Дмитрий Коробкин
Мастер третьего ранга

Пара слов.

Хочу поблагодарить за поддержку своих друзей и первых читателей романа: Александра Шаповалова и Владимира Безушко.

Особая благодарность Вадиму Панкову за потраченное время, помощь в подготовке материала и дельные советы. Каюсь, не ко всему прислушался, но думаю, ты не обидишься. Спасибо за поддержку и требования, довести дело до конца, иначе этот роман, как обычно, был бы брошен еще на стадии короткого сырого рассказа из которого он собственно и вырос.

Спасибо друзья!

1. Царство мертвых.

Год 495 от Великой Катастрофы.

Стремительно угасало алое зарево заката. Наливался свинцовой мутью и тускнел небосвод. Первые звезды, робко выглянули сквозь темнеющий свинец. Словно светлячки они взобрались на небесный купол, и стали приветливо сверкать двум людям, стоявшим у старого, видавшего виды, тяжелого мотоцикла.

Ржавый, собранный из всякого хлама, запыленный и пышущий жаром от раскаленного двигателя, он был прислонен к рассыхающейся коре развесистого дуба. Юный подмастерье устроился у самого двигателя. Греясь от него, словно от печи и балуясь ножичком парень, обратил покрытое веснушками лицо навстречу разгорающимся звездам.

Его наставник: Мастер Братства Иван Безродный, закрыв глаза, экстрасенсорно сканировал ближайшее пространство. Экстрасенсом он был так себе. Приходилось сильно напрягаться, чтобы почувствовать присутствие стихийных сущностей, духов, или же нечисти, которая могла притаиться в ближайшем лесу. Слабая, третья степень мастерства, давала о себе знать. Иван тратил на простейшие действия, которые у иных мастеров, срабатывали на автомате, несоизмеримо больше сил, нежели второй и первый ранги.

Удостоверившись, что в ближайших пяти ста метрах, кроме интересующего их объекта никого нет, он открыл глаза и покачнулся, от внезапно накатившей слабости, что едва не подкосила ноги.

Совладав с головокружением, и поборов приступ тошноты, Иван взглянул на подмастерье, который с довольной моськой, грелся у двигателя, поглядывая на угасающий закат.

Несколько лет назад, этот парнишка, в числе городского отребья слыл отменным воришкой. Он ловко подрезал кошельки у зевак, обчищал карманы в толпе, да обирал пьянчуг у корчмы. Но однажды в его жизни появился мастер, и как говорится, приставил к делу, взяв в подмастерья.

К делу опасному, страшному и неблагодарному, но интересному, и полному приключений. И теперь парень был доволен. Юра стал забывать, как это, спать в сырых подвалах, наводненных крысами, да на поросших пылью и паутиной чердаках, бояться каждого дружинника, и постоянно прятаться в тенях.

А опасность…

Если бы не Иван, то все равно, рано или поздно болтался–бы он в петле за воровство. Без шансов.

Наставник помог обрести смысл жизни и почувствовать настоящую свободу. Юра научился улыбаться солнцу, луне, звездам, и ветру, напором бьющему в лицо, когда мастер гонит по дорогам свой старый мотоцикл.

Иван по–доброму завидовал своему протеже. Парнишка был намного талантливей его. В ходе обучения мастерству, Юра стал во многом превосходить наставника.

Ему не нужно было ждать ночи, или же сильно напрягаться, чтобы применять «иной взгляд», сокрытое от глаз, он видел, как естественное, само собой полагающееся. Своим талантом, подмастерье уже не раз спасал Ивану жизнь. Правда, кое какие умения ему пока давались плохо. Иван в силу слаборазвитых способностей не мог его обучить тому, чем не владел сам.

Ну, ничего. Не достающим умениям парня вскоре обучат менторы Братства. И выйдет из бывшего воришки первоклассный мастер. Он во многом превзойдет своего посредственного наставника. Конечно, если доживет. Работа у них опасная. Не следовало загадывать наперед.

Иван взглянул на лес. Из–за его зарослей, путаясь в сухих ветвях, и прячась за плотные еловые лапы, на свое место, взбиралась оранжевая, полная луна. И чем выше отрывалась она от горизонта, тем ярче светилась, и свет ее становился белей, и холодней. Особенно призрачным казалось в тот день свечение опоясывающего ее диска.

Мертвый лунный космопорт, он же гигантская судоверфь, сотни лет разрушался, окутывая лунную орбиту слабой светящейся дымкой, из миллионов мелких осколков и крупными обломками от некогда огромных, космических кораблей.

– Вань, может костерчик разжечь? Движок уже остыл, совсем не греет, – с мольбой воззрился на Ивана протеже.

– Жги Юрка, фиг с тобой. Не–то околеешь тут, от холодины. Да и зверье огнем, да дымком следует припугнуть. Глядишь, и не слопают тебя вместе с нашими припасами. А припасы–то жалко.

– Угу–угу, – подтверждая слова хозяина воскликнул филин Фома, заерзав в закрепленной на мотоцикле переноске.

– А я разве не иду с тобой? – удивился и в тоже время насторожился парень.

– Сам видишь, не заладилось у тебя с нашим объектом. Ты вчера едва не околел. Хотя я тебе и говорил, не нарывайся.

– А че он хрыч старый, – оправдывался парень, – упертый как осел. – Он поднялся и стал собирать сухие ветки, коих вдоволь валялось под густой кроной скрипучего дерева. – Ладно, побуду тут, на посту. А–то эти чертовы еноты опять еду сопрут.

– Да, действительно упрямый нам попался объект, – согласился наставник, – вредный дед, да оно и понятно. Но сегодня я с ним попробую потолковать по–другому.

Мастер обреченно вздохнул, при мысли об упертом старике. Тот уже два дня кровь у них пил, со своими выкрутасами. Неугомонный встретился объект. Сладу с ним нет.

Пройдя к мотоциклу, Иван открыл дверцу переноски, затем, чтобы пернатый увалень Фома полетел, поразмялся. Тот в последнее время совсем разленился. Даже охотиться перестал. А зачем? Хозяин и так накормит.

Дверца открылась, и Фома, вылупив на хозяина желтые глазища, склонил голову набок. Но из переноски не сделал ни шагу. Он нахохлился и раскрыл клюв будто бы птенец, мол, давай хозяин, корми скорей.

– Хох, да ты братец вообще обнаглел, – стал бранить питомца Иван, – и так задницу отъел, скоро крылья не поднимут. Дуй, давай, разомнись!

Филин понял, кормить в клетке его не будут, защелкнул клюв и вышел из переноски. Покрутив головой он бесшумно вспорхнул, обдал Ивана ураганным ветром, и вместо того чтобы улететь, сел ему на плечо. Острые крючья когтей заскребли, пытаясь удобней уцепиться за наплечник из нескольких слоев грубой свиной кожи.

– Юрка! Глянь на нашего кабана! Фома наш, больше не орел. Я думал он филин, но кажется мне, это пингвин. А тяжелый, сейчас плечо надломит, – подтрунивал питомца Иван.

Фома «угукнув» повернул свою голову к разводящему костер подмастерью.

– Ай–ай–ай, – наигранно покачал головой парень, щурясь от дыма, – толстый, ленивый. Фома, да на тебя скоро не одна уважающая себя сова смотреть не станет. Глянет, да плюнет, мол, не мужик, а толстый индюк какой–то. Не охотник, не самец, а так, фиг пойми, что с крыльями.

Фома нахохлился, хотел было издать свое «угу», но передумал. Он обиженно отвернулся от парня. Иван, улыбаясь, потрепал перышки у него на животе, и филин ухватил его за палец мощным клювом. Не сильно прищемил и тут же бросил.

– Не дуйся брат. Ты мужик вообще или где? Давай, шуруй на охоту.

Фома согласился «угу», ощутимо шлепнул Ивана по лицу грубыми перьями, снова обдал неслабым порывом ветра, и направился в помрачневший лес, что раскинулся на многочисленных холмах.

– Да и мне собираться пора, – произнес Иван вслед скрывшейся в сумраке птице и стал снимать неудобный, кожаный доспех.

В предстоящем деле он был совсем ни к чему. Тем–более местами доспех уже порядком натер, да растрепался. К тому же жутко пропах потом.

Подобные доспехи носили все, от сборщиков ягод до охотников, от лесорубов до охранников торговых караванов. Все, кто отправлялся в путь, или на промысел, за пределы защищенных стенами городов и поселений.

Пулю, картечь, арбалетный болт и умелый удар ножом, вываренная, вощеная кожа сдержать не могла. Зато отлично защищала от когтей, шипов и клыков большинства средней опасности тварей. Самая дешевая и распространенная, разновидность доспеха давала шанс сохранить в целости свое брюхо, и это уже было достаточно большим шансом на успешное отражение атаки, или хотя–бы удачное бегство. К тому же малый, по сравнению со стальными панцирями, вес, влиял на скорость маневра и подвижность, улучшая мобильность. Но главным залогом успеха кожаных доспехов была их дешевизна и простота изготовления.

Стальной или композитный панцирь стоил золота, а кожаный доспех, пару серебрушек, а то и вовсе горстку медяков.

Доспех отправился в одну из седельных сумок. Натертые, широкие плечи распрямились, и освобожденная от кожаных тисков, грудная клетка, свободно вобрала в себя, холодный, вечерний воздух.

Из темных недр сумок появилась кожаная куртка с наплечником, а следом были извлечены все нужные в предстоящей вылазке предметы.

Первым был старый, покрытый трещинами, местами перемотанный изолентой, пластмассовый фонарь. Затем на затертый до дыр дерматин, старого сиденья, один за другим легли: рассеивающий хлыст, мешочек с измельченной, железной стружкой, покрытый сколами круглый магнит, и наконец, мутная, пластиковая бутылка с круто соленой водой.

Иван с сожалением посмотрел на сложенное, на дне оружие и закрыл сумку, затянув, загрубевший, засаленный ремешок. С оружием к деду идти бесполезно. А сколько бы времени сэкономил, если можно было бы уговорить старика под дулом пушки, или приставив к горлу отточенный клинок.

Ну, ничего, прорвемся.

Не считая наступающей ночи, у Ивана было еще два дня луны, для выполнения контракта на устранение проблемы. Главным было уложиться в лунную неделю, иначе гонорара ему не видать. Да и задержался он в этом месте. Осточертело совсем.

Луна, затмив мусорным ореолом, тусклое мерцание ближайших звезд уверенно взобралась на почерневший небосвод. Зажглись зеленоватые искорки среди свалки валунов, бывших, когда–то домами большого города из металла и бетона. Вяло запели, замерзшие от холодного ночного ветра сверчки.

Поросшие мхом, травой и лесом, угловатые куски бетона, давно перестали напоминать остатки былых построек. Даже остовы мятых машин, что раньше торчали из–под развалин, за века рассыпались в ржавую труху. Ничто больше не напоминало о том, что здесь стоял многоэтажный лес домов крупного города.

Раньше город населяли сотни тысяч людей, а его центр надвое разрезал оживленный автомобильный поток. Теперь же на месте той широкой трассы раскинулась зеленая поляна, которую обступили лесистые холмы, скрывшие собою руины, а ровно в центре, разрушив крепкими корнями, остатки асфальта, вырос огромный дуб.

Подмастерье, раскочегарив как следует костер, занялся созданием защитного круга. Он старался уложить аккуратным кольцом ржавую железную цепь среди поросших травой асфальтовых кочек. Парень метался по поляне, поправляя то тут, то там, но идеальный круг не выходил. Как он не старался, кольцо было слегка кривоватым.

Смирившись с тем, что на таком рельефе идеальный круг не получить, он плюнул, сомкнул концы цепи, и устроившись поближе к костру распотрошил свой рюкзак. Подмастерье разложил на полотенце выделенные нанимателями продукты, и стал нанизывать на палку мягкий хлеб, сало, домашнюю колбасу.

Напрочь забыв о деле, глотая слюнки, парень всецело сосредоточился на том, как огонь аппетитно подрумянивал продукты. Трещали ветки в огне, вверх к шелестящим, изогнутым ветвям устремлялись пляшущие искры, а по округе поплыл ароматно пахнущий дымок.

В густой кроне, над Иваном, согревшись, запели цикады. Юра уже поджаривал вторую порцию, и попутно уминая первую, расслабившись, что–то весело мурлыкал себе под нос.

Мастер, напротив был серьезен и сосредоточен на предстоящем деле. Пока подмастерье уничтожал съестные припасы, он занялся проверкой незатейливого снаряжения, что собрался взять с собой.

В отсветах огня Иван осматривал резиновый, рассеивающий хлыст.

Хлыст был стар и порядком изношен. Жесткая ручка липла к рукам, покрылась сетью мелких трещин, но сам он был еще вполне рабочим. Иван посгибал его и так, и сяк, проверил шипованные железные кольца, которыми был усилен хлыст и, убедившись в том, что он еще послужит, повесил на пояс. Затем приторочил к поясу мешочек со стружкой, и мутную бутыль соленой воды, бросил в карман магнит, и взялся за фонарь.

А вот с ним приключилась беда.

Часто мигая, не посветив и полминуты, фонарь тут же померк. Иван похлопал по нему. Не помогло. Пощелкал переключатель. Без изменений. Окончательно сел. Ну как же так. Главное, и забыл.

– Вот, – он бросил фонарик подмастерью, – занимайся, чтоб не заскучал.

Парень с набитым ртом, пробурчал нечто неразборчивое. Хотя по тону было ясно, что он выражал свое недовольство, но сильно не пререкался, а принялся выполнять.

С досадливым вздохом Юра отложил еду, достал из рюкзака динамо–машинку, присоединил к ней фонарь, и начал, остервенело крутить неудобную ручку.

Мастер вышел из–под густой кроны и снова посмотрел в небо. Луна окончательно вошла в зенит. Он осмотрелся по сторонам. Наступало самое опасное время в этом мире. Полночь в ночь полнолуния.

Холодный свет залил все, до чего мог добраться. В сумраке недалекого ельника ухал Фома. Голод не тетка. Оставшись без кормёжки, ленивому филину пришлось вспоминать охотничьи навыки и гонять мышей.

Кроме Фомы присутствия другого зверья не чувствовалось, и не наблюдалось. Ни волков, не диких собак, которых слышно было за километр.

Псы в отличье от волков, на охоте не старались себя скрывать и устраивать засады. Собаки нападали на любую случайно подвернувшуюся добычу, а стаю сопровождал постоянный скулеж и лай.

Но лес был необычайно тих и пуст. Вредный дед распугал всех зверей в округе на версту и значит, в эту ночь кроме зудящих над ухом комаров его протеже есть, никто не собирался.

Вернувшись к мотоциклу, мастер прибавил к общему снаряжению, небольшой факел, фляжку с горючей смесью, и зажигалку.

– Ну, я пошел, – вздохнул Иван.

– Успеха мастер!

– Бди Юрка. Смотри не усни. Ни то залетная нечисть пятки откусит.

Укрепленный неотесанными бревнами лаз, в одном из холмов привел Ивана, в отлично сохранившийся, широкий подвал. Город был стерт с лица взбесившейся планеты сотни лет назад. Многоэтажная постройка над подвалом, сложилась, словно карточный домик, и со временем, превратилась в покрытый зарослями холм. Вход затянуло диким виноградом, оплело корнями, но сам подвальчик стоял как новенький.

Конечно, стены были черны от вездесущей плесени, да паутина свисала парусами с потолка, но на пыльном полу отсутствовал мусор, а всевозможный хлам был, выброшен наружу.

По привычке Иван повел факелом по сторонам. Под потолком вспыхнула и затрещала паутина, со свистом лопнул мгновенно изжаренный паук. Зловещие тени метнулись по влажным, черным, стенам. Жирные мухоловки, быстро семеня множеством лапок, поспешили скрыться в змеящихся в бетоне трещинах. Пусто. Никого и ничего.

Он прислушался.

Тихо.

Внизу капает вода, пищат голодные крысы, шипит и потрескивает факел над ухом. Все так, как и в предыдущие две ночи. Лишь от дальней стены, к которой он, с подмастерьем протоптал в пыли отчетливую дорожку, в этот раз более ощутимо тянуло замогильным холодком.

Оно и понятно. В полнолуние старик набрал полную силу и стал крайне опасен. Но и Иван, тоже не лыком шит. Он взял в руку хлыст и направился к ходу ведущему еще глубже вниз.

Спустившись по раскрошившимся бетонным ступеням, мастер с омерзением вступил в зловонную, токсичную жижу, что по щиколотку залила обширную часть бывшей канализации.

Города нет, будто и не было никогда. Его остатки скрыл собой низкорослый, еловый лес. Но напитавшаяся за столетия токсическими отходами почва так и не очистилась.

Каждый паводок, грунтовые воды, сквозь прогнившие трубы и трещины в кладке, заливали эти коридоры ядовитыми потоками, которые уходя еще ниже, в недра разрушенных коммуникаций оставляли после себя этот едкий, химический суп.

Хоть сапоги мастера и были непромокаемы, но не давали гарантии, что эта жижа их не разъест. Поэтому долго задерживаться на месте не следовало, и не очень–то хотелось.

Прогуливаясь этими туннелями, прошлой ночью он заметил, что токсичный фильтрат скрывает в себе неведомую жизнь.

Несколько раз в нем мелькали черные, склизкие тела. На поверхность всплывали ни–то шипы, ни–то плавники. Стремительная тень выскочила из воды, и зазевавшаяся крыса, издав резкий писк, исчезла в цветных, ядовитых разводах.

Подавив приступ накатившей клаустрофобии, мастер двинулся дальше.

Разбежавшаяся мутная волна, разбросала по низкому, округлому своду множество резво танцующих бликов.

В свете факела, шипящие от пламени бахрома корней, разметали во все стороны кривые щупальца теней. От этого стало и вовсе не по себе. Но, ничего, видели места и пострашней.

Преодолев, торчащие из стен обрубки бетонных труб, под чьими распростертыми черными зевами, грязевые наносы поросли пятнами цветной плесени, Иван свернул в тоннель сплошь окутанный, сплетениями корней.

Они словно клоки давно нечесаной бороды, свисали с разрушенного, густо подпертого металлическими арками свода. С него сыпался грунт, и резво капала, звонкая капель.

В отсветах пламени Ивану казалось, что покрытые склизким налетом, рыжие арки раскачиваются, и норовят упасть, чтобы похоронить охотника, под тоннами сырой земли. С бухающим сердцем он поспешил проскочить опасный участок поскорей и, покрывшись испариной, выскочил в более–менее целый тоннель.

Он представлял собой подземное распутье, центральный ход которого закупорил старый завал. Оставалось два пути влево и соответственно наоборот.

Ага, как там, в сказках? Налево пойдешь, коня потеряешь. Направо… не помню, что, но тоже нечто малоприятное. Прямо пойдешь, об стену нос разобьешь. Или я все перепутал?

Конь у нас где? Там, где и стопроцентно дрыхнущий подмастерье, а потому, смело топаем налево. Все налево ходят, а я что, рыжий?

Иван свернул на относительно сухой участок, где почти не было воды и лежали усеянные крысиным пометом, деревянные мостки. Над головой нависали насквозь проржавевшие металлические трубы, из стен торчали сгнившие крюки держателей, и свисающие с них, обрывки сопревших проводов.

Крысы буквально заполонили этот отрезок заплесневевших катакомб. Они то и дело выскакивали из–под прогибающихся мостков, и разбегались по трещинам и норам. Особо наглые и жирные особи, царственно восседали в проделанных в стенах нишах, и даже не думали бежать, лишь провожали чужака, вторгшегося в их царство черными бусинами глаз.

Самодельных ниш становилось все больше. Они располагались по обе стороны, в разобранной кладке стен, и были усилены кусками старого бетона. А наполняли эти ниши, сложенные горками человеческие кости.

Ниш было много, и костям по виду был уже не один десяток лет. О том же свидетельствовали надписи с именами и датами, начертанные мелом на старых кирпичах.

Отрезок чудом сохранившейся канализации превратился в массовый склеп. Отовсюду в этом царстве смерти на Ивана скалились остатками зубов, и безмолвно смотрели провалами пустых глазниц, пожелтевшие, продырявленные черепа.

Звон капель понемногу стихал. Под ногами перестали метаться облезлые крысы. Их территория осталась позади. Серые наглецы не смели ступать во владения буйного деда.

Атмосфера этого участка явственно похолодела, даже запах плесени и гнили будто отступил. Пошли ряды самых старых, разрушенных, затянутых пыльной вуалью паутины, ниш.

Иван остановился. Изо рта появился пар. Пламя Факела затрепетало и стало искрить. Впереди показалась конечная точка его пути в этом склепе.

Ею был просторный коллектор, испещренный дырами, забитых сточных труб и обитающий в нем, в край задолбавший всех, несносный дед.

– Дед! Это снова я! На этот раз, хочу поговорить. Давай без нервов. Решим все миром, – восклицал мастер по направлению к коллектору, страшась, что оттуда может прилететь кусок арматуры или увесистый кирпич.

Тут же ощутимо похолодало. Блещущие влагой стены покрылись кристаллами инея.

– А чего оттудова орешь? – отозвался скрипучий, старческий голос. – Ты ходь сюды! Я по тебе уже соскучиться успел.

– Иду! Только ты давай без фокусов!

– Чапай–чапай! Жду!

Стиснув покрепче рассеивающий хлыст, Иван со всей решимостью направился в коллектор. Но войти в помещение дед ему не дал. Остановил в тесной арке у входа.

– Стой там, дальше не ходь! Ну, переговорщик хренов, а цацка тебе зачем? Ты ежели с миром, то спрятай ее, спрятай.

Иван покрутил в руке хлыст. Там, где его остановил хитрый дед, с ним не развернуться. В просторном коллекторе, да. Там есть, где размахнуться, а в проходе слишком узко. Делать было нечего, он прикрепил единственное оружие к поясу, но руку придержал у заранее раскрытого мешочка с железной стружкой.

– Ну, чего сегодня споешь? Чем старика на сей раз будешь веселить? – иронично проскрипело из темноты. – А где твой потешный малец? Живой надеюсь? Чего один явиться изволил?

Факел заискрил и зашипел сильней. Пламя метнулось, словно от сильного дуновения ветра. Света хватало только на то, чтобы осветить небольшой участок теряющегося во мраке коллектора и часть погребального стола, на котором лежал обглоданный крысами добела скелет.

Во тьме то тут, то там, то и дело раздавалось шипение. На уровне пола вспыхивали алые искры. Казалось, дед, ходил босой по раскаленным углям.

– Дед, ты может, покажешься? А то не по–людски с темнотой разговаривать. Я по искрам все равно вижу, где ты бродишь.

– С темнотой? Да говори уже как есть. Не стесняйся. Не с темнотой, а с пустым местом, коим я и являюсь на самом деле.

Стало еще холодней. Кожа на руках Ивана покрылась мурашками, а волос встал дыбом. Напротив, за погребальным столом, проявилась полупрозрачная, сухощавая, сутулая фигура старика. Призрак с недовольной миной смотрел на мастера, чернотой пустых глазниц.

– Ты мыслишь и говоришь, а стало быть, существуешь. А если ты существуешь, то не можешь быть пустым местом. Может ты и дух, но дух – это энергия, что по сути одно из состояний материи. А если проще, то я хочу поговорить с тобой как человек с человеком.

– Вот спасибо, уважил. Меня при жизни человеком не считали, пахали будто на осле. Так хоть после смерти в человеки приняли. Благодарствую те господин мастер, – отвесил дух театральный поклон, после разогнулся и нервно задергал ногой. – Короче, говори, чего хотел, и двигай отседа нахрен. То, что ты тут насыпал, пятки жжет и злит. Не ровен час, снова разозлюсь.

– Ну, с тем, что насыпал, могу помочь. Все не соберу, но будет полегче. А тем временем давай спокойно потолкуем, а?

– Ты собирай, ежели сможешь. А там видно будет. Только не шали. Вмиг обморожу.

Иван прошел вперед, воткнул факел во вделанный в стену держатель и достал из кармана магнит.

– Ах ты ж хитрюга, – усмехнулся на это дух.

– Я возьму? – пройдя к столу, спросил Иван, указывая на торчащую из–под скелета нить. Дед согласно кивнул. Мастер привязал нить к магниту, бросил его на пол и стал волочить вокруг стола, собирая рассыпанную железную стружку. – Дед, отстань ты от своей семьи. Ну чего ты не утихомиришься никак? Чего ты на родичей так взъелся? Зачем хулиганишь?

– Наконец–то спросил, – саркастически усмехнулся дух. – Сперва меня тут всякой дрянью поливал да посыпал, да хлыстиком своим рассеять пытался. Мальца своего хоть бы пожалел. Я ж так осерчал, что едва его не заморозил. А вот от родичей своих поганых не отстану. Буду сколько смогу кошмарить. И ты мне не воспретишь.

– Мне просто интересно, за что? А насчет «воспретить» ты сильно не обольщайся. Методы найдутся. Рано или поздно я отыщу, на чем ты заякорился. Просто это время, а меня ждут в других местах, усмирять существ пострашнее полтергейста.

– Хех, ну ты мастер и наглец! Я тебе на якорек свой даже наводку дам, да фиг найдешь. Он не живой, а по всему дому ходит, и злым глазом за всем следит. А вот кошмарю за что? Да, зато! Эти ироды меня на тот свет раньше времени свели! Ради дома да землицы моей в гроб загнали.

Не сам я помер, понимаешь? Задушили во сне. Я ж их любил, души не чаял, все им, все ради них! А как сильно приболел, так стал обузой.

Вырастил Иуд на свою плешивую голову. – Дух сел на погребальный стол, и воззрился на свой скелет. – Понимаешь? Не могу простить я деток своих. И навредить не могу, так, страху только нагнать. Ни то удавил бы всех давно. Но по каким–то неведомым причинам не могу я наказать родню свою. Ни капли родной крови пролить. Если б мог куда отседава, да от дома уйти, ушел бы, чтоб глаза мои на этих паразитов не глядели. Так нет, в двух местах лишь, в доме и этих катакомбах могу обитать.

Иван все слушал, стараясь, ни слова не упустить и собирал с магнита стружку. И про якорь он уже догадался, и чего так ополчился призрак на родню. По сути, поделом им, но работу выполнить он обязан. Контракт есть контракт. И пришла ему на ум странная, и опасная идея.

– Дед, а давай договоримся? – ложа магнит в карман предложил мастер.

– Ты мне эту песню третий день поешь. Опять сейчас буянить будешь? Так я сегодня сильный, я тебя насквозь проморожу, ежели начнешь чудить. Сказал же, раз судьба такая нипочем от них не отстану, и точка!

– Да мне по большому счету на них плевать. Неприятные люди. Просто заказ есть заказ. Взял, не могу не отработать. А уговор у нас с тобой будет таков: если я якорь твой найду, и кровь твоей родни пролью, то ты пойдешь ко мне на службу. Якорь твой я себе заберу, а с ним и тебя.

– Кровь прольешь? – тут же забеспокоился дух, и мастер увидел, что говорить и на самом деле хотеть призрак может разные вещи. – Поубивать их чель собрался? – он прищурился и засветился ярче.

– Все будут живы и относительно здоровы. Слово мастера! Ну, так как? Твое слово полтергейст?

– Слово, значит, даешь? – задумался он. – Ваше слово дорогого стоит. Тогда будет, по–твоему. – Решился дух. – Клянусь!

– Ну, вот и ладушки, – улыбнулся Иван. – А теперь дедуль, иди и похулигань на славу. Посиди на дорожку, так сказать. Завтра ты уедешь со мной.

***

Рано утром, под слепящими лучами солнца Иван собирался в путь. Сдавать заказ. Он проверял крепление переноски Фомы, рылся в сумках, короче готовил железного коня в долгий путь.

Подмастерье, которому он поведал о том, как все решил, смотрел своему наставнику в широкую спину, думая, на–кой им вредный полтергейст, и не выйдет ли эта затея боком. Братство ликвидирует духов, как и прочую нечисть, но вот таскать с собой старого психа уже перебор.

Грузный, ревущий, будто дракон мотоцикл обогнул бетонные холмы, развалины былой, ушедшей в небытие цивилизации. Клином прошел сквозь убранные поля. Пропылил мимо ряда, собранных из хлама ветряных водокачек, наполнявших поилки для скота и вскоре остановился аккурат у крыльца дома заказчиков.

Парня Иван оставил следить за мотоциклом, чтобы дети работающих в поле батраков, не расковыряли чего и не трогали ленивого филина, а сам нацепил на пояс ножны с огромным тесаком «кукри» и поднялся на порог хозяйских хором.

Вся семья встретила мастера в обитой дубом столовой. Там был хамоватый, обрюзгший от попоек, с мешками под глазами, сын деда. Оплывшая жиром с обвисшими, бульдожьими щеками, и вечно зажеванным между ягодиц потным платьем, сыновья жена. Также, своим присутствием собрание почтила, младшая дочурка деда: наглая, нимфоманка, с засаленными черными кудрями, масляными, свинячьими глазками, и своим кисло–броженым душком.

В этот раз она смотрела на охотника без интереса и тупо напивалась, присосавшись к бутылке дешевого пойла.

При виде этой семейки Ивана всегда коробило, и невольно тянуло скривить грубое иссеченное шрамами лицо. Но он сдерживал себя, как мог, придерживаясь делового вида и тона.

Родичи старика тут же набросились с обвинениями, буквально не давая раскрыть рта. Дед похулиганил на славу. У его дочурки среди сальных волос, явственно проступила седина. Да и остальные выглядели не лучше.

Иван стоически выслушал все, что о нем думают, где советуют побывать, а также мнение о своей родне, которой никогда не знал. Он помолчал, оглядел всех, и с неизменно деловым видом, объявил, что контракт почти выполнен, и потребовал плату на стол.

– Почти, это не выполнен! – возразил глава семейства, положив руку на кошель. – Ты не представляешь, что тут сегодня ночью было! От нас уже бегут батраки! За что я должен платить, скажи на милость? – брызгал он слюной, окатывая Ивана волнами перегара пополам с чесноком.

– Осталась самая малость, – спокойным тоном вещал Иван. – Вы слышали про якоря?

– Слышали, – надменно отозвалась жена хозяина гордо подняв заплывший подбородок вверх, мол, мы из графьев, и не такое знаем холоп.

– Так вот, я выяснил, к чему привязан ваш старик. Якорь здесь, в доме. Эту вещь я должен забрать и уничтожить. И дух вас больше не побеспокоит.

– И за это я тебе буду платить? – вцепившись в деньги, взвился хозяин. – Да мы сами найдем и уничтожим. Ты, мастер, нам тогда на что?

– Тогда не смею вам мешать! Ищите хоть до новых веников. У вас впереди столько чудесных ночей. – Иван саркастично ухмыльнулся и собрался уходить.

Страх переборол жадность. Все трое почти в один голос остановили мастера.

– Стой! Хорошо, будь, по–твоему, вымогатель. – Хозяин бросил мешочек с деньгами Ивану. – Забирай якорь и выметайся!

– Еще один нюанс. Я заберу якорь и то, что под ним.

– Да так ты можешь весь дом оттяпать, с землей и батраками, –икнув возразила сестрица и откинула жирные кудри со лба.

– Земля и дом, и батраки ваши мне нафиг не нужны. Это самая малость, которая уместится в карман.

– Да и пес с тобой, забирай! – нервно бросил хозяин.

– Слово даешь? – уточнил Иван. – Я думаю, ты знаешь, что значит слово, данное члену братства?

– З–знаю, – неуверенно проблеял побледневший хозяин, но тут же взял себя в руки. – Если это малость, то забирай. Даю слово оно твое!

– Ты слово дал, – недобро ухмыльнулся Иван и выхватил из ножен свой тесак.

Подмастерье задремал сидя на мотоцикле, когда в доме вдруг раздался истошный крик, а через мгновенье на крыльцо вышел наставник, сунул свой тесак в ножны и спокойной походкой направился к нему.

Вслед выбежала вся семейка. Бабы причитали, плеская руками, а хозяин, держась за окровавленную руку, взвывал, проклиная Ивана, Братство и покойного отца. Иван, не слушая проклятий и причитаний, спокойно сел на мотоцикл и стал прогревать движок.

Грохот мотоцикла перекрыл вопли хозяев, превратив их в немое кино. Из–за плеча парень увидел, как мастер раскрыл ладонь, в которой оказался окровавленный палец. На нем, сверкая рубином, блестел золотой перстенек.

Иван стянул с него перстень, а сам палец покрутил в руке и бросил хозяйскому псу.

Надев перстень на левый безымянный палец, он поддал газу, крикнул: «Ну что дед, погнали?» и рванул мотоцикл вперед.

Позади, таяли крики, мимо уха просвистела пара пуль. Но угнаться за мотоциклом нескольким здоровым лбам из охраны хутора, было не дано.

Пес понюхал палец, скривил морду, фыркнул и припустил вслед за пыльной взвесью, что оставлял за собой мчащийся в сторону степей тяжелый мотоцикл

2. Кукловод.

В полдень путешественники остановились у небольшой речушки, что отделяла выгоревшую, пыльную степь, от густого темного леса.

По эту сторону, из деревьев были лишь растущие чахлыми пучками дикие груши, искореженные яблоньки, терновые и боярышниковые кусты, а на глинистом берегу конкурирующие с низкими камышами заросли ивняка.

А вот по другую сторону, над серебристыми водами, разметались длинные плети старых ив, в полуденном безветрии, замерли кривые ветви могучих дубов. Из тенистых глубин дубовой рощи раздавалось, заливистое щебетанье птиц. Эхом звучал призывный крик одинокой кукушки, и раскатистое тарахтение дятла, что сливалось в затяжную барабанную дробь.

– Кукушка–кукушка… – начал, было, подмастерье, но получив подзатыльник умолк.

Иван по роду службы был очень суеверен. Сам знать свою судьбу не хотел и другим не советовал. Обращаясь к глупой птице, которая на тебя плевать хотела, и глотку драла потому, что просто орать невтерпеж, можно было накликать на себя беду.

Мало ли кто в момент счета эту дуру спугнуть может, а судьба возьмет да поймает тебя за язык. Слово, оно ж не воробей, вылетит и кирпичом по башке вернуться может.

Они закатили тяжелый мотоцикл в тень густого куста боярышника. В планах было сделать длительный привал.

До этого было еще несколько вынужденных остановок, виной которых стал увязавшийся за ними пес нанимателей. Он как раз прошел мимо охотников на нечисть заплетающейся от усталости походкой, и спустился по берегу к воде, чтобы утолить жажду после длительного забега.

Огромный, угольно черный, будто безлунная ночь, пес жадно лакал чистую холодную воду, не обращая внимания ни на что вокруг. Его ничуть не пугали мягкие прикосновения едва заметных теней, крики носящихся над водой стрижей, и то, что кто–то гладит его грубую шерсть.

Он так сильно хотел пить, что в тот момент существовали лишь вода, его жажда и гулко стучащее сердце в широкой часто вздымающейся груди.

Мастер поначалу гнал мотоцикл, пытаясь от него оторваться, но топливо на дороге не валяется, и он остановился. Вместе с подмастерьем они кричали, замахивались, улюлюкали, старались прогнать, как могли. Но пес просто сел на дорогу и пытливо на них смотрел. Он не боялся ничего, и не собирался, никуда уходить.

После еще несколько раз хотели от него оторваться, но как только сбавляли скорость, замечали, что он упрямо плетется позади.

Ивану стало жалко дурного пса, он решил делать остановки, чтобы тот от бега не околел. Жалостливость подмастерья вылилась в предложение его пристрелить, мол, все равно от усталости издохнет. После чего по выражению лица наставника он понял, что лучше было помолчать.

Так спустя несколько остановок охотники добрались до намеченного на маршруте привала. Солнце вошло в зенит и дальше ехать в жару по пыльной, накатанной караванами дороге не хотелось, и не моглось.

Конечно, можно было переехать реку и поискать дорогу через лес, но Ивану этот лес решительно не нравился. По ощущениям, за рекой было гиблое место. А ощущениям опытный охотник на монстров привык доверять больше чем глазам и здравому смыслу. Безопаснее объехать этот лес по степи, чем искать в тех буреломах приключения на свой седалищный нерв.

Юра снял с мотоцикла вещи и устроился в тени. Жаркий полуденный воздух пропах горькими травами настолько, что горечь пижмы и полыни чувствовалась даже во рту. Марево, нависшее над степью, примешивало к горьким ароматам трав, запахи пыли и пересохшей прели. Было невыносимо душно. Даже тень боярышника не спасала от жары. И тем соблазнительнее казался плеск воды, неумолимо тянущий искупаться. Но он и не двинулся с места. Подмастерье зажевал длинную травинку и воззрился на ограждающие реку, заросли ивняка.

Иван, завинчивая мятую алюминиевую флягу с горячей водой, заметил, как заалели щеки ученика. На лбу парнишки выступили крупные капли пота, а глаза стали как у смотрящего на сметану кота. Он проследил за взглядом парнишки. Средоточием его волнения были редкие ивняки.

– Кто там? Русалки? – с усмешкой спросил у раскрасневшегося парня Иван.

– Нет, – смутился тот еще больше и опустил глаза. – Побережки.

– Красивые?

– Угу, – потупился Юра, нервно перекусив травинку.

– Да не стесняйся ты так. Воспламенишься. Ты лучше им сыграй, они это любят. Только не забывайся. Это не русалки конечно, но кто их знает. К воде не ногой. Береженого Бог бережет.

Парнишка совладал с собой и достал из рюкзака свирель. Поднялся мягкий, ветерок, покачнувший степные травы, к пению насекомых и повсеместному стрекотанию кузнечиков прибавилась тихая печальная мелодия, которую Юра недавно сочинил.

Обнаженные девы игриво выбрались из ивняков и в различных позах расселись на глинистом берегу.

Сердце Юры застучало быстрее и перехватило дух. Налились кровью и заалели уши, но он не сбился, и старательно выводил ноту за нотой для этих соблазнительных бестий.

Их было три. Все абсолютно нагие, не считая пышных венков из цветов и душистых трав на головах. У дев была атласная, поблескивающая на солнце капельками воды бледно розовая кожа. Длинные волосы цвета спелой пшеницы, разметались по узким плечам и только у одной они скрывали грудь.

Словно прочитав мысли парня, плавным движением рук, она откинула их за плечи, тем самым обнажив красивую, спелую грудь, с призывно торчащими алыми сосками.

Юра сбился. Побережки до этого игриво улыбавшиеся, постреливая в парня серо–голубыми глазами, звонко расхохотались.

Неимоверным усилием воли он взял себя в руки, отвел взгляд, сосредоточился на мелодии, и заиграл снова, но теперь с чувством. Он стал играть не для них, а для себя.

Играл о своей прошлой, полной боли и лишений жизни, о первой несчастной, жестоко оборванной подонками любви. О вселенском горе, которое он с большим трудом пережил. Но оно его так и не покинуло, навсегда оставшись ржавым гвоздем в измучанном, юном сердце.

Парень, играя, ушел в себя, перестал замечать прекрасных дев, и из свирели полилась трогающая до глубины души, горькая печаль.

Перед остановившимися глазами предстал образ худенькой, огненно–рыжей девчонки в лохмотьях, которую он так искренне любил.

Иван, полной грудью вдыхая запах горькой полыни, украдкой стер выступившую, скупую слезу.

Мастер узнал судьбу подмастерья лишь после того как его выкупил, отдав последние деньги и вытащив парня из петли, когда того хотели вздернуть за воровство и попытку убийства. Он интуитивно понимал, о чем эта песня.

Мастер настроился, посмотрел «иным взглядом» на ивняки и увидел печальных, тихо плачущих побережек. Бестии, дети стихий, духи природы, так прониклись мелодией, что не могли не почувствовать Юрины переживания, льющиеся из самодельной свирели.

Девы были прекрасны в своей печали. Умиление, грусть и слезы, причудливо смешались на красивых лицах прибрежных духов, придав глазам оттенки чистой, ледяной воды.

Вдоволь напившийся пес, оказался среди них, что было невероятно. Ох, не прост, был этот зверь. Собаки чувствуют нечисть, и бегут, словно от огня, а этот не только чувствовал, но даже видел. Мало того, позволял им себя гладить.

Вся дурашливость и соблазнительность побережек под влиянием мелодии сошла на–нет. Девы скрыли золотыми волосами груди, сняли с голов венки. Глаза были полны слез, и печален рассеянный взгляд. Внимая музыке, они присмирели, окружив большого, черного кобеля. Девы нежно гладили его изящными ручками, запуская тонкие пальчики в грубую шерсть. Самая красивая из них обняла пса, положив опечаленное личико на холку, да так и замерла, обо всем на свете позабыв.

Юра закончил играть, и отложил свирель в сухую траву. На нее тут же прыгнул кузнечик, и будто в благодарность за мелодию протяжно застрекотал.

Побережки смотря на парнишку блестящими влагой глазами, отпустили пса, поднялись, подхватив свои венки и отойдя от берега, сложили их у куста колючего чертополоха. Они слегка поклонились и отступили назад.

Юра растерянно оглянулся на наставника. Иван подал ему немой знак, мол, пойди, подбери. Он с опаской подошел к чертополоху и, подняв венки, не поворачивая к ним спины, спешно попятился назад. Девы слегка повеселев ему искренне улыбнулись.

– Поблагодари дурень, – чуть слышно шепнул ему Иван.

– Благодарю, прекрасные девы! – несколько переигрывая, и не понимая зачем, произнес Юра.

Побережки взялись за руки и вскоре скрылись за зарослями ивняка.

– Вань, зачем нам эти веники? – обратился он, к наставнику взвешивая рукой душистые венки.

– Говорю же дурень. Эти венки настоящий клад. Они сплетены из самых редких, целебных и магических трав. Из них можно сделать амулеты и зелья, которые ты никогда не купишь и не найдешь. А травники, целители и колдуны у нас их с руками оторвут. Но мы их показывать и продавать не будем ни за что. За некоторые из этих трав и повесить могут.

– Во как! – удивился Юра. – И за что ж такой подарочек?

– За песню. Побережки, как и большинство стихийных сущностей эмпаты, им бесполезно лгать, они видят человека насквозь. Они воспринимают его чувства и потаенные желания, которые могут обратить человеку во вред, а могут навязать и свои.

Ты сам того не понимая излил им душу, вот они и отплатили тебе за все добром. –пояснил наставник. –Так что этот клад ты честно заработал. Да, –он подмигнул подмастерью. –Еще один приятный бонус. Теперь ты можешь без опаски купаться на этом участке реки, и ни одна тварь не посмеет тебя тронуть.

– Ура! – вскричал парень и стал спешно снимать запыленную одежду, но потом вдруг остановился с застрявшей в штанине ногой. – А они меня там в воде не это… ну того… ну ты понял?

– Не ссы напарник, их там уже нет. Там никого и ничего нет.

Юра доснимал одежду и довольный побежал к реке.

– А может и есть, кто знает, – посмеиваясь, сказал мастер глядя как, разбрызгивая воду, ухает и вопит в реке его протеже.

Пес тем временем устроился в тени высокой полыни и принялся усердно чесаться, гоняя блох. Иван подошел к нему и крепко задумался, что с этим волкодавом делать. Пес тут же перестал чесаться, сел, и преданно воззрился на него.

– Ну, брат, и что с тобой делать? Я так понимаю, ты от нас теперь не отцепишься? – заговорил он с псом, поглаживая его массивную, мускулистую голову. – И пес ты вижу не простой. – Пес в ответ гавкнул, да так басисто, будто грянул гром. – Так, ну–ка стоять. Сидеть. Лежать. Голос.

Огромный беспородный пес выполнил все команды и снова стал буравить Ивана, желтыми глазами.

– Молодец! Отдыхай, сил набирайся. Чуть погодя есть будем.

Пес облизнулся, громко чавкнув, и лег, на прежнее место.

Иван сел в тень у мотоцикла и стал крутить дедов перстень на пальце. Бросив взгляд на резво плещущегося в реке парня, и удостоверившись, что его никто не «этого того» как тот опасался, решил поговорить со стариком.

– Дед, ты как, сам появишься, или мне каждый раз придется творить ритуал? – спросил мастер у кольца.

Тут же будто бы ледяной ветер задул, под мокрую от пота рубаху.

– Сам, – ответил очень тихий голос, словно его донес издалека жаркий ветерок.

Поскольку Иван еще был в режиме «иного взгляда» то разглядел проступивший перед ним, едва видимый, сгорбленный силуэт.

Дед сидел в позе лотоса и пытался рукой гладить траву, но та беспрепятственно проходила сухощавую ладонь насквозь.

– Дед, что это за пес, твой что ли? По крайней мере, он такой же упрямый.

– Ты старшим то не хами! Не дорос еще, – заскрипел призрак. – Может я терь у тя и на службе, но всыплю льда за шиворот, коли бушь старшим хамить!

– Не пугай, пуганый уже. Ты давай не выпендривайся, полтергейст. Чай не враги. Ты мне не раб, а помощник. А не устраивает, ты скажи, где тебя оставить, я оставлю.

– Ладно, ты не серчай. Это я по привычке, потому шо у меня раньше велосопеда не было, – старчески покряхтывая засмеялся он. – А теперя, вон цельный мотоцикл. Да и с вами веселей, нежели в катакомбах, или с родственничками окаянными. Ты гля, Иван, какие девахи из–за кустов за мальцом подглядуют. Во бестыжия. Ух, какие! – заинтересованно шамкнул призрак.

– То не девахи, а побережки.

– Суръезно? Так вот они какия! Ты гляди и все при них! А они как бабы, как, – не унимался дух, – не пробовал? – Он все косился на обнаженные фигуры, прячущиеся в ивняке, да так засмотрелся, что если б было чем, то пустил бы слюну.

– Дед, ну ты даешь! – заржал Иван. – Ты давай не отвлекайся. Пес спрашиваю твой? И что за зверь, откуда взялся?

– Ну не могу. Говорю глазам, не смотри, а они супротив воли смотрют. Ей богу, ща окосею. Пес–пес, а чевой пес говоришь? Гля, какая у ней! Ух, ну прям как орех, так и просится на грех!

– Так, короче, дуй обратно в кольцо! – озлился Иван.

– Не ну чего ты сразу психуешь? Да мой это пес. Люблю я этого кудлатого. Он из всех единственный кто меня любил. А взялся, откуда. Так кто его знает. После грозы поле у меня загорелось. Так вот когда мы его с батраками тушили, я его щенком среди пепла нашел. А как он там очутился, бес его знает.

– Интересно девки пляшут, – задумался Иван и тоже засмотрелся на маячащую из ивняков розовую попку одной из побережек, потом плюнул и перевел взгляд на старика, который ехидно заулыбался. – И давно это было?

– Да почитай лет за пятнадцать, до того, как эти душегубы меня придушили.

– Тебя уже десять лет, в физическом плане нет. Дед, собаки столько не живут, – почесал маковку мастер, и они с дедом оба уставились на пса.

Пес, лежа в траве, покусывал переднюю лапу, гоняя доставучую блоху, и искоса поглядывал на них.

Черная блестящая шерсть, без единой подпалины иного цвета, бугрящиеся оконтуренные мышцы, широкая грудь, белые зубы, без присущей стареющим собакам желтизны. Пес мало походил на двадцати пяти летнюю развалюху, которой по всем законам природы должен был быть. Он выглядел как здоровый трехлеток, не старше. Очень странным был этот пес.

– Так чейто, не собака вовсе? – удивился дед.

– Да вроде бы пес как пес, только больно большой. Ты как его назвал?

– Ну, после грозы нашел, так Громом и прозвал. Хотел угольком, за цвет, но цуцик он был крупный, ясен пень, что кобель вырастет здоровый, так вышло б не солидно. Так чего с псом то? Чего с ним не так?

– Да не знаю. Что–то на краю сознания крутится, вроде как из легенд, а вспомнить не могу. Он по характеру как?

– Пес как пес. Лает, ямы роет, косточки грызет, спокойный, ну а залезет на подворье чужой, так он и штаны подлатает. Простой как две копейки кобель.

– Тогда мы твоего волкодава оставляем. Придется, что–то думать, не будет же он все время за мотоциклом бегать. Ты извини, но мне уже трудно с тобой разговаривать, мне приходится тратить силы и напрягаться, чтобы днем тебя видеть. Поэтому я отдохну, – скривился Иван, потирая наливающиеся тупой болью виски.

– Хорошо. Только ты это, в кольцо не загоняй. Я с девицами познакомлюсо схожу. Ладные такие, грех мимо пройти, – лукаво улыбался дед, косясь в сторону берега реки.

– Без проблем. Только ученика моего не пугай, – отмахнулся мастер и, выходя из состояния иного взгляда, лег в пахнущую горечью и прелью сухую траву.

Слушая, как над ухом стрекочет кузнечик, и, почесывая небритую щеку, он вдыхал полной грудью насыщенный аромат разгоряченных зноем трав, пытаясь расслабиться и задремать, как вдруг, почувствовал всплеск энергии, и то, как резко похолодел перстень.

– Вань, чего это так плескануло? – послышался встревоженный возглас подмастерья от реки.

– Не обращай внимания! – не поднимаясь и не открывая глаз, крикнул Иван в ответ. – Это дед шалит.

– Дуры, бесстыжия, – бубнил на грани слышимости, обиженный скрипучий голос. – Я к ним со всей душой, а они по морде. Стервы!

Иван решил не реагировать и не комментировать позорное фиаско, престарелого полтергейста–ловеласа, сладко зазевал и медленно покатился в черноту глубокого сна.

***

В темный густой лес, сквозь плотные лапы елей почти не проникал солнечный свет. Не смотря на лето в промоинах, еще лежал смерзшийся в плотные куски грязный снег. Это было обычным делом в районе отступающих ледников.

В иных местах, по сию пору никак не могли растаять грязные, ледяные валуны, что за последние годы потеряли в объеме лишь с десяток сантиметров. Даже сквозь мягкий ковер из рыжих еловых иголок, ссыпавшихся с сохнущих ветвей, чувствовался хруст хрупкого льда и промерзшей земли.

Мастер Братства замер, под одной из развесистых елей, опустив уставшую руку. Огромный тесак, похожий на увеличенный до размеров меча, мачете, вонзился острием в мягкую почву, и замер, достигнув, притаившегося под ней льда.

Широкая спина была напряжена. Охотник на тварей весь обратился вслух.

Позади, зашуршала еловая подстилка. Кто–то наступил на сухую ветвь.

Мастер резко развернулся. Вслед за вырванным из почвы рубилом, в набегающую, сутулую фигуру полетели рыжие, еловые иглы. Со звоном и искрами сомкнулись клинки, и чучело отпрыгнуло назад.

Переступивши с ноги на ногу, враг вновь ринулся в атаку, нацелив оружие охотнику в грудь. Снова лязг металла, и клинки костомахи отлетели вверх. Оттолкнув их, мастер, продолжил движение рубилом вниз, чтобы разрубить чучело пополам, но лишь мазнул острием, по кости одной из ног.

Костомах, словно кузнечик, резво отскочил, сменил траекторию движения, и вновь ринулся на мужчину, целя клинки, на сей раз в живот.

Мастер, сместился, развернулся на правой ноге, так что враг проскочил мимо его оборачивающейся спины, и, вложив в инерцию дополнительную силу, закончив полный оборот, нанес в спину костомахе сокрушающий удар. Рубило с треском прошло сквозь врага сверху вниз, наискосок и, на излете, прочертив в почве полосу, замерло вновь.

В густую тень еловых лап, полетели фрагменты вражеского тела. Снова наступила мертвая тишина.

Ноги едва держали, а широкая грудная клетка быстро раздувалась и опадала. Мужчина пытался выровнять дыхание, призвать в помощь усталому телу, скрытый внутренний резерв. Он понимал, что впереди остался последний, решающий бой.

Ощущая, как восстанавливаются растраченные силы, в ожидании новых нападений, он беглым взглядом окинул место битвы с врагом.

Вокруг россыпью белели осколки костей. Несколько разбитых пожелтевших черепов откатились в густую, еловую тень, а у ног мастера лежали раздробленные на части скелеты коими и являлись костомахи.

Истлевшие, лишенные плоти, они были подняты из домовин и склепов, дабы служить злой воле кукловода. На большинстве этой нежити болтались присохшие к костям обрывки саванов, вполне различимая одежда, и сгнившее тряпье. Давно рассохшиеся и потерявшие связку суставы, были соединены металлическими шарнирами, вросшими неведомым образом в мертвые кости. У всех вместо кистей были остро заточенные клинки, ножи и штыки. На одних, была навешена броня из кусков ржавой жести, а другие и вовсе являли собою плоды дьявольских экспериментов.

Их конечности казались сплетением лозы или корней, в которые превратились спаянные между собой разнородные кости. Были и экземпляры, у которых было две головы, и срощенные воедино несколько скелетов. Проще говоря, костомахи казались ожившими кошмарными снами, или плодами больной фантазии сотворившего их злодея.

Тонкие стрелы солнечных лучей, изредка постреливающие в царство мрака, плесени и мха, высвечивали еще подрагивающие в тщетных попытках восстать, изрубленные останки мертвецов. Но мастер потрудился на славу, нанеся каркасам бывших людей максимальный урон, и разрушил их на потерявшие общие связи куски.

Вот один из костомах пошевелился резче.

Наиболее целый, но потерявший почти все подвижные части, он поднял уцелевшую конечность, а мастер крепче сжал рукоять своего рубила, что была выполнена в виде массивного кастета с обилием шипов.

Чудом не отвалившаяся от развороченной ударом грудной клетки разбитого скелета, рука, соединенная шарнирами в плече и локте, бессильно заскребла по рыжему ковру изогнутым клинком. Больше всего это напоминало содрогания клешни, оторванной у богомола.

Подвигав конечностью, скелет опал и замер. Проклятый кукловод, понял, что марионетки более не боеспособны. Он разорвал с ними управляющие нити и теперь, либо пришлет новых костомах, либо, наконец, выйдет к охотнику собственной гадкой персоной, и он с удовольствием сотрет эту мерзость в порошок.

– Выходи! – выкрикнул мастер в лесной полумрак. – Ты проиграл! Где твоя честь? Бейся со мною лично и умри. Хотя, можешь просто сдаться. Тогда я доставлю тебя в Обитель Братства, и там решат твою судьбу!

Конечно никто, никого и никуда доставлять не собирался. Мужчина решил, что в любом случае прикончит эту пакость. Тем самым он заработает уважение, славу и почет, в кругу вышестоящих членов Братства, а с тем, тепленькое местечко тренера в Обители. А может на волне славы даже попадет в менторскую иерархию.

– Я сам решаю ваши судьбы, – выйдя из–за старой ели, ответила высокая фигура, в сером балахоне.

Лицо злодея скрывала непроглядная тьма глубокого капюшона. Без страха, уверенно и неспешно кукловод шагал навстречу охотнику. Он будто призрак, парящий над землей, двигался текуче и бесшумно. Не треснула ни одна ветка. Не слышен был шорох еловой подстилки. Будто не живое существо из плоти и крови двигалось по земле, а пустой невесомый балахон.

Мастер, тряхнул головой, отгоняя наваждение. Попытался поднять оружие. Но слабеющая рука более не слушалась сильного и тренированного тела. Он не устоял, как и его братья. Охотник переоценил собственные способности.

Стихало далекое пение птиц, блекли и тускнели, редкие солнечные лучи. Голова становилась тяжелой то и дело, норовя склониться вперед, чтобы безвольно опуститься на грудь. Потяжелевшее разом тело перестало слушаться мастера. Подлый кукловод пробил ментальный заслон и теперь, медленно и неотвратимо лишал его контроля над разумом и телом.

– Преклони колено мастер, и получишь то, о чем и не мечтал, – зазвучал властный голос у охотника в голове. – У тебя будет свой дом, горы золота и лучшие из женщин. Скажи, не об этом ли ты мечтал? – Кукловод сделал плавный пасс, рукой насылая ложные видения. – Служи мне, и это все будет твоим! Смотри, это все твое! – пафосно твердил он, все глубже проникая в податливый разум врага. – Но главное, ты получишь, свободу от пороков и грехов.

Внимая властному призыву, плотным туманом заволакивающему мозг, мастер выронил свое рубило и безвольно стал опускаться перед кукловодом на колени.

Кукловод сходу нашел, его слабость, ту самую, тонкую, сладко звучащую струну и всласть играл на ней, подчиняя опасного врага.

Разум мужчины заволокли яркие грезы пиров, и богатой жизни. Он уже поднимал золоченый кубок, в кругу красивых женщин. Провозглашал бравурные тосты над заставленным дорогими блюдами столом. А рядом были все никчемные члены его Братства, почтительно склонившие головы пред ним, ранее недооцененным, а теперь своим господином. Величайшим из мастеров.

Кукловод довольно наблюдал за тем, как мастер покорно опустился на колени и пустил слюну. Глаза застыли в одной точке, и стали похожи на матовое стекло. На грубом и до этого решительном лице появилась глупая улыбка. Мужчина, благодаря раздутому самомнению, и жадности был всецело в его власти. Алчность, корыстолюбие и гордыня, открыли кукловоду путь в воспаленный пороками разум.

– Слеп тот, кто видит лишь свое отражение и не видит за ним ничего. Никто так не глух, как тот, кто слыша ликование толпы, не пытается разобрать отдельных слов. Никто так не глуп, как тот, кто знает все. Слаб тот, кто понапрасну показывает силу. Истощен тот, чье набито брюхо, но хочется еще. Всегда будет беден, бесконечно жаждущий богатства. Несчастен духом, тот, у кого есть все. Раб тот, кто жаждет власти и, кто, имея, боится ее потерять. Оскользнется идущий по головам, и упадет на воздетые мечи. Всегда так было, и будет пока в человеке, живет порок, – словно пастырь, наставительно и самозабвенно, вещал на распев кукловод. Глубоко вдохнув сырой, холодный воздух, он перевел дух и продолжил свою речь: – Пороки, иссушающая жажда, в озере с чистой водой. И всю жизнь мертв тот, кто открыл им сердце, и впустил грязный поток в святилище души.

Грехи можно искупить, трудом во благо, и искренним покаянием. Пороки никогда. Невозможно отмыть испорченное естество. И пока в человеке есть гложущий сердце порок, зло всегда найдет путь сквозь червоточину, и поглотит беззащитный разум.

С широкой еловой лапы, скатился детский скелетик в истлевших лохмотьях, и словно кот, ловко опустился на четвереньки. Он подошел к одурманенному, отравившемуся собственным ядом мастеру. Остатки, длинных, выцветших волос, что держались на присохших к черепу кусках кожи трепал, легкий, холодный ветер, а пустота глазниц, была обращена к кукловоду.

– Да мой милый, не порочен лишь тот, кто еще не родился, либо тот, кто уже мертв, – с нежностью обратился к нему кукловод. – Так освободим же, бедного мастера от всех пороков!

Кукловод махнул рукой, и скелетик, к кистям которого, ржавыми болтами были прикручены остро отточенные клинки, вонзил один из них в горло стоящему коленопреклоненно охотнику.

Мужчина, от боли тут же очнулся и в панике с клокотанием вдохнул хлещущий алый поток. Кровь заполняла легкие, хлестала наружу, он пытался закрыть рану рукой, подняться на слабеющие ноги.

Это ему почти удалось, но безмолвный скелетик тут же подрезал, сухожилия под коленными суставами.

Мастер рухнул, на мягкий еловый ковер, затем, чтобы больше с него никогда не встать.

Сердце в заполняющейся кровью груди, еще раз стукнуло, сильно сжалось, и смолкло навсегда. Затопленный паническим страхом разум растворился, и его поглотил вечный покой.

***

Иван с криком, наконец, вырвался из холодной чернильной пустоты. Над ним, с бледным, испуганным лицом нависал подмастерье. Вспотевший он с натугой пытался отвести руку наставника, которой тот со всей силой вцепился в свое горло.

– Все–все, – прохрипел Иван парнишке. – Все нормально, я пришел в себя.

Подмастерье с облегченным вздохом слез с мастера и утер льющийся ручьями по лицу пот.

– Кто? – кратко спросил Юра.

– Игорь Мирской, – слабо ответил наставник. – И снова кукловод. Тот же самый.

– Тварь! Получается, этот гад, объявил Братству войну?

– Теперь это яснее ясного. Уже третий брат из моего выпуска.

Иван сел и сконцентрировался, чтобы успокоить бешено колотящееся от испуга сердце, а затем выйти на телепатическую связь с ближайшим братом.

Сердце успокоилось, приняло размеренный ритм, но как он не старался, дотянуться до кого ни будь из «своих», эфир был пуст. Это означало, что он единственный мастер в округе, на десяток километров.

Где не помогает телепатия, там поможет, старая добрая технология.

Иван поднялся, покачнулся от накатившей слабости и тошноты, и подошел к мотоциклу. Из запыленной навесной сумки он извлек станцию. Нажимая тангету рации, мастер стал вызывать брата, который должен был трудиться в соседнем районе. Спустя пять минут сквозь треск помех пробился знакомый голос.

– Здравствуй брат, – приветствовал севшим голосом Иван.

– Здравствуй, – ответил скорбный голос с той стороны. – Я уже знаю Вань. Я бросил все дела и выдвигаюсь в путь. В Обитель. Ближайшие братья до кого дотянулась рация, делают то же самое.

– Принял. Значит, встретимся дома. Береги себя.

– Успеха брат. Ты тоже не расслабляйся. Отбой.

– И что теперь? – спросил все слышавший, поникший Юра.

– Планы меняются. Мы отправляемся в Обитель. Пора тебе, Юра, из подмастерья идти в мастера.

– Но я не хочу! – воскликнул испуганно парень. – Мне и так хорошо! Почему нельзя всегда быть подмастерьем?

– Потому, что я не вечен. И далеко не лучший из нас. Не дай Бог, сожрет меня, одна из расплодившихся тварей. Кому ты тогда будешь нужен? Вечный подмастерье. Да и без нужных навыков и знаний, которые я не могу тебе дать, ты просто закопаешь свой талант в землю. Пора Юра! Пора обрести братьев и вырасти в Мастера. – Вкладывая станцию обратно, доставая взамен еду, и питьевой спирт, строго сказал наставник.

– Мне просто страшно. Вдруг, я не выдержу испытаний, или меня не примет братский круг. Мне не хочется делиться с чужаками своим сознанием. – Поник головой протеже.

– После инициации, эти чужаки станут твоими родными братьями. Понимаешь? У тебя появится семья, которой у тебя никогда не было.

– Ты моя семья, – противился Юра.

– Все! Разговор окончен, – отрезал Иван. – Пойдем, поедим, помянем моего брата, и в путь. Нам предстоит очень долгая дорога.

3. Злая переправа.

Уже в сумерках, мотоцикл остановился у пограничного столба, предупреждающего о том, что нужно приготовить документы и «подорожную» либо готовить деньги за уплату проездного.

Проще говоря, за мостом, вам вывернут карманы и обворуют. И это все под благовидным предлогом пошлины за проезд.

За столбом располагался отрезок дороги, по обочинам которой в петлях, болтались исклеванные воронами мертвецы: воры–рецидивисты, убийцы и контрабандисты.

Далее, за этим «живописным» пейзажем, примыкая к городу, стоял, чудом сохранившийся со времен старой эры, крепкий бетонный мост, а под ним плескалась бурная река, у притока которой они отдыхали днем.

Мастер отвинтил крышку топливного бака. В нос тут же ударил запах едреного спирта, с не менее дурно пахнущими добавками. В черном жерле бака не видно было ни зги. Он покачал тяжелый агрегат из стороны в сторону, и попытался определить количество топлива на слух. Из утробы железного коня раздался слабый плеск.

Зазевавшийся подмастерье чуть было, не свалившись, охнул и соскочил с сиденья. Затрепыхался в переноске филин, и издал недовольный писк.

Пока парень разминал затекшие косточки, Иван сменил осточертевший доспех на куртку, и принялся кормить из мятой баклажки старого, верного «ослика» остатками спирта. В вечерней прохладе щелкал остывающий двигатель. Под весом взобравшегося обратно мастера жалобно заскрипели ржавые рессоры.

Юра от безделья принялся вычищать набившуюся в треугольный клин отбойника траву. Отбойник значительно утяжелял конструкцию и без того громоздкого мотоцикла, из–за чего медленный агрегат терял в скорости, но в степи он был необходим. Рамочный клин, будто утюг, приминал перед мотоциклом траву, и она не забивалась в колесах. К тому же способен был хорошо наподдать мелким тварям, что любили выпрыгивать из высокого степного сухостоя прямо в лица беспечным ездокам.

– Не прошло и полгода, – недовольно бросил подмастерье на встречу появившемуся спустя десяток минут псу.

– Если сможешь бежать быстрей его, то можете поменяться местами.

– Нет уж, – отмахнулся парень и влез на сиденье, но наставник и не думал ехать вперед. – А теперь кого ждем?

– Я думаю.

Гром на недовольство Юры не реагировал никак. Отдышавшись, он прошел к мосту, потянул носом, и рванул обратно к мотоциклу, подальше от запаха разлагающихся тел.

– Вот видишь, – наставительно поднял палец Иван, – даже Грому этот вонючий городишко не по душе. А ты все заладил, через мост да через мост. У тебя денег много, чтобы платить охране за проезд? Да еще обшманают все, и обязательно, что–то сопрут. Объедем.

– Опять? – обреченно простонал подмастерье. – Мы там прошлый раз все патроны оставили. А меня так вообще чуть не утопили.

– Ну не утопили же, – хмыкнул наставник. – Так, не ной. Едем к переправе.

Иван развернулся, и поехал обратно, но за поворотом заглушил мотор. Погасив тусклую фару, он съехал на едва приметную тропку, уходящую вниз, в густой лес, что раскинулся на берегу.

Они проехали в кромешной тьме всего десяток метров, как вдруг грозно зарычал идущий позади Гром. В лицо Ивану уставился тусклый луч масляного фонаря. Пес стал рычать злее и двинулся вперед. В ответ на это в темноте защелкали ружейные затворы.

Иван осадил пса. Гром послушно замолчал и ушел в тыл. Все так же светя в лица фонарем, на дорогу ступила неясная фигура.

– Кто такие? Че вам тут надо? Так, разворачивайте драндулет и дуйте отсюда, не–то на месте положу.

– Тихо Сема, не шурши, – послышался знакомый голос из темноты. – Я их знаю. Ну–ка пропусти.

В полоску света ступил низкорослый парень, облаченный в самый дешевый кожаный доспех. Но рост его мало кого мог обмануть. Силу и ловкость выдавали широкие плечи и оголенные крепкие руки, а довершал его образ, покоящийся на плече, увесистый, самопальный автомат.

– Здоров будь мастер! – дружелюбно улыбнулся он.

– И тебе поздорову, Никита, – вернул улыбку Иван.

– Никак по лупоглазым заскучали? Или в Заречье нечисть вся перевелась, и решили за нашу взяться? О, пацан! Живой еще, не угробил тебя наставник?

– Так, чай не пальцем деланый, – задорно отозвался подмастерье из–за плеча, – нарисовался, хрен сотрешь!

– Добро–добро пацан, – подмигнул ему знакомец, – так и надо. И все же, чего пожаловали то?

– Да как обычно, на тот берег хотим. И желательно сегодня.

– Ну да, о чем это я? – хмыкнул Никита. – Засиделся я тут Иван. Туплю уже. Три дня паром таскал, а сегодня вот сослали шушеру всякую отсюда гонять. А так домой охота, да к женке под бочок. – Вздыхая жаловался мужчина. – Короче, сами все знаете, что и куда. – Махнул он рукой и повернулся к скрывающимся в кустах бойцам. – Лысый, передай по цепочке, что едет мастер, пусть не тормозят.

В кустах тут же зашуршало. Было слышно, как хрустят ветки, и кто–то удаляется вниз.

– Спасибо Никита, – поблагодарил Иван и пожал знакомому крепкую руку. – Это тебе. – Он достал из сумки горсть особых патронов и ссыпал их парню в ладонь.

– Разрывные, с адской пылью! – обрадовался мужчина, рассмотрев в тусклом свете насечки и желтый наконечник на пулях. – Вот это подгон! За это завсегда спасибо!

– Только по людям ими не стреляй.

– Да где тут люди? Торгаши, да нечисть, что по кустам шатается. Спасибо. – Он ссыпал дефицитные боеприпасы в кожаный кошель на поясе. – Хороший ты мужик Иван, с пониманием. Ну, давай, топчи землицу еще много лет!

– И ты будь здоров, дружище! – хлопнул Иван парня по плечу и осторожно покатил мотоцикл дальше по заросшему склону.

Далее, как и было обещано, их никто не тормозил. Лишь изредка в кустах раздавался треск сучьев да порыкивал на это бредущий позади пес.

Через несколько минут осторожного спуска в кромешной тьме, мотоцикл выкатился на залитый лунным светом, поросший осокой и камышами берег, где был виден небольшой костер.

– Опа–опа, и кто это к нам пожаловал? – раздался наигранно, бандитский голосок. – Безродный, и бездомный. Сплошная нищета, – воскликнул угловатый, лысый как колено, пожилой мужик, с пистолетом, заткнутым за ремень, и направился на встречу.

– Хех, так эти оборванцы сто процентов наши! – послышалось из–за костра, у которого сгрудились бородатые, бандитской наружности, звероватые мужики.

Иван поставил мотоцикл на подножку и пошел на встречу. Подмастерье закинул на плечо рюкзак и последовал за ним.

– Здоров паромщик! – без всяких обид, искренне поприветствовал Иван, пожимая здоровенную будто лопату, грубую и мозолистую ладонь. – Ну как тут поживает ваша Злая Переправа?

– Да все злее и злее день ото дня, – оставив кривляния, посетовал паромщик. – Привет Мастер! – Он отпустил руку Ивана и приобнял подмастерье. – Здравствуй племяш! Живой! Ты гляди–ка, как отъелся, ты чем его кормишь Иван?

– Чем придется. Сам знаешь наш труд.

– Да уж, собачий, как и наш.

Место, куда они прибыли было лагерем контрабандистов. Хотя контрабандистами они были лишь для местных феодальных городов, в которых восседали, жадные до чужого добра самозваные князьки.

Эти города выросли за счет того, что у одного сохранился мост, через полноводную бурную реку, а у другого в самом узком месте была хорошо налажена переправа.

И там, и там, караваны за переправу облагали чрезмерно большими пошлинами, подворовывали товар, постоянно пытались обмануть и навариться на торговцах как можно больше.

Объехать эту реку было невозможно.

Она брала свое начало в непроходимых болотах, по пути дополняясь множеством приток, и разделяя твердь на многие сотни километров, уходила дальше, в мертвые земли, которыми стали разрушенные мегаполисы.

Болота помимо того, что были не проходимы, так еще и населены вездесущей нечистью. А крюк через мертвые земли мало того, что, был затратным, так к тому же, смертельно опасным. Много кто отправлялся разведать те места, но никто не возвратился назад.

Ходили легенды, о том, что там живут злобные, уродливые гномы. Якобы обиталищами им служит канализация. Едят они крыс, а вместо воды пьют токсичный фильтрат. По поверхности бродят страшные звери, которых в новых землях никто сроду не видал, а в водоемах плавают огромные змеи, способные целиком заглотить лошадь. Много легенд ходило о тех таинственных местах. Но некому было рассказать, как там все на самом деле.

Естественно такая постановка дел, торговцев в корне не устраивала, и они стали искать иной выход.

Так стали появляться нелегальные переправы. Но самой надежной была эта, которую прозвали Злой. Между двух жадных городов, за приемлемую цену, по ночам здесь перевозили через реку всех желающих. А паромщики, стали преступниками–контрабандистами, приговоренными к смерти в обоих городах.

Если бы не протеже, Иван никогда не узнал бы, об этом месте.

Как–то, после того как, они, проехали один из этих городов, и были ободраны как липка, охранниками, которые к тому же умудрились спереть у Ивана автомат, Юра вспомнил невзначай, что есть тут, у его дядьки, которого давно не видел тайная переправа. Мол, слышал, как–то о родиче от воровской братии. Но переправляться здесь Юра не любил. Название свое переправа получила не зря.

Иван с подмастерьем, сидели, греясь у костра, вместе с мужиками, рядом отдыхал дремлющий Гром. Пес так устал, что даже не замечал запаха поджариваемой на огне еды, и мирно сопел, время от времени подергивая задней лапой.

В стороне на ящиках и баулах, сидели торговцы со своей охраной. Они искоса поглядывали на грубых мужиков, ожидая часа отправки на другой берег, и в полголоса, о чем–то переговаривались между собой.

В небе к зениту катилась, затянутая мутной поволокой, полная луна.

Иван, заметил, как купцы стали нервно озираться, а их охрана, тихо защелкала затворами оружия. То один вскричал, подпрыгнув словно ужаленный, то другой. Третий, вообще дрыгая ногами, повалился с тюков. Охрана стала прикрывать своих хозяев, ощетинившись стволами которые не знали, в какую сторону смотреть. По спине пробежал, уже знакомый холодок.

Пока, подмастерье рассказывал дяде весьма преувеличенные байки о своих приключениях, Иван сделал вид, что пошел отлить, и направился в темные кусты.

– Дед, ты тут? – тихо позвал он.

– Тута. Где ж мне еще быть.

– Полтергейст, ты что творишь? Эти придурки сейчас перенервничают и палить начнут. Всем достанется кроме тебя.

– Ты бы слышал, чего эти паршивцы о простых людях говорят, да какими словами вас обсуждают, сам бы их пострелял, – распалился дед.

– Забей. Не обращай внимания на этих козлов. Нам главное не сорвать переправу. Я знаю, тебя неизрасходованная сила распирает, но придержи ее при себе. Когда доберемся до спокойного места, дам тебе душу отвести. Обещаю.

– Ну, хорошо, – недовольно проворчал невидимый дух. – Пущай живут. Но смотри, ты обещал.

– Слово мое знаешь. Обещал, сделаю.

Когда он вернулся к костру, то мужики сгрудились вокруг его подмастерья, развесив уши, а он старательно развешивал на эти самые уши длиннющую лапшу про всякие ужасы, что путешествуя с мастером, видел и слыхал.

Иван заулыбался, но осаждать протеже не стал, и тот, с его немого согласия продолжил самоутверждаться в кругу не менее бывалых мужиков.

Это в его возрасте нормально. Пусть лучше так утверждается, забивая баки доверчивым работягам, чем, как иное зверье, разбойничая на дорогах да насилуя беспомощных девчонок в городских подворотнях и маленьких деревнях.

Пусть Юра и был раньше воришкой, но то было не от хорошей жизни. Куда еще мог податься никому не нужный беспризорный пацаненок, на которого всем и каждому плевать?

– Все, пора работать мужики! – воскликнул паромщик, хлопнул ладонями себя об колени и встал из–за костра. – Вас мы под конец перевезем, ты не против? – Обратился он к Ивану.

– Да без проблем.

– И так висельники, за дело! Все патрули уже давно девок по трактирам тискают. Так что, в путь! Эй, купцы, грузись на паром по очереди! По одному! Куда толпой претесь?

Закипела работа. Работяги извлекли притопленную грузилами на дно реки веревку и стали крепить в кольца вдоль парома. Из камышей появились, непонятно к чему, свежеструганные весла. Каждый взял по одному и пошел грузиться на паром.

– Потап, на кой черт вам на пароме весла? – удивленно спросил паромщика Иван.

– Это брат мастер, ново–хаву! Заговоренные осиновые весла, лучшее средство от лупоглазых. – Паромщик сделал вид, будто замахнулся и ударил по воде. – Надоело на этих гадов патроны переводить. А это один купец подсказал, даже денег не взял. Жалко утоп бедолага.

– Значит, хороший был человек.

– Ты прав Иван. Говно не тонет, – ответил Потап, закинув весло на плечо, и отправился на свое рабочее место.

Уже несколько часов от реки доносилось дружное: «эй дубинушка, ухнем». Темное пятно парома ползло по лунной дорожке широкой реки, а после начали раздаваться выстрелы, и хлопки весел по воде. Спустя какое–то время все стихло. Возобновилось удалое «у–у–ух» и замерший было паром, снова сдвинулся с места.

Так повторялось в каждый заход. Ближе к средине реки, тупые лупоглазые, или как их еще называли рыбоголовы, начинали плавать вокруг парома, с целью поживиться человеческим мясцом.

Рыбоголовы были перерожденными: мертвецами, которых оживляла земля, а стихии, в которые попадало тело, уродовали, каждая на свой лад.

Эти, получались из утопленников. Переродившись в воде, они становились гуманоидами, с чешуйчатой, склизкой кожей, пастью полной мелких, острых зубов и рыбьими головами с выпученными глазами по бокам.

Натрескавшись рыбки, они вообще–то были душевные ребята. Плескались себе в водоемах, пугали русалок, но лишь до тех пор, пока в обозримом пространстве не появлялся человек.

Чего–чего, а любовь к человечинке, у лупоглазых было не отнять. Ради двуногой добычи они готовы были упорно лезть под пули, рвать жабры, терять конечности и свои выпученные глаза. Лишь бы достать, урвать и утянуть под воду хоть кусок человеческой плоти.

И были они настолько напористы, что не чувствуя боли, нападали до тех пор, пока хорошенько не оглушишь, или не прострелишь их рыбью башку.

Плавали они очень быстро. От того стрелять по плывущему рыбоголову, было переводом патронов впустую. Все равно что, уподобляться разгневанному царю Ксерксу и хлестать море плетью. Эффект, был примерно тот же.

Но все было не так уж и худо. Одно дело выдернуть рыбака из узкой лодки, а вот стащить с большого плота, было уже куда трудней. На суше они были косолапы и не любили покидать свою стихию. Пока между человеком и водой было, хотя бы метра полтора суши тварям было лень нападать на свою жертву. Ну, право, зачем же тратить силы на того, кто может убежать или дать сдачи из выгодного для себя положения?

Выпустив из переноски бедного Фому, про которого совсем забыл, Иван стал готовить мотоцикл для транспортировки. Потап, как для частого клиента, даже смастерил, для его железного коня специальные держатели. Их как раз вынесли из кустов на берег и поставили у причала. Иван осмотрел добротную конструкцию, и решил, что накинет Потапу сверх символической платы несколько монет. Хороший мужик. Заслужил.

Паром с купцами «с той стороны» причалил, гулко стукнувшись о камни. Часть мужиков отправилась, отдыхать к костру, откуда потянулись обратно их сменщики.

Иван закатил на паром мотоцикл, который тут же закрепили теми самыми держателями, следом на паром зашел Гром, а за ним скисший Юра, ненавидевший мерзких рыбоголовов всей душой.

Иван встал у каната и приготовился тянуть его вместе со всеми. Но подошел, Потап, отстранил его, сунув в руки увесистое весло, а после отправил караулить лупоглазых.

Под раскатистое «э–э–э ухнем» без приключений добрались до средины реки, где следовало удвоить бдительность. Но ничего не происходило. Лишь несколько раз плеснуло в темноте за бортом и все.

– Слушай, Иван, – позвал обливающийся потом паромщик, – давно хочу спросить.

– Ну, – отозвался мастер, крепко сжимая весло и внимательно вглядываясь в волны, бросающие в глаза отблески лунного света.

–Тебе лет–то, как и мне, но я вон сед уже, и морда как груша сушеная, а ты все как семнадцатка.

Мужики, натужно пыхтя стали похохатывать.

– Где ты сед? – обернулся Иван и воззрился на блестящий в лунном свете лысый череп Потапа.

– Где надо, – ухмыльнулся паромщик. – Так вот к чему я, – он быстро смахнул пот со лба, – вас в Обители такими делают, или вы препараты какие–то принимаете? Поговаривают, что вы что–то там извлекаете секретное из трупов перерожденных тварей, а потом употребляете.

– Я тоже такое слышал, – хохотнул Иван, возвращаясь к наблюдению за рекой.

– Значит правда?

– Нет. То, что мы извлекаем, употреблять будет только самоубийца. Да и законы общие знаешь. Кто употребляет плоть перерожденных, приравнивается к каннибалам. А с каннибалами у нас разговор короткий. Веревка, петля да сук покрепче.

– Ну, вам–то, мастерам во всех княжествах некоторые законы не писаны.

– Этот закон одинаков для всех, – не оборачиваясь, сурово ответил мастер.

Бледный от качки подмастерье слушал их молча, и хотел было намекнуть дядьке, что Иван некоторых тем не любит, но в сумраке рассмотрел на его лице ехидную усмешку. Он понял, что тот по привычке язык чешет, чтобы разнообразить нудную работу.

– Ну, Вань, ты мне друг? – жалостливо продолжал паромщик, тем временем весело подмигивая племяннику. – Раскрой секрет. Ведь старею.

– Стареет он, – косо ухмыльнулся рядом тянущий канат бородатый мужик. – Моя баба в жизни так не визжала подо мной, как твоя кажну ночь. Потом полночи псы по селу лают, да серут с перепугу раза в три больше положенного.

– От того он Ваньку и донимает, – встрял другой. – Если у Потапа хрен завянет и повиснет, так он повесится вслед за ним.

Дружный гогот разнесся над резвыми волнами. Впереди из темени стал вырисовываться залитый тусклым светом причал. И когда до берега оставалась дюжина метров, мужики снова весело запели свое «у–у–х», и даже сошла бледность с лица подмастерья, в дно парома грохнуло что–то большое.

Пес от испуга залаял, Юра в панике схватился за держатели, а мужики, крепко вцепились в канат. Иван, отпрянув от края парома, догадался, что это было, но молил Бога, чтобы это оказалось, не то, о чем он подумал.

В дно снова ударило. На сей раз так ощутимо, что паром накренился и с громким шлепком встал на место. Мертвенно бледный подмастерье взял наизготовку пистолет, перепуганные мужики, держась за канат одной рукой, в другой держали наготове весла, а сообразительный Гром, чтобы не свалиться в воду, с трудом протиснулся к мотоциклу, в крепкие объятия держателей.

Началось невообразимое, со всех сторон на борт из воды стали выпрыгивать, лучащиеся в лунном свете, склизкие тела.

Первого сразу же подстрелил подмастерье. Выпученный глаз на рыбьей башке, расплескавшись ошметками, лопнул, и тварь свалилась за борт. После он палил по рыбоголовам из пистолета, почти не переставая.

Пошла работа веслами. Но оказалось, одно дело лупить гадов по головам, торчащим из воды, и совсем другое, сойтись с ними врукопашную. Весла тут же упали на борт, в ход пошли выхваченные ножи.

На груди Ивана, под острыми когтями доставшейся ему твари, куртка из довольно плотной кожи, превратилась в лохмотья. Лишь только чудом, оцарапало кожу, не вспоров мышцы.

Тут он пожалел, что поленился одеть тесный доспех, который лежал в прижатой держателями сумке. Этим тварям он был не по зубам.

Из сцепки держателей высунулась голова рычащего Грома, и вгрызлась в перепончатую ногу, обидчика Ивана.

Тварь растерялась, чем мастер тут же и воспользовался. Из вспоротого брюха на доски шлепнулся моток сизых потрохов, следом в выпученный глаз вонзился острый клинок. Пес отпустил лапу, Иван, выдернул нож из глазницы твари и пинком отправил ее в воду.

В следующий миг по нему прошелся быстрый удар сбоку.

Один из ушлых рыбоголовов, распорол сквозь куртку кожу на боку, но тут же получив с разворота кастетной рукоятью в морду, отправился в родную стихию.

По ребрам заструилась горячая кровь. Но останавливаться было нельзя, иначе гарантированная смерть.

Бородатые мужики к удивлению Ивана, работали не хуже него.

Израненные, рыча, и просто сопя в бороду, они резали, кололи и сталкивали пучеглазых за борт. Работяги, оказались менее беспечными. Каждый был облачен в доспех, и дополнительную защиту рук и ног.

Юра дрожащими руками сменил удлиненную обойму, и тут же выпустил несколько пуль в набегающего монстра. Одна из них, пришлась прямо меж рыбьих глаз. Рыбоголов по инерции, прошлепал мимо него и со всплеском вывалился за борт, а парень уже выцеливал другого, заходящего с занесенной лапой к наставнику со спины.

За спиной Ивана, едва не свалив его за борт, рухнул пристреленный пучеглазый, а следующий выпрыгнувший на паром из воды получил кастетом туда, где у людей должен быть висок. Но удар на него мало повлиял.

Мотнув головой, монстр открыл усеянную мелкими зубами пасть, и зашипел, обдав мастера зловонием гнилого мяса. Он молниеносно махнул перепончатой лапой.

Иван едва успел присесть, и сразу же был отправлен в полет ударом нижней конечности твари. Он приложился затылком, об крепкую доску держателя. В глазах вспыхнули алые салюты, лунный свет на мгновение померк, а над головой прогрохотало несколько выстрелов.

Когда в глазах прояснилось, враг уже лежал у его ног, раскинув перепончатые лапы, с развороченной пулями головой.

Юра, вставил, последний заряженный магазин, лязгнула рамка затвора. Но все стихло.

Стонали и матерились израненные мужики, проклиная свою работу. Шумели волны. В прибрежном лесу ухала сова. Тут бы и песне конец, но Гром вдруг заскулил и разразился испуганным лаем.

На этот раз в дно парома ударило так, что затрещали доски, и его бросило в сторону, натянув гудящий канат.

– За канат! – срывая голос, закричал Потап.

Случилось то, чего так боялся Иван.

Паром со скрипом, круто накренился, и на борт шлепнулась громадная голова и две, короткие, толстые ласты.

Это был Сом.

Сомом эта тварь называлась лишь за схожесть. По сути это был лупоглазый переросток. Королевский рыбоголов, размером с бегемота.

С огромной сплюснутой головой. Поросший огромной чешуей, с которой свисали ракушки, и лохмотья зеленой тины, он таращился выпуклыми глазами, на повисших на канате, людей.

Но к его огорчению, в разверзшуюся, бездонную пасть никто падать не собирался. Люди цеплялись за канат из последних сил. Тогда эта сволочь стала раскачивать ластами накрененный паром.

Затрещали крепления держателя. Испуганно скулил прижатый мотоциклом Гром. Паромщики, покраснев, скрипели от натуги, мертвой хваткой вцепившись в вибрирующий и норовящий выскользнуть канат. Слабеющий Иван чувствовал, что не в силах больше держаться. И тогда он своеобразно взмолился:

– Едрит–же твою вошь! Дед помогай, иначе будешь обитать в желудке этой твари!

Похолодало так, что обожгло кожу, и в открытом рту заломило зубы. Сом чувствуя неладное, стал сползать обратно в воду. Но та вдруг загустела, обжигая холодом грузное тело, и замерзла вокруг опускающегося в нормальное положение парома. Вслед за этим промерзло насквозь и все туловище монстра.

– Ни хрена себе! – воскликнул отцепившийся от веревки Потап. – Ну, ты Иван даешь!

Иван, разъярившись, схватил чудом удержавшееся за поручень весло, и от всей души стал колотить замерзшую голову твари.

Бил он по ней до тех пор, пока та не разлетелась вдребезги. Но Ивану оказалось этого мало, и он самозабвенно бил то, что осталось до тех пор, пока не сломалось весло.

Отбросив обломок в сторону, мастер сделал несколько жадных глотков воздуха и, закрыв глаза, поднес немеющую руку, чтобы утереть пот с побелевшего лица. Но занемела не только рука. Следом подкосились и ставшие ватными ноги.

4. Иван да Марья.

– Иван! Иван, где же ты? Ваня!

Женский голос, гулким эхом несся в клочьях рваного тумана. Но не возможно было определить, где находится его источник. Он возникал то спереди, то позади, словно окружая Ивана со всех сторон.

– Ваня, мне больно! Ванечка, помоги!

Ивану, заблудившемуся среди колючих зарослей, показалось, что он определил направление, откуда шел зов. Полный решимости, он стал продираться сквозь густые кусты.

Шипы, превратив одежду в жалкие лохмотья, исцарапали все тело и впивались в него десятками раскаленных гвоздей. По исчерченной царапинами коже струилась кровь, но Иван, сцепив до скрипа зубы, упорно двигался на зов.

– Ваня! Я больше не могу! – сорвался голос на крик.

– Держись! Держись, я уже рядом! Я иду! – кричал он в ответ, проламывая колючие сплетения израненным телом.

Неожиданно, мастер вывалился в пустоту, и, не удержавшись, упал на колени, вляпавшись руками в глинистую грязь. Поспешно вскочив на ноги, он зашипел от боли в сломанных ребрах, из груди вырвался хрип, соленый, металлический привкус примешивался к вязкой слюне. Иван сплюнул сгусток крови, размазал грязь об штаны и стал крутить головой.

Густой туман заволакивал все обозримое пространство. Ветер бросал в лицо, мелкую водную взвесь, смешивая прозрачные капли с сочащейся из ран кровью. Позади Ивана в зарослях раздавался многоголосный рык. Голодные твари шли по следу его крови.

Следовало спешить.

– Надя, где ты? – кричал он в туман, наплевав на то, что твари его слышат. – Не молчи! Я найду тебя! Подай голос!

Все ближе шумели кусты, и трещали сучья под немалым весом покрытых свалявшейся шерстью тел. Раздался, зычный, хриплый вой, на который сразу–же отозвались, взвывая на разные лады.

Напарница молчала. Силы были на исходе. Иван не знал куда идти. Из помятой грудной клетки с болью рвалось сердце, а в легком клокотала заполняющая его кровь. Ивана накрыло отчаянье. Неужели это конец?

– Ваня, – послышался слабеющий голос, где–то впереди. – Ванечка…

Держась за ребра, хромая, и расплескивая глинистую жижу, он как мог быстро поспешил вперед.

Иван уже видел проступающее сквозь туман дерево, что разметало по раскисшему грунту, узловатые щупальца корней. Среди их сплетений лежало сжавшееся в комочек, женское тело. По рыжей грязи расплывалась кровавая лужа из открытого перелома на ноге. Девушка мелко вздрагивала и стонала.

Вой и рык неумолимо приближался. Их вот–вот настигнут. Единственное спасение, как можно быстрее добраться до лодки, что была всего в полу ста метрах на берегу реки.

Не смотря на травмы и раны, Иван почувствовал прилив сил, и бросился к скорчившейся у дерева напарнице.

Нет, не все еще потеряно, он успеет ее спасти.

– Наденька. Надя. Все хорошо. Я здесь, – успокаивающе говорил он, поворачивая ее к себе.

В горло Ивана впились цепкие когти.

Ему в лицо улыбался посиневший, раздувшийся женский труп, с помутневшими, выпадающими из орбит глазами.

Иван закричал и попытался отстраниться, но труп не выпускал его из цепких лап. Он тянулся подгнившими губами с поцелуем, к его лицу.

– Ванечка, ты пришел. Я так ждала! – заклокотало из ее груди, и обдало Ивана трупным газом.

А Иван все кричал, пытаясь оттолкнуться от трупа. Пока не получил удар, по лицу.

***

В комнате мерцала масляная лампа, испуская тонкую струю копоти в низкий деревянный потолок. Густые тени плясали в такт огоньку. Рядом с лампой, с потолка спускался жирный комнатный паук.

У стола, приставленного к небольшому, темному окну, за которым была лунная ночь, сидели Юра, Потап и его жена Тамара. Около кровати Ивана находилась молодая женщина с выражением сострадания на лице. А может ему лишь казалось, что она молода. Слишком тусклым был свет.

– Совесть, она такая, – заметила женщина, качая головой. – Извини за пощечину. Уж больно сильно ты кричал. Не нашла ничего другого как дать тебе по лицу.

– Ничего страшного, – слабо ответил он, пытаясь приподняться.

Но женщина не дала встать, положив мягкую, но источающую успокаивающую силу руку, Ивану на грудь.

– Лежи, я собиралась осмотреть твою рану. Руку приподними, – она стала осторожно отклеивать бинты на боку. – Ну что ж, отличная регенерация. Сейчас повязку сменю, а через пару дней будешь как новенький.

Женщина, опустила руку на рану. Слегка плеснуло силой и разогнало боль. – Заражения нет. Все в норме.

– Сестра? – угадал Иван.

– Чувствуешь своих? – улыбнулась она. – Да братец. Целительский курс. И еще, я немножечко ведьма. Редко мастера, признают выпускников других курсов за своих. Мы ведь не проходим как вы инициацию братским кругом.

В Обители, помимо обучения охотников, также готовили лекарей–травников, и сельских колдунов. И те, и другие, уже давно заменяли врачей. Клеймо Братства, служило своеобразным знаком качества, и патентом на законную практику.

– В отличие от своих братьев, я менее заносчив. Все мы подкидыши родня. Сколько я здесь уже валяюсь? Мне срочно нужно в путь.

– Вот вы прыткие мастера! Все вам неймется. Боитесь на тот свет опоздать. Сутки всего ты провел в бреду. Хотя, честно признаюсь, ждала, что будешь лежать так несколько дней. Тебе еще надобно полежать, ты много крови потерял, и сдуру растратил весь резерв. Отдохнешь, восстановишься, тогда езжай на все четыре стороны. И не спорь!

– Сестра, мне нужно! У нас беда.

– Да знаю. Все на ушах стоят. Даже лекари с колдунами трясутся от страха. Думают, что и за ними придет кукловод, – говорила лекарка, закрепляя тем временем, на его ребрах повязку с мазью из целебных трав, – да вот только много они о себе мнят. Кукловоду вашему нужны только Братья. А ты братец денек еще полежишь. Сутки ничего не решат. – Она мельком посмотрела, на сидящих, общающихся за столом хозяев дома и понизила голос. – Слушай, мастер, ты знаешь, что на пальце носишь? Не обижайся, конечно, я не знаю твоего ранга. Может ты не чувствуешь, но это якорь, причем довольно сильный.

– Я знаю.

– Так чего не уничтожишь? Или хотя бы разряди его в ноль. Хочешь, я разряжу, если тебе это кольцо так дорого?

Тут она почувствовала ледяной укол, ниже поясницы, вскочила и сразу–же села.

– Нет, ненужно. Этот якорь нам всем жизнь спас. Я вижу, дух с тобой уже поздоровался?

– С огнем играешь мастер. Ты ведь знаешь, что с тобой сделают, если на горячем поймают?

– Я мертвецов оживлять не пытаюсь, не собираю якоря, затем, чтобы духами управлять. В кольце простой полтергейст. И как видишь, довольно полезный.

– Дело твое брат. Но будь поосторожней. – Лекарка встала и поправила одеяло, прикрыв повязку. – Все, отдыхай, и до утра не смей вставать. Завтра к обеду зайду еще.

Целительница направилась к выходу, а внутренний кобель Ивана тут же оценил ее крутые бедра и ладный задок. Она остановилась, с улыбкой, шутливо погрозила ему пальцем и вышла в ночь.

Ночью Иван, как и обещал, не вставал. Ну, почти. А утром, поднялся, и стал разминать свои затекшие от долгого лежания косточки.

Рана почти затянулась, но, не смотря на это, ныла тупой болью, потому, он решил не сильно налегать на тренировку.

Финтов, и различных приемчиков он не признавал, да и не давались они ему, от того его утро, отличалось от затяжного утра иных мастеров, посвящавших себя оттачиванию различных единоборств.

Разогнав кровь зарядкой, и для поддержки формы потягав самодельные гантели хозяина дома, осторожно, дабы сильно не намочить повязку, Иван смыл пот, холодной водой из бочки, стоящей во дворе, и решил разыскать запропастившихся куда–то Юру и Потапа.

Притворив за собой низкую, скрипучую калитку, он свернул в сторону круто забирающей вверх узкой улочки. Низкие избы с маленькими окошками и множеством хозяйственных пристроек плотно жались друг к другу. Никаких садов, огородов, только маленькие дворики и кое–где палисадники с затрапезного вида цветами. Все просто и безо всяких изысков. Лишь на нескольких жилищах Иван заметил резные причелины и наличники с защитными орнаментами. Хозяева таких изб свято верили, что комплекс символов, объединенных в простенькой резьбе охранял дом от нежити и злых духов. Остальные обходились приколоченными над крылечками козьими, изредка оленьими черепами, что выполняли те же функции, что и орнаменты на серых, рассохшихся досках.

Иван на мощь символов и знаков полагаться не привык. В силу его низкого ранга они были почти бесполезны, потому он рассчитывал на грубую силу и использовал только по–настоящему действенные амулеты, купленные или выменянные у Обительских колдунов. Да и теми он зачастую пренебрегал, как, впрочем, и его подмастерье, который верил только в зоркий глаз и старый, верный пистолет. Но безразличное отношение к символике не мешало Ивану в свою очередь, оценить красоту и талант резчиков.

Как декор резные причелины с солярными знаками, обережными символами, явно от себя добавленными изящными завитками и точеной бахромой, придавали колорит, и привносили хоть какое–то разнообразие бесконечной серости бревенчатых стен.

Вообще плотность построек была такой, что поселок, разрастаясь, со временем превратился в нагромождение из изб, и стал напоминать обнесенный высоким забором муравейник. Сады, огороды, поля, наделы, все было там, за высоким частоколом, что ограждал жилища от хищников, разномастных сущностей, и опасных тварей, которых с того света возвращала Мать Сыра Земля.

В задумчивости мастер и не заметил бы, как ступил на свободный от бесконечных построек пяточек, если бы не внезапно ударившее в глаза, ласковое, утреннее солнце. Прищурившись, он выставил перед собой ладонь и осмотрелся.

Он вышел, а точнее взобрался в центр селенья, на самую вершину холма, где находились: часовенка, площадка для сборов, и обширная беседка, собранная из грубо отесанных столбов, и соломенной крыши. По сравнению с густой застройкой на склонах, строения на вершине были разнесены по сторонам, что создавало иллюзию простора.

За ворот рубахи тут же пробрался резвый, прохладный ветерок, и дышалось там как будто легче. По–видимому, остальным жителям селенья казалось также, поскольку многие из них по утрам и вечерам предпочитали собираться на вершине, обсуждать новости и сплетни, да и просто любоваться видом, открывавшимся с холма.

А вид был действительно достойным. С одной стороны, была видна часть заречья, слева и справа, большие своевольные города, а далее пыльные степи, хутора, поля, пастбища на зеленых лугах у реки, и собственно сама река, серебристой змеей разделившая собой многие километры тверди.

С другой стороны, открывался вид на густые леса, окаймляющие границу, Солеварского княжества. Там не было таких больших степей, как в Заречье. Там чередовались поля, леса, болота, и берущие в них начало реки. Для мастера, там всегда была уйма работы, но не лежала к тем землям у Ивана душа. Но что ж поделать. Дальнейший путь в Обитель пролегал именно сквозь те живописные и опасные места.

– Доброе утро, господин мастер! – приветствовала Ивана, слегка склонив голову низенькая, пожилая женщина. – Не откажите, отведайте. – Она достала еще теплый пирожок из лукошка и протянула его мастеру.

Иван с улыбкой вежливо поклонился в ответ и принял его из деформированных от тяжелой работы рук.

– Благодарю Наталья Павловна. – Румяный, ароматный пирожок тут же потянулся ко рту. – У–м–м, – довольно протянул Иван, – с капустой, как раз, как я люблю. Очень вкусно!

– Берите еще, – глядя как Иван довольно уплетает угощение, весело улыбнулась она и протянула ему лукошко.

– Извините, но отказаться нет сил, – промурчал довольный мастер, выбирая пирожок порумянее с хрустящей корочкой. – Как самочувствие у Петра?

– Пострадал мой Петенька, но, слава Богу, серьезных ранений нет. Не впервой ему с лупоглазыми биться. Вам–то досталось поболе. Петя говорит, вы от сома всех спасли, от верной гибели. – Она опустила глаза и нахмурилась. – У нас, к сожалению, нечем вас отблагодарить. Петенька в надел вложился и еще должен остался.

– Сом бы и меня схарчил вместе со всеми, – отмахнулся на это Иван, – потому я в первую очередь был заинтересован в его скорой и неминуемой гибели. И, стало быть, вам не за что меня благодарить Наталья Павловна. Я собственную шкуру спасал.

– Дай вам Бог здоровья и долгих лет! – сказала она, подняв глаза на высокого и крепкого Ивана, и обняла его сухонькими ручками.

Рану пронзила боль, но тут же отступила. Как бы он не старался состроить безразличье, но ему была приятна искренняя благодарность. Она словно живая вода вливалась в душу, поднимала настроение и укрепляла его дух.

– Ну, будет вам. – Мастер мягко отстранил женщину и улыбнулся. – Передавайте Петру привет, и пусть скорей выздоравливает, а–то, кто ж меня через реку возить то будет?

– Передам–передам. А вы вот возьмите, – отдала она лукошко с пирожками Ивану, – Кушайте на здоровье, и парнишку своего угостите.

– Что вы, я еще один возьму и хватит.

– Берите–берите. Я от бессонницы много напекла. А время будет, заходите, я вам блинов напеку с маслицем, да молочком козьим угощу.

– Спасибо большое!

– Вам спасибо Ваня, – мягко похлопала она мастера по крепкой руке. – Мы всегда вам рады. Береги вас Бог!

– И вам крепкого здоровья! – прощаясь, склонил он голову.

Проводив взглядом удаляющуюся фигуру, обнимая лукошко, мастер обернулся, чтобы снова взглянуть на ставшее за долгие годы родным Заречье. Хорошие здесь жили люди, трудолюбивые и в большинстве своем честные. Хоть и был он родом не из этих мест, но прикипел душой к этим землям. И если бы не Юрка, который засиделся в подмастерьях, то он плюнул бы на общий сбор и остался. И без него достаточно опытных мастеров, которые способны изловить кукловода. А сам он все чаще подумывал о том, чтобы осесть, построить дом, обзавестись семьей и наконец, состариться. Юрка уже взрослый. Он дал ему все что мог, и пора ему стать самостоятельным мастером. Можно было бы отпустить его в путь одного. Но ведь неспокойно ему будет, вляпается парень куда–нибудь как пить дать. Уж лучше доставить его в Обитель лично.

Иван почувствовал на себе чей–то пристальный взгляд и резко обернулся в поисках опасности. Сработал приобретенный за долгие годы рефлекс. Он покрутил головой, и наткнулся на нескрываемый, прямой и уверенный взгляд карих глаз.

Кусая яблоко, и болтая ножкой, на лавочке в компании подружек сидела незнакомая девушка. Она, в пол уха слушая товарок в лекарских накидках, зеленого цвета, бессовестно пялилась на Ивана.

Он в этом поселке бывал довольно часто, однажды даже доводилось зимовать, знал лично многих, а в лица помнил почти всех. Но ее видел впервые, впрочем, как и ее подруг. Все же, кого–то она ему напоминала. От затянувшейся попытки вспомнить девушку, мастера отвлек детский визг.

В беседке собиралась ребятня, которую любил учить уму разуму Дед Демьян. Потерявший по вине перерожденца всю семью, чудом выживший, но оставшийся калекой, он в детишках души не чаял. Знал Демьян много историй, поскольку много где бывал по молодости, путешествуя с торговыми караванами. Много слышал сказок и поучительных историй, да и сам выдумщиком был знатным, за что детвора его просто обожала. Вот и сейчас они собирались вокруг него, ожидая новых историй.

Поедая следующий пирожок, мастер, подошел поближе к беседке. Под ее навесом, уже уселась в кружок ребятня разных возрастов, а в центре круга, почесывая культи ног, восседал сам Демьян, седобородый, сухонький старичок. Уверенным тоном, он что–то вещал притихшей детворе. Иван прислушался.

– …и летали они в космос на своих огромных кораблях будто боги, – восторженно, рассказывал он, – а у луны была огромная верфь, что строила все новые и новые суда, и порт, отправлявший их в нужные места.

Лодки и большие корабли плыли в пустоте, к новым звездам и планетам. И везли они род людской, заселять неизведанные земли, строить новые дома. И сильны были простые люди тогда, настолько, что и не снилось сейчас самым сильным колдунам.

Они без усилий двигали тяжелые предметы. Видели другие миры, смотрели представленья, общались на расстоянии друг с другом, читали книги, и все это при помощи волшебных зеркал.

Их переносили по небу, земле и воде огромные машины. Они умели созидать и рушить, создавать жизнь из неживого подобно богам, и подобно им же усмирять природные стихии.

Они заключали огромные реки в подземелья, придавливая их городами, устремлявшими свои пики в облака. Они поработили огонь, который давал им тепло, свет и расплавленный металл. Они рассеивали облака, усмиряя молнии и град. Они разрушали горы, и создавали новые. Они изрыли всю землю ходами и норами, в одних местах оставляли на ней глубокие раны, а в других заковывали в камень и металл.

Мужчина перевел дух. Взгляд его стал грустным.

– Они отравляли воды, воздух, умирали леса и поля. А мать сыра земля стонала и дрожала, от боли, но ничего поделать не могла.

Дети, которым она дала жизнь, вместо благодарности и почтения, поработили ее и стали убивать. И тогда взмолилась она к Богу, о силе которого все позабыли. К солнцу нашему, к Яриле.

И вздохнул горестно он. И от вздоха его стали падать звездами с небес мертвые корабли, и озарился небосвод разноцветными огнями северных сияний. Погибли все умные машины, от которых стал зависеть род людской, и мир погрузился во тьму и хаос.

И вздохнула облегченно земля, и стряхнула с себя род людской.

Проснулись огненные горы, выбросив в воздух пепел и гарь. Разверзлась земля и поглотила огромные города. Вода вырвалась из оков и размыла их остатки. И сброшен был род людской с трона в темень, холод и грязь. И засеяло землю пеплом, и сковало льдом.

Стали люди хуже зверей, и начали пожирать друг друга. Восстало против них выжившее зверье. Проснулись духи, владыки стихий. Вернулись старые боги. И человек больше не был царем природы, а стал зверем, испуганным, голодным и загнанным в угол.

– Дед Демьян, – стала махать ручонкой конопатая девчушка с крысиными хвостиками соломенного цвета волос, – а как же те, другие, что улетели к звездам?

– Кто знает. Может, живут себе там сейчас. А может, и отвергли их новые планеты. Как знать.

Иван не стал слушать дальше, еще одну интерпретацию истории о «Великой Катастрофе» от которой начали исчисление новой эры и направился в ту сторону, откуда шел перестук молотков и звон металла.

На кузнечном дворе, отыскались все, включая пса и мотоцикл. Они обступили железного коня, прилаживая к нему добротную люльку. Даже пес успевал сунуть в дело свой мокрый нос, но от него отмахивались, продолжая подгонять и привинчивать крепления.

– Привет теска! – вскричал лысый, бородатый кузнец. – Спасай от этих иродов! Представляешь, эти звери приставили пистолет к голове, и заставили тебе люльку ковать. Едва не застрелили. – Жалобно сведя ко лбу кустистые брови на квадратном лице, пожаловался он.

–Да вы чего, – взвинтился Иван, до хруста сжав плетеную ручку лукошка с пирожками. – Обалдели совсем?

Юра и Потап, тут же вскочили и с растерянными лицами открыли рты, собираясь отпираться, а Гром, склонив голову, удивленно взирал то на Ивана, то на паромщика с подмастерьем.

– Да шучу я, охотник! – воскликнул кузнец, и громогласно заржал. – Юрка вон сказал, что вам люлька нужна, для пса, – отсмеявшись, сказал он, подойдя к заулыбавшемуся Ивану. – Пока ты отдыхал, я и смастерил.

– Тьху на тебя, – махнул на кузнеца Потап, – остряк самоучка, блин.

– Иди, оцени, – хлопнул кузнец Ивана по спине ладонью, едва не выбив дух. – Раму нипочем не поломаешь, я на совесть ковал.

Да ты не смотри, что на гроб похоже, так обтекаемость лучше. Зато глянь, какой жестью обшил, тонкая будто бумага, легкая, но прочная как хороший металл. Даже не знаю, с чего такую обивку содрали.

Вместо твоих сумок навесных, неудобных, теперь вместительный багажник есть, и для кобеля вашего места хватает. А обтекатель, какой глянь, чтоб ему в морду не задувало. Настоящий пластик.

Иван молча слушал, и подсчитывал тем временем, во сколько это все обойдется. Сумма набегала внушительная. С его худой удачей, таких денег не заработать и за год.

– Во сколько мне теперь влетит эта люлька? – задал он теске животрепещущий вопрос.

– Материалы мужики притащили, тебе в благодарность. Мне оставалось, лишь в кучку сколотить.

– Тогда, сколько я должен тебе за работу?

– Вань, ты мужик хороший, я бы и рад вовсе с тебя ничего не взять, но появилось дельце по твоему профилю. Но даже если не захочешь дело брать, так я и не обижусь. Не возьму я платы в любом случае, теска.

– Нет, так дело не пойдет. Любой труд должен окупаться. Что за дело?

– Да я даже толком и не знаю. Свояк мой, недалеко, в притоке, держит водяную мельницу, а вдоль нее пшеничное поле. Так вот завелась в поле том нечисть. Скорей всего перерожденец.

Не знаю, может кто вопреки запрету, труп в землю закопал. Но эта тварь стала вроде крота. Норы роет, да под землей передвигается. Батраки пропадают в поле, прямо среди бела дня. У дома и мельницы нор пока не видели, но боятся уже спокойно по земле ходить. Свояк в отчаянье.

Иван крепко задумался. Подобная тварь, это был не его уровень мастерства. Дух, какой изгнать, стихийных существ, мавок или молодого упыря уделать. Гнезда мелких вредных леших, отыскать да сжечь, ну летучих змеев погонять, чтоб кур не воровали, это он может. А вот такое чудовище уже посложнее. Для такого нужен твердый второй ранг, а не его слабый третий, плохая реакция и мизерный резерв запаса сил.

Делать нечего. Хоть и нужно спешить в Обитель, но долг платежом красен. Придется постараться и при этом не сдохнуть.

– Хорошо Иван, – решился он. – Берусь за дело, но сперва немного оклемаюсь.

– Отлично теска! – обрадовался кузнец. – По рукам!

Время близилось к обеду, когда они с трудом втолкнули в калитку разросшийся мотоцикл.

У дома на скамеечке сидела симпатичная девушка, в легком сарафане, та самая, что сверлила мастера взглядом утром на холме. Закинув ногу на ногу, она с хрустом, откусывала от сочного яблока и, тщательно пережевывая, молча наблюдала за ними. Пока мужчины втискивали в угол крохотного дворика, железного коня, который новым придатком цеплялся за все подряд, она покачивала стройной гладкой ножкой, и раз за разом хрустела источавшим сок яблоком.

Лишь после, когда мотоцикл, наконец, был поставлен как надо, Иван толком ее разглядел, наконец, распознав в ней лекарку, что делала ему перевязку.

Скуластенькая, темноволосая, и кареглазая, с хорошей, оконтуренной фигурой, у нее была широковатая кость, но все смотрелось гармонично, и внутренний кобель, словно заглотившая наживку рыба, подернул поплавок.

Видимо это отразилось на его лице, поскольку, она заулыбалась.

– Я уже собиралась уходить, да вот яблоко задержало. – Она отбросила огрызок. – Забывчивые вы, мастера.

– Прошу прощения, закрутился с транспортом. Сейчас, я только пыль с себя смою, – ответил Иван, направляясь к бочке.

– Мы пойдем, сходим в корчму, – окликнул его Потап. – Обедать пора. Ты тоже подходи. – Подтолкнул он Юру к калитке.

– Хорошо. Юра, лукошко заодно тете Наташе занеси, – умываясь и фыркая, отозвался Иван, а девушка, поглядывая на его мускулистый, покрытый, неизбежными при опасной работе шрамами обнаженный торс, стала хрустеть новым яблоком.

В избе было сумрачно и прохладно. Маленькие окошки давали мало света, да и ясный день омрачился хмурыми тучами. Гром поскуливал под дверью, обижаясь на то, что не впустили в дом. А лекарка, тем временем, занималась отклеиванием промокшей от купания повязки.

Стало еще темнее, и она подвела Ивана к ближайшему окошку, чтобы осмотреть раны на боку.

– Надо же, как быстро все затянулось, – удивилась она и подставила руку к его ребрам. – Все в порядке, мастер.

На границе света и тени, тугие валики, его перекатывающихся мышц, выгодно оконтурились, и лекарка не удержалась. Закусив алеющую губку, она провела тонким пальчиком с ухоженным ноготком, по его холодной, еще влажной коже. По некрасиво, зарубцевавшемуся, застарелому шраму, идущему от ребер, вверх, к средине мускулистой груди, где он терялся в грубых, светлых волосах.

Чувствуя теплое прикосновение, Иван судорожно вздохнул, волоски на коже тут же встали дыбом, а ниже пояса стало наливаться теплом. Лекарка положила пышущие жаром руки ему на спину, и он притянул ее к себе. Мастер почувствовал, как сквозь ткань тонкого сарафана, в кожу, буквально вонзились ее затвердевшие соски.

– У меня давно не было мужчины, – с придыханием призналась она, и прикрыв веки с длинными, пышными ресницами, прошептала: – Я хочу тебя, мастер.

Иван не стал отвечать. Он припал к припухшим, сладким от яблочного сока губам и нетерпеливо стал стаскивать с нее сарафан.

За окнами бушевал, ливень, сверкали молнии и словно тяжелая бочка по небосводу, катился гром. Порывистый ветер размахивал перед окошком, тонкой веткой калины. Искусанный и исцарапанный, словно растерзанный зверями Иван, глубоко дыша, лежал, успокаивая выпрыгивающее из груди сердце.

Обнаженная лекарка, будто кошечка, прильнула к его широкой груди и слушала, как барабанит его пышущее жаром сквозь ребра сердце. И так же как кошка запускала она в грубые, волосы острые коготки. Она потянулась к его губам. Это был не быстрый страстный поцелуй, а долгий и нежный, ради наслаждения.

Иван, с удовольствием гладил ее шелковистую спину, до самых упругих ягодиц, и когда она оторвалась от его губ, заулыбался, смотря на отблески, скрытых в полумраке глаз.

– Я ведь скоро уеду.

– Я знаю, – вздохнула лекарка, – Но, если снова будешь здесь проездом, то не забудь меня навестить. Ты не думай, я не к каждому, в койку прыгаю. Я думаю, заметил, что не занималась я этим давно.

– Почему я?

– Поначалу, из интереса. Это, каким же ты должен быть кобелем, чтобы заработать сразу целых три венка от побережек. Я их почувствовала. Оказалось, ты того стоишь.

– Надеюсь, не разочаровал? – уточнил Иван, с трудом сдерживая смех, но не удержался.

– Ты чего? – стукнула девушка кулачком в грудь смеющегося Ивана.

– Это не мои венки, – успокаиваясь, признался он. – Они принадлежат моему подмастерью. Он заработал.

– Серьезно? – удивилась лекарка. – Этому конопатому пареньку? В тихом омуте значит… берегитесь местные девчонки.

Иван снова залился смехом.

– Врешь, значит. Твои венки?

– Да нет же. Действительно его. Но он их не тем заработал. И не украл. Он просто играл им на свирели. Он в этом хорош.

– Ой, врешь, мастер.

– Серьезно. Кстати, я Иван.

– Ух ты! А я Марья. Ты посмотри, как совпало.

– Ну, тогда за знакомство!

Иван резко повернулся, и Марья оказалась под ним. Их горячие тела вновь сплелись в порыве безудержной страсти.

5. Рыхлая земля.

Мотоцикл ехал по хорошо укатанной дороге к притоку, о котором рассказывал кузнец. Гром, игнорируя обтекатель люльки, высунул голову в бок и свесил розовый язык, который смешно болтался на встречном ветру.

Иван думал, придется приучать пса к езде и постоянной тряске. Но, Грому, с первого раза так понравилась езда, что наоборот, не хотел выбираться из люльки, и начинал лаять, требуя кататься еще. Проблема скорости путешествия была решена, но прибавила новую.

Следовало, разрешить появившееся дело поскорей, но и суетиться не стоило. Суета могла стоить жизни. С описанным кузнецом перерожденным, Иван ранее не сталкивался. Но все бывает в этой жизни впервые.

Деревья закончились, и открыли угол пшеничного поля. Впереди был поворот и сам приток, следовательно, дорога вела прямо к мельнице.

Иван, остановил мотоцикл на повороте, и посмотрел в поле. Жаркий ветер колыхал зрелые колосья. Пора было давно убрать урожай, но в поле было пусто. Работа встала. Монстр, судя по всему очень страшил батраков.

Странная выходила история. В поле, зачастую можно было встретить вредных или просто шаловливых стихийных сущностей, но не перерожденных землей.

Их уделом были леса, распадки, подземелья, даже городские свалки, то бишь любое место, где можно быстро спрятать криминальный труп. А здесь распахиваемое поле.

Может, «городские» кого–то закопали подальше от города. Хотя, зачем тащиться с трупом в такую даль? Проще было сбросить его, в плещущуюся под носом реку и был бы еще один рыбоголов. Вариантов было много, и, по сути, его дело было не расследовать, а просто устранить проблему.

Иван, снова тронулся в путь, по берегу речушки что, проточила собой каменистую почву, создав искрящуюся в солнечном свете, ровную черту.

Впереди показалась водяная мельница на берегу, над которой раскинулась большая, старая верба. Вокруг мельницы кипела работа. Стучали молотки, рабочие носили доски, чистили колесо, а немного в стороне, стояло оцепление из нескольких человек с оружием.

Иван сбросил скорость и подкатил к охране.

– Здоров мужики! Кто у вас тут главный?

– Ну, я, – ответил подошедший, небольшого роста бородатый мужичок с двустволкой. – Только мельница в ближайшие несколько дней не работает. Буря вчерашняя делов наделала. Колесо вон попортила, да мусором забила. Так что пока починяем.

– Да я собственно к хозяину вашему, – Иван закатал рукав, и показал выжженное на запястье клеймо Братства, – Говорят, работенка для меня есть?

– Господин, мастер! – обрадовался мужичок. – Вас нам сам Бог послал, а то ведь уже и не знали, что делать. Сейчас наш грузовичок за материалами поедет, так вы за ним следуйте. Он вас и довезет к хозяйской усадьбе. – он забросил ружье на плечо и осведомился доверительным тоном: – А говорят в округе нет охотников уже. Мол, из ваших, остались только лекари да колдуны.

– Правду говорят. Я сам здесь проездом. Но с вашим делом надеюсь, разберусь.

– Дай Бог, дай Бог. – Он повернулся к грузовичку, который тарахтел движком. – Вован, трогай!

– Да погоди ты, – остановил его Иван. – Вы чего тут оцеплением стали? Случилось чего?

– Да норы появились тут вблизи. И вообще, хозяин рабочих без охраны теперь никуда не отпускает.

– Показывай где норы, – потребовал Иван, вставая с мотоцикла.

Гром отчего–то разнервничался, стал поскуливать, и из люльки выпрыгивать, отказался наотрез. Иван достал из багажника дробовик, Юра взял свой любимый пистолет, и отправились вслед за взявшим наизготовку ружье охранником.

Они поднялись по небольшому, каменистому склону, перешли через дорогу и вышли на границу с полем.

– Вон, смотрите, там, – указывал охранник на холмики земли, похожие на большие кротовые кучи, – и вон там. А вон там, видите небольшую воронку? Там коза паслась на привязи. Девчушка, которая собиралась ее доить, сказала, что как только она подошла, то прямо из земли появились когтистые руки, обхватили козу, и, переломив пополам, затащили под землю.

Подмастерье, собирался подойти, посмотреть воронку поближе, но Иван, одернул его за ворот, вернув на место. Он присел на корточки и стал осматривать почву. На границе с полем, это были сплошные горные породы, что расслоились и распадались на каменное крошево, а дальше начиналась рыхлая, плодородная почва, и шелестела пшеница.

Следов на камнях естественно он не обнаружил, а вот в поле идти не решился. Иван осмотрел норы издалека. Они находились прямо перед почвой, из которой торчал расслоенный камень, но не дальше. Колосья вокруг них, не были надломлены, либо смяты, но покрылись плесенью и потемнели.

Возможно, тварь не выбиралась на поверхность, охотилась исключительно из–под земли. А норы не что иное, как вентиляция для подземных ходов. Еще было понятно, что ее удел лишь рыхлая почва. Она не могла преодолеть твердый, каменистый грунт.

Взяв все это на заметку, Иван отправился обратно к мотоциклу.

Дом хозяев, был красиво устроен на небольшом скалистом плато, которое нависало над рекой. За усадьбой, проточив собою скалы, шумел водопад. И все это поросло редкими елками и корявыми соснами, что цеплялись за скалы оголившимися сплетениями корней.

Мотоцикл въехал в большие, открытые ворота, вслед за безбожно коптящим грузовичком, и остановился у дома. Гром неохотно выбрался из люльки, и воззрился на троих детишек, погодков, что игрались с молодой девушкой, по всему виду, служанкой.

– Только вздумай тронуть, – пригрозил псу Иван, – Пристрелю на месте!

Пес на это, лишь удивленно посмотрел ему в глаза, мол, хозяин, ты чего? Он стал бросать взгляды по сторонам, и потягивать влажным носом, новые, незнакомые запахи.

Иван отряхнул с себя дорожную пыль, окинул взглядом широкий двор, обнесенный различными, хозяйственными постройками, у которых суетились рабочие, а после уже взглянул на дом.

Дом был большой, двухэтажный, сложенный из бревен, с резными наличниками. Резьбы вообще было с избытком. По большей части она представляла собой узорную вязь со стилизованными и вплетенными в нее животными и птицами. Резчик был мастером своего дела, и стоила эта красота немалых денег. Сразу видно богатый дом.

Вообще Иван заметил, что в моду в последнее время входили стилизованные под старославянские, узоры и орнаменты. Даже сам носил нож с замысловатой вязью, выгравированной на железном клинке. Была какая–то притягательная сила в этих узорах.

Пока он, задрав голову, рассматривал резной декор, а подмастерье копался в багажнике, пес отошел от мотоцикла.

– Песик, – взвизгнул радостный, тонкий голосок. – Песик, большой!

Иван только успел опустить глаза, как четырехлетний малец, подбежал к Грому, и ухватил за ухо. Нависающий над мальчонкой, грозный пес открыл пасть и у Ивана который понимал, что не успеет ничего сделать, похолодело внутри.

Но Гром просто принялся облизывать конопатую моську мальца, и тот повис на его шее. Иван, сам больших псов не боялся, но знал, что в большинстве своем, они агрессивно реагируют на маленьких детей. Только не Гром.

Бросив няньку, остальные дети рванули к псу, и стали его тискать. Огромный, черный, страшный кобель их вовсе не пугал. Они гладили его, лезли в рот, заглядывали в уши, а сам Гром чуть ли не закатил глаза от удовольствия, и казалось, улыбался во весь рот.

Иван вспомнил, что у бывших хозяев, тоже были дети, да и во дворе бегали детишки батраков, а Гром свободно разгуливал по двору, без цепи и ошейника. Значит, к приставучим детишкам пес привык.

– Ой, Господи! – подбежала, причитая опомнившаяся нянька. – Бросьте. Отойдите от него! Не то он вас съест, такой страшный!

Но детишки кричали, нет, цеплялись за пса и начали реветь, а Гром стоял смирно, хотя его больно тянули за шерсть, мертвой хваткой, вцепившиеся, детские ручонки.

– Вы простите, – обратилась к Ивану нянька, пытаясь оторвать от пса, вцепившегося в его шею визжащего мальчонку. – У них собака была, любили ее очень, да вот исчезла. Теперь они на всех собаках виснут. А ваш пес большой такой и грозный. Боюсь я его.

– Да не съест он их, – улыбнулся няньке Юра. – Он добрый.

Она на миг, забыв о мальце, взглянула на подмастерье, заалела и затрепетала ресничками.

Иван, невольно хохотнул, и, с улыбкой, подмигнул парню, так чтобы она не заметила.

– Вот ты за этим и проследишь, – сказал он ученику. – А я пока пойду с хозяином потолкую. Кстати, хозяин дома? – поинтересовался он у девушки.

–А где ж ему еще быть, – отвечала она, не сводя глаз с Юры.

В доме было тихо и пусто. Иван позвал хозяев, но ответом была лишь тишина. Он позвал еще. Из какой–то подсобки высунулась полная тетка, осмотрела незнакомца с ног до головы, а уж после спросила, чего ему. Он ответил, что мол, к хозяину по делу.

– Мастер, что ли? – прищурилась она, вытирая полотенцем, большую поварешку.

– А видно?

– Да не очень. Но кому еще по делу прийти, коли хозяин почитай месяц, никаких дел не ведет. В столовой он. Это направо, а потом налево.

В столовой была тишина, не считая громко тикающих часов, и жужжания пары мух. На большом, резном дубовом столе, стояла початая бутыль самогона, и миска с уполовиненной закусью.

Уткнувшись в подложенную под лицо руку, склонившись на стол и громко сопя, спал хозяин дома. Иван подошел и потормошил его за плечо. Тот в ответ только замычал, не поднимая головы.

– К черту! Всех и вся к черту, – пробубнил он, не поднимая лица. – Я устал. Ничего не хочу.

– Я мастер братства. Приехал узнать, что у вас тут за беда.

– Мастер? – вскинулся сразу же хозяин, и вперился заспанными глазами в Ивана. – Мастер! Наконец то! Как же удачно, как хорошо. Я–то думал все, делам моим конец.

Хозяин, темноволосый мужчина средних лет, выглядел неважно. Серое, усталое лицо, мешки от недосыпа под воспаленными глазами. Он был не пьян, как сначала показалось, а вымотан.

– Меня зовут Иван, – представляясь, показал он клеймо. – Про твою беду мне рассказал кузнец. Вот только я ничего не понял. Что у тебя тут произошло?

– Меня зовут Валентин. Да ты не стой охотник. Присаживайся. Вот выпей, закуси, а я пока расскажу свою беду. – Он налил севшему за стол Ивану рюмку самогона, тот не стал упорствовать, махнул, продышался и закусил хрустящим огурцом. – Месяц назад это началось, как раз подоспела пора собирать урожай. Первым пес пропал, любимчик детишек моих, два дня искали, не доискались. Думали, волк задрал. Потом стал исчезать скот покрупнее, козлята, потом взрослые козы.

Рабочие мои, за водопадом лес рубили, и заметили крупного летучего змея. У этих гадов гнездовище на разрушенной плотине, что осталась, от какого–то ГЭС. Там вообще гиблое место. Аспиды эти, рыбоголовы и всякая нечисть. Так вот бывает и сюда в приток залетают, скотом мелким поживиться.

Ну, против этих летунов у меня пушка особая есть, дробовик многоствольный. Тяжелая дура, только со станины стрелять, но лупит очередью, или же сразу со всех стволов, да так что летящий змей натыкается, буквально на стену из картечи.

Короче, разорвало аспида в клочья. Стали готовиться к сбору урожая. Батраки в поле пошли, да через несколько минут уже с криками обратно бежали. В итоге, потом не досчитались двоих.

Одни кричали, что видели, как тех, крот огромный схватил и под землю уволок. Другие говорили, что земля дыбом вставала, а потом разверзлась и те под землю ушли. Сам понимаешь, у страха глаза велики.

Ну, взяли мужики оружие, да пошли в поле, крота этого ловить. Грохот поднялся, крики, рев. Обратно никто не вернулся.

С тех пор вот, как на раскаленной сковородке. Урожай стоит, осыпаться и гнить начинает, и делать чего, незнаем. И ваших в округе как на зло никого нет. Не жалуют мастера наши края. Люди тут жадные.

– К дому тварь подходит? На подворье люди или скот пропадают? – выслушав, уточнил Иван.

– Да нет. Только в поле и на краю. Хотя не знаю, есть связь или нет, но скот стал болеть и дохнуть. А растения кругом чахнут, даже сосны с елями осыпаются.

– Знаешь Валентин, больше похоже на проклятие. Будто чудище кто–то на тебя навел. Есть недоброжелатели, которые могли бы желать, твоего разорения?

– Да сколько угодно. Взять хотя бы соседей, у них полно земли, а река с мельницей на моей земле, и молоть свой урожай им приходится у меня. Давно бы со свету сжили, да жена у меня малость колдунья.

– А чего она не разберется, что тут происходит?

– Уехала она. Лечиться отправил, в Солеварск. И хорошо, с этими бедами одни нервы.

– А на соседних полях, что–либо происходит?

– Нет. Они и урожаи давно собрали, да на моей мельнице мелят.

– Так, будем проверять версию проклятия. Сейчас, мы с моим помощником, пойдем искать колдовские «подклады». Распорядись, чтобы нам не мешали. И сразу говорю, мы должны осмотреть все, без исключений. Найдем подклад и тварь, таким образом, отвадим.

– Все что угодно мастер! Любые деньги заплачу, только спаси от разорения.

– Мне твой свояк заплатил.

– Я доплачу еще. Только спаси.

Они вышли на крыльцо. Подмастерье совсем не наблюдал за псом, а откровенно клеил понравившуюся ему няньку, что развесив уши и строя саму чистоту и невинность, напрочь позабыла о хозяйских детях.

Грома тискали, целовали и трепали, на нем катались верхом. И судя по его счастливому виду, Грому это совсем не надоедало. Да и вел себя этот бугай как игривый щенок.

– Это что за зверь? – испугался Валентин.

– Не бойся, это мой. Пускай он пока с твоими детьми побудет. И мне и тебе будет спокойнее.

– Как скажешь мастер, – согласился он. – Ну что, за дело?

6. Святотатство.

Весь день Иван с подмастерьем, прочесывали усадьбу мельника. Перевернули кверху дном все. Задействовав иной взгляд, и выжимая по несколько раз резерв, обследовали помещения, сараи, чердаки, заглядывали в трубы, в печки, в подвалы и погреба. Обследовав затем, все пороги, косяки, и фундаменты строений, облазили весь двор и окружающую территорию, перевернув каждый камешек, заглянув под каждый куст, пень, дерево. Заглянули в каждую трещину, но ни одного подклада не нашли.

Нашли только сделанные уехавшей хозяйкой, кстати, неплохой, судя по всему колдуньей, талисманы и обереги. От них, ощутимо веяло энергией, но не злой.

Для них, накрыли стол во дворе. Не потому что брезговали в доме, Иван попросил, стол на улице и ночевки на сеновале, отказавшись от комнат, выделенных в доме.

После растраты резервов, они были голодны, будто волки. Подмастерье лопал все подряд, мурча при этом словно кот, а мастер уже наевшись, взирал на широкое подворье.

Где, где же еще не смотрели, что могли пропустить? Ведь уже на третий круг пошли одно и то же проверять.

Он смотрел на растущие вокруг усадьбы деревья и кусты. Они действительно были больны. Зелень становилась серой, кое–где начинала желтеть, и покрывалась плесневыми пятнышками. Все в округе, словно было заражено неведомым злом.

Наконец насытился и Юра. Поглядывая в сторону няньки, он достал свирель и стал наигрывать тихую пока еще не стройную, но печальную мелодию. Настроившись как следует, он заиграл ровней. Свирель залилась чистой печалью.

Его мелодии всегда были полны боли и грусти. Иван, конечно, делал замечания, что для свирели можно было сочинить, что–то повеселей, но парень упорно продолжал сочинять такие вот больно вгрызающиеся в душу песни, выбивавшие невольную слезу.

В тот момент, на улице кушали и хозяйские детишки. Ну как кушали, нянька постоянно отвлекаясь на Юру, пыталась их силой накормить. Иван не сразу заметил, что куда–то запропастился, не отстающий от них ни на шаг Гром.

Заметил и тут же забыл, думая о затянувшемся деле. Пока не послышался отдаленный крик, и грозный лай пса. Плеснуло силой, на самом ее излете. Раздался визг, которого Иван еще в жизни не слышал.

Они с подмастерьем вскочили едва, не перевернув стол, и бросились к мотоциклу за оружием.

Пес не прекращал лаять, и Иван, держа в руках дробовик, уверенно шел на звук. Подмастерье с пистолетом прикрывал тыл.

За густыми кустами, на краю поля, позади рычащего, и лающего, разбрасывая от злости пену пса, лежал стонущий, раненый мужчина. А перед псом, вспучивалась и дрожала земля. Из взбухшей земляной кочки, вдруг вынырнула могучая когтистая лапа. Она была похожа на кротовью, но с более длинными когтями и покрытая сплошной, крупной, роговой, серой чешуей.

Гром метнулся в сторону, и когти вонзились в расслоившийся камень, на котором, он миг назад стоял.

Иван не решился стрелять из дробовика, боясь, что зацепит пса, а вот подмастерье несколько раз выстрелил в лапу твари из пистолета. Попавшая в нее пуля срикошетила, и со свистом унеслась в изломанную пшеницу.

– Назад! – скомандовал Иван и подхватил раненного, Юра бросился помогать. – Гром, за мной!

Они спешно отступали, волоча раненого. Пес побежал за ними, а чудовище больше не посмело высовываться из взрыхленной земли.

– Ну как он? – спросил Иван вышедшего на крыльцо хозяина.

– Рана серьезная, он теряет кровь, а сквозь порезы на животе вообще кишки видны. Нужен лекарь. Моя травница не справится.

– Юра, бери мотоцикл и дуй в село, за Марьей!

– За кем? – не понял подмастерье.

– За лекаркой, что меня лечила. Быстро!

Парень прыгнул на мотоцикл, и помчался за лекаркой, а хозяин с Иваном сели за накрытый во дворе стол.

– Я не знаю в чем проклятье, и есть ли оно вообще, но я видел часть этой твари. И то, что я видел, мне не понравилось совсем.

Валентин, я не знаю такого перерожденного. Вижу впервые. Дело усложняется еще тем, что это существо особо неравнодушно к усадьбе. Пока мы тут все обследовали, я заметил, что нор, больше всего, в самой близкой точке соприкосновения усадьбы и поля. Вы все в опасности. Уезжайте. Или хотя бы отошли детей.

– Куда?

– В село, к Ивану.

– Нет, – отрезал Валентин. – Лучше в доме их запру.

– Дело твое Валентин. Но детям здесь не место. Становится слишком опасно. – Иван помолчал, подумал. – Я решил менять тактику. Раз подкладов не нашли, то не получится и отвадить. Пора переходить к непосредственному уничтожению твари.

– Давно пора, – сердито ответил Валентин, встал из–за стола и направился в дом.

Он почувствовал Марью еще издалека, но стоял, взирая на осыпающиеся сосны, делая вид, что не замечает, как та тихонько подкрадывается. А кралась она нужно отметить, на удивление бесшумно, словно призрак. Не один камешек, не посмел шелохнуться под ее стопами.

– Попался! – Марья накинулась, и закрыла Ивану глаза теплыми ладонями. – Угадай кто?

– Ира? Нет, погоди, Людмила, – стал перечислять он, – или, Галя? Нет–нет, Полина. А может быть, Алена? Или Инна?

– Ох, Ваня ну ты и кобель, – вздохнула лекарка и открыла его глаза.

– Ой, Марья, – наигранно удивился Иван, и заулыбался.

– Что значит, ой? Бабник. – Марья потянулась и принялась его целовать. – Когда подмастерье твой приехал, да еще и один, я даже испугалась, – говорила она, стирая пальчиком, помаду с губ Ивана. – Кстати, вовремя я подоспела. Травница хозяйская хороша, конечно, приостановила кровотечение, но вот зашить бы не смогла. Мужику повезло, все органы целы. Так что жить будет, если не помрет.

– Повезло ему, что пес спас. То, что его хотело сцапать, от него мокрого места не оставило бы. Тут вообще странное дело, я знать не знаю, что это. Ты ведьмочка, что по этому поводу можешь сказать? Что чувствуешь? – обнимая ее, спросил Иван.

– Жутко мне здесь. Очень плохое место. А из поля, такой жутью веет, что у меня мурашки по коже стройным маршем идут. Вань, там произошло, что–то страшное. И теперь след этого, отравляет все вокруг. – Она посмотрела Ивану в глаза. – Может, согреешь? Я видела здесь неподалеку, шикарный сеновал.

Иван приник к ее губам. Они наслаждались поцелуем долго, но, почувствовав, свое и ее перевозбуждение он отстранился.

– Я бы с большим удовольствием. Но! Сеновал занят. И скоро мы выдвигаемся на охоту. Жду вот как раз своего ученика.

– А где он? – спросила Марья, но догадавшись, заулыбалась. – Так вот кто, сеновал занял? Идет по стопам учителя? Вы мастера неисправимы.

Так в обнимку, они стояли и общались, на краю подворья, пока солнце не стало клониться к закату.

С сеновала отряхиваясь и выбирая травинки из волос, гордо вышагнул Юра. Но наткнувшись на глумливый взгляд лекарки, тут же опустил плечи и зарделся. Неуверенной походкой он направлялся к Ивану и Марье, когда с сеновала выглянуло, симпатичное, курносое личико, няньки. Приведя сарафан в порядок, она мышкой шмыгнула по направлению к дому.

– Ну, кобели, удачной охоты! – съязвила Марья, от чего Юру, от стесненья едва не скрутило в узел. – Пойду, погляжу, как там раненый.

– Погоди. Я проведу. Как раз к хозяину загляну. Узнаю, готово ли все что я просил, – и обратился к подмастерью: – Иди, выпускай Фому. Пора.

Готово было все. И чудо пушка, которую хвалил Валентин, и здоровенный, издохший хряк, которого как раз собирались закапывать, но мастер решил использовать его как приманку.

Кабанью тушу насадили, словно на вертел, на крепкую, железную балку, к концам которой прикрепили цепи. А многоствольник, установили на одновременный выстрел из всех стволов, и прикрепили к станине.

Пока тварь отвлекали в другом месте, Иван сомкнул концы цепи на сосне, растущей у границы поля. С подмастерьем они подкатили свиную тушу к краю поля, и стали устанавливать увесистую пушку за кустом, прицелом ровно над тушей. К курку привязали крепкую нить, и протянули туда же за сосну.

Самое время было устроить военный совет.

– Так, дед, как только дам команду, морозь тварь, как только можешь.

– Сильно не смогу, все ж не полнолуние, слабый я, – скрипел, едва видимый дух, – но шандарахну на всю катушку.

–Юра, после сигнала, говоришь «раз», и только после этого дергаешь за нитку. Все. По местам!

Дед, невидимым, занял место у многоствола, Юра с ниткой в руках, засел за сосну, а Иван стал взбираться на стоящую рядом.

Фома, ухая сидел, на чахлом деревце около туши, но так, чтобы его не задело пулями и крупной картечью, которыми вперемешку зарядили патроны.

Взобравшись повыше и умостившись на крепкой ветке, Иван громко свистнул, чтобы мужики, что били длинными палками, по окраине поля, все бросали и дули на подворье.

Отдаленный шум стих. Слышен был лишь шелест холодного ветра, путающегося в длинных иголках сосен. Зарево заката тускнело. Светлое покрывало, стягивало с неба вслед за зашедшим солнцем. Ветер, осыпая зерна, качал перезревшие колоски.

Мастер настроился. Он сосредоточенно пытался, сделать то, что получалось редко у него, но с легкостью выходило у твердого второго ранга. Войдя в состояние иного взгляда, Иван силился сообщиться со зрением совы.

Ничего не получалось, он начинал злиться, а когда вдруг увидел все с другого ракурса, в иных цветах и оттенках, то чуть не свалился от неожиданности с сосны. Тут же стало скашивать глаза, словно у сильно пьяного, заломило виски, но охотник пытался не потерять нить связи с Фомой.

С трудом удерживая связь, он переключился на собственное зрение и стал бросать на край поля, заранее приготовленные камешки. Иван предполагал, что у твари либо хороший слух, либо она чувствует вибрации, и, по его мнению, должна была принять шлепки камней за шаги.

Заканчивались камни, затек зад, нестерпимо ломило виски, хорошо стемнело, из–за горизонта показалась надкушенная, опоясанная диском луна. Иван решил, что задумка провалилась, и только собрался разрывать связь с филином, как у границы поля, где лежала туша, вспучилась земля.

Он бросил камешек поближе к туше, и сразу же переключился на зрение Фомы. Филин повернул голову в нужный ракурс, и его большие глазища, застыли в нужном положении.

Из земли выметнулась когтистая лапа, и, вцепившись в тушу, дернула на себя. Рывок был такой силы, что цепь, загудела и покачнулась сосна, но продетая сквозь тушу балка выдержала. Тварь подергала еще, но тщетно, и тогда перед приманкой стал вырастать холм земли.

Когда земля ссыпалась с тела, нависшего над приманкой чудища, Иван, который думал, что повидал на свете многое, и ничто его не удивит, забыл дышать, и от страха вцепился ногтями в ствол сосны.

Пора было подать команду, но он так и застыл, не в силах вымолвить не слова.

Зрение филина позволяло видеть, почти как днем, и он рассмотрел весь этот ужас в деталях.

Чудовище вытянулось метра на два из земли, при этом ноги его так и не показались. Продолжение его тела, просто уходило в землю.

Венчала тело, округлая как пистолетная пуля, состоящая из сплошного костяного нароста, без намека на глаза голова. Она была посажена на массивной шее, переходящей в узкие плечи, из которых торчали тощие, длинные руки, заканчивающиеся, лопатообразными ладонями, от которых ответвлялись длинные отростки когтей.

Торс монстра походил на человеческий, да и объемом был примерно таким–же. Спереди было некое подобие грудей, и ярко выраженные, бедра.

Короче, над приманкой нависало, нечто, что можно было назвать, земляной русалкой, но в отличие от водных дев, это чудище целиком было в костяной броне, из больших ороговелых чешуек, что сливались в единый, подвижный панцирь.

Не успел Иван опомниться от потрясения, как чешуйки на животе твари раздвинулись, оттуда показалась рука, после другая, а затем вылезло уменьшенное подобие этого чудища.

Чудовище стало издавать звуки, напоминающие громкое, кошачье урчание и поглаживать лапой голову своей уменьшенной копии. Затем острым когтем отделило кусок мяса от туши, нанизало на другой коготь, и поднесло к животу.

В маленькой головке копии, раскрылась широкая, щель, заполненная слюной и множеством мелких, острых зубов. Большой кусок мяса тут же исчез. Чудовище, снова урча, погладило головку своей громко чавкающей копии, и стало отделять от туши следующий кусок.

Это действо было одновременно отвратительным, ужасным, и завораживающим настолько, что Иван с трудом нашел в себе силы, разлепить онемевшие губы.

– Давай! – закричал он, что было сил.

Копия тут же занырнула в живот. Морозом ударил дед. Рядом стоящий куст, мгновенно покрылся инеем, а на монстре и вовсе выросли кристаллы льда.

Раз.

Многоствол грянул так громко, что дрогнула сосна, на которой сидел Иван. Облако пуль и картечи устремилось в тварь. Пушка, сорванная с места силой отдачи, повалилась набок.

Из порохового дыма во все стороны брызнули осколки льда. Чудище истошно взревело, но не одна пуля не смогла пробить крепкий панцирь. И оно будто дождевой червь благополучно втянулось обратно в землю.

– Вань, что ж ты меня на передний край то поставил? – обиженно ворчал дед. – Я ж страху натерпелся, чуть во второй раз не помер. Кабы было б чем, обгадился бы весь.

– Дед, не нуди, – попросил с трудом спустившийся с сосны бледный Иван. – Собираем манатки и быстро шуруем в усадьбу.

Хозяин не обрадовался провалу, но Иван заверил его, что будет пробовать новые методы, пока не убьет этого монстра. После чего, тот смягчился.

Усадьба стала готовиться ко сну, везде гасили свет, слуги разбредались по комнатам, а Грома оставили в спальне у детей. Подмастерье слинял, и Иван догадывался куда. Он незаметно, верней думал, что незаметно, скрылся в одной из комнат. Мастер так устал, что даже не хотел на сегодня ни о чем думать. Завтра будет новый день.

Он вышел на улицу, в ночной холод. На подворье громко пели сверчки, шумел в поскрипывающих соснах ветер, в небе повис слабо светящий огрызок, убывающей луны. За домом успокаивающе шумел водопад, от которого веяло ледяным холодом. Гасли редкие огни в окнах барака для батраков.

Иван сошел с крыльца, но вместо сеновала, усталые ноги понесли его к границе поля.

Под сапогами шуршали мелкие камушки, блестела на траве ночная роса. Остановившись, он взглянул в освещенную лунным светом даль, где шелестели пшеничные колосья.

Посреди поля, темным пятном, стояло большое, сухое дерево. Оно воздело к звездному небу сухие крючья ветвей, и слабо покачивалось в такт холодному ветру.

Не считая шелеста колосьев, стояла гробовая тишина. Тварь не убили, и вряд ли отвадили, но напугали точно. А вот, что делать дальше? Знать бы, что она такое, откуда взялась и как сюда попала? Как такое из человека породила земля? И главное, как ее теперь уничтожить?

Зная, что на каменистой почве он в безопасности, Иван расслабился, и стал пропускать через себя энергетику поля. Сам по себе активировался иной взгляд, тело стало невесомым. Сознание расширило границы восприятия, словно на тонкой грани яви и сна.

Перед рассеянным взглядом предстала совсем иная картина.

Среди колосьев, думая, что он невидим, смотря на луну, стоял дед. Лицо его сейчас не было как всегда насмешливым. На полупрозрачном старческом лице была печаль, а пустота глаз обратилась к кроваво–красной луне.

А вот само поле было страшным.

Черные от плесени колоски, оказались все изломаны, и забрызганы кровью. Вместо золотистого цвета, пшеница приняла черно–багровые тона. Из склизкой, гнойной почвы, словно из кипящей грязи вырывался черный пар. Далекое дерево приняло еще более изломанные очертания, и словно в мольбе простерло к небу изломанные ветви–руки с огромными когтями.

Все залила грязная, энергетика. Слух как будто уловил, чей то горький, безотрадный плач. А сердце сжалось, от чужого чувства страха, исступления и боли, что шло от центра поля.

Ивану привиделось, что кто–то бежит, ломая босыми ногами золотистые колосья, казалось, бежал он сам. В боку кололо от отдышки, а в животе была совершенно незнакомая тяжесть и пронизывающая насквозь тупая боль. Было очень страшно. Он задыхался. Впереди виднелись обнаженные, сухие корни. Его кто–то настигал. Кто–то, от кого веяло злобой и смертельной опасностью.

Сквозь видение прорезался отдаленный голос. Ивана настойчиво окликали. Видение тут же сорвалось, и он пришел в себя.

– Господин Мастер, вам плохо? – поинтересовался давешний знакомец, охранник с ружьем в руках, которого встречали у мельницы.

– Нет–нет. Просто крепко задумался, – ответил Иван, увидевший прежнее, золоченое лунным светом, поле.

– Задали, вижу вам загадку. Должно быть, думаете, как с нечистью этой совладать?

– Да уж, задали, так задали.

– Вы не обижайтесь, но нужно сильную ведьму кликать. Проклял кто–то страшно это поле. Она бы проклятье сняла и выкурила отсель эту заразу. Да кроме хозяйки нет таковых в округе.

– А что, хозяйка сильна?

– Да что вы! Сам видел, как Жанна от мельницы рыбоголовов отваживала. Так им шарахнула, что по сей день боятся показываться в притоке. Да и характером тоже сильная баба. Захудалую мельницу в порядок привела, наладила дело, домище вон, какой выстроила. Да вот только болеет в последнее время. Женские дела. Уехала лечиться еще до того, как это все началось.

– Думаю пора ей вернуться. Порядки навести.

– Вы правы, господин Мастер. Пора.

– Кстати, а что дерево сухое не выкорчуете? Мешает же поле сеять.

– Ну, я охрана, откуда мне знать. Это хозяйское дело. Но навроде–бы собирались. Корни подкопали, да забросили потом.

– Слушай, а до этого всего, бабы случаем не пропадали?

– Да была одна, кухарка. Все хозяину глазки строила. Так хозяйка на нее осерчала, а куда потом девалась, Бог ее знает. Бабы говорят от удушья померла. Но не тела не похорон я не видел. После нее еще одна, тоже к хозяину клинья подбивала. Но та навроде–как с утеса сорвалась. Травница наша травы там собирала, и все видела. Но тела не нашли. Река унесла. А так чтобы совсем без вести, не знаю.

Сеновал одуряюще пах полевыми травами и источал тепло. Под сеном скреблись и попискивали мыши. Марья, прижавшись к Ивану, мирно посапывала на его груди. Он легонько поглаживал ее черные шелковистые волосы, и пытался уснуть.

– Не спишь? –прошептала она проведя горячей ладонью по его груди.

– Нет. Не могу уснуть. Предчувствие нехорошее.

– Думаешь, нечисть на подворье заберется? – ощутимо поежилась она.

– Уверен, что нет, – успокоил он, обнимая ее горячее тело. – Она к полю намертво привязана. Не то давно бы всех здесь убила. Ты права. Там произошло, что–то ужасное. И ужасное настолько, что породило такое сильное и непробиваемое существо. Я более чем уверен, там убили и похоронили женщину. И мы имеем дело с ее, перерожденной в земле формой.

– То как по твоему описанию она выглядит, ужасно. Еще и паразит этот в ней.

– Когда ее убивали, то она была беременна. Именно такой страшный грех, такое ужасное святотатство, теперь отравляет землю, и поэтому она неистребима. Я думаю, единственное решение, это найти виновника и наказать.

– И что тогда? Ты думаешь, это ее успокоит? Она ведь не дух, а иная форма жизни. Перерожденная. Она будет и дальше охотиться на людей. И главное, как ты виновника собрался искать?

– Не знаю. Завтра попробую невзначай потолковать с рабочими. Может, на что и наведут, а там по цепочке. Сегодня разговаривал с охранником. Он сказал, что до начала событий, из женщин никто не пропадал. Но была пара смертей. Одна женщина умерла от удушья, другая сорвалась с высоты в реку. Со смертью первой, насколько я понял, дело замяли, а вот вторая как вариант не подходит. Травница говорит, что тело унесла река. Значит, она теперь либо рыбоголов, либо мавка, либо русалка, смотря в каком месте реки ее, застало перерождение.

– Травница, говоришь. Мне она совсем не нравится. Веет от нее недобрым. Ты бы видел, как она злобно зыркает, на женщин, на которых смотрит Валентин. Он мне улыбнулся, а я прям, явственно почувствовала, как она мне нож в печень вонзает. – Вновь поежилась Марья.

– Давай–ка спать. Завтра разберемся.

Усталость стала наваливаться, перед глазами пошли цветные узоры, а после стало затягивать в темноту.

– Вань! Да проснись же ты, – достучался до спящего разума взволнованный голос Юры.

Он открыл глаза, все еще была ночь, но по подворью метались лучи фонарей. Марья спешно одевалась.

– Юра, что случилось? – насторожился Иван, выныривая из сена.

– Хозяйский сын пропал. Весь дом кверху дном перевернули уже, на подворье ищут.

– Как? Где Гром?

– Тут со мной. Видно укатали его за день. Проспал. Парнишка лунатик, кто знает, куда мог забрести.

– Марья, ищите в стороне утеса. Юра, по дороге к мельнице. Я к полю. Бегом!

Иван бежал по окраине поля вслед за Громом. Дед говорил, что он по следам ходить не обучен, но пес, припав носом к земле, упорно шел вперед. Мастер едва поспевал за ним, держа в руках бесполезный дробовик. Вслед за мастером бежали Валентин, и двое мужиков из охраны.

Когда пес вывел их к парнишке, Валентин хотел закричать, а мужики вскинули стволы, но Иван тут же закрыл ему ладонью рот, и заставил опустить испуганных охранников оружие. Гром вздыбился и стал рычать. Иван и ему закрыл пасть, схватив рукой за обе челюсти.

Парнишка стоял на границе из камней у рыхлой земли. С закрытыми глазами, он поднял головку и совершенно спокойно, что–то тихо говорил нависшему над ним монстру.

Тварь гипнотически, покачивалась из стороны в сторону, издавая свое урчание. Она не приближалась к нему, не отдалялась, просто качалась и урчала, а малыш все говорил и говорил.

– Так, – зашептал Иван, – стволы нафиг. Ей вреда не причините, а парня зацепите. Рты закрыли и не двигаетесь. Не вздумайте кричать. Если мелкий резко проснется, то испугается и может рвануть вперед, прямо в лапы твари. Замерли все. Кто шевельнется, убью.

Проведя быстрый инструктаж, Иван без слов, надавив на таз, усадил пса и сунул ему под нос кулак. Потом убрал руку. Пес сидел, скашивая глаза на монстра, но не вставал. Значит понял.

Парнишка, по–прежнему разговаривая во сне, стал покачиваться в ритм монстру, а Иван, обмирая от страха, на ватных ногах, стал медленно, и максимально бесшумно подкрадываться к нему со спины. Очень трудно было идти на негнущихся ногах, по россыпям мелких камней, которые так и норовили хрустнуть.

Пятка, стопа медленно опускается, пытаясь почувствовать, камешки до того, как они хрустнут. Носок. И так снова и снова, пока до парня не осталось около метра.

Иван замер. Монстр на него не реагировал, но начинал замедлять ритм покачивания. Сейчас он отчетливо слышал, что тихонечко говорил парнишка.

Мастер снова видел этот кошмар наяву. Как сияет в лунном свете вытянутая голова. Как струится свет по костяной броне, сплошь покрытой мелкими, забитыми землей бороздками. Как нервно подрагивают, длинные, сильные и острые когти на обвисших руках. Как паразит, торчащий из живота монстра, пускает вязкую, блестящую слюну, из прямой как росчерк, зубастой пасти. Как он сучит когтистыми лапками, пытаясь дотянуться до мальчика.

Иван не дышал, окаменевшее лицо покрыла холодная испарина. Страшась того, что его выдаст даже громкий стук рвущегося из груди сердца, он медленно тянул к парнишке руку, и молил Бога, чтобы не щелкнул не один сустав.

Вот его палец коснулся ночной рубашки на спине мальчика. Вот он подцепил непослушную материю. Медленно зацепил вторым. Вот он уже наматывает рубашку на ладонь и крепко сжимает ее в кулак. Ноги напряглись и готовы к рывку. Иван медленно отводит в сторону левую руку. По лицу стекает крупная капля пота.

Монстр неожиданно замер и воздел лапу. В лунном свете сверкнуло отполированное, роговое покрытие когтей.

Рывок.

Рука Ивана обхватывает тело ударившегося ему в грудь парнишки и ноги отправляют их в закрученный полет назад. Свистят у лица Ивана остро отточенные когти, разрывая ухо и вспарывая кожу на виске. Удар ребрами об каменную россыпь. И тут разразился грохот выстрелов.

Закричал в крепких объятьях и стал сучить ногами проснувшийся парнишка. Кровь из ран, полученных Иваном, хлынула потоком по шее и лицу. Кряхтя и ругаясь, Валентин оттаскивал мастера крепко схватившего трепыхающегося мальчика, подальше от поля.

Тварь верещала. Она махала когтями и извивалась, не замечая отскакивающих от нее пуль. Охранники стреляли снова и снова. И тогда выступил Гром.

Без команды, он сорвался с места и ринулся на тварь. Не добегая до нее, он резко затормозил, с его черного мускулистого тела слетели сотни мелких искр, оставляющих за собой черный шлейф, и ударили в ее тело. Плеснуло силой, вспышка залила тварь.

Чудовище издало оглушающий визг, который Иван слышал днем, и мгновенно скрылось под землей. А Гром стоял вздыбленный на краю поля и победно, лаял ему в след.

7. Возмездие.

– Ну, Ваня! Ну что же ты невезучий такой? – причитала Марья, сшивая ухо, шипящего от боли Ивана. – Знаешь, какие шрамы теперь будут?

– Шрамы украшают мужчину. Особенно на спине, – попытался улыбнуться он и снова зашипел, смяв в кулак простынь кровати, на которой сидел. – Как там пацан?

– Спит, под замком. Отваром успокоительным напоили, вроде успокоился, потом уснул. Чего это пса твоего к детишкам не пускают? Сидит в люльке, грустный такой.

– Да не пес это. Вот и не пускают. Валентин его теперь боится.

– В каком смысле не пес? – откладывая шовные принадлежности на стоящий у кровати столик и оценивая свою работу, спросила она. – Волкособ, или оборотень вообще?

– Вот чтоб я знал, кто он. С виду собака, а на деле черт его знает.

– Так что с ним не так? – лекарка заклеила швы бинтами с мазью из целебных трав, села Ивану на колени, и обвила шею руками. – Пес как пес.

– Во–первых, ему двадцать пять лет, – он поцеловал выдающийся из выреза ее сарафана краешек груди. – А во–вторых, покажи мне пса, который стряхивает с себя огненные искры.

– Да ты обманываешь, – улыбнулась лекарка, сковыривая с его русых волос, кусочек запекшейся крови.

– Спроси у Валентина, – пожал плечами мастер.

Марья призадумалась, запустив пальчики в густые грубые волосы Ивана. Он прибалдел словно кот, и с блаженной улыбкой, несмотря на приглушенную зельем боль, на пол головы, едва не задремал.

– А где ты его взял?

– А? А, да полтергейсту нашему принадлежал. Он его после грозы, на сгоревшем поле нашел, щенком. А потом он за нами увязался. За якорем видимо.

– Я, кажется, знаю кто он. Ты слышал о черных собаках, или как их называют адских псах?

– Точно! – Иван чуть не вскочил. – Крутилось что–то такое на уме. Так он что, демон?

– Кто из нас мастер, ты или я? Но если ты прогуливал уроки, то объясню. Это порождение стихии, воплоти.

В основном, они появляются из геологических разломов, как сгустки плазмы и энергии земли. А этого видимо при зарождении молнией вытолкнуло в физический план. Вообще, ты понимаешь, что с собой возишь сокровище для науки? Это стихия, принявшая физическую форму. Да у тебя его с руками оторвут за любые деньги.

– Стоп–стоп–стоп! Я не хочу, чтобы кто–то об этом знал. Он мне нравится, и я к нему привык. Так что, пожалуйста, о своей догадке, никому ни–ни!

– Хорошо. Но я возьму с тебя плату за молчание. И прямо сейчас!

Она повалила мастера на кровать, прыгнула верхом, и стала снимать с себя сарафан. Иван понял, что сейчас он снова будет весь исцарапан и искусан. Но он был только за.

Утро было ясным и теплым. Ласковое солнце светило в глаза, а в ресницах путались разноцветные блики. Не выспавшийся Иван сидел на теплом бревнышке, и, жуя травинку, жмурился навстречу солнышку.

Вокруг кипела работа, батраки, позавтракав за общим столом во дворе, собрались стайкой и шушукались у своего барака. Среди них был и Юра.

Не наемные, хозяйские работяги носили дрова, сено, чистили сараи, гнали на выпас скот. На пень, рядом с Иваном, прыгнул кузнечик и застрекотал. Лепота. Будто и нет жуткого монстра, в поле под боком.

Люди в этом мире давно привыкли жить бок о бок с различными тварями, что появились после того как из этих земель ушел ледник. В многочисленных, оставшихся после ледника болотах жили болотники, кикиморы, болотницы, изредка мавки. Мавки, жили и в речных и озерных районах, в воде, водяные, на берегу, соответственно побережки и берегини, а в руслах, что логично русалки. В степях, полях, лесах и горах, обязательно кто–то жил, а если нет, то и людям там делать нечего.

Много страшных и загрязненных мест, оставила ушедшая в прошлое, развитая, высокотехнологичная цивилизация. И мстит теперь Мать Сыра Земля, за это, не давая покойникам, смирно в ней лежать, а перерождает, и отторгает обратно. И бродят они потом по Матушке тупые, опасные, вечно голодные, влачащие жалкое существование.

Перерождение, стало местью планеты за причиняемую веками боль. Искуплением. Поэтому, престали придавать земле. Хоронить разрешали лишь голые кости, или хотя бы на половину истлевшие тела, которые к перерождению уже неспособны.

Хотя, некоторые уроды даже костям покоя не дают. Вспомнил Иван про кукловода.

И вот под боком, опасный перерожденный, но никто не трясется от страха. Одни сытые и довольные, стоят, языки чешут. Другие работают, и косятся на первых, завидуя их безделью.

Иван выплюнул изжеванную травинку и принялся за новую. Тепло, хорошо, только мухи кусают. Да мешают повязки на лице.

К Ивану подошел хмурый Гром, и, вывалив длинный розовый язык, сел у ног. Он принялся с ленцой гладить, и чесать огромного пса за ухом, все также жмурясь, от теплых солнечных лучей.

Валентин ходил по двору словно неприкаянный, бросая взгляды на расслабившегося мастера. Он тыкался во все дела со своими указами, скорее мешая рабочим, чем давая нужные советы, и все время крепко зевал.

К мастеру вернулся его помощник и стал что–то рассказывать, активно жестикулируя, и указывая руками в разные направления. Валентину стало интересно, что этот проходимец, задумал на сей раз? Какое бестолковое дело?

– Ну я так и думал, – все с той же ленцой, отвечал подмастерью Иван, – что без нее не обойтись. Давай, готовь мотоцикл в дорогу! Думаю, за неделю обернешься из Солеварска.

– Зачем вам в Солеварск? – вмешался подошедший Валентин. – Что на сей раз задумали?

Он сел на бревно, но отодвинулся подальше от пса, который на него даже не обращал внимания.

– Как зачем? За женой твоей. За Жанной. Я тут подумал, без нее с тварью не разобраться.

Иван выплюнул травинку и со скрипом потянулся.

– Это зачем еще? – вскочил с бревна Валентин. – Зачем ее тревожить? Она лечится же! На кой хрен тут ты тогда?

– Я не справлюсь без нее, а она без меня. Дело серьезное Валентин! Или ты не хочешь избавиться от нечисти?

– Хочу, конечно же! Но жена зачем?

– Ну, она же здесь хозяйка. – В слово хозяйка, Иван вложил максимум смысла. – Земля энергетически завязана на ней. Вот мы с ней вместе и вдарим. Она магически ослабит тварь, а я уже физически добью.

Валентин, от подколки мастера позеленел и скрипнул зубами. Но не ответил на это.

– Без нее никак? – зло спросил он.

– Нет. А пока она будет добираться, я, чтобы не терять времени, проведу серию опасных для меня, но очень нужных ритуалов. Чтобы к ее приезду, я твердо знал, что делать. – Иван повернулся к подмастерью. – Чего стоишь, уши развесил? Иди в путь собирайся.

Подмастерье отправился исполнять приказание, а недовольный Валентин, вроде как смягчился.

– Что за ритуалы такие? – заинтересовался он.

– Первым и самым опасным ритуалом, я проникну в поле памяти этого места, переберу там все, и выясню, кто убиенная, и кто ее убийца. Следующим, если копыта не откину, найду способ, как разорвать связь перерожденной с местом, чтобы она энергетической подпитки лишилась, а дальше будут, так, по мелочи.

– И чем он так опасен, что прям аж копыта отбросить можешь?

– Мне придется пить отвар из смеси ядовитых трав, чтобы расширить сознание и не лишиться жизненной энергии. И поскольку, в зельеваренье я криворукий, а дозы ядов должны быть до миллиграмма выверены, то мне понадобится твоя травница. Чтобы я не отравился и получил нужный эффект. Говорят, она в зельях хороша.

– Это да, – улыбнулся Валентин. – Тут Нине равных нет.

– Тогда вот тебе списочек, и рецепт, – он протянул хозяину исписанный кусок бумаги. – Вариться оно будет долго, так что, чем скорей, тем лучше.

– Хорошо, Мастер. Я сейчас этим займусь. Если еще что надо, то подходи.

Валентин поднялся и направился к дому, с крыльца которого, как раз спускалась Марья. Щурясь и зевая, она, направилась, к вновь принявшему расслабленную позу Ивану.

– Я думала, ты тут кипучую деятельность разводишь. На четвереньках с лупой лазишь, народ на допросы толпами водишь. – Она зазевала, села рядом, и прижалась к Ивану. – Где обещанное расследование?

–Я передумал, – расслабленно ответил он. – Подожду хозяйку. А там уже разберемся. Вон Юрка, за ней в Солеварск поедет. И ты вместе с ним.

– Я? Зачем? – удивилась лекарка.

– Беременная она говорят. Приглядишь, чтобы в дороге, чего не случилось.

– Так зачем ее беременную везти?

– Надо. И не спорь. Иди, собирайся!

– Ишь ты, – толкнула Марья, Мастера в плечо, – Ты мне не муж. И сбавь тон. Не имеешь права приказывать.

– Отшлепаю, – подмигнул ей Иван.

–Напугал! – встала она, вильнула бедрами и направилась к дому.

Весь день с бездельничающего Ивана можно было писать портреты. Он то картинно смотрел вдаль, приставив руку козырьком, то валялся в траве, то чинно кушал. Когда подмастерье с лекаркой, наконец–то собрались в путь, он долго им что–то объяснял, они качали головами, и он объяснял снова.

Мимо пропыхтел хозяйский грузовичок, и, пыля, отправился по единственной дороге, к мельнице.

– Вы все поняли? – уточнил Иван у сидящих на ревущем мотоцикле Юры, с Марьей.

– Можем повторить слово в слово, – отвечала Марья. – Повторить?

– Не надо. Довезите ее в целости и сохранности, – он поцеловал лекарку и хлопнул парня по плечу. – Не пуха!

– К черту!

Пора было наведаться к хозяину. Иван присел на крыльце и сосредоточился, подключая свои слабые, экстрасенсорные способности. Все вокруг наполнилось энергетическими следами, сейчас прилагая немыслимые усилия, он мог знать, кто и где находится на территории усадьбы. Нащупав, нужные источники за спиной он улыбнулся. Как раз вовремя.

Мастер тихо прошел в дом, и остановился напротив двери в хозяйский кабинет. Два раза стукнув, он резко открыл дверь и шагнул в кабинет.

– Ой, простите! Я не вовремя, – якобы смутившись, воскликнул он и отступил обратно.

С коленей Валентина спрыгнула, испуганная светловолосая девушка, в которой Иван опознал травницу, Нину. Она застегнула верхние пуговки на платье, расправила задравшийся, смятый подол, и, склонив голову, проскочила мимо Ивана в коридор.

– Ну чего, ты смотришь, мастер? Ты не мужик что ли? – произнес придвинувшийся к столу Валентин.

– Это как бы, не мое дело, вообще–то, – ответил Иван, закрывая дверь. – Ваши семейные дела меня не касаются. Мое дело охота.

– Так чего пришел то?

– Узнать, зелье готово? Пора бы ему уже свариться. И еще просьба. Мне нужно уединенное место на краю поля, и чтобы меня там никто не тревожил, пока буду творить ритуал.

– Готово. – Он указал на стоящий, на столе флакончик, с ядовито–зеленой жидкостью. – И место такое есть. Идем, покажу.

Они вышли из дома, пересекли двор, и направились за усадьбу, в сторону скал, где шумел водопад.

– Не косись так мастер, – шагая чуть впереди, говорил Валентин.

– Я говорю, мне ваши семейные дела побоку.

– Да, ведь вижу твое неодобрение. Ты пойми, у нас с женой брак по расчету. Деньги моего отца, и ее деловая хватка, вот что держит нас вместе. Никакой любви.

– И, тем не менее, у вас трое детей, – подметил Иван. – И будет четвертый.

– Как водится, у меня должен быть наследник. Остальные ее инициатива. Вот это место подойдет?

Они вышли к месту, где поле вплотную примыкало к скалам. Перед ними была каменная площадка, где–то метра три на четыре, которая обрывалась над водопадом. Вокруг площадки, произрастали чахлые кусты. На площадке стоял охранник и наблюдал за полем.

– То, что надо, – прищурившись и что–то просчитывая в уме, ответил Иван.

Он подошел к краю скалы, где шумел водопад. Вода срывалась вниз ажурной вуалью и разбивалась об острозаточенные каменные штыки.

– Осторожней! Сорвешься, потом дырки задолбешься штопать, – качнул головой в сторону водопада охранник.

– Все, снимаем охрану с этого участка, – приказал охраннику Валентин. – Ну, что мастер, начнешь прямо сейчас?

– Нет, сначала я подготовлюсь. Сейчас пойду, возьму все, что будет нужно для ритуала, и к сумеркам уже начну.

– А я пойду, посплю, – сквозь зевоту промямлил Валентин. – Не высыпаюсь в последнее время.

В поле зашевелились колосья, начала вспучиваться рыхлая земля, и Валентин побледнел.

– Все–все. Уходим отсюда, – позвал Иван.

Валентин и охранник поспешили за ним.

Третий раз Иван перерисовывал на каменной площадке замысловатый символ, и опять он ему не понравился. Он затер рисунок в нескольких местах и исправил еще раз. Теперь знак показался ему удовлетворительным. После он достал несколько камешков морской гальки с высеченными на них рунами земли, воды, огня и воздуха, и разложил по четырем сторонам света.

Земля на краю поля вздыбливалась и ходила ходуном. Несколько раз оцарапывали камни когтистые лапы, но целиком монстр показываться не решался. Он словно акула почувствовавшая кровь барражировал около площадки, взрыхляя землю, вновь и вновь перемалывая колосья пшеницы.

Иван решил, что монстр, как и любые существа, живущие под землей, недолюбливает дневной свет. Оттого и атаковал перерожденец днем лишь из–под земли, прикрывая тело от света почвой.

– Погоди, – пробурчал Иван в сторону поля, – уже скоро.

Он забросил сточенный мелок в водопад и взглянул на хмурое небо, что затягивало дымкой свинцовых туч. Солнца за ними было не разглядеть, скорей всего оно уже село. Стремительно сгущались сумерки. Пора начинать.

Мастер занял место в центре каменной плиты, посреди символа, который так старательно, долгое время выводил. Лицо его было обращено к полю, за спиной шумел водопад. Поблекшими листьями шелестели чахлые кусты. Стало тихо. Даже чудовище в поле успокоилось и перестало перепахивать собою землю. Запели свои трели неугомонные сверчки.

Иван принял позу лотоса, открыл на флаконе с зельем, приготовленным травницей пробку и сосредоточился. Закрыв глаза, он почувствовал то, что хотел, едва заметно улыбнулся, и выпил содержимое флакона. Пустой флакон отправился туда же куда и мел.

По пищеводу огнем разлился содержащийся в зелье спирт. Иван расслабился, опустив на колени, испачканные мелом руки.

Тело мастера прошибла судорога, он покрылся испариной и побледнел. Руки схватились за горло. Он упал набок и бессильно скреб скрючившимися пальцами горло, шею и грудь. От удушья он не мог вдохнуть ни грамма воздуха. Испуганные глаза полезли из орбит. Бьющееся в судорогах тело вдруг выпрямилось, мелко затряслось, и расслабилось тут же. Мастер уткнулся лицом в холодный камень и затих.

Из–за кустов осторожно ступая, к каменной площадке, где лежал мертвый Иван, вышла тонкая фигура в накидке. Она откинула глубокий капюшон и воровато оглянулась, нет ли кого поблизости, посмотрела со страхом в тихое поле, и сбросила с плеч широкую накидку, в которой путалась.

Мастер, лежал неподвижно. По виду он был мертв. Грудная клетка замерла и больше не вздымалась. Из–под лица мужчины на камень выступила пена.

Травница подошла к Ивану, и сильно пнула носком туфельки в ребра. Тело покачнулось и замерло. Удовлетворенная результатом, она присела на корточки и попыталась толкнуть, тело в сторону поля. Но мастер для нее был очень тяжел. Ближе и удобнее было скатить тело в водопад, но обязательно нужно было в поле, чтобы никаких следов. Она напряглась и толкнула его вновь.

***

Валентин, не находил себе места. Стемнело, но мастера все не было. Он обещал, что ритуал будет недолгим. Нужно идти посмотреть, не съела ли его тварь.

По двору прохаживался охранник. Хозяин подошел к нему.

– Мастера не видел? – спросил Валентин. – Пора бы ему вернуться, а его все нет.

– Нет, хозяин. Но, кажется, я слышал какой–то крик. Но смотреть не ходил. Вы сами не велели, господину мастеру мешать. Да и темно. Боязно мне.

– Э–э–эх, охрана, – пожурил он и махнул всердцах рукой. – Дай ружье я сам схожу. Может там все нормально, а вы ходите как стадо мамонтов. И фонарь давай.

– А фонарь того. Разряжен.

– Ладно, луна вон сквозь тучи светит, не заблужусь. А ты на сегодня свободен.

– Спасибо, хозяин!

Валентин шел осторожно, держась от проклятого поля на расстоянии. Почти крался, чтобы не шуметь. Вот показались кусты перед каменной площадкой. Громко в сыром, прохладном воздухе шумел водопад. Он развел дулом ружья кусты и увидел на площадке облаченную в накидку травницу.

– Где мастер? – выйдя из кустов, огляделся Валентин.

– Там, – еле слышно из–за шума воды ответила травница и указала на водопад.

– Как? Что случилось? – растерянно говорил он, направляясь к краю обрыва.

Во мраке, на фоне водной пены, виднелось темное пятно человеческого тела, нанизавшееся на заострившиеся скалы.

– Почему он там? – спросил Валентин, и тут же разъярился. – Какого хрена? Я куда говорил его столкнуть? В поле, а не со скалы.

– Но он тяжелый. Вот как–то так, – тихо ответила девушка.

– Ладно, хрен с ним. Что–ни будь придумаем. А эти двое на мотоцикле?

– Плавают в реке. Макар устроил им засаду. Мотоцикл тоже утопил.

– Все. Мастер свалился со скалы, помощники пропали. Конечно люди не дураки. Додумаются, что мы их убили. Но у нас есть время, чтобы продать что сможем, и уехать отсюда. Мельницу и без поля с руками оторвут. Все, уходим отсюда. – позвал он и взял ее за руку.

Но девушка не двинулась с места. Он потянул сильней, и тут в его затылок уткнулся пистолетный ствол. Валентин замер.

– Брось ружье! – приказал Иван. – Медленно, ни то нечаянно нажму на курок.

Валентин уронил ружье на камень. Девушка сняла капюшон. Это была Марья.

– Руки за спину урод.

Валентин послушно сделал, что сказано.

– Юра, кандалы.

Из кустов вышел подмастерье и застегнул на руках злодея грубые, посеребренные кандалы, для оборотней. Валентин молчал, опустив голову, но вдруг расхохотался.

– Суки! А–а–а! Развели как лоха! Откуда же вы взялись на мою голову? – но вдруг он встрепенулся. – А Нина где? Тоже повязали? Да?

– Ты ее только что видел, – бесцветным тоном ответил Иван, – там, внизу, на скалах.

– Тварь! – вскричал Валентин, и рванулся, но Иван натянул кандалы и ударил его под колено. Валентин упал на колени и зарыдал. – Твари! Твари! Бабу то за что? Как ты пронюхал? Как узнал?

Иван бросил его руки, и, обойдя навис над ним.

– От твари слышу! От самой последней, мерзкой, распоганой твари! Встань мразь! – Валентин поднялся с колен. – Бабу за что? А за что ты убил свою беременную жену? – он ударил его под дых, выбив дух. – Мать твоих детей! Ту, что тебя на ноги подняла, что кормила и одевала? – Иван добавил, снова.

Валентина скрутило, он сипел, не мог вздохнуть, а Иван снова занес кулак.

– Ваня, не надо! – вмешалась лекарка. – Брось его. Не марайся.

– Надо, – Иван ударил его в лицо, и Валентин снова рухнул на колени. – Я тебя спрашиваю мразь, за что ты жену убил? – взял он его за челюсть и поднял голову.

– Она узнала о нас с Ниной, – всхлипнул Валентин. – Догадалась, что мы ее понемногу травили. Она забрала бы все. Все! Все принадлежало ей!

– Сейчас она заберет и тебя, – холодно процедил Иван. – В радости и печали, в богатстве и бедности, в болезни…

Валентин с исступленным криком рванулся к обрыву, но Иван поймал его за трещащую рубаху и рванул назад.

– До смерти и после нее, – твердил мастер, толкая к полю упирающегося гада. – Юра, уведи Марью!

– Иван! Иван, ты с ума сошел? – понимая, что сейчас сделает Иван, запричитала Марья. – Ваня не надо, пусть его люди судят. – Но Юра схватил ее за локоток, и поволок силой через кусты. – Ваня!

– Нет! Нет, я не хочу! Нет, я все расскажу, во всем признаюсь! Нет! Сжалься. Пощади мастер! – срывал голос Валентин.

– Ты сжалился? Ты пощадил? Жадная тварь! Ты лишил детей матери, ты убил не родившегося ребенка. Пришла пора с ним познакомиться. Жанна! – закричал мастер в поле. – Я предаю суду, твоего мужа, отца твоих детей! Твой приговор?

Перед ними стал медленно вырастать земляной холм. Ссыпаясь, земля оголяла несчастную жертву, превращенную в беспокойное чудовище. Валентин исступленно кричал и вырывался. Но Иван крепко держал его перед полем.

Жанна нависла над ними. Она казалась еще больше и ужаснее чем прежде.

Иван, не просто был уверен, он знал, что чудовище его не тронет. В мастере горело пламя праведной злости, такое же, как и в несчастном чудовище. Он чувствовал намеренья Жанны на телепатическом уровне.

Она стояла, свесив когтистые руки, а из живота стал появляться ставший паразитом ребенок. Высунулись ручки разводящие крепкую чешую, следом, окостеневшая головка, а после, и все уродливое тельце.

Валентин осип от крика. Он рыдал и брыкался. Иван крепко схватил его за волосы на затылке, и сунул лицом прямо к паразиту.

– Познакомься мразь, со своим, не рожденным сыном!

Паразит потянул к его лицу когтистую, кривую ручку. В безглазой головке прорезалась щель безгубого рта. Сквозь частокол, острых, мелких зубок, хлынул поток тягучей слюны. Внутри у него заклокотало.

– Папа, – проскрежетал его жуткий голос, пахнув в лицо отца зловонием гниющего мяса. – Папаська. – Паразит, провел по лицу Валентина лапкой, вспарывая когтями щеку, – Живи!

Валентин, который уже не мог не кричать, ни плакать, поседел на глазах. Голова стала совершенно белой. Он мелко задрожал и обмяк.

Иван бросил его под ноги. И машинально вытер руки, словно весь испачкался в грязи. Паразит сложил лапки и спрятался обратно в живот. Жанна нависала над поднявшим к ней голову мастером.

– Я уезжаю, и никто тебя больше не тронет. Твои дети будут под опекой твоего брата. – Обратился к ней Иван.

В ее безглазой голове прорезалась такая же щель, как и у малыша, и Иван услышал слово: «Нет».

Она приложила руку к своей груди и с силой оторвала самую крупную чешуйку посредине. Она бросила ее Ивану, и он машинально поймал, горячую чешую.

В центре ее груди на месте оторванной чешуи зияла дыра, в которой находилась нежно розовая плоть. Жанна стояла и ждала, опустив руки. Иван нехотя достал из–за пояса пистолет.

– Покойся с миром, Жанна, – с горьким вздохом произнес мастер, и выстрелил несколько раз ей в грудь.

Когда Иван дотащил Валентина и бросил перед собравшимися, уже все знающими рабочими, то они, закрывая носы отошли от бывшего хозяина. Былая жажда посадить негодяя на кол, отступила на второй план перед брезгливостью. То, что лежало перед ними, уже не было нормальным человеком.

– Он жив? – удивилась подошедшая Марья.

– Жив. Но ходить сможет теперь только под себя. Кажется, он тронулся умом.

– И плевать, – скривилась лекарка, совершая святотатство перед своим долгом.

Иван вымотался не столько физически, сколько морально, и, махнув на все рукой, отправился на сеновал. Несмотря на его отговорки, про усталость, лекарка отправилась с ним.

– Как ты обо всем узнал? – лежа на его груди, спросила Марья. – Ты ведь никого и ни, о чем не расспрашивал.

– Просто, – вдыхая цветочный аромат, ее волос отвечал Иван, – я слышал, что рассказывал мальчуган монс… Жанне, пока я пытался ухватить его за рубашку. Он называл ее мамой, рассказывал, как стало плохо, после того, как она убежала в поле. Малец просил ее вернуться домой, и прогнать плохую тетю Нину. – Он поцеловал лекарку в макушку. – Охранник, говоря, что здесь все построила Жанна, ты, о том, как ведет себя травница, натолкнули на определенные мысли. Потом сложил дважды два, и решил закинуть удочку. Как видишь, клюнули.

– А травницу, зачем с утеса столкнул?

– Да не специально. Эта дура так пыжилась и пыхтела, пытаясь меня скатить в поле, что я не выдержал и заржал. Она возьми с перепуга и выхвати нож. Короче толкнул ногой, и силы не рассчитал. Кстати, как Юра засаду ликвидировал?

– Я не видела. Он высадил меня до этого. А дальше я только слышала несколько приглушенных выстрелов. А что это за знак такой интересный, ты там, на камне нарисовал? Я таких символов не знаю.

– А хрен его знает. Никогда рисовать не умел, – засмеялся Иван.

Марья потянулась к нему, и стала его крепко и страстно целовать. На этот раз она не была дикой рысью, а нежной кошечкой. Сегодня была их последняя ночь вместе. Она знала, что как бы она не старалась его удержать, Иван завтра уедет. Он мастер. Перекати поле. Охотник на нечисть, что поклялся защищать невинных от зла, до последнего вздоха.

Увидит ли она его вновь, или он погибнет, где–нибудь в гнездовище тварей, или попросту ее забудет, она не знала, и не хотела знать. В эту ночь он принадлежал только ей. Плевать, что будет после. Есть только он, она и дурманящий запах свежего сена.

8. Погорельцы.

Около старого жальника на который бурно отреагировал Гром, залаяв до того, как выехали из–за поворота, прислонившись спиной к тонкой березке сидел человек в обносках.

Голова его, безвольно свисала. По спутанным волосам стекали струйки дождевой воды, а сквозь промокшую одежду, от тела густо шел пар.

Иван притормозил. На раскисшей, от дождя дороге, мотоцикл слегка занесло, он заглох и остановился лишь за пять шагов до оборванца, едва не обляпав его грязью.

– Вань, глянь на часовню, – стуча зубами позвал, продрогший до костей подмастерье, а пес что перестал лаять, потянув носом воздух зарычал.

Брызнув в лицо подмастерья стекающей с волос водой, Иван повернул голову и увидел еще несколько человек, в таких же лохмотьях, если не хуже. Они сидели около часовни под хмурым, утренним небом.

Расположились они, кто на чем, кто на бревнах, кто на камнях, кто просто в луже, на земле. Одежда оборвана, вся в грязи. Мокрые до нитки, склонив головы и обняв колени руками, они дрожали исходя паром, словно горячие источники.

Мастера такое зрелище насторожило. Произошло, нечто паршивое, раз столько людей мерзло под проливным дождем. На засаду не похоже. Так что же случилось?

Поднявшись с источающего тепло мотоцикла, Иван, чавкая сапогами по грязи, подошел к мужчине, что сидел под березой. При этом он не забывал, что бывает всякое, и держал руку у ножен с кукри.

– Эй, мужик? Что у вас стряслось? Погорельцы что ли? – обратился он, к незнакомцу держа дистанцию, в несколько шагов.

Всякое не заставило себя долго ждать, явившись незамедлительно. Оборванец поднял голову, и уставился на Ивана, от чего тот невольно вздрогнул и выхватил кукри, а подмастерье взвел пистолет.

На них смотрели заплывшие бельмами, мутные глаза. На месте носа зияла подгнившая, сочащаяся гноем дыра, а вокруг рта, губы обгнили, оголив воспаленные, набухшие гноем десна.

– А–а–а! Ясо, – возопил оборванец и вскочил с места.

Сделал он это настолько резко и быстро, что мастер едва успел увернуться, рубанув страшилище в развороте, изогнутым клинком. Горячие брызги крови из вскрытой клинком артерии еще не успели коснуться грязи, как прогремели выстрелы.

Спрыгнувший с мотоцикла Юра, расстрелял нападающего почти в упор. Страшилище рухнуло к его ногам, окатив парня грязью из лужи. Прохрипев нечто неясное, оно затихло. Из вспоротого горла пару раз вытолкнуло струю, алой крови, а после она стала литься уже без толчков, смешиваясь с дождевой водой.

Мастер бросился заводить мотоцикл, но было поздно. Кличь, был услышан. Погорельцы, словно и не сидели. С воплями они бежали к мотоциклу, держа в руках, кто палку, кто камень, кто невесть, чем бывший, ржавый, железный обломок.

Двигались страшилища настолько быстро, что Иван лишь успел выхватить закрепленный на мотоцикле шестиствол, уменьшенную копию пушки Валентина, подаренную кузнецом.

Пес выпрыгнул из люльки и занял боевую стойку рядом с испугавшимся, но полным решимости Юрой. Иван тем временем вскинул ствол и зарядом картечи снес голову ближайшему набегающему уродцу, зацепив бегущего вслед за ним.

Раненого, забрызгало мозгами, развернуло и швырнуло в грязь. По нему пробежали сотоварищи. На удивление он быстро вскочил на ноги и снова ринулся в бой, но нарвавшись на пули, выпущенные из пистолета подмастерья, упал снова.

Иван опустошил ствол, подстрелив лишь двоих, и, забросив его в люльку, вновь схватился за кукри. Юра вставлял новую обойму в дымящийся пистолет, а Гром утробно гавкнув, стряхнул с себя огненные искры.

Оставив за собой черные трассы, искры накрыли еще двоих. Не смотря на дождь и насквозь мокрую одежду, искры вонзились в страшил и те прежде задымились, а после с воплями стали полыхать, будто факелы. Остальные уродцы, сразу бросились врассыпную, укрываясь, кто где. Они смолкли и затаились.

Пока подмастерье прикрывал, наводя дуло пистолета на каждый шорох, доносящийся, из нескончаемого шума дождя, Иван попробовал завести мотоцикл, но тот чихнул и заглох.

Между лопаток ощутимо ударило, Иван натолкнулся на руль, а подмастерье стал снова стрелять.

Спустя мгновение в них стал лететь всякий мусор, палки, увесистые камни и комья грязи. Все это градом сыпалось на укрывшихся за мотоциклом охотников.

Гром еще раз стряхнул искры, поджег кусты и одно из страшил, но получив по спине комком глины, тоже скрылся за звякающий и бухающий от ударов мотоцикл.

Брызнула осколками стекла фара и у Ивана кончилось терпение.

– Ну, сволочи, держитесь!

Невероятно трудно было сосредоточиться мастеру, когда перед ногами падали камни и от ударов звенел металл, но видимо ярость помогла. Подключился его скудный резерв силы, что усилил иной взгляд, связав его с экстрасенсорными способностями.

Мгновенно заныло в висках, отдалось в затылок. Разозленный мастер зарядил шестиствол и, скрипя от боли зубами высунулся из–за мотоцикла, собираясь тут же разрядить его в любую энергетическую метку.

Метки были, но не такие как у тварей. Иван увидел слабое излучение человеческих аур, и растерялся. Уродцы были людьми. Обычными людьми, судя по цвету, и очертаниям.

Но вот от одной из меток полетел увесистый снаряд, едва не угодив мастеру в лоб. Тогда Иван перестал сомневаться и начал стрелять.

Пока подмастерье с псом укрылись от дождя в часовенке, Иван, стаскивал трупы в кучу. Юра рвался помогать, но наставник отослал его подальше, от зараженных людей, поскольку иммунитет Ивана был искусственно усилен, и он не боялся большинства знакомых инфекций, а вот подмастерье, перед любой заразой был совершенно беззащитен. Ему еще только предстояло пройти болезненную процедуру иммуномодуляции в будущем, когда доберутся до Обители.

Юра все же не стерпел и подошел к мастеру, который решал, что делать с трупами. Оставить их просто так, это получить стопроцентное гнездо перерожденных.

– Так это правда, про живых мертвецов? – спросил Юра, с отвращением смотря на сложенные в ряд тела. – Как их там раньше звали, зомби вроде?

– Нет живых мертвецов. Есть только живые и мертвецы. Перерожденные относятся к первым. Вторые по определению живыми быть не могут. Зомби – это сказки.

– Тогда кто эти?

– Просто люди. Обезумевшие и больные, но все же люди.

– Так это из–за болезни, они выглядят как разлагающиеся висельники? – подмастерье, кривя моську отшагнул.

– Да. Я не знаю, что это. Похоже на проказу и сифилис. Но все это в одном флаконе. И мне это очень не нравится. А еще мне не нравится, что я не знаю, чем уничтожить тела, – задумался мастер.

– Так пусть дед их заморозит, а мы их раздубасим чем–ни будь на осколки, – предположил Юра.

– Нет. Не поможет. Земля все равно, в какую–ни будь гадость это потом переродит. Огнем бы. Да спирта в баке мало осталось, а до заправки далеко. Тем более мокрые они и дождь к тому же.

– Может Гром их спалит? Ну, искрами своими.

– Идея. Но как ты заставишь его это сделать?

– Гром, – позвал подмастерье пса.

Пес неохотно вышел под дождь, и, воротя нос от тел, подошел к охотникам. И тут начался цирк. Юра прыгал и скакал, изображая будто отряхивается. Указывал на тела, изображая нечто, что по его разумению, должно означать огонь.

Гром, свесив голову на бок, скульнул и покачал хвостом. Подмастерье повторил комплекс пантомим. Пес вопросительно воззрился на Ивана, который с косой ухмылкой глядел на старания протеже.

– Ну! Гром, давай, – подбадривал Юра, пса.

Но пес уже откровенно смотрел на подмастерье, как на дурака, и скулил, решительно не понимая, чего от него хотят.

– Погоди, – остановил Иван, праздные усилия ученика. – Дай я попробую.

Он присел на корточки перед псом, провел по мокрой, но горячей, грубой шерсти, потрепал за ухом, и сосредоточился. Боль в висках становилась привычной, Иван попытался коснуться разума Грома, но тут же отшатнулся словно ошпаренный. Он будто прикоснулся к магме. К раскаленной, пышущей жаром, и меняющей форму. Связь тут же прервалась, и больно стрельнуло в мозгу.

Иван тряхнул головой, сделал глубокий вдох, сосредоточился и неотрывно глядя псу в желтые глаза, снова стал налаживать контакт.

Теперь он словно издали приближался к плещущей и источающей нестерпимый жар стихии. Приблизившись настолько близко, насколько мог, мастер сформировал мыслеобраз, и послал его в пылающую магму.

Наконец, в глазах черного кобеля появилось понимание. Он гавкнул, лизнул Ивана в лицо огромным горячим языком, и стал вилять хвостом.

– Молодец Гром. Давай дружище, жги!

Мастер отвел ученика в сторону, а пес стал в стойку. Он подпрыгнул на месте, и на сложенные, мокрые тела полетели искры. Он подпрыгнул снова, струсив еще сноп искр.

Трупы с шипением стали дымиться, пес гавкнул, и появились языки пламени. Он гавкал, словно раздувая пламя, и вот уже на месте тел бушевало гулко гудящее рыжее пламя. Капли дождя испарялись, не достигая земли. Стало адски жарко, и охотники отступили дальше. Шипела и испускала пар земля, задымилась и вспыхнула, чахлая мокрая березка, с шипением обуглилась трава.

Подмастерье, источая пар, диву давался, не веря в то, что видит. С изумлением и страхом, он косился на стоящего у ревущего пламени пса. А Иван выставил ладони перед собой и стал греть занемевшие от холода руки.

– Гром, хватит, мой хороший. Гаси, – попросил он напряженно стоящего пса.

Пламя постепенно угасло, дождь с шипением стал прибивать к земле оставшийся на месте тел, дымящийся сизый пепел, и вскоре он смешался с потоком грязи, ринувшимся на прожаренную, красную землю.

Мастер погладил по крупной голове подошедшего Грома, и они направились в часовенку.

– Вань, это блин не собака, а настоящая артиллерия, – восторгался Юра, присаживаясь на деревянный пол. – Нет, напалм! Да с ним, ты станешь самым успешным мастером.

– Успешность, раздутое самомнение и мания величия, это удавка на шее мастера. Жажда прославиться и быть лучше всех, шаткая лавка под ногами, – охладил пыл ученика Иван. – Величие так и вовсе очень тяжкая ноша. Однажды ты его не вынесешь, и оно раздавит тебя своим весом, будто жалкую букашку, а памятник тебе, станет твоим надгробным камнем. Так было с целыми империями и императорами, королями, царями и князьями, что уж говорить о мастерах.

Мастер, достигший всего, это тот, который переваривается в желудке победившей его твари. Осознание собственной крутизны застит глаза, ослабляет и расслабляет. Не один Брат уже сложил голову, осознав свое величие.

Мастер возомнивший, что знает, и умеет все, обречен на неминуемую гибель. Каждый день, Матушка Земля порождает все новых тварей, силы и возможностей которых еще не знает никто.

Вот ты видишь, в нашем Громе, оружие. – Погладил он положившего ему на колени голову пса. – А я вижу, что он вымотался, устал и потерял силы. И прежде всего, это наш друг, а не беспощадное, слепое орудие. И в таком ключе, я запрещаю использовать его тебе и себе.

Он может защитить себя сам, вот и славно. А мы не должны прятаться ему за спину. За его спиной нас достанут, быстрей, чем ты думаешь.

– Понял и принял наставник, – поник подмастерье. –Спасибо.

–Не куксись Юр. Это все познано на горьком опыте. Я не хочу, чтобы ты повторял мои ошибки, когда станешь мастером. Я потерял слишком многих, дорогих мне людей, прежде чем познал этому цену. Теперь совесть укоряет их лицами во снах. Особенно первым крупным делом, за которое я взялся с напарницей.

Первое время, если мастер–новичок в чем–то слаб, к нему приставляют напарника, который его дополняет. И проведя пару удачных рейдов, мы с ней возомнили себя бог весть какими профи, которым ничего не страшно и по силам все.

Вот тогда то мы и прочувствовали на собственной шкуре, как это быть крутым.

Нас порвали и изранили. Нас загоняли как дичь. Растерянные и испуганные в какой–то момент мы разделились, потеряли друг друга из вида. Она погибла, а мне чудом удалось спастись. Меня нашли рыбаки в прибившейся к берегу лодке, когда я был уже при смерти.

Шрамы на моем теле – это напоминание о том, что не стоит забываться, думать, что всего достиг и прикормил удачу. Удача помогает тем, кто на нее не надеется, а надеется на свои силы и ум.

– Потому, вы, Братья, желаете друг другу не удачи, а успеха?

– Это традиция первых Мастеров, что поднимали Обитель, и создавали Братство. В те времена, удача была не на стороне людей.

Прислонившись спиной к подпоре и расслабив гудящие ноги, Иван устало сомкнул веки.

– Ладно, давай отдохнем чуток и в путь, – поддаваясь наваливающейся дреме, сквозь зевоту обратился к задумавшемуся ученику он.

9. Стерх.

Покрасневший голова селения, в который раз заливался в приступе удушливого кашля. Он кашлял, сипел и стучал кулаком по столу, успевая глотнуть лишь немного воздуха, между спазмами.

Мастер, стоя у стола, молча осматривал жилище сельского головы. А жил голова, судя по всему худо–бедно. Обстановка избы была неказистой, и откровенно простой.

По мнению мастера, могло бы быть и лучше. Должность и положение в обществе позволяло голове в меру тянуть свое в карман. Но голова, пожилой, и неизлечимо больной, жил простенько. Даже аскетично. Впрочем, охотнику на нечисть до этого не было дела. Он ждал свою плату за контракт.

Голова продышался, и посмотрел налитыми кровью от кашля глазами на бесстрастно взирающего на него мастера.

– Где я тебе возьму еще тридцать золотых? Мы договаривались всего на двадцать, – произнес пожилой мужчина.

– Это не мое дело. Мы заключили контракт, на устранение проблемы. Я устранил. Но шел я на болотника, а не оборотня. А оборотень стоит пятьдесят. – деловым тоном отвечал, плечистый мужчина с густой бородой.

– А почем мне знать, что этот оборванец оборотень? – зло спросил голова, сдерживая изо всех сил новый приступ кашля. – Они ж вроде как в полнолуние только оборачиваются, а сейчас не полная луна, не новолуние даже.

– Я обнаружил его невдалеке от растерзанного трупа вашего селянина, – рассматривая грязь на ухоженных ногтях, говорил охотник. – Труп был еще теплый. Вокруг, ни одной живой твари кроме него. И вообще, большинству оборотней откровенно без разницы, когда оборачиваться. Просто в полнолуние они набирают полную силу и почти не уязвимы. Платите, я забираю его с собой. Нет, оставляю, и делайте сами с ним, что хотите. Но подавляющие оковы, я забираю с собой.

– Черт с тобой, Стерх! Забирай. Из своих доплачу.

«Все–таки ворует, – с ухмылкой думал мастер, забирая со стола мешочек с золотом. – Ну, тогда наворует себе еще. А нам тоже кушать что–то надо».

– Бывай голова. Не хворай, – бросил, выходя во двор Стерх и хлопнул дверью.

Вот козел старый. Тут корячишься сутками, нечисть для них вылавливаешь, по болотам, и буреломам, а они еще объегорить норовят. Нет, нельзя быть таким добрым. Нельзя. Ни то на шею сядут и ножки свесят.

Он подошел к коновязи, к которой был прикован грязный оборванец, что не мог связать и двух слов, но испуганно таращился на мастера.

Проступало в нем нечто звериное. Не ошибся. Да только под юродивого оборотень закосить решил.

– Чего таращишься нелюдь? – вспылил охотник, и замахнулся крупным кулаком.

Оборванец, гремя цепями, тут же закрыл лицо руками и заскулил.

– Не дергайся нечисть, – передумав бить оборотня, приказал мастер, и, отстегнув кандалы от коновязи, повел его к телеге, запряженной нервничающей лошадью.

Добытого живьем оборотня, следовало доставить в ближайшее представительство Братства. И почти всегда, это был сплошной геморрой. Зато, можно было получить и некоторые бонусы за это. Ведь оборотня редко, но можно было вылечить, а кровь оборотней шла на иммуномодулирующие вакцины, для прививания будущим мастерам.

Охотник пинком загнал оборванца на телегу, и стал крепить к специальным, крепким кольцам, сдерживающие кандалы. Из–под натершего шею, посеребренного ошейника уже проступала сукровица, и оборванец тихо поскуливал, пока мастер дергал цепи, и проверял насколько крепко все приладил.

Мимо телеги проходила девчонка лет пятнадцати, неся деревянные ведра с водой. У оборванца призывно заурчало в животе, он протянул к ней руку, покрытую заскорузлой грязью, но цепь остановила движение.

Девчонка взвизгнула и отскочила от телеги. Расплескивая воду, она засеменила быстрей и вскоре скрылась за углом ближайшей избы.

– Ну тварь, – процедил Стерх оборотню сквозь зубы, натянув цепь ошейника, из–под которого заструилась кровь. – Этим ты подписал себе смертный приговор.

Взобравшись на телегу, мастер щелкнул поводьями и направил лошадь, по дороге, идущей сквозь темный, густой лес.

***

Телега стояла под раскидистым дубом, что трепетал на холодном ветру блестящими листьями. Кандалы на руках оборванца сменила веревка, стянувшая их за спиной до посинения. Ошейник, сменила табличка с надписью «Людоед», а следом, шею обвила петля.

Мужчина в лохмотьях стоя на цыпочках, на краю телеги, скулил, плакал, и пытался что–то сказать.

– Но – Рябая! – хлестнул мастер лошадь.

За спиной послышался шорох крепкой ветви и удаляющийся хрип. Мужчине было все равно. Он даже не стал оборачиваться, погоняя лошадку, неспешно бредущую по скрытой в густой тени леса, грунтовой дороге. Он решил не заморачиваться с оборотнем.

Чтобы доставить его в представительство Братства, пришлось бы делать значительный крюк, а Стерх, как и все мастера спешил в Обитель. Да и не был он уверен в том, что пойманный в лесу идиот, действительно, зверь. Если ошибся, на смех поднимут. А так, пятьдесят золотых ведь тоже неплохо.

Мерно шагала лошадка, поскрипывала телега, попискивали плохо смазанные колеса. Многоголосье птиц путалось в густых ветвях, нависших над дорогой. Дремлющий от покачивания мастер, мыслями был уже далеко впереди. Там, где в ближайшем небольшом городке, стояла неплохая корчма, с крепкой выпивкой и доступными девушками, всем известного поведения.

Внимание Стерха привлекло нечто непонятное, торчащее из кустов с красными ягодами. Когда он присмотрелся, то это оказалась, обтянутая платьицем, ладная, женская попка. Он притормозил лошадь. Телега остановилась. Охотник встал в полный рост, и огляделся вокруг.

Вокруг никого, лишь ладненькая мишень, маячащая в кустах. Он просмотрел все в спектре иного взгляда, снова ничего. Так, мелкое зверье.

Может и до корчмы обломится женской ласки. Нет, он конечно не зверь, насильничать не стал бы. Но бабы сами из сарафанов выпрыгивают, лишь завидят мастерское клеймо. А он каждый раз не гнушался пользоваться этим. Ну как тут право можно отказать?

Мастер спрыгнул с телеги и бесшумно направился к кустам, где девушка, собирала в лукошко спелые ягоды. Хотел было напугать, но передумал. Подойдя поближе, он стал оценивать габариты данного экземпляра.

Узенькие плечики, точеная талия, выразительные бедра, русая коса, из–под венка змеится по спине и заканчивается у сочных ягодиц, проступающих сквозь облегающее, тонкое платье. Все точь–в–точь как он любит. Теперь дело за малым. Хотя малый был уже в деле.

– Девушка, а девушка, – вкрадчиво начал он. – Вам тут одной не страшно?

– Нет, господин, – ответила она и обернулась.

Зажатая меж ее острых зубов ягода лопнула, по синим губам стекла алая, словно кровь капля сока. На мастера воззрились изумрудного цвета глаза с вертикальным зрачком.

– Черти бы тебя побрали, зараза! – воскликнул Стерх, выхватив заговоренный нож. – Как же я тебя не распознал?

Девушка оказалась мавкой, верней, одной из ее ипостасей, злобышкой. Красивой, но частокол мелких, острых зубок, и трупная синева губ, портили все впечатление, невольно вызывая бегущий по спине холодок. Эти заразы ненавидели бабников, чувствуя их за километр, и буквально открывали на них охоту. Отбиться умелому человеку от них не трудно, если у него хорошая реакция и заговоренный нож.

Она взмахнула в направлении его горла тонкой ручкой, с острыми, точно лезвия коготками. Но охотник отшатнулся, почувствовав у кадыка, только легкий ветерок, и сделал выпад, направляя острый клинок, ей в грудь.

Острие всего–навсего скользнуло по ткани ее платья. Она вовремя отскочила, и, заливаясь смехом, скрылась в кустах.

– Мать же твою, водную стихию, – ругался мастер отступая к телеге, при этом, не забывая крутить головой. – Вот так опростоволосился. И лошадь не отреагировала. Что за бля?

Лошадь, наконец, отреагировала, но не на злобышку, а на вскочивший, на телегу, обтянутый лохмотьями скелет.

–Плять! Да что же такое! У чуйки что, сегодня выходной? – ошарашенно воскликнул Мастер.

Лошадь испуганно заржала, и рванула телегу вперед по дороге, унося с собой все оружие, и приспособы. Костомах, скатившись с телеги, упал на четвереньки, вонзив свои клинки в грунт, чем и воспользовался мастер.

С разбега, железный носок, его ботинка со свистом метнулся к скелету, и отправил череп в стремительный полет. Затем Стерх подпрыгнул и приземлился обеими ногами на спину костомахи.

Из–под ног, брызнули раздавленные кости, скелет развалился и затих. Застигнутый врасплох, мастер завертел, головой ожидая новых нападений.

– Что же, весьма неплохо, – прозвучало у него в голове. – Ты достоин своей репутации Стерх!

– Где ты? – вскричал он. – Покажись! Или ты просто напустишь, своих марионеток, на безоружного?

– Нет, ну зачем же? – На дорогу из–за дуба вышагнула высокая фигура, в сером балахоне. – Не хочу уподобляться тебе, и поступлю честно. Три маленьких испытания, и ты свободен. Кстати первое ты, уже прошел. – Указала рука, скрытая балахоном, на кости.

– Это я не честен? – озлился мастер. – В чем?

– Ну–ну, давай не будем. Ты ведь сам знаешь, что повесил не оборотня. Да еще и денег заработал, на убийстве несчастного, ни в чем неповинного юродивого. И ведь тебе это не впервой? Да, мастер?

Стерх заскрипел зубами от злости. Он сжал в руке свой большой заговоренный нож и был готов ринуться на кукловода, но подсознательно понимал, что этого ему сделать не дадут.

– Ты мне на совесть не капай, – сквозь зубы процедил мастер. – Чай сам не ангел. Что за испытания?

– Ничего такого, что не преодолел бы мастер твоего уровня. Ты готов?

– И ты меня отпустишь? Слово даешь?

– Ох уж это ваше священное слово. Так и быть, даю тебе свое слово, что отпущу живым, если одолеешь, еще два испытания. Готов?

– Давай, – обреченно ответил Стерх.

Он стал в стойку, и приготовился громить костомах, которых кукловод будет на него напускать. Нож против них не оружие вообще, но они хрупкие, и разрушать их не проблема, главное вовремя увернуться от клинков.

Кукловод отвел в сторону руку, словно делая кому–то приглашающий жест.

– Сейчас Мастер, для отчистки твоей, совести, если она конечно у тебя есть, я предоставляю, возможность честно отработать нечестно взятые тобой деньги.

Затрещали кусты, и против ожидания Стерха, на дорогу вырвался огромный матерый волк. Это был оборотень в полной своей форме. Страшный, серый зверь. Машина для убийств.

Пасть зверя оскалилась, из нее полился утробный злобный рык. Глаза горели ненавистью, под серой шкурой, перекатывались бугры переразвитых мышц. Волк впился в дорогу когтями, он был готов к рывку.

– Твою ж волчью мамашу! – выругался мастер, крепко сжимая дрогнувшей рукой нож.

Оборотень ринулся на Стерха, но тот стоял. И стоял до тех пор, пока зверь приблизился вплотную. Затем он резко сдвинулся в сторону, и острие ножа, вспороло борозду на боку зверя. Монстра завертело, мастер ушел в кувырок, и вскочил, уже лицом к раненому оборотню.

Не чувствуя боли оборотень разогнался и взмыл в воздух, целя огромной пастью, в горло охотника.

Тут мастер сделал то, что не рекомендовали наставники, но множество, раз встречалось в книгах. Он упал на колени и изогнулся назад, выставив над собою нож.

Врали книги, правы были учителя, а может наклон острия был не тот. Клинок не вспорол брюхо волка, а лишь скользнул по его крепкой шкуре, и Стерх завалился на спину.

Оборотень, сбитый с траектории, ударом в живот приземлился рядом с мастером. Махнул перед лицом упавшего на спину мужчины серый хвост. Зверь быстро разворачивал корпус. Мастер перекатился на живот. Теперь все зависело от того, кто первым закончит свое движение.

Встретились они одновременно. Морда волка, и метущийся в нее клинок.

Зверь гортанно вскричал, именно не взвыл, а вскричал. Клинок вырвался из глазницы и следом с силой вонзился под челюсть, пронзив ее, а также глотку, и мозг. Зверь рванулся, вперед, после повалился набок и, хрипя, стал сучить лапами. Стерх с трудом выдернул клинок, и чтобы уж наверняка, вонзил его оборотню в широкую грудь.

– Браво мастер! Криво, косо, но результативно. Ты отработал свои деньги.

–Что дальше? – поинтересовался мастер, смотря на то, как волчье тело становится человеческим и встал с колена.

– А далее будет неслыханное, – восторженно ответил кукловод. – Я позволю, без особых усилий убить себя.

– Что? – не понял опешивший мужчина.

– Ты все правильно расслышал. Но прежде угадай где.

На дорогу выступили еще несколько фигур, в одинаковых серых балахонах. Они стали кружиться с кукловодом, перемешиваясь и снова кружась. Как Стерх не старался в этом безумном танце потерять, ту единственную фигуру, он ее все же потерял. Они остановились, выстроившись в ряд среди дороги.

– Одна попытка, – прозвучало у мастера в голове. – Ошибка–смерть.

Стерх смотрел на одинаковые фигуры, со скрытыми мраком глубоких капюшонов лицами, на то, как мерно колыхает их одеяния холодный ветер. Никаких отличий. Он просканировал их иным взглядом, но тот ничего не показал. Он просканировал экстрасенсорно. Бесполезно.

– Ну же, мастер, поспеши!

– Тебя среди них нет.

– Есть, – вторглось в голову мужчины. – Никаких шуток мастер. Я честен в отличие от тебя.

Мужчина присмотрелся внимательнее. Одна из фигур, была все же отличимой от всех, немного крупнее, и ясно было видно, что она тихонечко дышала. Он все же решился, подскочил и нанес удар.

Фигура, схватившись за окровавленную грудь, упала на колени, захрипела. Мастер ухмыльнулся своей догадке и откинул с головы получившего смертельный удар капюшон.

Это был один из его братьев: мастер по кличке Звонарь.

– Где я… Что… – хрипел он, отняв от груди окровавленную руку. – Стерх? За что?

Убитый мастер повалился на спину и затих. Стерх, не веря своим глазам, не понимая, что происходит, выронил нож.

– Ошибка мастер, – произнесла стоящая рядом фигура.

Из широкого рукава, балахона, в грудь охотника взметнулся тонкий стилет. Стерх упал вниз лицом на пыльную дорогу.

– А ведь ты был совсем близко. Не правда ли, обидно?

К кукловоду подошел детский скелетик. Кукловод перешагнул через труп мастера, и, взяв его за руку, повел скелетик в лес. Фигуры в балахонах тут же ссутулились и побрели следом за ним.

10. Дедушка.

– Ваня, – тормошил Юра за плечо наставника. – Вань, да проснись же ты!

Иван очнулся с тяжелой, трещавшей, будто от похмелья головой. Парень нависал над ним, держа в руках увесистую рацию. Иван, нажал тангету, принимая вызов.

– Это Безродный, – бесцветным тоном сказал он. – Слушаю.

– Привет Вань! Это Сифон. Ты уже знаешь брат?

– Да. Только что все видел. Как думаешь, где это произошло?

– Это в районе Новых Гор, далеко на юг от ледника. Я там бывал. Ты сам то где?

– Еду от Заречья, в сторону Солеварска, через пограничный лес.

– Вань, не едь по западной трассе. Я с трудом прорвался. Ели ноги унес. Там все наводнено зараженными и перерожденными. Они бьются между собой и нападают на всех подряд. Про зараженных знаешь?

– Да. Встретились мне тут по дороге. Прямо скажем, жуть.

– Понимаю брат. Я проезжал там до тебя, но их еще не было. Здесь поселки на военном положении. Некоторые вовсе разорены. Беженцы рассказывают о сумасшедших людоедах. И не ясно, откуда они прут. Охрана дорог разгромлена, кто остался, отступили в столицу. Теперь дороги опасны вдвойне. Будь начеку.

– Принято брат, спасибо!

– Не за что, брат. Береги себя! Успеха!

– И тебе успеха брат! Свидимся дома. Отбой.

Иван с хмурым видом полез в свой рюкзак, достал флягу со спиртом, хлеб и кусок жирной, копченой колбасы. Юра все понял.

– Кто Вань? – спросил он, доставая рюмку.

– Пашу Стерха ты знаешь, а второй Коля Звонарь.

– Нифига се, сразу двоих?

– Да. Давай помянем моих братьев, какими бы они ни были. Перед лицом смерти мы все равны.

Пока Иван спал, видя гибель братьев, дождь сошел на–нет. Хмурое небо, разъяснилось, и солнце стало, понемногу прогревать все до чего могли дотянуться его лучи. Стряхнув с себя дремоту, звонко запели птицы, лес наполнился звуками приходящей в себя природы.

С промокшего сруба часовни навстречу ласковым лучам, поднимались струйки невесомого пара, смолк перестук капели. Грунтовая дорога, превратилась в сплошную кашу, а оставленный под открытым небом мотоцикл стал покрываться коркой высыхающей грязи.

Солнечный зайчик, метался по темному потолку часовни, заметно потеплело, и пора было отправляться в путь. Но дорогу так размыло, что невозможно было уехать на грузном мотоцикле слишком далеко.

Ночевать в часовне, на месте старого жальника, было бы дуростью. Нужно было добраться хотя бы куда–нибудь, где можно просохнуть и отдохнуть.

Западная, знакомая дорога, по словам Сифона, была опасна, а южный путь, Иван не знал. Не приходилось там бывать. Все что знал мастер, о южном направлении, так это то, что там живут рыбаки, что кормятся с большого притока полноводной реки. Там есть большое озеро, разлившееся на месте провалившегося сквозь землю, старого города. А еще, там был небольшой городок, выросший на остатках руин, того, что не поглотила вода.

Вообще реки и озера, прибыльные, для мастеров места. Там всегда полно стихийных духов, и перерожденных, но Иван больше любил степи и леса. Там тоже хватало работы. А вода не его стихия. Но делать было нечего. Если умелый Сифон, посчитал, что западное направление опасно, то там не просто опасно, а полный капец. Придется делать крюк, через земли рыбаков.

Покрытый толстым слоем бурой грязи мотоцикл наконец–то завелся. Гром, влез в свою люльку и поскуливал от нетерпения. Этот зверюга любил ездить даже больше чем Иван. Юра сел на свое место, и скривил конопатую моську, от того, что из промокшего сиденья, под задницу тут же хлынула холодная вода. С горем пополам, помалу, мотоцикл двинулся вперед.

Гнать по такой дороге было бы самоубийством, и пока наставник осторожно рулил, подмастерье все зыркал по сторонам, выискивая опасность, которая, может свалиться в любой момент, на медленно едущих людей.

Они проехали один опустевший пост дорожной охраны. Второй. До третьего оставалось пара километров, когда заметивший, что–то подмастерье стал активно хлопать по плечу наставника.

– Вань, – перекрикивал Юра, надрывно ревущий мотоцикл. – Там кибитка какая–то в овраге.

Как бы ни хотелось останавливаться, но Иван притормозил. Вдруг, она сорвалась с мокрой дороги и там еще есть живые. Да и всегда следует знать, что у тебя позади, чтобы быть готовым, к тому, что впереди.

Мотоцикл глушить не стали. Пес кроме недовольства новой остановкой, никаких признаков беспокойства не подавал. Оставив Юру прикрывать тылы, Иван взял шестиствол и подошел к краю оврага.

Живых в кибитке и около нее не было, трупов, и тварей, мастер тоже не заметил. Стены оврага оказались довольно крутыми, но спуститься и посмотреть, что да как нужно было обязательно.

– Вань, тут стреляли, и, причем не хило, – указывал на ближайшие деревья протеже. – Вон там, целая очередь в дереве засела.

– Ты гляди, чтобы нас тут не сцапали, – отмахнулся Иван.

Он покачал ствол кривого деревца, что свесило корни на краю оврага. Сидело оно довольно крепко. Мастер достал из багажника веревку и стал крепить к его корявому стволу. Подергав, и удостоверившись, что веревка не развяжется, а деревцо не тюкнет его по макушке, он стал спускаться по склизкой, глинистой стенке на дно оврага.

Кибитка оказалась мотовозом с фургоном. Такие зачастую использовали караванщики. И это был именно караван, или часть его.

Фургон лежал на боку, из него вывалились пропитавшиеся грязью тюки, разбившиеся ящики, и прочий смешавшийся с глиной хлам. Иван заглянул внутрь. Там при падении все перемешалось, и он решил осмотреться в поисках чего–нибудь стоящего.

Лежал мотовоз, судя по всему здесь уже не один день. Воняло кислятиной и чем–то тухлым. Ясно было, что до него, здесь тщательно покопались, но были это скорей всего еноты, и разное мелкое зверье. Это хулиганье, перекопало, там все, смешав весь товар в непонятную, однородную массу.

Уже через несколько минут, Иван раздобыл автомат, и хороший дробовик. Оставалось найти в этом бардаке к ним патроны, но вместо этого отыскались деньги. Много денег. Считать Иван их не стал, затянул потуже кошель, и деньги отправились в мешок к оружию.

– Эй, мил человек, – раздался дребезжащий голос за спиной. – Ты чаво там воруешь?

Иван от неожиданности, вскочил и больно стукнулся об железную рейку над головой. Шипя и потирая ушибленное место, он обернулся.

В фургон с интересом заглядывал сухощавый старичок в обносках, с клюкой, и спутанной, густой, рыжей бородой.

– Не ворую дедуля, – ответил мастер и снова стал копаться в барахле. – А беру нужное, на доброе дело. Небось донимают упыри? Так вот я их встречу и всыплю по первое число.

– А, так ты из энтих? Из братьйов? – хмыкнул дед.

– Да дедуль. Так что лишнего не возьму, только нужное мне, и то, что не нужно тебе.

– А ну тады бери. Встречал я ваших и не раз. Потешные рабята. Один из своей палицы, мне в заду оттакенную дырищу оставил. – Старичок ухмыляясь показал сухощавый кулачок, что стало быть своим размером обозначал дыру в его седалищном нерве. – Насилу зарастил.

– Ты прости дедуль, братья сейчас нервные. Теперь на нас самих охотятся.

– Та ты чо? – удивился дед, присаживаясь на перевернутый сундучок. – Енто ж кому так шея чешется?

– Слыхал про таких тварей, как кукловоды? – спросил Иван, найдя золотые побрякушки, и тоже сунул их в мешок.

– А–а–а, Кощеи. Как же, слыхал. Паскудные дела творят, мертвым покоя не дают, праху ихнему верней. Мне такие негодники не по душе, – скривился старичок. – А где ж вы им на хвост то наступили?

– Вот кабы знать, дедуль, – пожал Иван плечами, взял в руки свитерок, и прищурился глядя на деда. – Дедуль, тебе тряпье твое не надоело?

– Надоело сынок. Сносилось давно, а что ж поделать.

– Держи, – он подал старику свитер. – И вот держи штаны, а вот исподнее как раз на тебя. Обувка нужна?

– Вот спасибо сынок, – обрадовался старичок и стал скидывать с себя лохмотья. – А то ведь, который день вокруг хожу, а взять ничего не могу. Да накой обувка та, я Матушку чувствовать люблю. Это вы все от нее пятки прятаете.

Иван смотрел, как переодевается старичок, скрывая под новой одеждой, свое покрытое, шерстью, корой и наростами чаги тело. Он оделся и довольный сел обратно на сундучок.

– А ты чавой хоть ищешь? Давай подмогну.

– Да патроны ищу дедуль. Да после енотов, тут разве чего найдешь?

– Эти любят озорничать. – заулыбался дедушка. – Непоседливые рабята, зато умильные такие. А патроны, енто чаво? Енто не то чем палки ваши стреляют?

– Они самые.

– Так тута они, прям подо мной. – Он встал и перевернул сундучок.

Иван подошел и открыл крышку. Он был под заваязку набит автоматными патронами.

– И такие жа, да только пожирней, вона там, под тем мешком. – Указал старик в дальний конец фургона.

– Спасибо дедуль, за помощь, – с улыбкой благодарил мастер, сгружая патроны в мешок. – А–то копался бы тут до ночи.

– Так хорошим людям завсегда подмогнем если надыть. – подмигнул в ответ старичок.

– Может тебе еще чего надо здесь, ты скажи.

– Да кажись ничо. Хотя нет, вон ту бы одежонку ешшо. – Он указал клюкой на плащ с капюшоном. – А так больш ничо.

Иван, подал ему плащ, и двольный старичок сунул его подмышку. Они вышли из фургона, Иван подошел к двигателю, скрутил свечу, и постучал по топливному бачку.

– Да слилося там все. Два дня крепкой брагой воняло.

– Ну, тогда все, – сказал Иван. – Пора мне.

– Ты енто, бери мальца сваво, да зверюку вашего, и айда ко мне. Медком свежим побалуетесь, отдохнете, – предложил старичок. – У меня в лесу хорошо, даже енти, болезные в мой лесок не ходют.

– Я бы и рад дедуль, – улыбнулся ему Иван. – Но спешим мы. А за приглашение спасибо.

– Да вижу я. Ну, ладно, тогды бывай сынок! Как там ваши молвят? Успеха мастер! – кивнул ему дед и сунул в руку оберег.

– И ты не хворай дедуль. Пусть лесок твой от худа Мать бережет! – хлопнул Иван старичка по костлявому плечу, тот, развернулся, и почапал босыми ногами по оврагу вниз.

– Юр, – прикрепив к веревке увесистый мешок, крикнул мастер. – Поднимай!

Парень глянул вниз, потом мешок стал подниматься и исчез за краем. Веревка упала обратно, и Иван, оскальзываясь, стал взбираться вверх.

Выбравшись, он отряхнулся, размазав по куртке глину, а Юра, даже не заглянув в мешок, утрамбовал его в люльку к псу, так чтобы тому тоже места хватало.

– Ты чего долго так? Я пару раз заглядывал, вниз, мне вроде показалось, что ты разговаривал с кем–то.

– Да с Дедушкой болтал, – улыбался Иван.

– С каким? – не понял Юра. – С нашим что ли? – Указал он на перстень.

– Нет Юр, с Де–душ–кой! Понял?

– Да ну? С лешим?

– Нет, леший это леший. Мне встретился Дедух. Дедов наших дух. А это иного рода сущность, что–то вроде воплощения наших пращуров. Лешие пакостники. А дедуля серьезный, если хорошо себя ведешь, и он к тебе по–хорошему, а нет, тогда бойся. Хороший такой старичок, мне по нраву.

– И чего он от тебя хотел?

– Да ничего. Он бедняга пару дней у мотовоза околачивался, хотел лохмотья свои сменить, да разрешить взять, или подарить ему одежку некому было. К себе на мед приглашал кстати.

– Ага, знаем мы этих Сусаниных, – иронизировал подмастерье. – В болото заведет, и поминай, как звали.

– Нет, дедуля не такой. И если бы не дела, то я с удовольствием у него погостил.

– В болоте.

– Дурень ты Юрка, – вздохнул Иван, и полез в багажник, в поисках шнурка. – Не все духи стихий и природы злые. Если ты со злом в душе, то и они к тебе со злом. Никогда не мети всех под одну гребенку.

Наш мир таков, каким мы его видим по натуре своей. И каждый из нас видит не один и тот же мир, а именно свой персональный, кто–то ласковый и светлый, кто–то нудный и унылый, кто–то жестокий и грязный. Твой мир таков, каков ты есть сам.

Кто–то проклинает дождь, потому что слякоть, грязь и холод. А кто–то ему искренне рад, потому что он идет на растущие всходы, поднимается рожь, расцветают цветы, наливаются соком ягоды и фрукты.

Так и с духами природы. Если ты подсознательно держишь в душе зло, но мнишь себя образцом праведности, то встреченный дух будет твоим истинным отражением, подлым и злым.

– Значит ты у нас праведник? – подстегнул Ивана ученик.

– Нет. Такой же грешник, как и все, даже хуже. Просто не боюсь признаться в этом, в первую очередь себе. И не пытаюсь казаться лучше, чем я есть, для других. Быть и казаться, разные вещи, что приводят к внутреннему конфликту, от которого загнивает разум и душа. А я, такой как есть. Не нравлюсь, дело ваше.

Иван привязал шнурок к подаренному Дедушкой оберегу, проверил, как все держится, и передал его подмастерью.

– Вот, надень–ка!

Подмастерье взглянул на вещицу и удивился. Это была просто косточка, вросшая в кусок корня. Она была помещена в небольшое умело сплетенное из лозы, колечко. Все это представляло собой равноконечный крест в кольце.

– Что это? – спросил он мастера.

– Оберег. Дедуля подарил. Ты не смотри, что он неказистый такой, в нем большая сила. Так что надевай на шею. Увижу, что снял, уши оторву!

– Тебе же подарил, вот ты и носи. – Протянул он оберег наставнику.

– Нет, это как раз для тебя. И хватит пререкаться. Надевай, и поехали, до ночи нужно еще место для ночевки отыскать.

11. Радушные хозяева.

Спустя какое–то время, охотники обнаружили еще один мотовоз, который на сей раз был разграблен подчистую. Брезент фургона был заляпан кровью и изрешечен дырами от пуль. Но снова никаких тел. Если их не сожгли, а бросили в лесу, то следовало споро осмотреться и уматывать оттуда поскорей. Близился вечер, а большинство перерожденных ночные хищники. И как только наступит ночь, игра будет уже на их поле и только по их правилам. Иван наскоро порылся в остатках добра, но оружия и патронов не нашел.

Оружие нашлось за километр от брошенного мотовоза.

У самого уха просвистела пуля, а уже после донесся звук выстрела. Иван резко вывернул руль, чуть было, не съехав в кювет, и соскочил с мотоцикла. У Юры была оцарапана щека и выступила кровь, но он не растерялся, тоже быстро соскочил и присел за транспорт.

Гром залился лаем, который стали перекрывать учащающиеся выстрелы из сумрака леса.

– Юра, уходим от мотоцикла, ни–то его в решето превратят! – крикнул Иван и тут же подал пример, стартовав к ближайшему валуну.

Над пригнувшимся подмастерьем, градом летели пули. Они впивались в грязь. С треском срывали кору с деревьев над головой. Проносились над сгорбленной спиной, и со свистом уносились дальше в лес. Юра с бешено колотящимся сердцем, в целости добежал до валуна и шлепнулся рядом с крепко сжавшим шестиствол Иваном.

По ту сторону дороги полыхнуло, огнем, раздались душераздирающие вопли, и через несколько секунд к ним присоединился вздыбленный пес.

Ветер донес запахи паленого мяса.

– Блин, – стирая с царапины на щеке кровь, злился подмастерье, – Чего им надо?

– Спроси, – нервно пожал плечами Иван и высунулся из–за камня.

Три раза громыхнул шестиствол, послышался шлепок и вопли. Тут же в камень впились несколько пуль, мастер спрятался и дозарядил монструозную пушку.

– Зараженные, – с отвращеньем сказал он. – Их много, и они с оружием.

– Чего вам надо? – крикнул Юра из–за камня.

– Мясо, – послышалось в ответ.

Этот крик перешел в многоголосный вой, от которого стало так жутко, что подмастерье пожалел, о своем вопросе. Он вздрогнул всем телом, но еще больше он вздрогнул, когда перескочив через валун, перед ними, оказался один из зараженных, с ножом в руке.

Он успел рассмотреть лишь, воспаленную рану на пол лица, и горящие безумием глаза, а после зараженного смело выстрелом в ближайшие кусты.

Иван вставил новый патрон в опустевший ствол, и Юра, опомнившись, взвел свой пистолет. Пули над головой свистели все реже, но все ближе трещали сучья, и шлепало по грязи.

– Ну, погнали! – выдохнул мастер.

Первыми полегли те, у которых было оружие. Последний, успел выстрелить, и у уха Юры взвизгнула пуля. Рука дрогнула, он промахнулся, но заряд картечи тут же сбил зараженного с ног. Далее началась стрельба по движущимся мишеням.

Зараженные, мчались на них без страха. Их изуродованные лица искажала бессмысленная злоба. В руках были топоры, вилы, ножи, и просто обломки палок и ветвей. Они безумно вопили, не замечая, того что рядом падают, сраженные пулями и картечью сотоварищи. Они даже не замечали легких ран.

Юре было страшно на это смотреть, но он стрелял. И стрелял на поражение до тех пор, пока уже некому было бежать. Тех, что еще могли ползти, хладнокровно добивал Иван.

***

Парень стоял над одним из трупов, и отрешенно смотрел, как из–под него в грязь, вытекает алая кровь. Это была молодая девушка, с едва заметными следами заражения, лишь несколько язвочек на шее и лице. Она смотрела в небо широко раскрытыми, голубыми глазами, а волосы полностью утопали в раскисшей грязи. Лицо, еще минуту назад, искаженное яростью и злобой, разгладилось и приняло спокойно–безмятежный вид.

У Юры дрожали руки, к горлу подступил удушающий ком.

Сейчас, когда бой, да что там бой, просто бойня окончилась, до него вдруг дошло, что он только что, убил более десятка людей. Пусть зараженных какой–то заразой, но живых, простых людей. Он, не задумываясь, убивал нечисть. Но то нечисть. А здесь…

Парень выронил пистолет и закрыл глаза руками. Но перед ним было безмятежное лицо, с небом, отражающимся в голубых, неподвижно застывших глазах.

Иван отнял руки от лица, замершего подмастерья и влепил звучную пощечину. Парень пошатнулся и чуть не упал в грязь.

– Подними пистолет, – грозно рявкнул мастер.

Юра поднял, и с накатывающимися на глаза слезами растерянно смотрел на Ивана.

– А теперь вытри его и заряди! – парень машинально сделал, что было сказано, и тут же получил еще одну пощечину. – Еще раз увижу, убью придурка!

Подмастерье сунул пистолет в кобуру, и потер горящее от удара лицо. Тут же внутри разгорелась злость. Он стиснул зубы, зарычал и бросился на мастера с кулаками.

Первый удар Иван проворонил. Едва не потеряв передние зубы, он тут же увернулся, от метущегося в лицо второго кулака, и в пол силы, но ощутимо ответил ученику, ударом под дых.

Юра перегнулся, сипя, отшагнул назад. Нога оскользнулась, он сел в придорожную траву. Продышавшись, парень взглянул на мастера, уже прояснившимся, недовольным взглядом, но не сказал ни слова.

Иван слизнул выступившую на разбитой губе кровь, сплюнул ее в грязь и косо улыбнулся.

– Ничто, так не отрезвляет, как хамство, грубость, и здоровая злость. Пришел в себя истеричка?

– Да, – с недовольством ответил Юра и отвернул лицо.

Мастер присел рядом, приобнял за плечо, потом взъерошил ему мокрые волосы.

– А ты не дуйся. Не дуйся говорю. Мне тоже гадко на душе. Да, несчастные больные, люди. Но ты ведь слышал кто мы для них?

– Мясо, – ответил Юра, повернув лицо.

– Не знаю, как тебе, а мне мое мясо дорого. Оно на мне давно растет.

– Мне, мое тоже, – вздохнул парень.

– Ну вот. Так что, если видим зараженных, делаем что?

– Валим.

– Фи! Что за жаргон? – наигранно скривился Иван. – Стреляем на поражение. Это больше не люди. Считай, что это нечисть. Как ты там говорил? А, зомби.

– Принял наставник, – покорно согласился Юра.

– Вот и ладушки. А теперь, я займусь трупами, а ты, найди в мешке автомат. В багажнике как раз остались магазины к такому же. Короче заряди все магазины, заряди автомат, а магазины рассуй по всем свободным карманам. Все, выполняй!

На душе было все равно погано. Но Иван дело говорил. Юра был обязан ему многим, в том числе и жизнью, и привык доверять как самому себе. К тому же, если он хочет стать мастером, то слово наставника закон. Это хоть немного, но разгрузило его совесть. Ведь, за него, все решил наставник. А он что, он просто подмастерье. Ему сказали, он выполняет.

Пока Иван, весь вывозившись в грязи, стаскивал в кучу тела, Юра, влез в мешок и присвистнул. Куча дефицитных, штампованных патронов от нечисти с разными начинками, новехонький автомат, и дробовик, уже само по себе сокровище. Но когда он, нашел кошель, набитый золотыми и серебряными монетами, то присвистнул вторично.

Руки сразу же зачесались. Неодолимо потянуло стырить несколько монет. Юра одернул себя, и мысленно обругал. Он давно уже не вор. Теперь он честный, уважаемый человек. А обворовать Ивана, который делит с ним последний кусок хлеба, а то и просто, сам не съест, а все отдаст, парнишке, верх паскудства. Он обругал себя еще раз. Все никак не выветрится воровское прошлое.

Парень затянул кошель, и бросил обратно, загреб горсть патронов, отбросил ружейные и стал набивать магазины. И пока зарядил все магазины, чадящий черным дымом, костер уже прогорел. Ветер, разносил по лесу пепел, словно не было только что, обезображенных, человеческих тел. Чьих–то отцов, матерей, сынов и дочерей, разум которых забрала неведомая зараза.

К мотоциклу подошел Иван. Подмастерье лил из канистры воду, пока тот тщательно мыл руки, и смотрел на его хмурое сосредоточенное лицо. Все же мастеру впрямь было не по себе. Просто, он пытался это не выдавать, держал в себе, как и подобает, всякого повидавшему мужчине.

А он тут сопли развел. Юре стало стыдно. И стыдно за то, что совершил, такую дерзость, как поднять руку на наставника. За такое мастера, просто бросают учеников на произвол судьбы. Да еще после, отлученному, никто руки не подаст. Это позор. А Иван, кажется, вовсе забыл о его выходке.

– Вань, ты прости, что поднял на тебя руку, – понурив голову, сказал он. – Я пойму, если ты отречешься от меня.

– Юрка, ты дурак совсем? – усмехнулся Иван. – Я сам был молодым. Я все понимаю. И спровоцировал тебя я сам. Я других способов остановить истерику и панику, просто не знаю. Все, забыли. – Он хлопнул парня по плечу. – Давай лучше Грома покормим. Сами пока перебьемся. Ты не против?

– Конечно нет, – Юра почесал за ухом вывалившего, длинный, розовый язык пса. – Он сегодня растратился.

***

По пути к развилке дорог, встретилось еще несколько зараженных, но они просто не смогли угнаться за выскочившим на хорошую дорогу мотоциклом. Они были обрызганы грязью, облаяны псом и с бешеными лицами что–то кричали охотникам в след.

На развилке Иван свернул на земли рыбаков, которые их встретили тишиной, и обреченностью, неубранных, загнивших, пшеничных полей. Зловещей тишиной, опустевших причалов, сиротливо качающимися на резвых волнах лодками, и развевающимися по ветру, рваными сетями.

Они подъехали к рыбацкому поселку, что сгрудился, скоплением, избушек и землянок у излучины реки. Ворота распахнуты. Одна створка вовсе была оторвана и валялась на земле. По пустым улицам, ветер кружил листья и мусор. Собаки стайкой загоняли дико голосящих курей. А на избах и землянках, досками были заколочены окна и двери.

На заросших сорняками огородах, гнили никому не нужные овощи. Свиньи похрюкивая, спали в цветниках. Коза, склонив изогнутые рога, пугала тявкающую на нее шавку.

Мороз пробрал по коже от запустения. Люди покинули поселок, судя по всему не так давно, но не забрали с собой ни скот, не урожай.

– Что будем делать? – спросил подмастерье.

– Не знаю. Можем влезть в один из домов и переночевать, а можем объехать это стремное место. Дорога хорошо накатана, значит, где–то по близи есть еще поселки.

– Если там, не то же самое. Скоро начнет темнеть.

– Ты прав. Значит, расположимся здесь.

Гром, беспокоился, потягивал носом и ворчал. Но не так как, когда чуял опасность. Иван покопался в багажнике и достал небольшой гвоздодер. Он осмотрел несколько домов, приценился и решил вскрыть наиболее добротную избу. Но как только подошел к двери, то понял беспокойство пса.

От двери ему в лицо взметнулся рой, жирных зеленых мух, несло резким, трупным запахом. Иван закрыл нос и отправился к мотоциклу. Видимо в остальных заколоченных домах было то же самое.

Как было принято, во время мора, когда некому сжигать тела, умерших хозяев оставляли на столах и кроватях, повыше от земли, чтобы их не настигла участь перерождения, и заколачивали дома. Но даже это не всегда помогало. Очень редко, но бывало, что их перерождала стихия воздуха, и обязательно в нечто летучее и злое. Но это чаще исключение, нежели правило.

– Не судьба, – сказал Иван, бросив в багажник гвоздодер. – Здесь мор. В домах трупы.

– Погоди, – Юра прислушался. – Слышишь, кто–то колет дрова?

И точно, издали, раздавались удары, и треск поленьев. Иван завел мотоцикл, и направил его через поселок.

Разгоняя курей, и оставшихся без хозяев псов. Он вывез их, к настоящей крепости. Мощный частокол бревенчатого забора, смотрел в небо своими остриями, а над их пиками тянулась, такая редкость как колючая проволока. Они остановились у прочной двери, которую по виду возьмет не всякий таран.

Сначала в двери появилась щель, затем она с тяжелым скрипом, широко распахнулась и появившийся в ней парень, активно замахал рукой, приглашая их во двор.

Юра, с Иваном недолго думая закатили мотоцикл в широкую дверь, и оказались в большом аккуратном и ухоженном дворике. Вид слегка омрачали утыканные в землю, остро оструганные колья, коими был усеян весь внутренний периметр у забора. Но с тем приятно радовали глаз, раскидистые розовые кусты, которыми была обсажена аккуратная изба, в два этажа.

В нос ударил одуряющий, насыщенный запах роз, что распространялся по всему двору. Иван вдохнул полной грудью и улыбнулся парню, впустившему их, а пес напротив, скульнул и стал чихать. Юра тоже невольно скривился. Не любил он таких резких, головокружительных запахов. От них зачастую, потом болела голова.

Парень стоял, молчал и улыбался. После качнул головой и протянул руку. Иван догадался и тоже протянул руку.

– Ты слышишь? – спросил он, и парень качнул головой. – Я Иван Безродный, мастер. – Крепко пожал он ему руку. – А это мой напарник, Юра.

Парень снова качнул головой и с улыбкой протянул мозолистую руку Юре. Юра догадался, что парень немой, пожал ему руку, снял с шеи автомат, и сунул в багажник. Пистолет, он по привычке оставил при себе.

Из–за дома, спешно вышел плечистый, бородатый мужик, с увесистым колуном в руке. Юра тут же потянулся к пистолету, но мастер остановил его движение. Мужик прислонил колун к срубу избы и подошел к охотникам.

– Здравствуйте люди добрые! Вы кто, откуда, и куда путь держите? – спросил он, протянув Ивану здоровенную лапищу.

Иван закатал рукав, показал ему клеймо мастера, и пожал такую же грубую и крепкую ладонь, как и у парня.

– Мастер, Иван Безродный. Это мой напарник Юра. Едем в столицу.

– А не тот ли Иван Безродный, из выживших героев «Большой Зачистки»? – прищурившись, поинтересовался мужик.

Юра уже открыл рот, чтобы подтвердить «да тот самый» но по едва уловимому выражению лица наставника, понял, что не стоит. Иван хвастовства не любил.

– Нет, – заулыбался Иван. – Однофамилец. У нас в цеху половина мастеров Безродные. К тому же четверть из них Иваны, – съехал с темы он и переключил разговор на более насущную тему: – Мы вот хотели в поселке переночевать, но я так понимаю здесь мор?

– Правильно понимаете господин мастер. Вымер поселок, одни мы здесь и остались, – горестно вздохнул мужик. – Меня зовут Федор, а это мой сын, Степан. Вашему брату мы всегда рады. Будьте нашими гостями. Милости просим в дом!

Иван с подмастерьем, посбивали с обуви высохшую грязь, отряхнулись, и поднялись по крыльцу вслед за хозяевами. Оставив обувь в сенях, благоухая мокрыми, пропотевшими носками, они вошли в прихожую, что являла собой кухню, и столовую одновременно.

У закопченной печи занимались домашними делами две женщины. При виде входящих чужаков, они тут же насторожились, и надели марлевые повязки, скрыв лица так, что видны, остались лишь глаза.

– Прошу проходите, – говорил Федор. – Это моя сестра Дарина, и моя дочь Оксана. А это. – Указал он на охотников. – Господа мастера.

Женщины поклонились, и, опомнившись, сняли повязки с лиц. С неожиданно красивых, обворожительных таких лиц.

Юра заметил, как у Ивана, сразу заблестели глаза. Он негодяй едва не облизнулся, смотря на приветливую улыбку Дарины. Вот же бабник. Всю дорогу он украдкой вздыхал по Марье, и тут вдруг разом отпустило.

Иван одернул куртку и подтянулся.

– Иван Безродный, – заворковал он. – Можно просто Ваня. А это мой напарник, Юра.

– Очень приятно, господа мастера, – улыбнулась еще ослепительнее Дарина. – Вы как раз вовремя, у нас ужин поспел. Присаживайтесь к столу! Оксана, накрывай на стол!

Оксана лукаво стрельнула в подмастерье зелеными глазками, и, виляя аппетитными бедрами, заточенными, в расшитый красными узорами сарафан, принялась расставлять посуду на большой, дубовый стол.

«Ой–ой, – подумал подмастерье. – А я–то ведь не лучше Ивана. Ух, хороша ведь чертовка. Правильно говорит наставник, что судим всех, по себе».

– Ой, – вдруг опомнился Иван. – Простите, но мы наверняка, будем вынуждены отказаться. Мы с дороги, все по уши в грязи. Нельзя таким за стол.

– Федор, – властно обратилась к брату Дарина, и сразу стало ясно кто в доме хозяин. – Придумай что–то.

– Если господа не побрезгуют, то мы дадим вам свои чистые вещи, а ваши…

– Мы почистим и постираем после ужина, – окончила звонким голоском, Оксана, которая, выставив ладную попку, в направлении гостей, расставляла посуду.

Юра пытался отвести взгляд, не смотреть, но «внутренний кобель», как называл это наставник, словно ухватил за челюсть, и не давал отвернуть головы. Юра сдался. С кобелем иногда трудно спорить. Было в этой девушке нечто такое, притягательное.

Теперь она, склонившись над столом, расставляла тарелки, с другой стороны. Молодая, упругая грудь в широком вырезе, качалась в такт ее движениям. И внутренний кобель, взяв за само существо, полностью перетянул бразды правления разумом на себя.

Отвиснуть челюсти, и потечь слюне, не дал Иван.

– Юр, – толкнул он легонько подмастерье локтем. – Идем.

– Куда? – не понял Юра.

– Приведем себя в порядок, – улыбнулся Иван.

Заливающийся краской Юра, даже быстрей мастера, поспешил отвернуться и последовать вслед за Степаном, что вел их на улицу. Иван, идя за спиной, предательски похохатывал, и подмастерье чувствовал, как горят щеки от стыда. Но все мгновенно выветрил ударивший в нос, насыщенный, розовый запах. Юра бессознательно плямкнул, словно ему в рот капнули розового масла, и скривил свое веснушчатое лицо.

Пес мирно дрых в люльке. По двору бегали куры, утки, гуси, от одного из них даже пришлось отбиваться. Противно гогоча он бросился на подмастерье, и пока не получил несколько пинков, не успокоился.

Степан подвел их к летнему душу, который представлял собой деревянную будку, с таковой же кадкой, венчающей его крышу.

Не прогревшаяся холодная вода мигом смыла все пошленькие мыслишки, обращенные в адрес смазливой хозяйской дочки. Теперь ухая, фыркая и дрожа, Юра смывал с себя пыль, грязь, а с тем и напряжение, после тяжелого дня. В голове стало пусто, до звона в ушах.

Искупавшийся и переодевшийся прежде подмастерья Иван, должен был ждать с полотенцем и одеждой за дверью. Когда подмастерье, вытирая стекающую в глаза воду, открыл дверь и протянул руку, вместе с полотенцем он получил звонкий смешок.

Юра мигом разлепил глаза, и наткнулся на оценивающий взгляд, скользящий по его мокрому телу. Зеленоглазая бестия ему подмигнула, а парень в панике тут же захлопнул перед ее носом дверь.

– Эй, мастер, а одежду? – весело прощебетала она.

В узкую щель, приоткрывшейся двери высунулась, покрытая мурашками рука. В нее вместо одежды легла теплая мягкая ладонь. Рука замерла, затем ладонь развернулась, парень изобразил, знак нет, и снова выставил ладонь. Наконец, рука ощутила, ткань. Дверь снова захлопнулась.

– Я не мастер, – пробубнил спешно вытираясь Юра.

– А кто же? – прозвучало из–за двери.

– Подмастерье.

– Это как?

– Я будущий мастер, – гордо сказал парень, натягивая портки.

– Ладно, будущий, – хохотнула она. – Поспеши. Иначе начнем без тебя.

Послышались удаляющиеся шаги, и Юра облегченно вздохнул.

***

За окнами, сгущались сумерки, на столе появились свечи и масляная лампа. Юра, насытившись искоса поглядывал на Оксану, а та напротив, накручивая на пальчик, золотящийся в свете свечей локон, без стеснения пялилась на него, во все свои зеленые глаза.

Он нашел силы оторваться от ее смазливого личика и окинул взглядом всех собравшихся.

Федор, уже вдрызг напившись, клевал носом. Степан, отрешенно смотрел на мерцание свечей. А Иван…

А вот Иван не был похож сам на себя. Он сидел около Дарины, и травил ей какие–то байки, без конца сыпал комплиментами, и пылко смотрел в ее серые с черной окантовкой глаза. Она со снисходительностью улыбалась в ответ. На ее ярко алых губах, отражался блеск свечей. Дарина не отталкивала мастера, но и держала определенную дистанцию. А Иван вон из кожи лез, дабы ей понравиться. Кажется, и выпил немного, но вовсе мужик одурел. Глаза его лучились в тусклом свете, они горели желанием, и были обращены, то на ее губы, то Дарине в глаза.

Юра диву давался. Иван клеился к ней словно юный, пылкий пацан, а не серьезный мужчина.

Степан, как–то незаметно, тоже успел опьянеть, и теперь смотрел осоловелыми глазами в темное окно.

Юра, избегая смотреть на Оксану, набрал обглоданных костей, выбрался из–за стола и вышел во двор.

Гром, был необычайно спокоен, но почему–то не хотел выбираться из люльки. И подмастерье ссыпал кости ему туда. Прохладный вечерний ветерок, разметал едкий розовый запах.

Они снова забыли, про Фому. Он нахохлился и ухая, перетаптывался в своей переноске.

Юра открыл дверку. Фома вышел на сиденье мотоцикла, и смотрел на подмастерье во все глаза. Поскольку про него вечно забывали, то у Юры угостить его было нечем. Но филин не улетал. Парень погладил его грубые перышки, коснулся пальцем клюва, за что Фома тут же попытался его ухватить.

Филин встревожился, нахохлился, и выглянул за спину Юры. После чего вспорхнул, и улетел прочь. Юра оглянулся, но там не было никого.

В розовых кустах, превратившихся в шелестящие, темные пятна, пели сверчки. Светлячки выбрались на фундамент дома, и засветились, зелеными искорками. С раскинувшейся невдалеке реки слышалась многоголосная перекличка лягушек.

Но было как–то тревожно. Нет, его не пугал, опустошенный мором, поселок под боком. И возможные в нем призраки и перерожденные. Что он моровиков не видел. Видел, и этот был далеко не первым. Вокруг надежные стены. Сейчас они были в относительной безопасности. Но глодал сердце червь беспокойства.

Так он стоял, слушая звуки ночной природы, потеряв счет времени. На плечо легла чья–то рука. Юра вздрогнул и обернулся. Это была Оксана. Подмастерье так задумался, что не услышал, как она подошла. Так ведь и недолго без головы остаться.

– Чего грустный такой, подмастерье? – тихо спросила она.

– Да так, просто. Природу слушаю.

– Там все разошлись. Мы уже и вещи ваши постирали. А ты все тут торчишь. – Она влезла на сиденье мотоцикла, но тут же спрыгнула. – Фу, сырое. И так руки замерзли, – протянула она их Юре.

Он нерешительно взял ее ладони, которые действительно были влажными и холодными. Она, не выпуская рук парня, крутнулась, и прижалась спиной к его груди. И так ловко у нее получилось, что руки Юры, сомкнулись на ее животе. Парень перестал дышать. Сердце затрепетало.

– Ну что ты дрожишь как зайчик? Нерешительный такой, – игриво говорила она. – Просто крепче обними, так теплее. Я ведь тебя не жениться на себе заставляю.

– У Мастера одна семья, – выпалил неожиданно для себя Юра. – Это братство.

– Ну, ты же не мастер. Сам сказал. Да ладно–ладно не напрягайся. Я же шучу. – Оксана крепче сковала себя его руками. – Давай помолчим. Я тоже хочу слышать, то, что слышишь ты.

В тот момент, Юра не слышал ничего, кроме отдающего в висках, сердца, и словно впитывал исходящее от ее тела, необычное тепло. Она будто напитывала его энергией. Оксана легонько раскачивалась, и Юра раскачивался вместе с ней. Он вдыхал запах летних трав и душистого меда, что источали ее золотистые локоны. Ее манящая шея была так близко, что он чувствовал исходящее от нее тепло губами. Но он не решался ее поцеловать.

– Как хорошо! – сдавленным голоском сказала она, и будто всхлипнула. – Но пора. Пора в дом.

– Ты чего, Оксан? – Юра развернул ее к себе лицом, в отсветах из ближайшего окна, на ее щеках блеснули слезы. – Оксана, что случилось?

– Ничего–ничего, – смахнула она слезинку. – Пора отдыхать. – Оксана провела отогревшейся ладонью по его раненной щеке. – Холодно. Идем в дом.

Федор, со Степаном в усмерть пьяные, уже видели десятый сон, похрапывая на лавках, Оксана сразу–же поспешила куда–то исчезнуть. Юре, стало даже как–то неуютно и холодно, без нее.

Свечи были погашены. Стол убран. У печи развешенная, весела их мокрая одежда. На столе сиротливо помигивала масляная лампа. Юра взял огарок свечи, зажег, и, освещая себе путь, тихо пошел наверх, в выделенную хозяйкой комнату.

Он догадывался, что Ивана там не окажется. Так оно и было. Вторая кровать, которую должен был занимать мастер, была даже не разобрана. Парень хмыкнул, но укорять наставника не стал, сам ведь такой.

Он не стал разбирать кровать. В доме было не холодно. Юра достал подушку из–под покрывала, бросил ее поверх всего, и лег, заложив руки за голову. Пламя свечи исполняло свой медленный танец. В стекло на его свет, стучался крупный мотылек. Пора было спать. Но глаза не смыкались. Юра не находил себе покоя.

Скрипнула дверь.

– Ты не спишь? – послышался осторожный шепот.

– Нет, – так же шепотом ответил Юра.

– Можно войти?

– Конечно же.

Оксана тихо притворила за собой дверь. Она пыталась улыбаться, но в отблесках свечи в ее глазах плескалась грусть. Она присела на кровать рядом с Юрой и нежно провела по его раненой щеке.

– Ты хочешь, – нерешительно прошептала она. – Ты хочешь быть со мной?

– Ты ведь знаешь, что да, – ответил Юра. – Но ты… Ты такая хорошая. Я не хочу, чтобы это был просто… Просто секс. Ты мне очень нравишься. – Он улыбнулся. – Я не хочу остаться, в твоей памяти, как просто залетный подмастерье. Так что давай, не будем переходить черту.

Оксана с недоверием посмотрела на него. Но после в ее глазах прибавилось грусти.

– Ты такой милый, – с трепетом в голосе сказала она. – Ты не просто залетный. Ты мне нравишься. Ты такой необычный.

Юра поцеловал ее ладонь. Ее кожа, как и волосы, пахла летними цветами с нотками меда и была нежной словно шелк. Ему так не хотелось ее отпускать, так хотелось, чтобы она просто гладила его, покрытое шрамами и усеянное веснушками лицо.

Она склонилась к нему и неожиданно, неумело поцеловала его в губы. Его лицо полностью скрыла копна ее золотистых волос. Оксана целовала его снова и снова, и все страстнее, и уверенней. Юра не успел опомниться, как она уже взобралась на него.

Он почувствовал ее горячие губы на своей шее, ее горячий влажный язычок. Сердце рвалось из груди. Запах ее волос заполонил собою все пространство. Ее губы прикоснулись к его уху.

– Ты будешь первым, – очень тихо прошептала Оксана.

– Может не надо?

– Я хочу.

Она запустила руку под рубашку. Стала гладить его вздрагивающий от возбуждения живот, и когда ее рука достигла груди, дальнейшая история резко изменила курс.

Оксана с изменившимся лицом, взгромоздилась над ним, и стала спешно расстегивать верхние пуговки его рубашки. Но у нее не получилось, и она просто потянула за виднеющийся шнурок. В ее руке оказался оберег.

– Ты не под чарами, – едва не воскликнула она, и перешла на шепот. – Я, правда, тебе нравлюсь. – Ее лицо словно озарилось. – Ты друг Пращура!

– Да. Очень нравишься, – ответил, непонимающий что случилось Юра.

Она словно в безумстве расцеловала его удивленное лицо. И тут же положила ладонь ему на губы.

– Тихо, – зашептала она. – А теперь внимательно слушай. Я не человек. И я в плену. – Юра округлил глаза и дернулся, но она не дала привстать – Тихо говорю. Я не хочу тебе зла. Я лесавка. Хозяйка заключила меня в физическом обличье. Вот, видишь клеймо? – Оксана показала след от ожога на плече. Юра покачал головой. – Я вынуждена ей служить. Она как вы их называете… а, кукловод. – Парень едва не скинул ее с себя, но она его удержала. – Тихо говорю! Иначе нам конец. Федор со Степаном оборотни, а в подвале куча вооруженных костомах. Сейчас они окружают дом. Оберег не дал тебя одурманить, в отличье от твоего друга. Он полностью в ее власти. И сейчас, она медленно его осушает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.