, писаны двоекратно, «в рождении не бывали» и посвящены в попы – по 2. Изменений по цеховым было сорок три: умерли – 29, взяты в рекруты и бежали – по 5, посланы в ссылку – 2, посланы в партию в Якутск и отпущены из ссылки в прежнее жилище – по 1. По разночинцам тысяча триста пятьдесят пять изменений: умерли – 814, переведены в посад по Иркутску – 103, в казаки по Иркутску – 98, взяты в рекруты – 84, бежали – 82, выбыли в казаки на Камчатку и в Якутск – 46, посланы в ссылку – 40, писаны двоекратно – 29, освобождены из ссылки – 22, переведены в Знаменский девичий монастырь – 15, посвящены в дети боярские по Иркутску – 6, переведены в цех по Иркутску – 5, освящены в попы – 4, выбыли в посад Илимска и Кабанска – 2, «в рождении не бывали», переведены в цех по Илимску, посвящены в дети бояр по Илимску, пострижены в монахи и «проданы дворянину Фирсову» – по 1.

Сказки третьей ревизии на шестьсот шестьдесят семь семей посадских (купцов) и триста восемьдесят шесть семей цеховых из г. Иркутска приведены на первых шестистах восьми листах дела № 1058. Те сказки разных дат 1762 года (есть несколько сказок и 1763–1764 годов) начинаются с семьи купца Андрея Гранина. Ни один их лист не потерян. Затем идут сказки посадских людей иркутских острогов и дополнения к сказкам (дополнения по самому Иркутску – на листах 703–745).

Составленные по состоянию на 13 февраля 1763 года сказки на одну тысячу пятьсот восемьдесят одного иркутского разночинца и восемьдесят четыре дворовых человека с дополнениями к ним подшиты в часть 1 дела № 1059 по лист 98 включительно. За ними в той же части дела, а затем – в его второй части со сквозной нумерацией, приведены сказки крестьян и разночинцев острогов, Верхангарских и других деревень Иркутского уезда[131].

В фонде № 350 также есть совсем короткий, на семь листов, документ по иркутским ревизиям, о котором я еще не говорил. Это собранные в 1722–1723 годах «Сказки посадских и жителей г. Иркутска и уезда об отсутствии приписных и утаенных». Они формируют дело № 1055. Первая сказка заверена группой иркутских посадских во главе с десятником Василием Петровичем Нижегородовым, и в той группе есть уже известный Иван Черепанов. Всего же в деле содержится четырнадцать таких сказок по г. Иркутску, нескольким слободам и Верхангарским деревням с перечислением не только имен и фамилий, но, что по тем временам крайне редко и поэтому особо ценно, отчеств нескольких десятков местных жителей. Вот и у иркутского посадского Ивана Черепанова отчество оказалось Васильевич. Значит, именно он – «Иван Васильев сын Черепан з детьми» – приведен в окладной книге г. Иркутска за 1708 год как владелец «десятиной пашни» в Каргополой заимке[56].

Из перечня изменений после первой ревизии, сказок второй и третьей ревизий установлено, что в Иркутске, кроме Ивана Васильевича, из мужчин-посадских под фамилией Черепановых к 1744 году умерли Петр и Егор, был направлен «в партию в город Якутск» Савва Иванович, а остались в городе Степан Иванович (наверняка все они – сыновья Ивана Васильевича, рожденные после 1699 года)[132] с сыном Петром, Иван – сын Саввы (в 1747 году отдан в рекруты), а также «в прежнюю перепись прописный» с 1723 года города Енисейска разночинец Антипа Андреевич с сыном Петром (другие его сыновья были направлены в Нерчинские сереброплавильные заводы, взяты в рекруты и умерли) и переехавший в 1730 году из города Чердыни «посадского отца сын» Никита Мокеевич с детьми Василием, Дмитрием и Петром[58].

В разночинцах же Иркутска в начале XVIII века числились еще два Ивана Черепанова, но один из них перед второй ревизией умер (это уже третий умерший в Иркутском уезде в 1722–1744 годах Иван Черепанов). Имена другого Ивана и его однофамильцев Николая и Ильи с сыновьями включены в сказки третьей ревизии, а до того наверняка были во второй ревизии на тех листах, что утеряны[59].

В иных иркутских поселениях изменения по Черепановым коснулись крестьян градоиркутского Знаменского девичьего монастыря (умерли Архип Черепанов и два его сына), Верхангарских деревень (кроме Ивана и Ерофея, в период между первой и второй ревизиями ушли из жизни еще один сын Ивана Федор[133] и сын Ерофея Максим) и Оецкой слободы (умерли Василий и его сын Сила). В 1744 году в Верхангарских деревнях жили всего шестеро крестьян мужского пола под фамилией Черепановых, наверняка все они – потомки енисейского Ивана, включая двоих по линии его сына Захара и четырех – по линии Федора. К 1762 году их число увеличилось до одиннадцати[60].

Мне также удалось достоверно установить происхождение почти всех Черепановых, проживавших в г. Иркутске в конце XVIII – начале XIX веков. И помогли в том три документа Государственного архива Иркутской области – «Список городовым обывательским домам, сочиненной городовыми старостами Петром Трапезниковым и Петром же Зыряновым 1796 году», книга о посемейных и поимущественных списках с литерами «М»—«Ш» за 1800 или 1801 год[134] и материалы проведенной в 1811–1812 годах шестой иркутской ревизии. Те документы хранятся в делах № 180, 236 и 556 описи 1 к «Объединенному архивному фонду «Органы Иркутского городского самоуправления (дума и управа)» за № 70. По ним в 1796 году в Иркутске перечислено тринадцать Черепановых – дети умершего Степана Ивановича мещане Василий, Прасковья и Яков; вдова мещанина Дмитрия Никитовича (он сын чердынца Никиты Мокеевича Черепанова) Марья Ивановна с сыновьями Дмитрием, Константином, Петром и Федором; мещанин Петр Антипович (он сын енисейца Антипы Андреевича Черепанова) с женой Ириной Ивановной и детьми Алексеем, Андреем и Михаилом. В самом начале 1800-х годов сказано еще и о жене и дочери Алексея Петровича, жене Андрея Петровича, жене и двух сыновьях Якова Степановича. К декабрю 1811 года из их состава выпали умершие Василий Степанович, Дмитрий Дмитриевич, Михаил Петрович, Петр Антипович и отданный в рекруты Федор Дмитриевич, но подключились четверо сыновей Константина Дмитриевича и двое – Алексея Петровича. Появился также Алексей, сын умершего в 1801 году Семена Петровича (он внук Антипы Андреевича или Никиты Мокеевича). В 1801 году мещанами Иркутска стали и верхоленские Черепановы – Лев Иванович с братом Григорием и Петр Зиновьевич с племянником Петром[61]. Конечно же, именно по их линиям могли рождаться последующие поколения Черепановых г. Иркутска.

### Илимские однофамильцы

В изученных архивных документах по Илимску (в его непосредственном ведении Верхоленский острог состоял в 1648–1686 годах) говорится только о двух семействах Черепановых середины XVII века – во главе с казаком и крестьянином.

Основоположником местной казачьей династии Черепановых стал Богдан, тот самый, которому, как уже говорилось в главе «Из древней истории Верхоленска», якутский воевода поручал весной 1655 года организовать погоню за беглецами в Даурию. При написании той главы я был полностью уверен, что Богдан – просто мой однофамилец, случайный попутчик верхоленских событий и никто более. После же нескольких посещений Российского государственного архива древних актов мое расположение к нему круто изменилось. Пока сохраню интригу, почему.

«Книга окладная Илимского острогу денежному, хлебному и соляному жалованию илимским и верхоленским ружникам и оброчникам, служилым людям и судовым плотникам» за 7161 (1653) год утверждает, что 1 сентября 7162 года «по государева царева и великого князя Алексея Михайловича всеа Русии грамоте пятидесятник Богдашко Черепанов поверстан в Лимском остроге в городничие». В мае 1665 года он уже выступал в качестве атамана казачьего при подписании вместе с другими илимцами мирской челобитной о даче из патриаршего двора благословенной памяти на постройку Киренского Троицкого монастыря (городничий тогда был уже другой – Савелий Брага)62. А в монографии Вадима Николаевича Шерстобоева «Илимская пашня» сказано об осмотре в 1666 году атаманом Богданом Черепановым, по поручению илимского воеводы Лаврентия Обухова, земель на реке Илге[135]споследующим расселением там тридцати восьми сосланных в Илимск на пашню семей[63]. Как выяснилось в ходе проведенного мною исследования, часть предков моей прабабушки Любови Адриановны – жены Матвея Данииловича Черепанова, происходили как раз из илгинских крестьян.

Вероятно, тогда же крестьянствовать решился и сам Богдан Черепанов, и в «Книге имянной Илимскаго острогу пашенным крестьянам и сколько кто пашет государева десятинные пашни» за 7184 (1676) год говорится, что он до своей смерти в 7176 (1668) году «по челобитной пашню пахал» в деревне на «Илге реке в Знаменской слободе… а ныне тое ж пашню пашет на себя неверстаной сын ево Богданова Семен». В 7189 (1681) году оказался «атаман казачей Семен Ипатьев сын Черепанов поверстан в атаманы на умершего атамана на отца его Богданова место Черепанова и в его оклад»[64](интересно, что отчество Семена неоднократно приводилось в окладных книгах Илимского острога как сын Ипата, а не Богдана[65], что, вероятно, объясняется различием крестильного и светского имен его отца).

В 1691 году атаман Семен Черепанов стал вместо сына боярского Андрея Ерофеевича Хабарова, он же – сын известного первооткрывателя устюжанина Ерофея Павловича Хабарова, приказчиком Усть-Киренского острога[136], исправно передавал в казну выплачиваемые местными откупщиками[137] деньги, а в 1696 году умер. Накануне же, как утверждается в илимских окладных книгах, не сдал в государеву казну очередные откупные. Воистину ли он взял и не сдал те деньги, либо, воспользовавшись смертью приказчика, на него эту недостачу «повесил» за взятку начальству нечистоплотный откупщик, останется вечной загадкой. Но солидный по тем временам долг в семнадцать рублей (по другому источнику – в двадцать два рубля), двадцать два алтына и одну деньгу, то есть примерно в три – четыре годовых оклада служилого человека, закрепили за проживавшими в Илимске малолетними сыновьями Семена. Постепенно они его отдавали, заплатив, к примеру, в 1700 году два рубля и три алтына, и остались должными еще двенадцать рублей. Как знать, где они могли зарабатывать такие деньги, может, помогали вместе со своей матерью в обработке земли крестьянину Ивану Петровичу Бабкину, к которому перешла их отцовская пашня[66].


Илимский острог (гравюра по рисунку А.П. Радищева)


Уже позже, в 1677 году, в пометную и расходную книги Илимского острога были включены также другие «некрестьянствующие» Черепановы – посадский Яков Антонович, что платил оброк в двадцать шесть алтын четыре деньги, и казак Степан Артемьевич. Яков оставался в том же остроге и в 1689–1702 годах. Вероятно, он же – Яков Черепан – состоял вкладчиком[138] Усть-Киренского Троицкого монастыря. Но в подомовой описи Илимска за 1703 год ни о Якове со Степаном, ни об их потомках упоминаний уже нет. Зато промышленный человек Яков Черепан упомянут в 1709 году в Новоудинской слободе[67].

А вот первую семью илимских крестьян под фамилией Черепановых неказачьего происхождения возглавлял Михаил Захарович, и обрабатывал он пашню у реки Киренги[139]. Постепенно к пашенному делу подключились его сыновья Никита, Василий и два Петра[68].

Я узнал, что свою фамилию Михаил Захарович получил не от собственного отца: согласно «Книге имянной Илимского острога пашенным крестьянам и ссыльным черкасам» за 7164 (1656) год, «на ниже Киренги на левой стороне на Никольском лугу ссыльной пашенной черкашенин Ивашка Фомин Чарапан пахал на государя десятину ржи за полдесятины яри и в 7160 году Ивашко Черепан помер, а в его место пашет на государя десятину ржи за полдесятины яри пасынок ево Ивашков Мишка Захаров и ставо же тягла»[69]. Его отчим «Ивашко Фомин з женою с Агафьицей, да двое детей: Михалко 10 лет, дочь Окулинка 2 лет» был перечислен в росписи воронежских черкас, пойманных за попытку бегства в Литву и присланных осенью 1641 года в Москву, а затем сосланных после короткого пребывания в Свияжске на пашню в Сибирь[140]. Но и сам Иван Фомич не владел фамилией Черепановых до поселения на илимскую пашню, а приобрел ее уже там по названию речки Черепанихи, впадающей в Лену с правой стороны в семи километрах ниже Никольского наволока. И это неизвестного происхождения название было у речки еще до поселения там черкасов[70].

Под Илимском также крестьянствовали, но уже позднее, в 1688 году, Василий Дементьевич и Назар Семенович Черепановы, в 1696 году первый из них утонул[71]. Об иных же илимских Черепановых я сведений за XVII век не обнаружил. Однако они появляются впоследствии в материалах по ревизиям, и частично те материалы находятся в фонде № 1 «Илимская воеводская канцелярия» Государственного архива Иркутской области, либо были переданы им в октябре 1950 года в Российский государственный архив древних актов. Но попали они в нем почему-то не в специально предназначенный для подобных дел фонд № 350 «Ландратские книги и ревизские сказки», а в дела № 1216 и 1217 описи 1 к фонду № 494 «Илимская воеводская канцелярия».

Те, что я нашел в Иркутске, – это сказки первой илимской ревизии по посадским, служилым людям (их сохранилось немного) и пашенным крестьянам с приведением имен, часто и отчеств глав семейств, их жен, сыновей, дочерей, братьев, возрастов (вероятно, на 1722 год)[141], подробным описанием имущества, хозяйств и иногда – места их нахождения. А в Москве – «Список жителей Илимского уезда в 1744 году по сравнению с переписью 1719–1723 годов» и «Ведомость жителей Илгинского острога[142] и приписанных к нему деревень, состоявших в подушном окладе по переписи 1723 года и состоящих налицо в 1744 году».


Илимские сказки


К сведению исследователей: такие же «сравнительные» списки ревизуемых по другим российским регионам тоже могут храниться вне фонда № 350. Однако в них содержится важнейшая информация, не только дублирующая сказки сразу первой и второй ревизий, но и имеющая уникальные, не входящие во вторую ревизию данные о том, в каком году исключались персонажи первой ревизии и по каким конкретным причинам это сделано. В тех материалах заполнялся только один столбец с возрастом ревизуемых, и в нем, насколько я понял, он указывался для живших ко второй ревизии как достигнутый, текущий, а для убывших из-за смерти, поверстания в рекруты и прочих случаев – на дату этого убытия (так в деле № 1216) либо на дату первой ревизии (так в деле № 1217).

Так вот, в тех документах приведен бобыль[143] Кондратий Васильевич Черепанов в возрасте, согласно первой ревизии, сорока пяти лет (возможно, он – сын утонувшего илимского крестьянина Василия Дементьевича Черепанова) с женой Татьяной и сыном Матвеем[72]. А во второй ревизии среди крестьян Черепановых в илимском ведомстве указаны «новокрещенный мунгальской породы» Василий из Кежемской слободы, два Петра из деревни Змеинской – наверняка младшие сыновья Михаила Захаровича Черепанова (из той же деревни Василий Черепанов – вероятно, средний сын Михаила Захаровича или его внук – в 1709 году был десятником[73]). В них же перечислены к тому времени умершие Черепановы Максим и Яким из Ботовской деревни, Никита из деревни Фоминых, Иван из Криволуцкой слободы, «гулящий» Василий из деревни Черных (они соответственно около 1639, 1659, 1658, 1659 и 1683 годов рождения)74.

Два Петра Черепанова, около 1667 и 1675 годов рождения, возглавляли многочисленные семейства разночинцев Киренского острога (приписаны в 1749 году в иркутском ведомстве, соответственно, в острог, написание названия которого неразборчиво, но больше похоже на Илимский, и на поселение в пашню) и крестьян Змеинской деревни в сказках второй и третьей илимских ревизий[75]. Такие сказки приведены, как и положено, в описи 2 к фонду № 350 в ее делах за № 1042 «Книга переписная посадских людей, разночинцев, государственных крестьян, ссыльных г. Илимска, Усть-Кутского острога и деревень Илимского уезда», № 1043 «Книга переписная посадских людей, разночинцев, государственных крестьян, ссыльных Киренского, Чечуйского острогов, слобод, деревень Илимского уезда», № 1044 «Книга переписная посадских людей, разночинцев, государственных и монастырских крестьян, ссыльных Илимского, Яндинского, Братского острогов и деревень Илимского уезда»[144] и № 1045 «Сказки о посадских людях г. Илимска, о разночинцах, государственных (пашенные), монастырских крестьянах г. Илимска, Яндинского, Усть-Кутского, Киренского, Чечуйского и Братского острогов Илимского уезда. Ведомость прибылых после подачи сказок III ревизии» в двух частях. Первые три из этих книг составлены в 1745 году, последняя – 1762 году.

В начале и середине XVIII века крестьяне Черепановы наверняка жили и в других деревнях илимского ведомства, ведь они даже когда-то основывали там целые поселения. К примеру, я нашел исповедную роспись прихожан из деревни Черепановой под Яндинским острогом за 1799 год, где тогда, правда, уже не осталось ни одного Черепанова, а лишь пять семей Замарацких и Дунаевых общей численностью свыше полусотни человек[76].

Имя еще одного Черепана – присыльного Федора – я нашел в илимских книгах учета десятинного хлеба за 1709 год по Чечуйскому острогу[145]. За ним была закреплена «поголовного оброка осмина ржы»[77].

### Якутские однофамильцы

В хранящихся в РГАДА документах по Якутску (напомню: все поселения ленского бассейна изначально были в его прямом ведении, а с 1648 и до 1686 года часть из них с Верхоленском подчинялись ему через Илимск) говорится об адресованном в период между декабрем 1645 года и июлем 1647 года целовальнику[146] Терентию Иванову сыну Черепану поручении якутского воеводы о назначении в Верхнеянское зимовье; о направлении его со служилыми людьми в 1652 году в Жиганы; об отчете 1656 года того же Терентия, теперь уже приказчика Олекминского острожка, о сборе ясака с якутов, раздаче им казенного скота и умолоте хлеба; об отпуске промышленного человека Григория Черепана из Ленского острога «в замороз на рыбу»; о взыскании в 1660 году долгов с Гаврилы Черепана; о деле того же года промышленного человека Петра Афанасьева сына Черепана; о выдаче в 1675–1676 годах рыбы вместо хлебного жалования десятникам казачьим, включая опять же Гаврилу Черепана; о расспросной речи Ивана Черепана между 1679 и 1682 годами (она почти не «расшифровывается»); о взыскании долга по кабале с посадского человека Гаврилы Черепанова, находящегося в Оленьке; о вручении в начале 1680-х годов наказной памяти казачьим десятникам, в том числе Артему Черепанову, с распоряжением о направлении их в Мегинскую волость для сбора ясака; о взимании в 1700 году оброка в сумме восьми алтын и две деньги с Гаврилы Черепанова из Жиганского зимовья; о числившемся в 1704 году гулящим человеком Иване Терентьеве сыне Черепанове78.

Здесь же есть «Книга выдачи жалования служилым людям» за 1641 год с «Тренькой Семеновым Черепаном»; «Книга о раздаче денежнаго, хлебнаго и солянаго жалования детям боярским и разнаго звания служилым людям Якутского острога» за 1648 год с Гаврилой Федоровым сыном Черепаном, и Ларионом Федоровым сыном Черепаном; сметы и именные указатели служилых людей по Якутску, составленные в 1680-х годах, где перечислены казаки под фамилией Черепаны, или Черепановы: Артем, Гаврила с сыном Иваном, около 1672 года рождения, Григорий, Морозко, Никита и Степан (в том числе сказано о командировках Артема и Никиты в Оленекское зимовье и Охотский острог), в 1692 году – умерший накануне от оспы Акилко, Алексей Яковлевич, новокрещенный Гаврила Яковлевич, умерший Ганка, Федор Феоктистович; перечень якутских посадских за 1693 год с Яковом Черепановым и его сыном Харитоном, около 1687 года рождения; опись якутских дворов за 1700 год, в одном из которых, у местного пономаря, жил казак Алексей Черепанов; переписная книга Якутского острога за 1720 год с двумя абзацами о Черепановых – служилом Семене Григорьевиче с сыном-младенцем Иваном и служилом из Енисейского города Андрее; «Реестр якутских дворян, детей боярских, казаков и их родственников» от 10 ноября 1744 года опять же со служилым Семеном Григорьевичем и его сыном Иваном, смотровой список находящихся при г. Якутске войск, вероятно 1760 года, с пятидесятником Иваном Черепановым[79].


Якутск в XVII веке


К сожалению, в описи 2 к фонду № 350 нашелся лишь один материал по ревизским сказкам Якутии, и он в деле № 4194, которое в аннотации именуется как «Книга переписная выбывших после 1-й ревизии посадских людей, разночинцев, казаков, дворовых, государственных крестьян г. Якутска, Охотского, Зашиверского, Алазейского, Анадырского, Олекминского, Камчедальского, Верхнекамчедальского, Болшерецкого, Удского, Нижнего Камчатского острогов, Устинского, Ситкацкого, Верхнековымского, Среднековымского, Нижнековымского зимовьев Якутского уезда» 1748 года. В действительности же приведенный в книге список содержит перечень выбывших ревизуемых по г. Якутску (потерянные пункты перечня с 1 по 34 относятся к его умершим посадским), Анадырскому, Зашиверскому, Олекминскому острогам, Алазейскому, Жиганскому, Ковымским (Верхний, Нижний и Средний), Средневилюйскому, Ситкацкому, Усть-Янскому зимовьям, Оленьей реке, Амгинской, Витимской, Усть-Витимской и Пеледуйской слободам. И эти изменения даны по пункт 2353. Под остальными же пунктами приведены не данные по выбывшим, а перечень фактически проживавших в тот период ревизуемых из Болшерецкого, Камчадальского, Верхне- и Нижнекамчадальского, Охотского, Тауцкого (на его пункте 3742 перечень обрывается) и Удского острогов.

В той книге сказано об умерших разночинцах г. Якутска Андрее и Семене; предъявленном в г. Якутске в казачью службу Иване – сыне разночинца Степана; умерших посадских Оленьей реки Василии, Иване и Илье Черепановых; с Оленьей же реки взятом в рекруты Михаиле Ивановиче Черепанове и бежавшем от Егора Черепанова дворовом Василии (уж не тот ли он «новокрещенный мунгальской породы» Василий из Кежемской слободы под Илимском?); находившемся в Охотском остроге разночинце Семене Черепанове[80].

Я не ограничился работой в иркутском и московском архивах и впервые за четверть века побывал на своей малой Родине, в г. Якутске. Пытаясь выяснить корни живших там Черепановых, изучил 28–30 марта 2017 года в Национальном архиве Республики Саха (Якутия) несколько десятков дел. В первую очередь занимался поиском исповедных росписей якутских церквей за период с XVIII века по начало XX века. Их в архиве – целая коллекция, и находятся они вместе с метрическими книгами среди почти двадцати тысяч единиц хранения фондов № 225 «Якутское духовное правление», № 226 «Якутская духовная консистория» и № 228, 230–267, 269, 270, 273, 274, 475, 492, 560, 561, 567–569, 573 и 574 отдельных церквей[147]. Но в самых древних из сохранившихся росписей действовавших тогда в Якутске Богородицкой, Николаевской, Предтеченской, Преображенской церквей, Спасского мужского монастыря и Свято-Троицкого кафедрального собора – за 1833–1834 годы[81]– православных жителей самого города под фамилией Черепановых не нашлось[148]. Прихожане с такой фамилией были лишь в прикрепленных к городским церквям многолюдных сельских поселениях, но они – новокрещенные инородцы. К примеру, в приходе Предтеченской церкви состояла большая семья Якова Черепанова из Хомустахского родового управления Намской инородной управы[82]. Вероятнее всего, свои фамилии те инородцы получили в конце XVIII – начале XIX века, когда происходило массовое обращение местных жителей из их исконного язычества в православие. Скажем, из документа, названного «покорнещий рапорт» и представленного 2 апреля 1805 года «Великому господинну преосвященному Вениаминну Епископу иркуцкому и нерчинскому и ковалеру», и приложенной к нему справки следует, что в бытность Григория Слепцова протоиереем Богородицкой церкви в Якутске, а затем – проповедником он обратил в 1800–1805 годах в новую веру 11068 якутов и якуток из нескольких улусов[83].

Не оказалось «неновокрещенных» Черепановых и среди имен одной тысячи двадцати жителей г. Якутска в обнаруженных в деле архивного фонда № 12 «Якутское областное управление (1805–1919)»[84]сказках девятой ревизии, которая проводилась в городе в 1851 году[149]. Согласно же одному из дел фонда № 166 «Якутская городская дума (1856–1917)», в десятую ревизию 1858 года в перечень городских мещан оказались включенными двое Черепановых – Николай Васильевич в возрасте двадцати одного года и его сестра Анна, семнадцати лет. Там же имеются отметки, что Николай причислен в Якутское мещанское общество по отдельному указу областного правления и в 1871 году умер, а его сестра в 1859 году вышла замуж. Из другого дела того же фонда я узнал, что Николай – незаконнорожденный сын мещанской дочери Акулины Васильевны Черепановой[85](стоит полагать, что его сестра Анна – тоже незаконнорожденная).

За недостатком времени мне не удалось заняться поиском архивных материалов о Черепановых, проживавших в Якутске в конце XIX века, да и вряд ли это продвинуло бы тему моего исследования. Но ведомости уже советской переписи, той, что проводилась в городе в 1931 году, я посмотрел (они подшиты в дела № 1139–1142 описи 1 к фонду № Р-70 «Статистическое управление ЯАССР»). Как оказалось, тогда в Якутске было всего три семьи Черепановых по четыре человека каждая[150] и в трех других жилищах находились еще пенсионер-инвалид, женщина-пенсионерка и учащаяся. Все пятнадцать – русские. Вероятно, они или их предки перебрались в город незадолго до той переписи.

Но зато в начале XIX века жило совсем немало Черепановых «неинородного» происхождения в отдаленных от центра Якутии поселениях. В деле «Исповедных ведомостей и росписей различных церквей Якутской области» за 1826 год, содержащем без малого тысячу листов, я нашел среди шестидесяти двух крестьян Усть-Оленька[151] – прихожан Жиганской Николаевской церкви – имена тридцати трех Черепановых[86]. Один из них – Роман – староста местного крестьянского общества, и из аннотаций к делам фондов № 26 «Верхоянский окружной исправник (1822–1917)», № 52 «Усть-Оленское крестьянское общество» и № 190 «Жиганский нижний земский суд» видно, что такую должность Черепановы занимали там прежде, в конце XVIII – начале XIX века[87]. Думаю, что они – потомки казачьего десятника, а позднее – посадского Гаврилы Черепанова и близкие родственники известных по изменениям после первой ревизии посадских Оленьей реки Василия, Егора, Ивана, Ильи и Михаила Черепановых.

А в прихожанах Олекминской Спасской церкви в 1826 году состояла вдова мещанка Агафия и ее двадцатипятилетняя дочь Акулина. Наверняка Акулина – дальний потомок также уже ставшего известным приказчика Олекминского острожка Терентия Ивановича Черепанова и мать рожденных вне брака Николая и Анны Васильевичей Черепановых. Тех, кто поселился в Якутске перед ревизией 1858 года.

В том же Олекминске или под ним жили и Черепановы коренной национальности. Так, в 1837 году Якутский окружной суд рассматривал дело об обиде, причиненной олекминским якутом Андреем Черепановым другому якуту – крестьянскому выборному Одинцову[88].

### Федорова пятерка

Понятно, что в архивном поиске следов «моих» Черепановых в период их жизни до второй ревизии мне пришлось сосредоточиться больше на упоминаниях о Федоре, нежели об Иване Черепанове с его очень широко распространенным в сибирской Руси именем. И исходил я из того, что в те стародавние времена для перемещения с одного места жительства на другое требовалось специальное разрешение (паспорт) местного общества, обычно предоставляемое в пределах того же региона. Значит, если Федор Черепанов родился не в Верхоленском остроге, доревизионный перечень посадских которого в архивах обнаружить не удалось, а переехал в него, то наверняка не далее, чем с территории Ленского заказа или Иркутского воеводства.

Среди иркутских, илимских и якутских Черепановых я нашел пять случаев упоминания Федоров, подходящих по возрастному «цензу» умершему в период между 1722 и 1744 годами в Верхоленске посадскому Федору Черепанову.

О крестьянине с таким именем и с той же фамилией из иркутских верхангарских деревень уже сказано, и нет никаких сомнений в том, что он и верхоленский посадский Федор – разные лица, ведь хоть и есть документы об их смерти в один период – между первой и второй ревизиями, но зато в разных сословиях и местах. Между тем совсем не исключено их кровное родство. Тем более не исключено родство Федора Черепанова из Верхоленского острога с жившим в ту же пору посадским Иваном Васильевичем Черепановым из г. Иркутска[152]. Будучи примерно одного возраста и находясь в соседних сибирских острогах, они могли даже совместно организовывать торговлю между ленскими и ангарскими поселениями, к примеру, зерном.

Долгое время наиболее подходящей кандидатурой на роль искомого Федора Черепанова мне казался персонаж, о котором говорится множество раз в архивных документах Илимска самого конца XVII века. Он – потомок атаманов казачьих: внук бывшего городничего Илимского острога Богдана Черепанова и сын бывшего приказчика Усть-Киренского острога Семена Черепанова. Того самого приказчика, чьи малолетние дети платили будто бы невозвращенный им долг и чьи имена я еще не назвал. А между тем, согласно «Перечневым росписям приходных и расходных книг в Илимской приказной избы денежной казны, хлебным запасам и вину» за 7204 (1696) год, у Семена было два сына – Федор, тринадцати лет, и Иван, пяти. По «Книге окладной Лимского волока и Лимского острога» за 7208 (1700) год им же соответственно семнадцать и десять лет89. Значит, Федор рожден в 1683 году, а его брат Иван – в 1690 или 1691 году, то есть как раз тогда, когда появился на свет мой семижды прадед Иван Федорович Черепанов.

В сметном списке денежных доходов Илимского острога за 1700 год упомянута челобитная Федора Черепанова. О чем она – выяснению не поддается, но в составленной в 1703 году описи Илимского города, где подробно приведена вся городская архитектура с перечислением семейных домовладений, о домовладении Черепановых ничего не сказано (правда, там есть «двор от Наугольной башни на низ вдовы Фетиньи Ивановы дочери» без уточнения, чья она вдова. А в илимском документе примерно за 1716 год сказано о вдове Ксении Черепанихи). Казаки Черепановы не упоминаются и в илимских «Книгах окладных хлебному жалованию служилым людям» за 1709 год90. Значит, стоило предполагать, что Федор и Иван в период между 1700 и 1703 годами покинули илимское ведомство и перебрались куда-то по соседству. Однако куда, если не в Верхоленский острог, ведь в ревизских сказках других поселений иркутско-илимско-якутского региона имен Федора и Ивана Черепановых с подходящим периодом жизни не обнаружено. Они могли обосноваться в Верхоленске сразу же или побывать до первой ревизии где-то еще, скажем в Чечуйской слободе (напомню здесь о присыльном Федоре Черепане из 1709 года, который, возможно, и оказался впоследствии в Верхоленском остроге).

Приведенная версия вроде бы противоречит тому, что, по дополнению 1763 года к сказкам третьей верхоленской ревизии и метрической записи 1778 года о смерти Ивана Черепанова, он носил отчество Федорович и, получается, был сыном Федора, а вот илимские Федор и Иван – братья. Однако Федор, сын киренского приказчика Семена Черепанова, заменил своему брату Ивану рано умершего родителя, а традиционно бывало, что при отсутствии в семье отца его дети в ревизских сказках, метриках и исповедных росписях «привязывались» к их старшему брату. Вот и Иван в таком случае вполне мог быть для ревизоров и церковнослужителей Федоровичем, а его сестра Пелагея Черепанова, в замужестве – Толмачева, – Федоровной.


Переписная книга Якутского острога 1720 года. Фрагмент о семье служилого Семена Григорьевича Черепанова и посадском Федоре Ивановиче


Не знаю, по чистой случайности или в подтверждение верности такой версии, произошло так, что верхнеленские Черепановы ни разу до 1828 года, то есть при жизни Ивана Федоровича и еще пятьдесят лет после его смерти, не называли рожденных ими сыновей Семенами (Симеонами). Возможно, потому что помнили о тяжелом «долговом» детстве потомков своего близкого родственника с таким именем[153].

Это довольно симпатичное построение фамильной линии было уже подробно изложено мною под разделом с не лишенным апломба названием «Богданов род» и слыло исключительно достойным, как вдруг то достоинство «приказало долго жить» вместе с уходом из жизни самого илимского Федора. Дело в том, что ровно накануне мини-юбилея – полутора лет с начала моих активных архивных поисков – я для окончательного убеждения в надежности той версии изучил в РГАДА несколько дел Илимского острога начала XVIII века. И в одном из них – «Книге окладной денежного, хлебного и соляного жалованья илимским служилым людям» за 1704 год – сказано и об Иване, и о Федоре Черепановых. По ней, «оклад выбылой умершаго атамана казачья Семена Черепанова денег шесть рублей хлеба две четверти полторы осмины ржи две четверти овса полтора пуда соли … а за хлебное жалование служил с пашни у него сын Иван тринадцати лет». И еще в книге говорится о том, что в январе 1704 года рядовой казак «Тимофей Григорьев сын Попов» поверстан в Илимске в «пешью казачью службу вместо умершаго казака Федора Черепанова и в его оклад»[91]. Отсюда следует, что если илимский Иван Черепанов и мог после 1704 года перебраться из Илимска в Верхоленск, то Федор – вряд ли. Впрочем, нельзя быть полностью уверенным, что в той записи нет ошибки. Случайной или умышленной, чтобы, скажем, скрыть позорный для илимского воеводы факт побега Федора – сына «целого» бывшего атамана и приказчика – от непосильной ноши надуманного долга его отца. Еще мне кажется крайне удивительным поверстание в атаманский оклад тринадцатилетнего отрока Ивана и то, почему в случае такой возможности в него ранее, сразу со смертью отца, не поверстали еще Федора.

Однако если илимский казак Федор Черепанов действительно умер в Илимске в самом начале XVIII века, то у меня на сегодня имеется лишь одна версия появления в Верхоленске посадского Федора Черепанова, и она основана на уже упомянутой переписной книге Якутского острога за 1720 год. В ней приведен абзац о том, что «Во дворе служилого Семена Григорьева сына Черепанова жена его сказала: ему, Семену, тридцать семь лет, а он послан Великого Государя на службу в Охоцкой острог. Сын его Иван двадцать недель. Подомники его Енисейского города сын боярской Аврам Корнилев пятидесяти пяти лет, да посацкой Федор Иванов сын сорока пяти лет»[92].

Тот же Аврам Корнилев приведен в якутском городском реестре 1744 года в разделе дворян и детей боярских[93]. Значит, он был постоянным жителем Якутска и если соседствовал в доме с Семеном Черепановым, то наверняка состоял с ним в родстве. Однако, кто же тогда второй подомник – посадский Федор Иванович, не означает ли отсутствие его фамилии в переписи 1720 года, что она совпадала с фамилией главы дома Семена Черепанова? И в таком случае не «мой» ли это Федор, который в том году мог находиться в Якутске по купеческим делам, а заодно вместе с женой[154] помогать по уходу за недавно родившимся сыном своего, к примеру, двоюродного брата Семена Григорьевича – ближайшего потомка того самого Григория, что «в замороз на рыбу» ходил? А раз имени посадского Федора Черепанова нет ни среди умерших в перечне изменений после первой якутской ревизии, ни в вышеприведенном городском реестре, то он обустроился вне Якутска до 1722 года. Если же такое обустройство состоялось в Верхоленске, то это был период между 1720 и 1722 годами, ведь Федор успел попасть в сказки его первой ревизии.

При верности данной версии мой восьмижды прадед Федор рожден около 1675 года, а имя его отца, моего теперь уже девятижды прадеда, – Иван. Однако у данной версии имеется два изъяна. Первый: нет безусловной уверенности, что тот Федор Иванович в действительности носил фамилию Черепановых. Второй: раз он был рожден около 1675 года, то не особо высок шанс появления у него в 1690–1691 году, то есть всего лишь в возрасте пятнадцати – шестнадцати лет, сына Ивана – моего уже установленного семижды прадеда из Верхоленского острога. Впрочем, возраст Федора Ивановича приведен со слов жены Семена Черепанова, и его точность вряд ли была сильно важна для составителей якутской переписи 1720 года.

Что же до рядового казака Федора Феоктистовича Черепанова из Якутского острога 1692 года, то его переход в верхоленские посадские, да еще с высоким общественным статусом ближайших потомков, мне представляется маловероятным.

### Легенда о Пустозерске

Оставим пока что в стороне рассуждения, откуда точно пришли в Верхоленский острог Федор и Иван Федорович Черепановы, и займемся выяснением происхождения илимских и якутских казаков Черепановых.

Об атамане Богдане (по крещению – Ипате) Черепанове из Илимска известно, что он носил отчество Иванович[94], но, разумеется, не являлся сыном сосланного на илимскую пашню черкаса Ивана Фомича Черепанова: хоть и имелась адресованная якутскому воеводе 20 октября 1649 года царская грамота о поверстании в службу ссыльных людей[95], но назначение их чуть ли не сразу, еще до 1653 года, в пятидесятники, а тем более – в городничие и атаманы казачьи – это уж слишком.

Конечно же, государева служба Богдана Ивановича Черепанова проходила через согласование в Якутске, ведь Илимск был тогда в его ведении. Очень вероятно, что и начиналась она в Восточной Сибири с Якутского острога вместе с Терентием Ивановичем Черепановым, назначенным около 1646 года целовальником в Верхнеянское зимовье, а впоследствии приказчиком Олекминского острожка. Смею предположить даже, что они были родными братьями, ведь оказались в якутском ведомстве в одно или примерно в одно время, имели одинаковое отчество, не столь распространенную одинаковую фамилию и оба получили высокие должности. Но тогда откуда они были родом?

Надеюсь, на этот вопрос ответит составленная 5 июля 7155 (1647) года наказная память[155] якутского воеводы Василия Пушкина сыну боярскому Василию Власьеву и целовальнику Кириллу Коткину. В ней говорится: «в нынешнем же во 155 году, июня в 15 день, писал в Якуцкой острог к прежнему к стольнику и воеводе к Петру Головину с Ковыми реки[156] томоженной целовальник Петрушка Иванов сын Новоселов, а в отписке его написано, что де ныне на Ковыме реке у служилых людей у Фтарка Гаврилова с товарищи у девяти человек аманатов пять человек… Да того ж числа с Ковымы ж реки писали в Якуцкой острог служилые люди Вторко Гаврилов с товарищи да тот же целовальник Петрушка Новоселов и послали з государевым ясашным и з десятинным збором служилых людей Гришку Фофанова да Селиванка Харитонова да с ними ж для государевой соболиной казны для провожанья торговых и промышленных людей: Ивашко Иванов Черепанов Пустозерец с товарищи…». Известно, что команда прибыла в Якутск летом того же года на коче[96]– деревянном одномачтовом парусно-гребном судне северных и сибирских промышленников.

Из этого следует, что в 1647 году казаки с реки Колымы (вероятнее всего, из Нижнеколымского зимовья[157]) сопровождали в Якутск группу людей, доставлявшую для государевой казны соболиные меха. И во главе той группы был выходец из Пустозерска, наверняка купец Иван Иванович Черепанов. Замечу: купец Черепанов – также Иванович, также не рядовой, и его ремесло также связано с восточносибирскими острогами. Стоит думать, что он – отец или брат казаков Богдана и Терентия Черепановых, и все они происхождением из Пустозерска. А верхоленские посадские Федор и Иван Черепановы – их близкие родственники. Они – потомки купца Ивана Ивановича Черепанова – пустозерца или его брата. И тогда самый дальний из ставших известным по моему исследованию предков всех якутско-илимско-верхоленских Черепановых – это Иван, отец купца Ивана Ивановича, рожденный в Пустозерске еще в XVI веке[158]. В пользу такой гипотезы приведу пять обстоятельств различной степени важности.

Первое. Из ревизских сказок и метрических записей видно, что представители нескольких поколений верхоленских Черепановых в течение XVIII века числились купцами, а добиться права заниматься купечеством было не просто, оно часто передавалось по наследству, давалось за собственные заслуги или заслуги предков, ближайшей родни.

Второе. Мой семижды прадед Иван Федорович Черепанов сразу двух своих сыновей назвал Иванами, сделав их тем самым Иванами Ивановичами. Его сын Иван малой и внук Иван Григорьевич последовали тому же примеру, дав имя Иван своим сыновьям. И это имя-отчество в то время у моих предков было очень популярным, явно популярнее, чем у других верхоленских фамилий[159]. Оно могло присваиваться в честь высокочтимого родственника, о котором тогда еще хорошо помнили.


Пустозерский острог. XVI век


Третье. Вряд ли в середине XVII века семейству Черепановых требовалось наличие в своем составе сразу нескольких купеческих семей для организации поставки государству якутской пушнины. Наверняка с такой работой справлялась и одна. Не исключено еще, что было даже гласное или негласное табу во избежание монополии и злоупотреблений допускать к занятию пушным купеческим промыслом группы представителей одной фамилии. А какая-либо иная купеческая специализация в первые десятилетия освоения Русью якутских земель, вероятно, не была востребована. Причины – в здешнем суровом климате, отдаленности и сложности коммуникаций с другими сибирскими регионами, от чего Якутский и ближайшие к нему остроги и зимовья не производили товары, имевшие в тех регионах спрос. Поэтому другие перебравшиеся в Якутию Черепановы могли не купечествовать, а служить казаками или речниками.

Постепенно и добыча для государевой казны «мягкой рухляди» – пушнины – перестала приносить доход из-за прежде интенсивного истребления соболя[160] и введенного в конце XVII века царского указа о запрете русским его промышления в Сибири. Пребывание же в посадском (купеческом) сословии было накладным: требовалось не только платить немалый годовой оброк, но и делать дополнительные взносы «для служб». Так, в 1701 году «по указу великого государя и по грамотам из Сибирского приказу собирается с посацких людей 10-я деньга; и таких денег с посацких и с торговых людей во 196 г. для Крымскаго походу[161] собрано 70 руб.»[97]. Значит, тот из Черепановых, кто унаследовал купечество от пустозерского Ивана Ивановича, а вероятно, и он сам, мог перебраться из Якутии в иное сибирское поселение с более мягким климатом, и уже его потомки – почему бы ни верхоленские Федор и Иван? – продолжили купеческую династию на южных от Якутска землях. Скажем, занялись торговлей зерном.

Четвертое. Уже говорилось со ссылкой на расходную книгу Якутского острога за 1648 год о двух Черепановых – Гавриле и Ларионе Федоровичах. Из-за относительной редкости их фамилии резонно полагать, что они – родственники купца Ивана, казаков Богдана и Терентия Ивановичей Черепановых, отправившиеся вслед за ними в Якутск из одной и той же местности. И эта местность, полагаю, «вычисляется» по двум архивным источникам, отстоящим друг от друга более чем на семьдесят лет. В вышеназванной расходной книге имеется приписка, что у Лариона Черепана имелся племянник Дорофей Корнилов, и тот племянник вступил вместо своего дяди в должность толмача, прежде же он служил в Енисейском остроге. А в также ранее упомянутой переписной книге Якутского острога за 1720 год говорится о Корнилове (Корнилеве), но Абраме, который жил тогда в доме казака Семена Черепанова. Судя по единой фамилии и приведенному возрасту, Абрам, скорее всего, – сын Дорофея и, соответственно, близкий родственник якутским Черепановым. Как сказано в той переписи, он – сын боярский из Енисейска. А известно, что основанный в 1619 году Енисейский острог заселялся в том числе поморами, включая пустозерцев. Жители Пустозерска Черепановы с отчеством Федоровичи, да и Ивановичи, либо еще их отцы-пустозерцы могли перебраться изначально в Енисейск, а вскоре уже оттуда одной или двумя «волнами» – в Якутск.

И, наконец, пятое. Как-то в детстве я спросил своего отца, имеют ли к нам отношение те Черепановы, что на Урале построили первый в России паровоз. И он ответил, что это вполне может быть, ведь по запомнившимся ему семейным сказаниям наши предки пришли в Сибирь с Урала. Теперь же, после проведенного исследования, мне стало понятным, что если рабочие из среднеуральского Нижнего Тагила Ефим Алексеевич Черепанов[162] и его сын Мирон – наши родственники, то уж очень дальние. И, значит, корни верхоленских Черепановых надо искать в других поселениях Урала. А Пустозерск – это город-острог в Заполярье, и что важно – в Заполярье именно уральском.

Основан он был в 1499–1500 годах московскими воеводами по распоряжению царя Ивана III на берегу реки Печоры, рядом с озером Пустое[163]. Это был первый русский форпост на Крайнем Севере, «поставленный для опочиву Московского государства торговых людей, которые ходят из Московского государства в Сибирь торговать»[98], и, вероятно, для защиты расположенных поблизости месторождений серебра и меди[164] со стороны моря от чужестранцев, а со стороны тундры – от кочевников. Первыми жителями Пустозерска стали более четырех тысяч выходцев из Вологды, Устюга, Вятки и еще – татарские лучники, остяки и зыряне. Но затем за ненадобностью столь большого населения многие из них вернулись в родные края, и к концу XVI века здесь жило около тысячи человек – русских, литвин и крещенных татар.

Пустозерск действительно смог обеспечить надежную связь европейской части страны с зауральской, «закаменной» самоядью[165]. Каждой зимой в период ясашного сбора здесь проводились торговые ярмарки. К их началу в Пустозерск «подкорчевывало» до трех тысяч самоядов (с XVIII века их стали называть самоедами) с оленями, пушным товаром и моржовым клыком, съезжались русские купцы из Архангельска, Холмогор, с Пинеги, Мезени, Вологды и даже из Москвы. Главным же средством заработка жителей Пустозерского уезда были морские промыслы. Сначала Пустозерск превратился в центр, откуда промышленники из других регионов России ходили в экспедиции в самое устье Печоры, в Болванскую губу, затем на арктические острова Колгуев, Новую Землю, Вайгач, а наиболее предприимчивые и отважные пустозерцы сами «в неуклюжих баркасах… в конце XVI и в начале XVII веков пускались морем в Обскую губу и далее в р. Таз и в Мангазею».

Вскоре для них промысловые поездки в Сибирь стали обыденными. Хорошо изведав пути в Мангазею, пустозерцы пошли на Енисей и, обосновавшись там, перебрались на Лену и еще дальше на восток. К примеру, известно, что летом 1643 года группа промышленных людей во главе с Иваном Корепановым[166], представителем ранее широко распространенной в Пустозерске фамилии, совершила переход на кочах из Индигирки в Жиганск[167].

Так бы и развивался Пустозерск, приобретая выгоды от открытия в нем в 1597 году таможни, если бы не Смутное время, начавшееся на Руси уже на следующий год после того открытия. В условиях бесконтрольности со стороны властей расцвела контрабанда, в первой декаде XVII века в Пустозерске вовсю хозяйничали английские и датские купцы в обход таможни. В 1620-х годах царские власти принялись наводить на Севере жесткий порядок, даже чрезмерно жесткий, включая запрет любым торговцам, невзирая на их государственное подданство, проходить на Мангазею через Вайгач и Ямал. Тем самым путь из Пустозерска на Мангазею стал почти исключительно речным, неудобным, и уральский город начал медленно, но неуклонно увядать.

Ужесточением правил воспользовались карачеи (харючи), самый влиятельный ненецкий род. Они занялись, как сегодня принято называть, «серым бизнесом», перехватили прежний торговый заработок Пустозерска и в результате обзавелись арсеналом огнестрельного оружия, подчинили себе другие племена, перешли к разбоям. Так, в 1644 году карачеи захватили в плен не успевших скрыться за стенами острога женщин и детей, в 1661 и 1663 годах убили воеводу, разграбили город и сожгли острог, в 1668 году разорили рыбацкие промысловые избы и тони.

Трудности усугублялись тем, что пахотного земледелия в Пустозерском уезде не было из-за неблагоприятных климатических условий: это «место тундряное, студеное и безлесное, и зимою порою, тундра с водою смерзается». Вот и кормились пустозерцы, лишенные былых торговых доходов, только «зверем, да рыбою, да травою» и хлебом, когда удавалось его выменять на рыбу и пушнину. В переписных книгах уезда нередко делались такие записи: «умерли с голоду всей семьей в прошлых годех», «обнищал до конца, скитается меж дворов з женою и детьми», «кормятся по миру работой и христовым подаянием».

К середине XVII века Пустозерск, как и через сотню лет после того Верхоленск, стал местом ссылки и заключения. Здесь содержались участники восстаний Степана Разина и Кондратия Булавина, сюда же был сослан предводитель старообрядчества протопоп Аввакум со своими сподвижниками[168]. Четырнадцать лет просидел Аввакум на хлебе и воде в земляной тюрьме в Пустозерске, но продолжал свои проповеди, рассылал грамоты и послания. Очередное резкое письмо к царю Федору Алексеевичу с осуждением действий его отца Алексея Михайловича и патриарха Иоакима привело в 1681 году к сожжению Аввакума и его товарищей в пустозерском срубе.

И многие жители Пустозерска еще в начале XVII столетия стали покидать родные места, переселяться в Сибирь – в зауральский Енисейск и далее на восток. Поэтому историки утверждают о наличии архивных документов по населению Пустозерского уезда, пестрящих сообщениями о том, что такой-то житель «сбежал в Сибирь», «сошел в сибирские городы з женою и детьми»[169]. Наверняка и Черепановы из Якутского острога середины XVII века, если все они действительно происходили из Пустозерска, назад уже не вернулись, остались в Сибири навсегда. Для убеждения в этом я изучил в Российском государственном архиве древних актов переписную книгу Пустозерска 7187 (1679) года[99]и не нашел в ней ни одного носителя своей фамилии, а, скажем, Корепановы там еще были.

В 1762 году Екатерина II распорядилась Пустозерский острог разобрать, бревна от него «употребить на топление». Вскоре был упразднен и Пустозерский уезд. А уже при советской власти, в 1924 году, когда в Пустозерске осталось менее двухсот жителей, он потерял статус города, затем – центра района. Последний удар по нему нанесло природное бедствие: из-за шторма в Баренцевом море погибла лодка с рыбацкой артелью, куда входила большая часть пережившей войну пустозерской молодежи. Древнее поселение осталось без будущего, и в 1962 году, в год моего рождения, его покинула последняя жительница. Пустозерск исчез, теперь на его месте всего лишь луг с колышками и крестами.

## Глава 6. Где, кто, от кого. почти детективное расследование

Чтобы правильно оформить линии общего фамильного древа верхнеленских Черепановых, не пропустить ни одного потомка Ивана Федоровича, определить географические места жительства отдельных семейств, мне потребовалось не только составление таблиц всех найденных метрических записей «моих» церквей, но и детальное изучение списков прихожан по их исповедным росписям, ключевыми из которых стали те, что составлены в 1843 году. Как выяснилось, тогда в верхнеленских поселениях жило шестнадцать семей Черепановых во главе с правнуками Ивана Федоровича, либо их вдовами. Еще одно – во главе с его внуком и одно – с праправнуком. Были и два семейства «просто» их однофамильцев.

Свой рассказ о них я начну, как и сам начинал эту часть своего исследования, с Куржумовской деревни, ведь ее жители попали в самую древнюю из сохранившихся исповедных росписей, а Куржумово стало частью нынешнего административного центра района – Качуга[170].

### Куржумовские

В исповедную роспись Качинской Вознесенской церкви за 1825 год включено две семьи Черепановых из шестнадцати человек, и все они – среди восьмидесяти православных крестьян Куржумовской деревни, что располагалась в трех десятках верст от Верхоленска выше по течению реки Лены, в районе судоверфи современного Качуга. Основано Куржумово было крещенным в православную веру казаком, затем – сыном боярским бурятских кровей Василием Куржумовым[100], передавшим пашню своему наследнику Федору. Вот что о той деревне говорит хранящаяся в Российском государственном архиве древних актов «Переписная книга Илимской слободы о сборе хлеба, и сколько они имеют пашенной земли и сенных покосов» за 7207 (1699) год: «От ангинского устья вверх по Лене полверсты на правой стороне деревня, а в ней двор верхоленского сына боярского Федора Куржумова. Пашет за хлебное жалование»[101].

В одном из перечисленных в росписи 1825 года домовладений Черепановых было большое семейство Никифора Григорьевича[171] и его жены Ефимии Ивановны, во втором – Василий Иванович с женой Натальей Васильевной и детьми[102].

У меня не возникло ни малейшего сомнения в происхождении Никифора, несмотря на серьезное завышение его возраста в росписи (семьдесят один год вместо верных шестидесяти двух), ведь единственный у Черепановых Никифор, который к 1825 году мог быть уже в солидном возрасте, согласно дополнению к сказкам третьей ревизии, рожден в 1763 году от Григория, старшего сына Ивана Федоровича. Следующий же за ним Никифор Черепанов появился на свет лишь в 1794 году, к тому же был не Григорьевичем, а Никифоровичем, да и прожил менее двадцати дней.

Мне удалось выяснить имена рожденных в 1783–1810 годах – в рекордном числе – девятнадцати детей (девяти сыновей и десяти дочерей) Никифора и его жены Ефимии[172], дочери купца Ивана Шеметова. Но девять из них точно умерли малышами, судьба еще троих осталась неизвестной. А трое их дочерей вышли замуж до 1825 года: Анна за казака Верхоленского острога Ефима Пермякова, Татьяна – за ясашного Верхоленского комиссарства Прокопия Житова, Марфа – за крестьянина Якова Шеметова. Четверо оставшихся в семье детей – девицы Мария и Матрена, сыновья Александр и Алексей – попали в исповедную роспись 1825 года[173].

Можно установить и вероятный интервал переезда семьи Никифора Григорьевича Черепанова из Верхоленского острога в Куржумово, но он довольно широк: самого его младшего ребенка – дочь Екатерину – крестили в конце 1810 года еще в Верхоленске, а при замужестве Марфы в начале 1824 году ее отец Никифор был назван крестьянином Куржумовской деревни.

А вот над задачей происхождения куржумовского Василия Ивановича Черепанова, а заодно и других Василиев Черепановых (все они также Ивановичи) мне пришлось поработать как над логической головоломкой. Дело в том, что из обнаруженных метрик и дополнений к третьим ревизским сказкам доподлинно известны четыре Василия Черепанова из Верхоленского острога, жившие в период, подходящий для наличия у каждого в 1825 году собственных детей. Двое из них были сыновьями Ивана большого, рожденными в 1762 и 1780 годах, по одному – сыновьями Ивана малого и Ивана Григорьевича с неизвестными годами рождения: метрические записи о том не сохранились, но в 1781–1791 годах они становились восприемниками новорожденных[174]. Все четверо Василиев Ивановичей Черепановых имели собственные семьи. Женой одного еще в 1784 году была названа Параскева Ивановна (урожденная Пермякова)[175], и она умерла в 1812 году в возрасте пятидесяти одного года. Трое других заключили свои первые браки в 1785, 1795 и 1803 годах соответственно с Еленой Петровной Буториной (из метрических записей установлено, что она умерла в 1820 году еще при живом муже), Екатериной Ивановной Белоусовой (также умерла при живом муже в 1801 году) и Феодосией Ивановной Кистеневой (в 1813 году после смерти мужа повторно вышла замуж).

Известно также, что к 1825 году троих Василиев Черепановых уже не было в живых: один умер в 1804 году в приведенном возрасте сорока лет (значит, он около 1764 года рождения), второй в 1812 году в тридцать три года (около 1775 года рождения), третий в 1820 году в шестидесятитрехлетнем возрасте (около 1757 года рождения). Остался жив единственный Василий, согласно качинской росписи, пятидесяти трех лет (около 1778 года рождения).

Из этих вводных напрашивался наиболее подходящий вывод: самый старший из Василиев – это сын Ивана большого, 1762 года рождения, женился до 1784 года, а скорее всего, в 1779 году[176], на Параскеве Пермяковой и умер в 1804 году. Ближайший к нему по старшинству Василий – сын Ивана малого, появившийся на свет около 1764 года, женившийся в 1785 году на Елене Буториной и умерший вскоре после нее в 1820 году. Третий Василий – сын Ивана Григорьевича, родившийся намного позже, в 1776 году. Он был в 1795 году женат на Екатерине Белоусовой, а, вероятно, на следующий после ее смерти 1802 год (за него метрическая книга не обнаружена) вступил в свой второй брак с Натальей Васильевной Полуектовой[177]. Четвертый Василий – также сын Ивана большого, который родился в 1780 году, был в 1803 году женат на Феодосии Кистеневой и умер в 1812 году.

Последующее изучение метрик утвердило меня в верности именно такого вывода. Главное, я узнал из них, что жена Ивана малого Матрона Яковлевна и Петр Буторин, отец жены одного из Василиев Елены, вместе были восприемниками троих детей Василия Черепанова[178]. Значит, Елена Петровна Буторина – невестка Матроны Яковлевны и Ивана малого, и поэтому, по методу исключения, Параскева Ивановна Пермякова – никто иная, как старшая невестка Ивана большого (в силу возраста двоих самых младших Василиев Ивановичей Черепановых она не могла статься женой ни одного из них).

И еще – в 1807 году при рождении дочери одного из Василиев Евдокии ее крестным отцом стал Григорий Иванович Черепанов (а таков в Верхоленском остроге был один – сын Ивана Григорьевича). Он назван братом отца новорожденной, а крестной матерью была дочь Василия Полуектова Татьяна, она же наверняка – сестра Натальи Васильевны Полуектовой, родной матери новорожденной. Значит, невесткой Ивана Григорьевича была Наталья Васильевна. И в 1825 году остался жив и состоял в прихожанах Качинской Вознесенской церкви тот Василий, что был сыном Ивана Григорьевича.

Согласно сохранившимся метрикам, у этого Василия Ивановича Черепанова в 1796–1820 годах родилось одиннадцать детей (пять сыновей и шесть дочерей). Трое из них умерли в возрасте от одного месяца до четырех лет (в том числе две дочери от первой жены Екатерины Ивановны), судьба еще одного сына – рожденного в 1814 году Мирона – не вполне ясна: после его крещения метрических записей о нем не сохранилось, не было его и в исповедной росписи 1825 года, ни он, ни его дети не перечислены также в последующих верхнеленских исповедных росписях, но имеются записи о бракосочетаниях в 1876 и 1885 годах рожденного около 1854 года Василия Мироновича Черепанова из Кутурхая и смерти в 1885 году его первой жены. Стоит полагать, что Василий Миронович – сын Мирона Васильевича и внук куржумовского Василия Ивановича Черепанова.

Анисия – первенец и единственный выживший ребенок Василия Ивановича в его браке с Екатериной Ивановной – вышла замуж за крестьянина Исетской деревни Ивана Черкашенина[179]. Шестеро детей Василия Ивановича и Наталии Васильевны – Григорий, Евдокия, Афанасия, Гликерия (Лукия), Сильверст и Петр числятся в исповедной росписи 1825 года. Там же жена Григория – Евдокия Никитична и их сын Николай.

Некоторое время я полагал, что после того года Василий Иванович Черепанов женился, перебрался в соседнее селение, а затем стал вдовцом уже в третий раз, ведь имеется запись Качугской Вознесенской церкви о смерти в 1833 году шестидесятисемилетней Феодоры как жены исетского крестьянина Василия Черепанова. Но после изучения исповедной росписи крестьян Исетской деревни обнаружилась ошибочность приведенной записи. В той деревне жила в 1825 году Феодора Ивановна, и тогда ей было пятьдесят девять лет, то есть, как и должно, на восемь лет меньше, чем в 1833 году у умершей. Однако мужем ее оказался не Василий Черепанов, а крестьянин Иоанн Тюрюмин[103]. К ошибке могло привести то, что Василий Иванович, вероятно, являлся Иоанну Тюрюмину близким родственником через свою невестку Марфу Тюрюмину (она – жена Григория Ивановича Черепанова, родного брата Василия) и участвовал в церемонии посмертного отпевания Феодоры.

Судя по тому, что Василий Черепанов впервые упомянут в метриках качинской церкви в декабре 1811 года при рождении дочери Лукии, а предшествующие крестины его ребенка – дочери Афанасии – были в октябре 1809 года еще в Верхоленске, переезд Василия Ивановича в Куржумово состоялся в период между этими событиями, одновременно или несколько раньше переезда туда же Никифора Григорьевича Черепанова, его родного дяди.

Через восемнадцать лет, по данным исповедной росписи 1843 года, число православных крестьян Куржумово немного сократилось – до семидесяти трех, а состав двух семей Черепановых в ней, наоборот, увеличился на одного – до семнадцати человек[104]. На самом же деле, с учетом невключенных в роспись Матвея и Афанасии, рожденных в 1840 и 1841 годах от Селиверста Никифоровича, и без учета умершей в 1840 году, но включенной в роспись дочери Александра Никифоровича Февронии, их состав увеличился на двоих и до восемнадцати. Значит, с такой правкой православных крестьян в деревне в 1843 году было семьдесят четыре. А по росписям 1872 и 1915 годов, Черепановы в Куржумово представляли соответственно двадцать шесть и восемнадцать человек из общего числа семидесяти пяти и ста двадцати девяти православных крестьян[105].

Уже к 1843 году здесь не стало Никифора Григорьевича: он умер в начале 1839 года, только-только дотянув до своего семидесятипятилетнего юбилея. В следующем году умерла его жена Ефимия Ивановна. Главой общего семейства стал их сын Александр, женившийся в 1827 году на Акилине Зуевой из Манзурской деревни, и у супружеской четы успели родиться шестеро детей (два сына и четыре дочери), трое из которых, согласно метрикам, умерли малышами, судьба одного – рожденного в 1833 году Самсона – неизвестна. Поэтому в роспись должны были войти лишь двое оставшихся в живых детей Александра – Михаил и Устинья. Однако, повторюсь, там оказалась и Феврония, восьми лет, с тем же именем, что умершая в начале 1840 году трехлетняя дочь Александра Никифоровича[180]. Судя по всему, Феврония вписана в роспись по ошибке, ведь какого-либо упоминания о ней в верхнеленских метриках после 1843 года нет.

В семейном домовладении также перечислены брат Александра Алексей с женой Параскевой – дочерью крестьянина Ангинской слободы Леонтия Дерягина – и уже пятидесятитрехлетняя незамужняя сестра Мария (она так и останется старой девой и уйдет в мир иной в возрасте восьмидесяти одного года). Младшая же сестра Матрона к тому времени создала семью с крестьянином Василием Толмачевым. У Алексея все четверо родившихся до 1843 года детей умерли, а самый младший Харитон, появившийся на свет в сентябре 1843 году, в роспись не вошел. Однако окажется так, что именно Харитон станет единственным продолжателем всей фамильной ветви Никифора Григорьевича.

Дело в том, что сын Александра Никифоровича Семен, рожденный уже после 1843 года от первой жены Александра, умер двухлетним, все четверо детей от второй жены – младенцами, а у его сына Михаила в более чем шестидесятилетнем браке с Лукией Кондратьевной Черкашениной вообще не было потомства. Из одиннадцати же детей Алексея Никифоровича и Параскевы Леонтьевны, девять из которых – сыновья, пережили младенчество лишь двое – Мавра и Харитон[181]. В свою очередь, из троих сыновей Харитона также выжил и завел собственную семью только один – Платон, а из его пятерых сыновей – уже двое.

А вот глава другой семьи куржумовских Черепановых из предыдущей росписи Василий Иванович был в 1843 году еще жив. Но он уже без жены, умершей в 1836 году «от колотья»[182]. Раньше, в конце 1825 года и в 1826 году, умерли дети их сына Григория трехлетний Николай и трехмесячный Прокопий, а в 1829 году – «горячкою» – сам двадцатисемилетний Григорий. И спустя восемь лет произошло довольно редкое по тем временам событие – появление на свет внебрачной девочки Анны. Она была дочерью Евдокии Никитичны, вдовы Григория. Через четыре месяца эта Евдокия вышла замуж за поселенца Качугской слободы Павла Васильевича Куликовского и в 1843 году жила с ним, дочерью Анной и рожденным в новом браке сыном Иваном в Качуге. В 1856 году девятнадцатилетняя крестьянская дочь Анна Павловна Куликовская вышла в Бирюльке замуж за сорокадвухлетнего поселенца-вдовца Якова Жидова. О ее незаконном рождении метрика не упоминала. А ее то ли родной, то ли приемный отец Павел Васильевич Куликовский пережил свою жену: в исповедной росписи 1872 года он был во главе крестьянской семьи Качугской слободы, в состав которой входил его сын Иван с женой и детьми, но Евдокии в ней уже не было. Она умерла «от лихорадочной» в ноябре 1860 года[106].

Четверо детей Евдокии от ее первого брака с Григорием Васильевичем – сыновья Адриан с Иваном и дочери Евдокия с Александрой – остались в Куржумово. Лишившись родительского контроля, обе эти дочери в 1841 и 1843 годах каждая в своем семнадцатилетнем возрасте тоже родили вне брака, но их дети вскоре умерли. В конце июля 1843 года одна из них – внучка Василия Ивановича Черепанова Евдокия вышла замуж за крестьянина Тимофея Баранова из Большеголовского села. Вторая же его внучка Александра в 1847 еще раз родила дочь, прожившую два года, и тоже стала женой, но значительно позже, в 1851 году, качугского крестьянина Адриана Шубина. По заведенному тогда обычаю, каждая из них была названа в метриках о венчании не привычным словом «девица», а неприличным – «девка».

Через сорок–пятьдесят лет, в 1884 и 1890 годах, тот же «подвиг» совершат правнучки Василия Ивановича Черепанова по линии другого его сына – Селиверста, когда умрет, не оставив сыновей, их отец Матвей Селиверстович. И первой из них опять окажется та, что с именем Евдокия, второй – Мария[183]. А через три десятка лет эстафету подхватит Соломония, еще одна правнучка Василия Ивановича, и родит вне брака троих детей-погодок, начав уже через девять с половиной месяцев после смерти в 1916 году своего отца Андрея Селиверстовича.

В качугскую роспись 1843 года не попали две дочери Василия Ивановича – Евдокия и Лукия, вышедшие замуж за бирюльского крестьянина Затея (Изота) Осипова и крестьянина Ангинской слободы Илью Аксаметова. А Селиверст, женившийся на Синклитикии Черкашениной из Исетской деревни, с сыном Никитой и братом Петром – попали. Как и все еще незамужняя тридцатитрехлетняя Афанасия (она замуж не выйдет и умрет в 1874 году, через неделю после своего шестидесятипятилетнего юбилея).

Василий Иванович Черепанов покинул этот мир спустя семь лет, в 1850 году. Его фамильная линия по ветви старшего сына Григория пресеклась: старший из выживших сыновей Григория Андриан женился дважды, но умер почти сразу за своей первой женой Гликерией, дочерью Петра Толмачева, а их единственный ребенок Мирон прожил только три с небольшим месяца после вторичного замужества мачехи. Брак же Ивана, младшего сына Григория Васильевича, оказался бездетным. Такая же линия пресеклась или почти пресеклась и по ветви, идущей от Селиверста[184], среднего сына Василия Ивановича: из девяти внуков Селиверста Васильевича от сыновей Никиты и Матвея дожил до создания собственной семьи лишь один – Кондрат Никитович, такой же шанс имел рожденный через два года после него брат Иван, но он умер в восьмилетнем возрасте «от укушения бешенной собакой». Впрочем, и все дети Кондрата ушли из жизни, не протянув и по полгода. А из шести внуков Селиверста от сына Андрея к 1915 году остались в живых только двое, рожденные в 1903 и 1910 годах, и их судьба осталась неизвестной. Умерли в возрасте от трех недель до двух лет и все три потомка Петра, самого младшего отпрыска Василия Ивановича.

Хоть и совсем не долго, но в Куржумово пожило также семейство Алексея Кирилловича Черепанова – правнука Ивана Григорьевича по линии его младшего сына Якова[185]. Если в исповедной росписи 1872 года Алексей числился еще крестьянином Шишкинского селения, то в 1873 году он накануне своего двадцатипятилетия женился на вдове из Куржумово Марфе Поповой[186] и, вероятнее всего, тогда же и переехал к жене. В последующем при регистрации рождений и быстрых смертей всех их троих сыновей местом жительства отца, но в качестве временного, называлось Куржумовское селение. Однако после того как в 1879 году умерла его жена Марфа и следом за ней только что рожденный сын, Алексей Кириллович Черепанов в 1884 году женился на вдове Варваре Шелковниковой как кутурхайский крестьянин и обосновался с ней в Алексеевской деревне[187].

Стоит полагать, что к концу 1921 года (а последняя из сохранившихся качугских метрических книг составлена именно за тот год) в Куржумово жили под фамилией Черепановых восемь потомков Никифора Григорьевича[188], вдова его правнука и две жены праправнуков, а также пять потомков Василия Ивановича и вдова его внука, то есть всего семнадцать человек[189]. А это означало отрицательный прирост по сравнению с 1843 годом.

### Макаровские

Черепановы оказались к 1843 году еще в одном поселении качугского прихода – в Макаровской деревне, что находилась по течению Лены в восьми верстах ниже Качуга и была основана в конце XVII века, вероятнее всего, верхоленским пятидесятником казачьим Иваном Назарьевичем Кистеневым, либо его племянником разночинцем Макаром Федоровичем Кистеневым. И появление Черепановых в Макарово заставило меня столкнуться с задачей не менее сложной, чем задача выяснения происхождения четверых Василиев Ивановичей Черепановых, разрешенная в разделе «Куржумовские». Только теперь надо было узнать происхождение четверых Иванов Васильевичей Черепановых.

Проблема в том, что метрические книги Качугской Вознесенской церкви содержат с 1836 года множество записей о рождении детей в семье макаровского крестьянина Ивана Васильевича Черепанова и его жены Гликерии Семеновны. Есть там и запись о его смерти в 1858 году в возрасте сорока восьми лет (он около 1810 года рождения). А впервые Иван появляется как макаровский крестьянин в феврале 1826 года в метрике о его бракосочетании с Гликерией Хромовой[190] из Косогольской деревни. Но ведь в таком случае и он, и его родители должны были в составленной накануне, в 1825 году, церковной росписи числиться в Макарово. Ан нет! Ни в нем, ни в других качугских поселениях семейства крестьянина Ивана Черепанова не оказалось. Пришлось разбираться, почему.

Сохранились метрики о рождении от верхоленских Василиев Черепановых сыновей Иванов, или Иоаннов, в 1786, 1803 и 1809 годах и о бракосочетании некоего Ивана Васильевича Черепанова в 1800 году (изначально я полагал, что он не входит в состав вышеперечисленных Иванов, ведь младшие из них к 1800 году еще не появились на свет, а бракосочетание родившегося в 1786 году в его возрасте четырнадцати с небольшим лет маловероятно). Рожденный в 1803 году Иван вскоре умер, а ни один из старших, кто родился в 1786 году и венчался в 1800 году (если это разные персонажи)[191], не был крестьянином из Макарово, ведь им в 1858 году исполнилось более семи десятков лет, а это уж совсем далеко от заявленных в метрике сорока восьми, и ошибиться столь существенно церковники не могли. Остался претендовать на макаровское крестьянство единственный и самый младший. Но какой из четверых Василиев Ивановичей его отец?

Понятно, что им не мог быть старший сын Ивана большого, ведь тот Василий умер еще в 1804 году. Не был им и сын Ивана Григорьевича из Куржумово, у которого в том же 1809 году, спустя всего три месяца после появления на свет Ивана Васильевича, родилась дочь Афанасия (она перечислена в исповедной росписи 1825 года). Тогда – он сын Ивана малого или младший из сыновей Ивана большого?

Ответ на этот вопрос удалось найти с помощью восприемницы, и ею у Ивана стала Анна Ивановна, жена крестьянина Гордея Тюменцова. А она при бракосочетании в 1804 году названа дочерью умершего Ивана Черепанова. Но к тому году Иван малой был еще жив. Значит, отец Анны Ивановны – Иван большой и, в свою очередь, ее племянник – макаровский Иван – внук Ивана большого и сын его младшего Василия[192].

Объяснение же причины, по которой крестьянин Иван Васильевич не был перечислен в исповедной росписи 1825 года, нашлось, когда я вернулся к метрической записи о бракосочетании его родителей, а в ней отец невесты Феодосии Кистеневой, будущей матери Ивана, приведен как крестьянин Макаровской деревни. И, напомню, в 1813 году, на следующий год после смерти своего мужа, она вступила во второй брак. Ее новым мужем стал Осип Малцов, крестьянин Бутаковской деревни. И стоило предполагать, что Феодосия переехала к нему в Бутаково. Но это не подтвердилось: я нашел метрическую запись «столичной» Верхоленской Воскресенской церкви о рождении у крестьянина Осипа Малцова в 1815 году сына Диомида. Из этого следует понимать, что Осип после свадьбы поменял приход и поселился в доме своей новой жены в Верхоленске, и в нем же, по всей вероятности, продолжал жить до свадьбы его пасынок Иван.

К сожалению, я не смог узнать судьбу других детей Феодосии от ее первого брака – Евдокии и Никифора[193]. А вот сын Иван, как уже известно, женился в 1826 году и, судя по всему, получил земельный надел в Макаровской деревне – там, где жили его ближайшие родственники по материнской линии[194]. Наверное, поселился он в той деревне непосредственно перед своей свадьбой или сразу после нее. Вот почему его и не оказалось в исповедной росписи макаровских крестьян за предыдущий год. Прояснилось и долго удивлявшее меня обстоятельство, по которому куржумовский Василий Иванович Черепанов и его дети, проживающие рядом с Макаровской деревней, ни разу не становились кумовьями Ивана Васильевича Черепанова и его детей, а также – наоборот. Все просто, они были не самыми близкими родственниками: те Василий Иванович с Иваном Васильевичем приходились друг другу троюродными братьями.

Изучение следующей по древности из сохранившихся исповедных росписей за 1843 год полностью подтвердило мою версию: Иван Васильевич Черепанов был в ней в списке крестьян Макаровского селения вместе с женой Гликерией, детьми Соломонией и Петром, а также со своей матерью, наверняка вновь вдовой, Феодосией Ивановной[109]. Всего же известно о рождении у Ивана и Гликерии к 1843 году семерых детей (трех сыновей и четырех дочерей), но трое из них точно умерли во младенчестве, а судьба двоих осталось невыясненной.

В самом же Макарово в 1843 году проживали шестьдесят семь православных крестьян, а в 1872 и 1915 годах, согласно исповедным росписям, их было соответственно девяносто семь и двести один, Черепановых среди них – шестеро и тринадцать[110].

Из метрических записей видно, что Гликерия, жена Ивана Васильевича, умерла через шесть лет после его смерти, а задолго до того семья похоронила двух рожденных по истечении 1843 года дочерей. Их старшая и единственная выжившая дочь Соломония вышла замуж за крестьянина Платона Ивановича Протасова из Качугской слободы, и фамильную линию продолжил один лишь сын Петр, но намного успешнее отца. Из его двенадцати детей три дочери и два сына завели собственные семьи, и к концу 1921 года в Макарово жили под фамилией Черепановых пятнадцать прямых потомков Ивана Васильевича, две жены его внуков и одна – правнука, то есть всего восемнадцать человек, в четыре с половиной раза больше, чем было макаровских Черепановых в 1843 году.

### Верхоленские

В исповедной росписи Верхоленской Воскресенской церкви за 1843 год Черепановы разбросаны по пяти ее разделам: они среди крестьян самой слободы, Кутурхайской, Ремезовской, Житовской деревень и поселенцев. Именно в такой последовательности и будет о них мой рассказ.

В первом и наиболее объемном – «столичном» – разделе той росписи перечислены пятьсот шестьдесят восемь крестьян, из них тридцать два представителя шести семейств Черепановых[111](без учета вдовы Елены Уваровской в доме ее зятя Григория Черепанова и воспитанницы Афанасии в семье Лаврентия). Установление происхождения по фамильным ветвям именно этого перечня потомков – тех, кто остался жить в Верхоленской слободе, – оказалось наиболее сложным и неоднозначным.

Главное зерно сомнений отнюдь не в том, что составители исповедной росписи Верхоленской Воскресенской церкви, в отличие от составителей росписей других верхнеленских церквей, не удосужились указать отчества глав семейств. Хотя и это обстоятельство серьезно затруднило исследование. А в том, что в росписи был явно нарушен классический метод ее построения, вероятно, из-за массового переезда семейств многих фамилий в начале XIX века из Верхоленского острога в сельские поселения и последовавшей смены сословий оставшихся в остроге с мещанского на крестьянское.

В результате очередность перечисления семейных дворов Верхоленской слободы дана явно не по порядку отнесения их глав к предкам и даже не по фамильным блокам, а, как я предполагаю, по их фактическому размещению, либо в последовательности смены сословий. Иначе невозможно объяснить, почему пять из шести слободских домовладений Черепановых разделены между собой вставками домовладений семей других фамилий, и только два из них, причем не самые близкие друг другу по родству, показаны без раздела. И это лишило меня возможности подтвердить мои выводы о происхождении глав семейств схемой размещения их домовладений в исповедной росписи.

Конечно же, остается сожалеть, что мне не удалось найти исповедные росписи конца XVIII – самого начала XIX века или сказки четвертой–пятой ревизий[195]. Нашлись бы, и все стало намного яснее. Поэтому надо продолжать их поиск. А пока же приходится довольствоваться тем, что есть.

Итак, во главе первого из перечисленных в росписи 1843 года домовладений слободских Черепановых показан Калинник с женой Ксенией. Судя по отчеству Калинника при бракосочетании в 1833 году с дочерью крестьянина Верхоленской слободы Захара Уваровского по имени Ксения и появления от них в 1833–1842 годах детей, он – сын Федора. По приведенному в той же росписи возрасту в тридцать семь лет (около 1806 года рождения), его отцом мог быть Федор, рожденный как в 1776 году от мещанина Ивана большого, так и в 1789 году от мещанина Ивана Григорьевича. Но младший из этих Федоров умер в 1807 году с указанием в метрике на то, что он – сын бывшего крестьянина Ивана и, значит, еще не создал собственную семью. Старший же в 1800 году женился, будучи еще мещанином, на Марии, дочери крестьянина Абрама Скорнякова из Бирюльской слободы. Поэтому наверняка Калинник – сын того Федора и внук Ивана большого.

Всего известно восемь детей его отца Федора, и все они, за исключением самого Калинника, – дочери. Двое из них ушли из жизни во младенчестве, одна – десятилетней, а судьба еще двоих осталась неизвестной.

Так трагически случилось, что за четыре с половиной месяца 1812 года друг за другом умерли «в горячке» самые близкие родственники Калинника: сначала его дядя Василий малой, затем сестра Акилина, отец Федор, мать Мария и вдова дяди Василия большого Параскева. А тогда Калиннику едва исполнилось четыре года[196], и его, судя по всему, вместе с несовершеннолетними сестрами Евдокией, Елизаветой, Наталией[197] и Параскевой приютила семья единственного оставшегося в живых родного дяди Петра.

У самого же Калинника из пяти рожденных детей остались в живых к 1843 году двое – Феоктиста и Яков, и их имена попали в роспись. Однако после того как в 1844 году умер двухлетний Яков, через полгода – сам Калинник, в 1853 году вышла замуж его дочь Феоктиста, в семье осталась лишь вдова Ксения, и она одна была включена в исповедную роспись 1872 года[112]. С ее смертью в первый день 1880 года больше не осталось под фамилией Черепановых ни потомков Калинника Федоровича, ни его отца Федора Ивановича, ни их жен или вдов.

Во втором слободском домовладении Черепановых 1843 года записаны Григорий с женой Мариной, детьми Антоном, Мариамной, Тимофеем и вдовой Еленой Уваровской. Еще двое их сыновей умерли. Отчество Григория – Петрович, что видно из метрик о рождении в 1832–1840 годах детей Григория и его жены Марины, дочери Артемия Уваровского. По приведенному в росписи возрасту в тридцать шесть лет, Григорий около 1807 года рождения. Сохранившиеся метрические записи с 1803 по 1815 год (за 1808 год не обнаружены) свидетельствуют, что в тот период у Черепановых появился на свет единственный Григорий и как раз в 1807 году от крестьянина Петра. Был ли этот Петр рожден в 1774 году от одного из посадских Иванов Черепановых – большого или малого (но точно не от Ивана Григорьевича, который стал при том рождении восприемником), либо в 1775 году от посадского Зиновия Черепанова, либо этот Петр родился до 1773 года, в 1779 или 1782 годах, за которые метрики отсутствуют, – с уверенностью говорить пока нельзя. Однако известно, что в 1793 году один из Петров Черепановых венчался, и отчество жениха было Иванович. С 1794 года наверняка у него же, называвшегося сначала мещанином, а после 1801 года – крестьянином, рождались дети. Крестьянин с именем Петр умер в 1820 году в возрасте пятидесяти лет (он около 1770 года рождения).

Однако примерно в тот же период жил и Петр Зиновьевич Черепанов[198], старший внук Григория Ивановича, вот почему после 1801 года имеются метрические записи о двух Петрах Черепановых – о крестьянине и о мещанине (купце). Правда, второй из них упоминался исключительно как восприемник[199]. Но из составленных в декабре 1811 года сказок шестой ревизии иркутских мещан следует, что мещанин Петр Зиновьевич Черепанов вместе со своим племянником Петром (он – сын Михаила Зиновьевича) в 1801 году перебрался из Верхоленска в Иркутск и в следующем году «вышел в иркутские купцы», детей у него не было[113]. Значит, только крестьянин Петр Иванович Черепанов мог быть отцом Григория и других верхоленских Петровичей, метрики о рождении которых за период с 1793 до 1813 года сохранились, – Ерофея, Ефрема, Степана и Параскевы. Но вот загадка – кто отец самого Петра Ивановича – Иван большой или Иван малой?

Для выяснения я обратился к метрическим записям о восприемниках детей Петра. Но изучение первой такой записи – о рождении от него в 1795 году Ерофея – не помогло: там восприемниками названы Григорий Пермяков и дочь отца Пелагея, и, хотя был один из сыновей Ивана большого – Василий большой – женат на урожденной Пермяковой, этот Григорий Пермяков – не обязательно ее близкий родственник. А Пелагеи были в дочерях и Ивана большого, и Ивана малого. Аналогичная ситуация с метрикой о рождении в 1797 году Стефана (вновь Пелагея и вновь непонятный по родству Прокопий Широкобрюхов). При рождении же в 1804 году у Петра дочери Параскевы восприемником был совсем не известный мне мещанин Яков Иванов и Евдокия, дочь Михаила Зиновьевича Черепанова, для которого любой из сыновей и Ивана большого, и Ивана малого – двоюродный дядя.

Дело решило только рождение в 1813 году Ефрема, самого младшего из сыновей Петра. Его восприемницей оказалась опять же Пелагея, но зато на сей раз в принципиально новом статусе – жены Тимофея Лагирева. А замужние дамы в те времена крайне редко становились восприемницами детей своих родственников дальше отцов, братьев и сестер. Значит, знание их происхождения, как правило, дает безупречно верную информацию о кровной родственной связи. По Пелагее она такова: замуж в феврале 1804 году она вышла как дочь умершего Ивана. Но к тому месяцу единственным умершим из Иванов Черепановых был Иван большой (Иван Григорьевич умер в декабре того же года). Значит, ее брат Петр – сын Ивана большого.

Всего, согласно метрикам, у Петра Ивановича и его жены Марии, дочери верхоленского мещанина Дмитрия Беляева, было восемь детей (шесть сыновей и две дочери), трое из которых умерли младенцами, судьба дочери Параскевы после 1818 года не установлена[200]. Их четыре сына – Григорий, Ерофей, Ефим и Лаврентий – дожили до 1843 года и завели свои семьи. Об одном Петровиче – Григории – как главе слободского домовладения Черепановых в 1843 году только что сказано, о других – в порядке исповедной очередности. А в завершении раздела я расскажу еще и о том, как сложилась судьба семейств всех сыновей Петра Ивановича Черепанова к концу 1920 года.

Третья из перечисленных семей Черепановых в разделе крестьян Верхоленской слободы исповедной росписи 1843 года возглавляется еще одним Петром. Кроме него в росписи его дети Иван с женой Агапией, Филипп и Татьяна. Петр Черепанов – вдовец и, судя по его возрасту в пятьдесят лет, около 1793 года рождения. Известны лишь два Петра, родившиеся у Черепановых с 1783 по 1801 год (метрические книги за 1796 и 1799 годы не обнаружены). Один появился на свет в 1792 году от мещанина Василия, другой в 1794 году от мещанина Михаила. Оба вполне «подходящи», но для верности исследования нужен один.

И помогают в этом метрические записи от 1813 года о бракосочетании Петра с Анной, дочерью Ивана Белоусова из Белоусовской деревни, и о рождениях всех включенных в список детей Петра. По ним, его отчество – Васильевич. Также Петр с отчеством Васильевич и его жена Анна Ивановна многократно в 1814–1841 годах были восприемниками[201]. О Петре же Михайловиче после 1807 года[202] верхоленские метрики вообще не упоминают. Стоит полагать, что перебравшись в 1801 году в Иркутск (об этом говорилось выше), он там навсегда и остался.

А от какого из Василиев произошел Петр Васильевич проясняет метрическая книга 1814 года, где сказано о рождении у Ивана Васильевича Черепанова вскоре умерших близнецов Анны, Ильи и Марии. Среди их восприемников были брат отца Петр и мать отца Елена, а Елена – невестка Ивана малого. Это означает, что тот Иван и отец тройни Петр Васильевич – внуки Ивана малого.

Из ставших известных восьми детей (двух сыновей и шестерых дочерей) Петра Васильевича и Анны Ивановны Черепановых две дочери умерли двухлетними, одна – в двадцать четыре года от чахотки, их дочь Дария выдана взамужество крестьянину Прокопию Белоусову, судьба двух Василис осталась неустановленной. В период между 1846 и 1851 годами семья Петра Васильевича в полном составе перебралась из Верхоленской слободы в близкорасположенную Степновскую деревню[203].

В четвертом семейном домовладении Черепановых – вдовы Анастасия и Татьяна с детьми последней Михаилом (с женой Евдокией), Зиновием и Марфой. Это, конечно же, семья умершего в 1813 году крестьянина Михаила, сына Зиновия Григорьевича. Ведь именно Михаил был в 1789 году женат на Анастасии, дочери мещанина Андрея, или Андрияна Воробьева из Анги, и Анастасия Андреяновна неоднократно включалась в число восприемников как жена крестьянина Михаила Черепанова[204]. Мужем же Татьяны был рожденный в 1800 году от Михаила сын Афанасий, и именно он указан в 1824 и 1827 годах отцом Зиновия и Марфы.

Это семейство – единственное, где к 1843 году остались на верхоленской земле потомки Зиновия – старшего сына Григория Ивановича – и его жены Акилины Никифоровны[205]. Всего же известно о рождении у Зиновия девятерых детей (пятерых сыновей и четырех дочерей), но все шестеро последних умерли малолетками. Осталось трое – сыновья Михаил, Никита и Петр. О самом младшем из них – мещанине Петре, так и не ставшим крестьянином, уже сказано. Средний Никита был женат на Надежде, дочери мещанина Верхоленского острога Григория Тепляшина. Из их одиннадцати детей (пятерых сыновей и шести дочерей) не менее восьми умерли во младенчестве. Судьба сына Михаила, а также дочерей Анисии и Марии[206] не установлены.

И у Михаила, старшего сына Зиновия Григорьевича, с его женой Анастасией Андреевной рождено не менее одиннадцати детей (шесть сыновей и пять дочерей), из которых трое умерли во младенческом возрасте, младшая дочь Евдокия – четырехлетней, судьба сына Степана осталась невыясненной, а родившийся перед ним Петр, первый из переживших младенчество, перебрался в 1801 году в Иркутск. Их дочери – старшая Евдокия, Минодора, Ефимия и Мария – вышли замуж соответственно за верхоленского пономаря Михаила Попова, крестьянина Николая Тюрюмина из Белоусовской деревни, иркутского мещанина Поликарпа Софонова и крестьянина Дмитрия Шеметова.

Запись о бракосочетании их сына Афанасия Михайловича с Татьяной Васильевной[207] мне обнаружить не удалось, поэтому ее девичью фамилию пришлось «вычислять», и в этом помог (конечно, если она определена верна) восприемник афанасьевских дочерей Дарьи и Марфы. Им в 1826 и 1827 годах был назван без уточнения места жительства крестьянин Григорий Сокольников. И вновь услужил ранее составленный мною список жителей Верхоленского острога. Из него я узнал о замужестве дочери казака Захара Винокурова с бирюльским крестьянином Григорием Сокольниковым. Разумеется, это были разные Григории – их годы рождения могли расходиться лет на пятьдесят–сто, но моя догадка, что эта фамилия из Бирюльской слободы, сразу же подтвердилась. Во-первых, в исповедной росписи Бирюльской Покровской церкви за 1843 год оказалось множество семейств Сокольниковых, и среди них – во главе с Евлампием Васильевичем, сорока четырех лет114 (около 1799 года рождения). Он вполне мог статься братом Татьяны, как и Григорий Сокольников. Во-вторых, в изученных бирюльских метриках за 1801–1807 годы нашелся и сам Григорий Сокольников (у него в 1803 году родилась дочь Матрена). В-третьих, упоминался там и Василий Сокольников как отец рожденного в 1802 году Михаила, и именно он мог быть отцом Татьяны, появившейся на свет, скажем, в 1799 году, за который метрические книги Бирюльки не сохранились. Все бы хорошо, но стройность версии нарушилась метрической записью бирюльской церкви 1838 года о смерти Григория Сокольникова в возрасте семидесяти пяти лет с отчеством Стефанович. Впрочем, он мог быть не братом, а дядей или дедом Татьяны[208]. Не исключено еще, что отец Татьяны Васильевны – мещанин Василий Скориков, чья дочь Агриппина в 1827 году тоже была в числе восприемников Марфы, дочери Афанасия и Татьяны.

Всего в семье Афанасия Михайловича и Татьяны Васильевны было рождено три сына и три дочери, по одному из которых быстро умерли, а их старшая Дарья вышла замуж за мещанина Николая Мурашева[209] из Качугской слободы. В исповедной росписи 1843 года как раз трое оставшихся – Зиновий, Марфа и Михаил.

К 1872 году, когда составлялась следующая сохранившаяся исповедная роспись, умерла вдова Афанасия, три года спустя – вдова Татьяна. Сын Татьяны Михаил Афанасьевич упоминался после 1843 года лишь дважды, когда у него родился и, не прожив восьми месяцев, умер сын Иван, и в дальнейшем его судьба, как и судьба его жены Евдокии, осталась неизвестной. Зиновий Афанасьевич, женившийся в 1846 году на Александре Афанасьевне Широкобрюховой, через пятнадцать лет умер, его вдова вскоре вышла замуж вторично, умерли и трое из шести их детей, одна дочь вышла замуж, судьба другой не установлена. Марфа Афанасьевна тоже вышла замуж, хотя и довольно поздно, в двадцать семь лет[210], за крестьянина Емельяна Клименко из Качугской слободы.

В результате из потомков семейства вдов Анастасии и Татьяны в Верхоленске к 1872 году остался лишь один Черепанов – Петр Зиновьевич, внук Афанасия Михайловича, проживавший вместе со своей матерью Александрой (она похоронила и второго мужа, вновь став вдовой)116. В исповедной росписи того года Александре Афанасьевне дан возраст в пятьдесят один год, и это близко к действительности. Намного ближе, чем в метриках о ее первом и втором замужествах, где возраст невесты был занижен сначала на семь, затем – на целых десять лет[211].

Осенью 1872 года тот Петр женился на Домнике Черкашиной, но первые рожденные в браке сын и дочь умерли младенцами. Точно известно о рождении еще двух их сыновей – Сергея в 1876 году и Иннокентия – в 1879 году. Причем, крестины Сергея проходили в Манзурской Введенской церкви и почему-то его отец был приведен в метрике не как крестьянин, а как мещанин города Верхоленска. Следующее же появление Петра Зиновьевича Черепанова (надо полагать, того же самого) в верхнеленских метриках приходится на 1903 год, когда он был в Качугской Вознесенской церкви восприемником Таисии, чьим отцом указан Сергей Петрович Черепанов. И они оба в метрической записи именуются крестьянами Тутурского села. Через семнадцать дней после рождения Таисии Сергей Петрович умер от воспаления легких в возрасте двадцати семи лет, подтверждающем его появление на свет именно в 1876 году. Интересная деталь: его вдова Евгения Клеониковна[212] в 1904 году была названа крестной матерью Степана, рожденного в семье Матвея Афанасьевича и Анны Николаевны Шелковниковых. Той самой Анной Николаевной, что в 1911 году стала второй женой моего прадеда Матвея Данииловича Черепанова.

И больше о представителях ветви Зиновия Григорьевича Черепанова, носящих его фамилию по праву передачи от отца к сыну[213], в метриках и исповедных росписях «моих» верхнеленских церквей ничего не говорится.

Есть вероятность, что его потомком (дважды правнуком) мог статься не «качугский восприемник», а другой Петр Зиновьевич: в одном из хранящихся в Национальном архиве Республики Саха (Якутия) дел117 имеется прошение крестьянки Анастасии Ивановны об утверждении к исполнению духовного завещания ее мужа витимского крестьянина Петра Зиновьевича Черепанова, умершего в Якутской городской больнице 19 июня 1902 года[214]. А, согласно метрике о втором бракосочетании Александры Афанасьевны – матери верхоленского Петра Зиновьевича, ее мужем стал поселенец как раз из Витимской волости. Впрочем, можно предположить, что Петр Зиновьевич Черепанов, умерший в 1902 году, и его полный тезка из Тутурского села, ставший восприемником в 1903 году, – родные братья.

В пятом по счету слободском домовладении Черепановых в 1843 году перечислен Лаврентий с женой Матроной – дочерью крестьянина Петра Савинова из Челпановской деревни, и детьми – Ириной и двумя Мариями, а также воспитанницей Афанасией[215] (все три сына Лаврентия и Матроны умерли малолетними). Здесь также его брат Ефрем со своей женой Матроной, дочерью станичного казака Федора Тюменцова.

Во главе шестого домовладения – Ерофей. Там же его жена Евдокия – дочь крестьянина Фомы Незговорова из Верхоленской слободы, и сыновья Никита, Стефан и Ксенофонт (еще один их сын и две дочери умерли, судьба одной дочери не установлена).

При определении происхождения Григория Черепанова из Верхоленской слободы уже обосновывалась версия о том, что и он, и Ерофей, и Ефрем, и Лаврентий – сыновья Петра Ивановича и внуки Ивана большого. В дополнение стоит сказать, что при рождении Ефрема и нескольких детей Лаврентия и Ерофея Черепановых их восприемниками стали близкие родственники Ивана большого Черепанова других фамилий[216]. А что до нескольких случаев такого же восприемства этих Петровичей с родственниками Зиновия Григорьевича, то есть с потомками не Ивана большого, а его старшего брата Григория Ивановича, то они легко объясняются не близким родством, а близким соседством.

После составления росписи 1843 года братья Ерофей и Лаврентий прожили совсем недолго. Они умерли «натуральною» в самом начале 1844 года в один и тот же день. Их средний брат Григорий прожил еще девять с половиной лет, а самый младший Ефрем – пятнадцать. В 1854–1856 годах ушли из жизни и жены всех братьев, кроме Григория, чья вдова Марина Артемьевна попала в исповедную роспись 1872 года. В той же росписи – сын Григория и Марины Тимофей с женою и сыном Степаном. Судьба же Антона, старшего брата Тимофея, осталась неизвестной, а их сестра Мариамна вышла замуж.

Со смертью в 1880 году от дифтерита двенадцатилетнего Степана фамильная линия его деда Григория Петровича, вероятно, прервалась, и ни одного его потомка в исповедной росписи 1916 года уже не было. Не оказалось там, как и в более ранней росписи 1872 года, потомков его младших братьев Ефрема и Лаврентия: все дочери Лаврентия в 1848–1856 годах повыходили замуж, а у Ефрема ни одна из пятерых его дочерей не прожила и трех лет. Сыновей же у него не было вовсе.

Дальше правнуков верхоленская мужская ветвь Петра Ивановича продолжилась только по линии его первенца Ерофея, да и то она дважды чуть не оборвалась: найдены сведения о женитьбе лишь одного ерофеевского сына – среднего Степана, а о судьбе старшего Никиты и младшего Ксенофонта после их упоминания в исповедной росписи 1843 года ничего не сохранилось. В первом браке Степана хоть и было рождено шестеро детей, трое из которых сыновья, однако выжил и завел собственную семью лишь один его ребенок – дочь Агафия (она была в трехлетнем возрасте, когда умерла ее мать, в 1872 году жила в Козловском селении[118]в качестве «приемыша» семьи Уваровского Гаврилы Никифоровича и Марии Лаврентьевны, двоюродной сестры Степана, – и спустя два года вышла замуж)[217]. Из семерых рожденных детей Степана в его втором браке – а в нем также было три сына – два из них умерли младенцами, остался один старший – Авраам. И только после Авраама, имевшего одиннадцать детей, включая семерых сыновей, дожили до создания собственных семей два продолжателя фамилии. Всего по этой линии в исповедную роспись 1872 года попали шестеро, 1916 года – девятеро[119], а к концу 1920 года в Верхоленске было восемь живых потомков Ерофея Петровича под фамилией Черепановых, две их жены и одна вдова.

Если распределение семей Черепановых из домовладений Верхоленской слободы 1843 года по их происхождению сделано верно, то в нем – в распределении по происхождению, но, повторю, не в размещении по исповедной росписи – наблюдается стройная системность. Во-первых, собственных потомков оставили здесь все сыновья Ивана Федоровича – Григорий, Иван большой и Иван малой. Во-вторых, «столичная прописка» перешла по наследству от каждого из них только одному сыну – соответственно Зиновию Григорьевичу, Петру Ивановичу и Василию Ивановичу. В-третьих, был соблюден принцип «столичной прописки» по родственному старшинству.

Последний вывод сделан из того, что в 1843 году в Верхоленской слободе по линии старшего сына Ивана Федоровича Григория, умершего до 1801 года, то есть года перехода Черепановых в крестьянство, жили вдова, невестка и внуки Михаила, старшего сына Зиновия, который тоже был старшим сыном своего отца. Петр, чьи дети и внуки оказались там же, был старшим сыном умершего задолго до 1801 года Ивана большого и его второй жены Евдокии Яковлевны (и еще – Калинник, воспитывавшийся в семье Петра после ранней смерти его родителей)[218].

Единственный же из оставшихся в живых к 1801 году сыновей Ивана Федоровича Черепанова Иван малой изначально, конечно, сам был во главе крестьянского домовладения в Верхоленской слободе и оставил его своему второму по старшинству сыну Василию Ивановичу, а не первенцу Козьме – скорее всего из-за рождения у Козьмы уже нескольких сыновей к 1812 году, когда Иван малой и его жена Матрона Яковлевна умерли. Вероятно, явная нехватка в перспективе небольшой площади «столичной» усадьбы и сподвигла к переезду Козьмы со всей его семьей в другое поселение – Бутаково. Позже аналогичное событие произошло уже внутри большого семейства Василия Ивановича, когда его отцовский дом достался второму сыну – Петру, а не первому – Ивану, который с его несколькими сыновьями перебрался в Кутурхай.

Хочу уточнить: списки крестьянских семейств Черепановых в разделе исповедной росписи по Верхоленской слободе не обязательно должны свидетельствовать о нахождении принадлежащих им участков пахотной земли исключительно в черте слободы. Наверняка, проживая в Верхоленске, они могли обрабатывать земли и поблизости от него, например, вместе со своими родственниками в Кутурхае.

А добавить надо, что уже после 1843 года Верхоленск пополнился четырьмя семействами Черепановых, чьи предки стали известны в ходе моего исследования как прежде жившие в иных верхнеленских селениях (о них подробно будет рассказано еще и в соответствующих разделах).

Сюда раньше прочих других, в период между 1845 и 1846 годами, перебралась из Ремезовской деревни часть потомков Ивана большого по линии его внука Ефима Васильевича во главе с Никифором Ефимовичем Черепановым[219] – он сам, его жена Василиса и три дочери. И уже здесь в семье родилось восемь сыновей, но двое из них умерли во младенческом возрасте, один – в три года, один (неженившийся Леонтий) – от рака почти в сорок лет. Старшая и младшая дочери Никифора Ефимовича вышли замуж, средняя, вероятно, тоже. Все они, кроме Агафии, первенца Никифора и Василисы, перед тем родились вне брака.

В 1872 году в семью Никифора входили его жена, три сына – Антоний, Тимофей и Василий, и младшая дочь Гликерия[220], а в 1916 году – те же Антоний (с его сыном – тезкой), Тимофей (с женой и тремя детьми) и Гликерия, ставшая вдовой под фамилией Воробьева[120]

# Примечания

1

Верста – старорусская единица измерения расстояния, равная 1066,8 метра.

2

Под верхнеленскими здесь и далее понимаются жители поселений и сами поселения на территории нынешнего Качугского района Иркутской области.

3

Так деревня называлась в конце XIX – начале XX в.

4

До октября 1917 г. отчества обычных россиян приводились без привычных в наше время окончаний и прямо отвечали на вопрос, чей их носитель сын или чья их носительница дочь. Так, сын и дочь Матвея имели соответственно отчества Матвеев и Матвеева (изначально после них еще и приводилось слово «сын» или «дочь»), а уже затем указывалась фамилия. Это может иногда порождать путаницу отчеств и фамилий.

5

Здесь и далее даты до 1918 г., а по церковным метрикам – до 1922 г., приведены, как правило, по старому стилю (юлианский календарь).

6

Выяснилось, что она тоже была Черепановой, семиюродной сестрой своего мужа.

7

Были полезными посещение практического мастер-класса Международного генеалогического центра, установление по размещенным на сайте ГАИО спискам, дела каких архивных фондов мне нужны, уведомление архива по электронной почте о периоде работы в нем, договоренность о встрече с главой администрации Верхоленского сельского поселения.

8

Святейший правительствующий синод – высший орган церковно-государственного управления Русской православной церкви, учрежденный Петром I в 1721 г. вместо упраздненного патриаршества.

9

В данном случае имелось в виду преступление.

10

Сенат в Российской империи учрежден Петром I в 1711 г. как высший орган государственной власти и законодательства, подчиненный императору и назначаемый им.

11

Четыредесятница – первые сорок дней Великого поста перед Пасхой.

12

К примеру, мне запомнился случай, когда после главы семейства, его жены и сына в списке семьи был указан внук от другого его сына без оговорки, что он внук. И сразу же после него перечислена его мать – вдова. Вероятно, эту вдову в списке перепутали местами с ее сыном, и общий принцип оказался нарушенным.

13

Консистории в Русской православной церкви – учреждения по управлению епархиями во главе с архиереями. Границы каждой епархии определялись (и продолжают определяться) Синодом, обычно сообразуясь с административно-территориальным делением субъектов Российской империи (Российской Федерации).

14

В некоторых католических и иудейских приходах метрические записи фактически велись соответственно с 1710 и 1804 гг.

15

Опубликовано множество утверждений, будто в метриках изначально указывались только даты рождений, а затем к ним стали добавлять даты крещений, но в ходе исследования я пришел к прямо противоположному выводу (об этом сказано подробно в главе «Семь верхнеленских церквей»).

16

В метриках Верхоленской Воскресенской церкви – с 1831 г.

17

Восприемники (крестные отец и мать) при крещении младенцев давали за них крещальные обеты, принимали на себя обязательство следить за религиозностью и нравственностью новокрещенных. При необходимости восприемники должны были оказывать покровительство своим крестникам или даже брать их на свое попечение. Как правило, это были ближайшие родственники родителей – их дети, родители, братья, сестры (реже – двоюродные), племянники, дяди, тети, зятья и невестки.

18

Согласно церковным канонам, роль поручителей (в наше время их обычно называют свидетелями) во многом была схожа с ролью восприемников. Они брали на себя обязательство духовно руководить создаваемой семьей и поэтому должны были сами соответствовать высоким требованиям. В поручители не приглашались люди молодые, не женатые, не знакомые с супружеской жизнью. И, конечно, те, кто был разведен или жил с кемто «во блуде», без венчания, пока не прекратит своего «богопротивного занятия».

19

В древних метриках встречаются имена и отчества, совсем редко – только имена вдов без указания их фамилий.

20

В верхнеленских церквях наиболее подробно и систематизированно метрические записи велись с 1 июля 1838 г., и с той даты правила остались почти неизменны.

21

Притч – состав лиц, служащих при какой-либо церкви.

22

При переписывании иногда возникали ошибки (к примеру, бракосочетание Ивана Игнатьевича Новопашенного с Татьяной Лазаревной Дружининой в одном экземпляре метрической книги Илгинской Богоявленской церкви за 1786 г. приведено 12 января, в другом – 18 января.

23

В частности, таков один из экземпляров метрической книги по приходу Ангинской Ильинской церкви за 1813 г.: в нем перечислено только 9 крещений, 3 венчания и 7 умерших. А в полной метрической книге той же церкви за тот же год 60 крещений, 13 венчаний и 49 умерших[2].

24

Опись – это перечень в порядке очередности номеров архивных дел и их названий (иногда с подробной аннотацией), находящихся в части конкретного архивного фонда (если таких описей к фонду несколько). При заказе дел для изучения надо обязательно ссылаться еще и на опись, в которой они перечислены, так как каждая из них формирует собственный комплект дел с независимой от других описей к тому же фонду нумерацией.

25

Метрические книги церквей долгое время использовались сотрудниками отделов ЗАГСа для изготовления дубликатов свидетельств и справок, поэтому относительно «молодые» книги часто изрядно потрепаны и сохранились хуже древних.

26

Кроме того, я обнаружил в ГАИО прекрасно сохранившуюся метрическую книгу Усть-Кутского острога за 1724 г., когда он был в приходе «Тобольской епархии Илимского города»[3].

27

Всего в ГАИО имеются специальные фонды по 33-м отдельным православным церквям, соборам и монастырям и фонд № 790 архивной коллекции метрических книг церквей Киренского уезда Иркутской губернии.

28

Викариатство в православных церквях – церковно-административная территориальная единица, входящая в состав епархии, во главе с викарием – епископом, не являющимся правящим архиереем (иерархом).

29

Кроме северных уездов Илимского и Якутского заказов, а также Якутского Спасского, Киренского и Селенгинского Троицких монастырей, которые вошли в состав Иркутской епархии в 1731 г.

30

Кроме описи 5 с указами, грамотами и клиринговыми ведомостями Иркутской епархии и описи 11 с метрическими книгами Енисейской епархии.

31

Я бы рекомендовал архивам субъектов Российской Федерации заняться ускоренным цифрованием всех находящихся у них исповедных росписей и метрических книг и размещением их в общедоступных электронных базах данных отдаленного доступа по блокам как отдельных церквей, так и годов составления (с возможным взиманием в целях компенсации расходов небольшой платы с пользователей за полученный доступ).

32

По-эвенкийски, кочо – «излучина», «изгиб реки». И, действительно, река Лена в районе Качуга не только имеет множество излучин, но и делает изгиб, поворот с западного направления на северное. Качуг прежде именовался Качиковым, Качигом или Качинской пристанью. Согласно ответам на вопросы анкеты, составленным в 1730–1740-х годах администрацией Верхоленского дистрикта, «прозвание оной деревне дано по сухому ручью, который называется Качиком»[6].

33

По-бурятски, название реки было Баянзурхэн, что означает «богатое сердце», сердечная. Впоследствии труднопроизносимое название приняло форму Банзурка (Банзюрка) и, наконец, – Манзурка.

34

Волость – это территориальный сельский округ в составе уезда.

35

В ходе исследования я узнал, что один из них был моим восьмижды прадедом (об этом сказано в разделе «Усовы. Смоленская история» главы 10).

36

По-эвенкийски, «бира» – река. Бирюлька – ее русское уменьшительное название.

37

По-эвенкийски и по-бурятски, «анга» – пасть животного, рот, а в переносном смысле – ущелье, расселина, промоина.

38

Значительные суммы в пользу церкви жертвовал Иван Попов (Вениаминов), родившийся в Анге в 1797 г. и ставший в 1840 г. под именем Иннокентия первым православным епископом Камчатки, Якутии, Приамурья и Северной Америки, а в 1868 г. – митрополитом Московским и Коломенским. Скончавшийся в 1879 г. митрополит Иннокентий погребен в Троице-Сергиевой лавре, причислен к лику святых.

39

По-эвенкийски, «кулинга» – змеиный, что подтверждается наличием там змей.

40

Метрические записи Белоусовской Иннокентиевской церкви за июнь–декабрь 1861 г. приведены в одной книге с Верхоленской Воскресенской церковью[12].

41

Об отличии рассказано в разделе «Черепановские из-под Манзурки» главы 6.

42

В делах имеются исповедные росписи также ряда других церквей Иркутской епархии.

43

В двух сохранившихся ведомостях (исповедных росписях) Манзурской Введенской церкви за 1872 г. нет списков жителей Кокоринской, Кокуйской, Самодуровской (Черепановской) деревень, хотя к тому времени имелись о них метрические записи. Это предполагает, что манзурский православный приход был еще крупнее.

44

Таких записей оказалось более трех тысяч.

45

Об этих линиях рассказано в главе 10.

46

По преданию, 12 января 226 г. приговором суда Татьяне, впоследствии признанной святой, и ее отцу – римскому консулу, усекли мечом головы. Случилось это в Риме при императоре Александре Севере.

47

Ангинская Ильинская, Верхоленская Воскресенская, Качинская Вознесенская церкви – с января 1806 г., Бирюльская Покровская церковь – с сентября 1806 г., Манзурская Введенская церковь – с января 1807 г.

48

На самом деле, Елена – дочь не Николая, а его сына Николая Николаевича.

49

Для подсказки: та метрическая запись, что под № 2, оказалась наиважнейшей для моего исследования. В ней говорится: «У посадцкого Ивана Григорьева Черепанова родилась тщерь Татьяна, восприемниками были отцем посадцкой Федор Дорофеев, материю иркуцкого посадцкого Никиты Куроптева дочь его девица Екатерина».

50

Точные даты событий приведены в приложенных таблицах с данными метрических книг, чтобы будущие исследователи могли при желании проверить верность обоснования приведенных здесь выводов.

51

Вероятно, он носил фамилию Астраханцев (в метрической книге Качугской Вознесенской церкви за 1855 г. говорится о смерти 24 июля его невестки, жены отставного станционного смотрителя Алексея Ивановича Астраханцева).

52

Татьяна, дочь Ивана, была восприемницей также в 1787, 1788, 1790 и 1792 гг., а в 1793 г. она вышла замуж за Косьму Уваровского, дьячка Качинской Николаевской церкви.

53

В следующий раз отчество было названо в 1789 г., когда опять же у Ивана Григорьевича Черепанова был рожден сын Федор.

54

Это следует из записей о рождении от них детей в 1773, 1775, 1783, 1785 и 1794 гг.

55

Это следует из указания их как дочерей Григория и родных сестер Ивана, Зиновия и Никифора в составе восприемников в 1773, 1774, 1775, 1777, 1778, 1780, 1783 и 1785 гг., а также бракосочетаниях в 1775 г. Настасии, в 1778 г. Анны.

56

Обычно к именам добавлялись уточнения «большей» и «малой» для того, чтобы понимать, какой из родных братьев-тезок старше и какой младше.

57

В 1795 г. при крещении у Петра Черепанова сына Ерофея его восприемницей была названа сестра отца новорожденного Пелагея Ивановна.

58

Это следует из состава восприемников при рождении Марфы в 1781 г., Устиньи в 1784 г. и Феклы в 1787 г.

59

Ландратские книги – результат подворной переписи, проведенной в ряде губерний России в 1715–1718 гг. по указу Петра I от 10 декабря 1715 г. Она была поручена ландратам (от немецких слов Land – земля, страна и Rat – совет), т. е. местным чиновникам, стоявшим во главе ландратских доль.

60

Не понятно, правда, почему файлы с делами фонда № 350 до сих пор не размещены на общедоступном интернет-портале РГАДА или на порталах областных государственных архивов, и исследователям родословных из отдаленных регионов России приходится знакомиться с ними в Москве.

61

Сибирский приказ – выделенный в 1637 г. из Приказа Казанского двора орган управления Сибирью со столицей в Тобольске, в 1763 г. упразднен.

62

Московский архив Министерства юстиции образован в 1852 г. путем объединения Разрядно-Сенатского архива, Архива прежних вотчинных дел, Государственного архива старых дел, Архива московских департаментов Сената и архивов местных учреждений России. В 1925 г. он вошел в состав древлехранилища Московского отделения Центрального исторического архива РСФСР, переименованного позже в Государственный архив феодально-крепостнической эпохи. А в 1941 г. его фонды переданы Центральному государственному архиву древних актов (ЦГАДА), ныне – РГАДА.

63

Архивное дело № 2375 описи 5 к фонду № 214 под наименованием «Ревизские сказки населения г. Иркутска» содержит лишь краткий, в несколько десятков человек, перечень жителей, составленный «по приказу Иркуцкой провинции стольника воеводы Ивана Ивановича Полуехтова».

64

Насколько мне удалось установить, его предки жили в Сибири на территории, подведомственной Илимскому острогу. Там же проживала часть моих предков, и, вполне вероятно, мы с Николаем Николаевичем Оглоблиным – родственники.

65

Посадские – название городского торгово-промышленного класса, сословия в средневековой Руси, в обязанностях которого было нести тягло, т. е. платить денежные и натуральные подати, а также выполнять многочисленные повинности.

66

Разночинцы («люди разного чина и звания») – юридически не вполне оформленная категория населения в Российском государстве XVII–XIX вв. Разночинцем называлось лицо, не принадлежащее ни к одному из установленных сословий: не приписанное ни к дворянству, ни к купечеству, ни к мещанам, ни к цеховым ремесленникам, ни к крестьянству, не имевшее личного дворянства или духовного сана.

67

Число фамилий приведено без их двойного счета по посадским и разночинцам, с включением Шишкиных, указанных во второй ревизии как несколько из Быковых, и с исключением Мешетовых, которые, как выяснилось, носили фамилию Шеметовых.

68

Сыны (дети) боярские – привилегированное сословие служилых людей, которые выполняли наиболее ответственные поручения военно-административного свойства, находились на государственном обеспечении. В Сибири на протяжении XVIII в. в чины сынов боярских зачисляли воеводы (губернаторы) с учетом выслуги лет, имеющихся заслуг и в отдельных случаях – происхождения претендента.

69

Аннотации составлялись еще в 1949–1955 гг. и детально дорабатывались в 1959–1963 гг. специалистами архива, что, по идее, должно было исключить ошибки.

70

Подробная информация о перечне изменений после первой ревизии, результатах второй и третьей ревизий по городу Иркутску приведена в настоящей книге в разделе «Иркутские однофамильцы» главы 5.

71

Имелся в виду год завершения второй ревизии.

72

Семья посадского Дмитрия Мичурина в том же составе приведена в 1761 г. в исповедной росписи Прокопьевской церкви г. Иркутска, и в сохранившихся метрических записях верхнеленских церквей его фамилия не упоминалась. В исповедной росписи той же церкви, вероятно, за 1794 г. были уже его дети-купцы с семьями. Значит, Мичурины накануне третьей ревизии переехали в Иркутск. А в 1723 г. предки Дмитрия Мичурина – дед Афанасий, бабушка Мария, отец Осип и мать Ирина – жили в Братском остроге[26].

73

В разделе посадских (купцов) Верхоленского острога приводится разница их возрастов по сравнению со вторыми ревизскими сказками в 18 лет, и это означает, что их возраст по предыдущей ревизии давался на 1744 г.

74

12-летняя разница в возрасте супругов может предполагать, что Мавра Тимофеевна – вторая жена Ивана Федоровича.

75

По всей вероятности, Василий Петров был сыном разночинца Данилы, приведенного в сказках второй и третьей ревизий вместе с его сыном Ипатом под фамилией Петровых. Между тем рожденная в 1762 г. дочь Ипата и умерший в 1777 г. Данила названы в метриках Шеметовыми.

76

Ошибка произошла, видимо, из-за путаницы: в замужестве в Верхоленске было несколько дочерей бирюльских крестьян Поповых – у Ивана Кистенева (наверняка, близкого родственника жены Ивана большого), Ивана Костромина, Ивана Толмачева и Алексея Челпанова.

77

Слово «приложил» написано другими чернилами и другим подчерком по сравнению с предыдущим текстом, наверняка – самим Григорием Ивановичем Черепановым.

78

Например, в бирюльских и ангинских ревизских сказках перечислены десятки жен, взятых в Верхоленском остроге, которые не указаны в сказках родительских семей, и почему-то особо много из них – по рождению Бутаковы.

79

Ясашные – плательщики ясака (с татарского языка – натуральной подати) – в России в период XV – начала XX века налога с жителей Севера и Сибири, главным образом пушниной.

80

В отличие от посадских и купцов, в третьей ревизии разночинцев Верхоленского острога приводится разница их возрастов по сравнению со второй ревизией в 17 лет, и это означает, что их возраст по предыдущей ревизии давался на 1745 г.

81

Это еще один Андрей Падерин, не тот, чьей женой была Матрона, дочь Ивана Федоровича Черепанова.

82

Часто замужние дочери в перечнях родительских семей не указывались вовсе.

83

Надо учитывать близкое, иногда со слабо неуловимой разницей звучание на русском языке того времени чисел 70 и 80 («семдесят» и «осемдесят»).

84

По манзурской и бирюльской ревизиям общее число перечисленных в сказках женщин не приведено.

85

Остроги строились в Сибири всегда по берегам рек, служивших зачастую единственными доступными дорогами и местом добычи часто главного и в те времена неиссякаемого пропитания – рыбы.

86

Ленский, или Илимский волок, – использовавшийся в XVII–XIX вв. волок между Илимским острогом на реке Илим, правом притоке Ангары, и Усть-Кутом на реке Лене.

87

Бутальский острожек основан в 1638 г. на землях эвенкийского рода быталов у устья реки Дьаанда, или Джанда, что напротив нынешнего села Кутана и всего в трех десятках верст от Белькачей вверх по течению Алдана. Отсюда весной 1639 г. начал свой путь отряд во главе с Иваном Москвитиным, впервые достигший Охотского (Ламского) моря. Через три года после основания острожек был сожжен эвенками и восстановлен несколько выше, в более безопасном месте, где просуществовал примерно до 1696 г.

88

До XVIII в. официальных штатных чинов в казачьих войсках не существовало. Тем не менее, собираясь в походы, казаки разделялись на сотни и полусотни. Избираемые или назначаемые на должности временных командиров сотен именовались сотниками, а полусотен – пятидесятниками. Позднее эти должности вошли как штатные воинские казачьи чины в состав Российской императорской армии.

89

Сажень – старорусская мера длины, соответствующая примерно двум метрам.

90

В связи с тем, что в допетровской России год начинался 1 сентября, разница в годах по старому летоисчислению (от сотворения Мира) и новому летоисчислению (от рождества Христова) составляет 5508 лет в период с 1 января по 31 августа и 5509 лет с 1 сентября по 31 декабря.

91

Имелся в виду 7149 г., ведь в челобитных тех времен обычно приводились только три последние цифры года.

92

Петр Петрович Головин – стольник, окольничий, в 1638–1644 гг. первый воевода Ленского острога, будущего Якутска. При нем, в 1643 г., острог был перенесен на новое место – в долину Туймаада. Отстранен от должности после жестокого подавления восстания якутов, поводом для которого стала перепись ясашного населения.

93

Василий Никитич Пушкин – московский дворянин и стольник, полковой и городовой воевода. В 1644 г. был назначен воеводой (совместно с Кириллом Осиповичем Супоневым) в Якутском остроге, где через 5 лет скончался.

94

Гулящие люди – в России XVI–XVIII вв. разряд населения, состоявший из вольных, не приписанных ни к служилым, ни к посадским; это были отпущенные на волю господами слуги, выходцы из плена и вообще не записанные в писцовые и переписные книги. Гулящие люди не несли государственных повинностей и не платили податей; пользуясь свободой передвижения, они занимались ремеслами, жили работой по найму, за чужим «хребтом».

95

Может, он имел какое-то отношение к томскому казачьему десятнику Ивану Курбатову, включенному в именные книги 1623 и 1630 гг.[36]

96

Алексей Никитич Трубецкой – боярин, князь, в 1646–1662 гг. – глава Сибирского приказа, в 1672 г. стал крестным отцом царевича Петра Алексеевича Романова.

97

Натурой также выплачивалось соляное жалование, и это во многом аналогично практикуемому вплоть до наших дней в России предоставлению военнослужащим, находящимся в полевых условиях, продовольственного пайка или выплаты им взамен продпайка денег.

98

Татищев Василий Никитич – российский историк, географ, экономист и государственный деятель, автор «Истории Российской».

99

Дмитрий Андреевич Францбеков (по-немецки Fahrensbach) – русский государственный деятель немецко-балтийского происхождения. Стал воеводой в Якутске в 1649 г., но в 1651 г. впал в немилость государя и лишился всех должностей.

100

Ленский разряд – военно-административный округ со столицей в Якутске, созданный в 1638 г. Сибирским приказом. В него вошла территория бассейна реки Лены и впадавших в нее рек, ранее находившаяся в ведении Томского разряда. В последующем границы разряда уточнялись и расширялись вплоть до Тихого океана. Ликвидирован в 1711 г. в связи с созданием Сибирской губернии.

101

Центром Иркутского воеводства был Иркутский острог, основанный в 1661 г. отрядом енисейского казака Якова Похабова, статус города получил в 1686 г.

102

Для улучшения снабжения служилых людей Якутска хлебом в 1675–1702 гг. Бирюльская, Верхняя Киренская с Верхолуцкой, Илгинская, Орленская, Тутурская и Усть-Кутская волости были приписаны к Якутскому острогу.

103

Второе из широко известных выступлений состоялось под руководством Адриана Черепанова после октябрьского переворота 1917 г. и было направлено против власти большевиков (о нем – глава «Кому – бандит, кому – освободитель»).

104

То есть Михаил Сорокин был переведенцем из Якутска.

105

В настоящее время это – территория поселка Жигалово.

106

Даурия (Даурская земля) – старорусское название Забайкалья и (до XVII в.) Западного Приамурья.

107

Они оба и большая часть отряда были среди 25-ти казаков, подписавших в 1646 г. челобитную.

108

Михаил Семенович Лодыженский – стольник, рында (оруженосец-телохранитель великих князей московских и русских царей XIV–XVII вв.) при приеме послов, якутский воевода в 1651–1660 гг. Был заподозрен в том, что «корыстовался» государевой казной, «чинил налоги великие» ясашным, промышленным и торговым людям, по дороге из Якутска в Москву около Енисейска умер.

109

Здесь и далее при пересчете года по юлианскому календарю в григорианский дается разница в 5508 лет, когда говорится о событиях за год, либо если отсутствует уверенность в происхождении событий в период с сентября по декабрь.

110

На Верхоленскую слободу в метриках начали ссылаться еще с 1811 г. Вероятно, в 1816 г. из нее были административно выделены близлежащие деревни.

111

Некоторые историки ошибочно утверждают, что ярмарка проводилась в Верхоленске.

112

В эквиваленте – 4–6 кг чистого золота.

113

Десятина – старая русская единица земельной площади, равная 1,09 га.

114

1901–1907 гг. приводятся большинством историков как период строительства собора, но встречаются и иные сведения, в частности, о его строительстве в 1892–1895 гг. И на самом здании собора размещена плита с надписью о том, что оно «является архитектурным памятником XIX века».

115

По распространенной, но неподтвержденной документами версии, старую церковь в начале XIX в. разобрали и перевезли к шаман-камню у деревни Шишкина, которому поклонялись местные некрещенные инородцы, и в ней жил православный священник.

116

Строителем новой церкви считается крестьянин Прокопий Тюменцов (он родился около 1746 г. в семье казака Прокопия Тюменцова и Маремьяны, дочери разночинца Клима Коршунова. В той же семье в марте 1763 г. появилась на свет Агафия – первая жена Козьмы Ивановича Черепанова).

117

Судя по всему, в настоящее время место погоста занято территорией, прилегающей к сельской школе. Имеются сведения, что в 1970-е годы при рытье котлована для школьной котельной экскаватор зацепил в десятке метров от верхоленской церкви множество человеческих скелетов.

118

Из перечня казаков Верхоленского острога 1677 г. видно, что к тому году в нем из наиболее распространенных на 1763 г. фамилий уже жили представители Белоусовых, Большедворских, Бутаковых, Кистеневых, Пермяковых, Пуляевских, Толмачевых и Тюменцовых.

119

В верхоленских метриках после 1801 г. говорится о рождении детей от крестьянина, а не мещанина Петра, и нет упоминаний о жене, сыновьях или дочерях Льва Черепанова.

120

Каких-либо сведений о них в метриках после их рождений и в исповедных росписях верхнеленских церквей не найдено.

121

Сохранились метрические записи о рождении девяти детей Анания, а не сохранились о еще четверых его детях, известных по записям о бракосочетаниях и смертях и по исповедной росписи 1843 г.

122

В XIX веке одну из деревень под Манзуркой и одну под Бутаково стали иногда называть Черепановскими, но это были их вторые имена, и они не устоялись (о них будет рассказано в главе 6).

123

Маятниковый паром – использование силы течения реки как источник энергии, когда канат закрепляется одним концом посередине реки, например, заякоревается, другим – на пароме, и, располагая паром при помощи руля под определенным углом к течению реки, паромщик проводит судно с одного берега на другой, затем – обратно (подобно маятнику).

124

Большинство из них получили фамилии Черкашенины (позднее – Черкашины и Черкасовы).

125

Средняя годовая температура воздуха здесь около минус 5 °С, бывают морозы ниже минус 40° и жара свыше плюс 30 °С. Река Лена замерзает обычно во второй половине октября, вскрывается – в середине апреля.

126

Система земледелия, когда в один и тот же год одна половина земельного клина обрабатывалась, а другая оставалась под паром, на следующий год происходила смена.

127

К сведению: в районе села Белоусово, что всего в 7–8 км на запад от Картухая, в реку Куленга впадает протекающий в гористой местности ручей Хархай, а по-якутски «хара-хайа» – черная гора.

128

По наиболее распространенному мнению, в названии города точно присутствует старорусское слово «черепь» (возвышенное место, возвышенность). Вторая же его часть произошла либо от слова «весь» (деревня), либо от племени весь, которое издревне жило на той территории (есть предположение, что киевский князь Вещий Олег как раз из племени весь).

129

Иркутский острог возник в 1661 г., в 1682 г. стал центром самостоятельного воеводства, которому через четыре года был присвоен статус города и причислены Балаганский, Верхоленский, Идинский остроги, Бирюльская слобода, а позднее – остроги Западного Забайкалья.

130

Имена персонажей по этим пунктам поддаются частичному восстановлению с использованием материалов третьей ревизии: в первом сохранившемся пункте 20 сказок второй ревизии указан Осип Гранин, перед которым в сказках третьей ревизии перечислено тринадцать Граниных и Степановых. Оставшиеся шесть персонажей (вероятно, Евреиновы, об одном из которых в списке бежавших после первой ревизии говорится перед одним из Граниных) могли в полном составе переехать на новое место жительства, сменить сословие и прочее, и поэтому не вошли в сказки третьей ревизии в прежней очередности.

131

Судя по номеру начального листа и очередности приведения фамилий по предыдущей ревизии, в деле утерян первый лист со списками семейств Семеновых, Зубовых, Кондратовых, Федоровых, Клепиковых и частично Игнатьевых.

132

Еще из сказок третьей ревизии видно, что у посадского Ивана Черепанова была дочь Агафья, рожденная около 1702 г. и вышедшая замуж за посадского Якова Хомякова. У Якова Хомякова не оказалось сыновей, а дочери стали в Иркутске женами разночинца Алексея Белушкина и цехового Никифора Овчинникова[57].

133

Федор не был перечислен в списке семьи Ивана в 1686 г., но, согласно сказкам второй ревизии, у него был в 1745 г. 32-летний сын. Значит, тот Федор, по всей вероятности, рожден не ранее середины 1680-х и не позднее первой половины 1690-х годов.

134

Примерный год создания книги установлен исходя из приведенных в ней возрастов жителей г. Иркутска в сравнении с их же возрастами по сказкам шестой ревизии (в аннотации указан 1799 г., однако в самой же книге приведены события середины 1800 г.).

135

Илга – левый приток реки Лены, ее устье находится примерно в 30 км севернее нынешнего поселка Жигалово, но от Верхоленска напрямую до ближайшей точки Илги не более 40 км.

136

Киренский (Усть-Киренский) острог основан, вероятнее всего, в 1630 г. изначально как Никольский погост при впадении реки Киренги в Лену.

137

Откупщик – сборщик налогов и других обязательных платежей с населения в свою пользу, заплативший за такое право государству.

138

Вкладчик монастыря – передавший монастырю свою землю и получивший ее обратно в пользование уже не как собственность, а как пожалование.

139

Река Киренга – правый приток Лены длиной 669 км, берущий начало на западных склонах Байкальского хребта и впадающий в Лену в районе современного Киренска (примерно в 600 км ниже Верхоленска).

140

О тех событиях рассказано в разделе «Аксамитовы, они же – Аксаментовы. Воронежская история» главы 10.

141

Наибольшее число сказок содержится в деле № 9 описи 1 к фонду № 1 под наименованием «Податные списки илимских пашенных крестьян. Ревизские сказки II ревизии. 1722–1723 годы», но в те годы проводилась 1-я ревизия, и на листе перед сказками проставлен 1719 год. Однако в них говорится в том числе и о событиях 1721 г.

142

Острог на реке Илге, вероятно, возведенный в самом начале XVIII в. на месте основанного в 1640-х годах русского поселения. Ныне с. Знаменское.

143

Бобылями на Руси в XV – начале XVIII в. называли крестьян, не имеющих земельного надела.

144

В деле № 1042 приведены ревизуемые под пунктами 127–2570 (пункты 1–126 с перечнем посадских потеряны), в деле № 1043 – под пунктами 2571–3796 (далее перечень обрывается), в деле № 1044 – под пунктами 5891–9390 (далее перечень обрывается).

145

Чечуйский острог – поселение на реке Лене примерно в 65 км ниже по течению реки от Киренска и в 500 км по прямой от Усть-Илимска. Основан в начале 1630-х годов как ясачное зимовье у волока к Нижней Тунгуске.

146

Целовальники – должностные лица Московской Руси, выбиравшиеся в уездах и на посадах для исполнения государственных обязанностей. Избранный человек клялся работать честно и в подтверждение клятвы целовал крест, откуда и происходит название. До XVII в. целовальники исполняли свои обязанности самостоятельно, а после – под началом воевод.

147

По принятой в якутском архиве номенклатуре, после номера каждого дореволюционного фонда проставлена литера «И». Но здесь и далее я такие номера привожу без литеры.

148

В тех исповедных росписях перечислен 33571 прихожанин (из них 10399 в Богородицкой, 764 в Николаевской, 7104 в Предтеченской, 10911 в Преображенской церквях, 3173 в Спасском мужском монастыре, 1220 в Свято-Троицком кафедральном соборе).

149

Полное название документа – «Перечневая ведомость, составленная Иркутской губернии в областном городе Якутске в ревизской комиссии из поданных в оную сказок по 20-е число января 1851 года о наличном числе душ в Якутском градском обществе, в настоящую девятую ревизию записанных в Иркутской губернии».

150

Это семьи во главе с Черепановыми в возрасте 35–38 лет, проживавшими в Техмастерской, в домах на улицах Полевой и Курашевской: соответственно плотника Андрея Лаврентьевича, работника «Ленгосфлота» Зиновия Петровича с братом Николаем и десятника «Ленгосремонта» с инициалами И.Т.

151

Усть-Оленек – село на реке Оленек, которая протекает чуть западнее Лены, перед самым ее впадением в море Лаптевых. Возникло рядом с основанным в 1633 г. Оленекским зимовьем – прежде административным центром той части Арктики. В нем в 1667–1670 гг. проходила служба известного землепроходца Семена Дежнева.

152

Вероятность такого родства косвенно подтверждается, о чем рассказано в разделе «Иван Григорьевич и Вера Никитична» главы 9.

153

Первый Семен (Симон) появился у Гавриила Кузьмича Черепанова из Бутаковской деревни, когда умерли и его прадед Иван Федорович, и дед Иван малой, и отец Козьма.

154

В переписной книге женщины не указывались.

155

Это что-то типа инструкции.

156

Ковыма-река – река Колыма (по-якутски Халыма) в Якутии и нынешней Магаданской области России длиной более 2 тыс. км. Впадает в Восточно-Сибирское море.

157

Нижнеколымское зимовье основано в 1644 г., по разным данным, помором Михаилом Стадухиным или енисейским казаком Дмитрием Михайловым по кличке Ярило Зырян, или ими совместно, или якутским казачьим десятником Второй (Вторым) Гавриловым.

158

Если купец Иван Иванович Черепанов возглавлял в 1647 г. группу торговых и промышленых людей, то ему, скорее, было тогда больше 30 лет, а его отцу – больше 50.

159

По два сына Ивана у одних и тех же отцов были в тот период в Верхоленском остроге еще у Петра Брагина, Петра Малцова и Константина Хабардина, а у Никифора Уваровского – даже три сына с таким именем, но сами эти отцы – не Иваны.

160

В середине XVII в. из Сибири «на Русь» вывозили в год иногда по полторы сотни тысяч соболиных шкурок.

161

Скорее всего, здесь говорится об ежегодном десятипроцентном сборе, введенном в 7196 (1688) г. для финансирования государственных расходов на войну с Турцией, включая неудачные для Русского царства крымские походы.

162

Он рожден в 1774 г., его отец Алексей и дед Петр были крепостными Демидовых.

163

Сейчас это озеро Городецкое. Оно примерно в 20 километрах на юго-запад от города Нарьян-Мар, административного центра Ненецкого автономного округа.

164

Месторождения серебра и меди были обнаружены в 1491 г. выше по течению Печоры, в устье реки Цильмы, немцами, «которые умели находить руду и отделять ее от земли» и были в составе организованной Мануилом Палеологом, племянником последнего императора Византии и шурином Ивана III, экспедиции. Рудники были заложены в 1492 г. итальянскими горными мастерами, в 1496 г. устроены печи для плавки металла. Однако крайняя удаленность от обжитых мест, отсутствие путей сообщения и бедность руд сделали добычу невыгодной и через несколько лет она была прекращена.

165

Самоядь – старое русское название северных самодийских народов (ненцев и других, говоривших на языках самодийской группы, которая образует вместе с языками финно-угорской группы уральскую языковую семью). Слово, вероятно, произошло от самэ-едне, т. е. «земля саамов».

166

Спустя три столетия эта фамилия будет чудным образом вплетена в судьбу одного из ярких представителей верхоленских Черепановых (об этом сказано в главе 8 «Кому – бандит, кому – освободитель»).

167

Жиганск – поселок в Якутии в 770 км вниз по течению реки Лены от Якутска, прежде – зимовье, основанное в 1632 г. и названное по имени кочевавших в этой местности в XVII веке эвенков – ижиганов (эдигэнов).

168

В 1653 г. протопоп Аввакум был сослан в Тобольск, затем в Якутск, Енисейский острог и Нерчинск. Всю дорогу он прошел пешком, в пути умерли два его сына. В 1664 г. Аввакум был возвращен с Москву, но из-за продолжения «раскольнической» деятельности его вновь отправили в ссылку, на сей раз в Пустозерск.

169

Я не нашел ссылок на источники, и мне до тех документов добраться не пришлось.

170

Заранее прошу прощения у тех, кому приведенные далее подробности, алгоритм действий, мои доводы и доказательства в отношении происхождения представителей конкретной фамилии – Черепановых – будут неинтересны. Однако они, несомненно, важны для их потомков.

171

Здесь и далее отчества даются, как правило, в их современном написании.

172

Больше детей в семье верхнеленских Черепановых я насчитал только у рожденного в 1856 г. Георгия Тимофеевича из Костромитино. У него было не менее одиннадцати сыновей и тринадцати дочерей, но не от одной, а двух жен.

173

Здесь и далее при перечислении членов семейств дети приводятся, как правило, в порядке старшинства. Точные даты и детали всех ставших известными событий в судьбах верхнеленских Черепановых можно узнать из приложенных перечней метрических записей и линий родословного древа.

174

В 1781, 1784 и 1786 гг. восприемником детей Козьмы, сына Ивана малого, был назван брат отца новорожденных Василий, а в 1789 и 1791 гг. восприемниками детей Ивана Григорьевича стал его сын Василий.

175

О Параскеве Ивановне, жене мещанина Василия Черепанова, в верхнеленских метриках говорится лишь однажды: она была в 1784 г. восприемницей Иосифа, «незаконноприжитого» сына крестьянина Ивана Пермякова. Предположение, что ее девичья фамилия – Пермякова, подтвердилось списком жителей Верхоленского острога (согласно дополнению к сказке по третьей ревизии, у Ивана Пермякова в декабре 1762 г. родилась дочь Параскева). В свою очередь, Иван Пермяков был восприемником в 1787 г. дочери Василия Ивановича Черепанова.

176

Это следует из того, что за весь период 1773–1781 гг., кроме 1779 г., метрические книги сохранились, но записи о бракосочетании Василия и Параскевы в них нет, первый же ребенок Василия родился в 1781 г.

177

При рождении в 1807 и 1814 гг. Евдокии и Мирона, детей Василия, их восприемниками были отставной казак Василий Полуектов и его дочь Татьяна, и это подтверждает, что девичья фамилия Натальи Васильевны – Полуектова.

178

Рожденные в 1786, 1788 и 1793 гг. Иван, Николай и Анисия.

179

То, что вышедшая в 1815 г. замуж Анисия была дочерью именно Василия – сына Ивана Григорьевича, подтверждается тем, что восприемницей ее детей в 1825 и 1828 гг. была дочь Василия Черепанова Евдокия. А известно, что при рождении в 1807 г. у Василия дочери Евдокии ее восприемником стал брат отца Григорий Иванович – сын Ивана Григорьевича. В 1831 г. Евдокия вышла замуж как дочь Василия Черепанова из качугского прихода.

180

Умершая в 1840 г. дочь Александра Феврония родилась в середине 1836 г.

181

За кого вышла замуж Мавра, на ком женился Харитон и о других событиях с Черепановыми после 1843 г., можно узнать по приложенным линиям общего родословного древа «Десять поколений Черепановых». В настоящей главе о них будет рассказано выборочно.

182

Это означало, что ее перед смертью колотило, бил сильный озноб.

183

После замужества Марии в 1890 г. ее мать Пелагея Яковлевна (вдова Матвея Селиверстовича) переехала в Протасовскую деревню, где в 1907 г. умерла. Наверняка переезд состоялся вслед поселения в Протасовской деревне еще одной Евдокии – племянницы Матвея Селиверстовича, вышедшей замуж в 1895 г. за местного крестьянина. В связи с малозначимостью обстоятельства проживания Пелагеи Яковлевны Черепановой в Протасовской деревне это поселение как место жительства Черепановых в отдельный раздел не вынесено.

184

Согласно журналу «Входящим делам, поступившим от разных мест и лиц по Качугской Вознесенской церкви на 1857 год» и послужному списку, крестьянин Селиверст Васильевич Черепанов принял присягу и поступил в церковные старосты 11 января 1857 г.[107]

185

О Якове и его потомках подробно рассказывается в разделе «Кутурхайские».

186

В исповедной росписи 1872 г. она приведена как жена Ефрема Попова, 26 лет, детей в ее первой семье не было[108].

187

О дальнейшей судьбе Алексея Кирилловича Черепанова говорится в разделе «Алексеевские».

188

Рожденный в 1914 г. трижды правнук Никифора Григорьевича Платон в исповедной росписи 1915 г. не перечислен либо по малолетству и был жив, либо в связи с его ранней смертью.

189

В расчет включена незаконнорожденная дочь Соломонии Андреевны, которая должна бы носить фамилию отца, наверняка не Черепанова.

190

Гликерия (Лукия) Хромова родилась в 1806 г. Она была внебрачной дочерью Евдокии Федоровны (урожденной Вачигиной), вдовы ясашного Семена Афанасьевича Хромова.

191

Об этом расследовании будет рассказано в разделе «Кутурхайские».

192

Жена Гордея Тюменцова Анна была восприемницей и других сыновей Василия малого – в 1804 г. Якова, в 1812 г. Никифора.

193

Еще один сын Василия малого и Феодосии – их первенец Яков – умер через два месяца после рождения.

194

В перечне крестьян Макаровской деревни исповедной росписи 1825 г. есть Леонтий Иванович Кистенев и вдова Матрена Ивановна Кистенева – вероятно, дядя и бабушка Ивана Васильевича Черепанова.

195

Четвертая и пятая ревизии населения Российской империи проводились соответственно в 1781–1787 и 1794–1808 гг.

196

Калинник, вероятно, родился в 1808 г., за который метрическая книга не сохранилась.

197

Если только Елизавета и Наталия не умерли во младенчестве.

198

Он был восприемником родившегося в 1788 г. сына Филиппа Куницына.

199

В 1806 г. Петр назван купцом, а в 1810 и 1815 гг. – мещанином, когда был восприемником детей соответственно Михаила, Федора и Григория Черепановых.

200

Дочь Петра Параскева была в 1818 г. восприемницей сына Ерофея Черепанова.

201

Крестными Петра Васильевича Черепанова и его жены Анны Ивановны стали дети Черепановых: Ивана Васильевича в 1814 г., Матвея Васильевича в 1841 г., а также Екатерины Мигалкиной, Ефима Боровикова и Марфы Челпановой в 1833, 1834 и 1839 гг.

202

В 1807 г. Петр, сын крестьянина Михайла Черепанова, стал восприемником своей двоюродной сестры Анны.

203

О дальнейшей судьбе этого семейства рассказано в разделах соответственно «Степновские», «Кутурхайские» и «Шишкинские».

204

При рождении в 1805, 1806 и 1812 гг. детей у Козьмы Немчинова, Якова Брагина, вдовы Татьяны Дмитревой и Прокопия Широкобрюхова.

205

Найдено 14 записей об Акилине Никифоровне как жене Зиновия при указании ее в числе восприемников (в частности, при рождении в 1775, 1776, 1784 гг. детей Дмитрия Беляева, Стефана Попова, Никифора и Козмы Черепановых). Ее девичью фамилию я не выяснил, не появилось даже версий из-за того, что среди жителей Верхоленского острога в 1762–1763 гг. не было ни одного Никифора с дочкой Акилиной, не удалось «зацепиться» и за восприемников.

206

Метрика о рождении Марии не сохранилась, но она как дочь умершего Никиты была восприемницей рожденных в 1825 и 1827 гг. сыновей Ерофея Черепанова и Иосифа Пихтина.

207

Татьяна Васильевна как вдова Афанасия Михайловича Черепанова была восприемницей в 1832, 1833, 1835, 1839 гг. сыновей соответственно Федора Тюменцова, Осипа Савельева, Ерофея Черепанова, Ильи Белоусова и Михаила Бояркина. Зиновий как сын умершего Афанасия Михайловича Черепанова был восприемником дочери Панкратия Белоусова.

208

Был еще один Григорий Сокольников – крестьянин Верхоленской слободы (на дату свадьбы в 1824 г. – учитель Верхоленского приходского училища) с отчеством Константинович, который умер в 1843 г. в возрасте 39 лет.

209

«Города Верхоленска проживающий в Качуге купец Николай Харлампиев Мурашев» умер в 1862 г. в возрасте 38 лет от «чехотошной и водяной»[115].

210

О ней и ее незаконнорожденных детях говорится в разделе «Качугские».

211

Александра Афанасьевна Широкобрюхова родилась в мае 1819 г. в семье иркутского мещанина из Бирюльки, но при ее первом браке в январе 1846 г. указан возраст невесты в 19 лет (примерно 1826 г. р.), при втором в январе 1863 г. – в 33 года (примерно 1829 г. р.). Столь солидное несоответствие возраста в изученных верхнеленских метриках о бракосочетаниях уникально.

212

О ней и ее дочери Людмиле Сергеевне Черепановой говорится в разделе «Усть-тальминские».

213

О потомках Зиновия Григорьевича с фамилией Черепановых рассказано также в разделе «Качугские», но они такую фамилию получили не по мужской линии, а по девичьей фамилии правнучки Зиновия Григорьевича Черепанова.

214

Прошение подписано 16 декабря 1902 г. дочерью Петра и Анастасии Черепановых Елизаветой Пыляевой из Макаровской волости Киренского уезда.

215

Возраст Афанасии, приведенный в росписи 1843 г., – 8 лет, а в метрике от 1846 г. о ее замужестве как дочери Лаврентия Черепанова – уже 19. Ее происхождение выяснить не удалось, но в 1825–1828 гг. было зарегистрировано в Верхоленской Воскресенской церкви крещение лишь одной Афанасии – в октябре 1828 г. в составе двух близнецов у Ивана Шеметова.

216

В 1813 г. восприемниками Ефрема стали Николай Беляев – вероятно, брат жены Петра Ивановича Черепанова, и жена Тимофея Лагирева – Пелагея, уже известная как сестра Петра Ивановича и дочь Ивана большого; муж Пелагеи – Тимофей Лагирев был в 1818 г. восприемником сына Ерофея Никиты, а ее дочь Варвара – в 1826 и 1829 гг. восприемницей дочерей Лаврентия.

217

В связи с малозначимостью обстоятельства временного проживания Агафии Степановны Черепановой в Козловском селении это селение как место жительства Черепановых в отдельный раздел не вынесено.

218

Как будет показано далее в настоящей главе, потомки единственного сына Ивана большого от первого брака Василия жили в 1843 г. в Ремезово, в непосредственной близости от Верхоленской слободы.

219

В июне 1845 г. дочь Никифора Ефимовича Гликерия рождена еще в Ремезово, а в июне 1846 г. сын Леонтий – уже в Верхоленской слободе. Подробно о фамильной ветви его отца Ефима рассказано в разделе «Ремезовские».

220

В 1872 г. был жив еще один сын Никифора Ефимовича – Леонтий, рожденный в 1851 г., но не вошедший в исповедную роспись наверняка из-за нахождения в армии (в записи о его смерти в 1890 г. он назван отставным рядовым солдатом из г. Верхоленска).